@importknig

@importknig

Перевод этой книги подготовлен сообществом "Книжный импорт".

Каждые несколько дней в нём выходят любительские переводы новых зарубежных книг в жанре non-fiction, которые скорее всего никогда не будут официально изданы в России.

Все переводы распространяются бесплатно и в ознакомительных целях среди подписчиков сообщества.

Подпишитесь на нас в Telegram: https://t.me/importknig

Стивен Кинцер

«Братья. Джон Фостер Даллес, Аллен Даллес и их тайная мировая война»

ВВЕДЕНИЕ

Когда 24 мая 1959 г. умер Джон Фостер Даллес, обделенная нация оплакивала его сильнее, чем после смерти Франклина Рузвельта за четырнадцать лет до этого. Тысячи людей выстроились у Национального собора в Вашингтоне, чтобы пройти к его гробу. На похороны приехали высокопоставленные лица со всего мира, в том числе канцлер Западной Германии Конрад Аденауэр и мадам Чан Кай-ши с Тайваня. Прямая трансляция велась по телесетям ABC и CBS. Многие зрители согласились с тем, что мир потерял, как сказал в своей надгробной речи президент Эйзенхауэр, "одного из действительно великих людей нашего времени".

Два месяца спустя Эйзенхауэр подписал указ, согласно которому в знак уважения к этой величественной фигуре новый супер-аэропорт, строящийся в Шантильи (штат Вирджиния), должен был получить название Dulles International.

Энтузиазм по поводу этой идеи угас после ухода Эйзенхауэра из Белого дома в 1961 году. Новый президент Джон Кеннеди не захотел называть ультрасовременный объект будущего Америки именем закоренелого боевика времен холодной войны. Когда строительство аэропорта близилось к завершению, председатель Федерального авиационного управления объявил, что он будет называться Chantilly International. При этом он оставил открытой возможность того, что один из терминалов будет назван в честь Даллеса.

Это заставило партизан начать действовать. Одним из них был брат Даллеса, Аллен, который почти десять лет руководил Центральным разведывательным управлением. Давление на Кеннеди нарастало, и в конце концов он сдался. 17 ноября 1962 г. в присутствии Эйзенхауэра и Аллена Даллеса он возглавил официальное открытие международного аэропорта Даллеса.

"Как уместно, чтобы это здание было названо в честь министра Даллеса", - сказал Кеннеди в своей речи. "Он был членом необыкновенной семьи: его брат, Аллен Даллес, служил во многих администрациях, начиная, как я полагаю, с президента Гувера и заканчивая нынешней; Джон Фостер Даллес, который в 19 лет, как ни странно, был секретарем китайской делегации в Гааге и служил почти во всех президентских администрациях с того времени и до своей смерти в 1959 году; их дядя, который был государственным секретарем, г-н Лансинг; их дед, который был государственным секретарем, г-н Фостер. Лансинг; их дед, который был государственным секретарем, г-н Фостер. Я знаю не так много семей и, конечно, не так много современников, оказавших более выдающуюся и преданную службу своей стране".

Затем Кеннеди отодвинул занавес и открыл символический центр аэропорта - бюст Джона Фостера Даллеса, выполненный в натуральную величину. Он был установлен на постаменте, возвышающемся над выразительным отражающим бассейном в центре аэропорта, который, по замыслу архитектора Ээро Сааринена, должен был успокаивать неспокойные души путешественников.

Спустя полвека после того, как смерть Даллеса ошеломила американцев, о нем мало кто вспоминает. У многих его имя ассоциируется с аэропортом и не более того. Исчез даже его бюст.

Во время реконструкции в 1990-х годах отражательный бассейн в международном аэропорту Даллеса был заполнен. Бюст был убран. По окончании реконструкции он не появился вновь. Похоже, никто не обратил на это внимания.

После нескольких безрезультатных поисков я все-таки нашел бюст. Женщина, работающая в Управлении аэропортов Метрополитен Вашингтон, организовала мне встречу с ним. Он стоит в отдельном конференц-зале напротив карусели выдачи багажа № 3. Рядом с ним - таблички с благодарностью Управлению аэропортов за спонсорство местных турниров по гольфу. Даллес выглядит большеглазым и странным, но не героическим.

Посвященный президенту США на глазах у всего мира, а ныне задвинутый в малоиспользуемую комнату напротив выдачи багажа, этот бюст отражает то, как история обошлась с братьями Даллес.

В биографии, опубликованной через три года после смерти Джона Фостера Даллеса, утверждалось, что "при жизни он вызывал необычайную смесь почитания и ненависти, а после его смерти, несмотря на всплеск эмоций в его пользу в конце, память о нем остается спорной и интригующей". Эта память быстро угасла. В 1971 г. один журналист написал, что хотя имя Даллеса не было полностью забыто, "безусловно, большая часть эпатажа ушла из него".

Джон Фостер Даллес был, как пишет один из его биографов, "настолько могущественным и непримиримым госсекретарем, что ни одно правительство того, что в то время горячо называлось "свободным миром", не осмелилось бы принять решение международного значения, не получив предварительно его одобрения". Другой биограф назвал его брата, Аллена, "величайшим офицером разведки, который когда-либо жил".

"Ты осознаешь мои обязанности?" спросил Аллен свою сестру, когда был на пике своего могущества. "Я должен посылать людей на смерть. Кто еще в этой стране в мирное время имеет на это право?"

Эти уникальные по своей силе братья привели в движение многие процессы, определяющие современный мир. Понимание того, кем они были и что они делали, - ключ к раскрытию скрытых корней потрясений в Азии, Африке и Латинской Америке.

Книга, прослеживающая эти корни, не могла быть написана в более раннюю эпоху. Только спустя много времени после смерти братьев Даллесов стали ясны все последствия их действий. Возможно, они полагали, что страны, в которые они вмешивались, быстро станут стабильными, процветающими и свободными. Чаще всего происходило обратное. Некоторые из стран, против которых они были направлены, так и не восстановились. Не восстановился и весь мир.

Эта история богата уроками для современной эпохи. Речь идет об исключительности, о том, что Соединенные Штаты по своей природе более нравственны и дальновидны, чем другие страны, и поэтому могут вести себя так, как другим не следует. В ней также рассматривается убеждение, что благодаря своей огромной мощи Соединенные Штаты могут не только свергать правительства, но и определять ход истории.

К этим широко распространенным убеждениям братья Даллес добавили еще два, которые воспитывались в них на протяжении многих лет. Одним из них было миссионерское христианство, которое говорит верующим, что они понимают вечные истины и обязаны обращать в свою веру непросвещенных людей. К этому добавилось предположение, что защита права крупных американских корпораций свободно действовать в мире - благо для всех.

История братьев Даллес - это история Америки. Она освещает и помогает объяснить современную историю Соединенных Штатов и всего мира.

ЧАСТЬ

I

. ДВА БРАТА

1. НЕПРИМЕТНЫЕ ПРОИСШЕСТВИЯ

Каждое летнее утро в первые годы XX века двое маленьких мальчиков просыпались с рассветом над озером Онтарио. Их день начинался с холодной ванны - единственной, которую разрешал им отец. После завтрака они вместе с остальными членами семьи собирались на крыльце дома для чтения Библии, пели пару гимнов и вставали на колени, когда отец вел их в молитве. Выполнив свой долг, они помчались на берег, где их ждали дед и дядя, чтобы взять их с собой на охоту за хитрым мелким окунем.

Никогда ни на одном озере пара лодок не вмещала три таких поколения. Старик с пышными бакенбардами был тридцать вторым государственным секретарем Америки. Его зять был на пути к тому, чтобы стать сорок вторым. Что касается двух мальчиков, то они в конечном итоге превзошли обоих своих знаменитых партнеров по рыбалке. Старший, Джон Фостер Даллес, стал пятьдесят вторым государственным секретарем и ведущей фигурой в мировой политике. Его брат, Аллен, также вырастет и будет определять судьбы государств, но тайными путями, о которых тогда никто не мог и мечтать. Позже он пришел к убеждению, что его интерес к шпионажу отчасти был сформирован опытом "поиска рыбы, ловли рыбы и игры с ней, [работы], чтобы завлечь ее и утомить, пока она не будет почти рада, что попалась в сеть".

Эти утренние рыбалки на озерах и реках северной части штата Нью-Йорк, а также послеобеденные и вечерние прогулки стали каскадом уроков американской истории и мировой политики. Они повлияли на мальчиков так, как они еще не могли себе представить, сделав их частью вихря сил, которые будут формировать Соединенные Штаты, когда полвека спустя они вступят в период своего наибольшего процветания, но и наибольшего ужаса.

"Здесь, в восхитительной обстановке, мы предавались не только рыбалке, парусному спорту и теннису, но и нескончаемым дискуссиям о великих мировых проблемах, которые в то время вставали перед нашей страной", - писал позднее Аллен. "Этим дискуссиям, естественно, придавал определенный вес и авторитет голос бывшего госсекретаря и будущего госсекретаря. Сначала мы, дети, были слушателями и слушателями, но по мере взросления мы становились активными участниками международных дискуссий".

Первый американский представитель этой необычной шотландско-ирландской семьи, Джозеф Даллес, в 1778 г. бежал из Ирландии, спасаясь от антипротестантских репрессий, добрался до Южной Каролины и стал преуспевающим рабовладельцем. Его семья была набожной и склонной к духовенству. Один из его сыновей, Джозеф Хитли Даллес, служил офицером трех пресвитерианских церквей в Филадельфии. Сын этого офицера, Джон Уэлш Даллес, "нежный мальчик", поступил в Йельский университет, чтобы изучать медицину, но вместо этого почувствовал призвание к миссионерской работе. В возрасте двадцати шести лет он отправился проповедовать Евангелие в Индию и, как известно, 132 дня добирался до Мадраса на корабле, терпящем бедствие. Через пять лет проблемы со здоровьем заставили его вернуться домой в Филадельфию, где он устроился на работу руководителем миссионерских кампаний Американского союза воскресных школ. Он написал религиозное пособие для солдат Союза во время Гражданской войны, путешествовал по Святой Земле и опубликовал две книги с ярко выраженной христианской тематикой - "Жизнь в Индии" и "Поездка через Палестину".

Двое из трех сыновей Джона Уэлша Даллеса последовали за ним в духовенство. Преподобный Джозеф Х. Даллес III почти полвека руководил библиотекой Принстонской теологической семинарии. Его брат преподобный Аллен Мейси Даллес был проповедником и богословом, два сына которого стали государственным секретарем и директором центральной разведки.

Одна из самых космополитичных молодых американок своего поколения, Эдит Фостер, познакомилась с Алленом Мейси Даллесом в 1881 году, когда оба они совершали турне по Парижу. Эдит, которой было всего восемнадцать лет, жила в сказке позолоченного века. Ее экстравагантно подстриженным отцом был Джон Уотсон Фостер, выдающийся юрист, дипломат и столп Республиканской партии. Фостер очень любил детей, и после того как его единственный сын и одна из дочерей умерли в детстве, он стал уделять внимание двум оставшимся в живых дочерям. Получив должность министра в Мексике, он взял с собой Эдит и ее младшую сестру Элеонору, и семья прожила там семь лет. Затем они переехали в Санкт-Петербург, где Фостер был министром при дворе царя Александра II, освободителя русских крепостных. Девочки росли в элегантном дипломатическом кругу, катались на лошадях в парке Чапультепек в Мехико, танцевали на грандиозных балах с русскими князьями и путешествовали по европейским столицам вместе со своим заботливым отцом. Цветущий роман Эдит с преподобным Даллесом был прерван, когда ее отец был назначен министром в Испанию. Следующие полтора года молодой священнослужитель терпеливо ждал, пока она наслаждалась жизнью среди испанских аристократов, особо подружившись с инфантой. Когда летом 1885 года семья вернулась домой, Эдит нашла своего поклонника таким же пылким, как и прежде. В январе следующего года они поженились.

Супруги поселились в Уотертауне, прибежище нью-йоркских миллионеров на берегу озера Онтарио, где преподобный Даллес был пастором Первой пресвитерианской церкви. Когда Эдит забеременела, она на несколько месяцев переехала в Вашингтон, чтобы насладиться комфортом трехэтажного особняка своего отца. 25 февраля 1888 года она родила там своего первенца и назвала его в честь отца: Джон Фостер Даллес. Через пять лет, 7 апреля 1893 года, родился второй сын - Аллен Уэлш Даллес. Кроме того, в семье было три девочки, и у всех развилось сильное чувство семейной солидарности.

Мальчики занимались плаванием, парусным спортом, охотой и рыбалкой, но ни один из них не отличался особой силой и атлетизмом. Фостер, как тогда и всю жизнь называли старшего брата, в младенчестве перенес тяжелую лихорадку, а в тринадцать лет подхватил тиф, чуть не умер и в течение многих месяцев был слишком слаб, чтобы ходить, и его приходилось носить на руках. Аллен, которого в семье называли Алли, родился с косолапостью, что в те времена считалось позором, но был тайно прооперирован, как только врачи сочли его достаточно взрослым, и стал ходить почти нормально.

Религиозность пронизывала семью Даллесов. Утренние ритуалы были лишь частью их благочестия. Каждое воскресенье мальчики посещали три церковные службы, носили с собой карандаш и бумагу, чтобы записывать проповеди отца. После этого семья обсуждала и анализировала их. По вечерам они часто собирались за религиозным чтением: рассказы о миссионерах, статьи из "Геральд энд Пресбитер", классика набожности - "Прогресс Пилигрима" и "Потерянный рай". Домашнюю жизнь формировали конкурсы на лучшее прочтение самого длинного отрывка из Библии, а также пение гимнов.

Фостер, чьим любимым гимном была песня "Work for the Night Is Coming", наиболее глубоко ощутил влияние этой среды. Согласно дневнику его матери, к двум годам он был увлечен молитвами и "всегда очень искренне произносил "Аминь""; в четыре года он был внимательным учеником воскресной школы; в пять лет проявил "прекрасный дух набожности"; а семилетие он отметил заучиванием семи псалмов.

Миссионеры, находящиеся в отпуске, были частыми гостями в доме Даллесов. Многие из них увлекательно рассказывали о своих усилиях по обращению в веру неверующих в странах от Сирии до Китая. Их стремление распространять Евангелие воспринималось как воплощение божественного идеала.

"Мы не думали об этих людях с точки зрения внешней политики, но мы росли, чтобы понять жизнь, бедность, суеверия и нетерпеливую надежду тех, с кем имели дело миссионеры", - писала позже младшая сестра мальчиков Элеонора. "Фостер многое почерпнул из этих контактов, некоторые из которых он возобновил в дальнейшей жизни.... Было нечто уникальное, что оставило неизгладимый след на всех нас - не только глубокая вера в главные религиозные истины, но и чувство обязательства этой веры по отношению друг к другу и к тем далеким людям, которые стремились обрести новый свет и свободу".

Эдит считала своих мальчиков слишком особенными, чтобы отдавать их в государственные школы, и организовала для них дополнительное обучение у гувернанток с проживанием и в частной академии. Когда Фостеру исполнилось пятнадцать лет, она взяла его в большое турне по Европе; позже к ним присоединился Алли. Она сделала многое, чтобы открыть им глаза на возможности мира. Однако, несмотря на все ее влияние, большую часть того, чему они научились, пока росли, принесли два грозных человека.

Преподобный Даллес был энергичным пресвитерианином и представителем миссионерской традиции. Он был строг и требователен, но в то же время учен, мудр и предан своей семье. Его горячая вера в христианство и необходимость миссионерской работы по распространению его основных истин легко сочеталась с убежденностью в том, что судьба Америки - идти вперед и поднимать на ноги заблудшие массы.

"Его сильные стороны, как мне кажется, заключаются в ощущении того, что тебе дана определенная задача, которую ты должен выполнить", - писал позднее один из членов клана Даллеса о таком кальвинистском подходе к жизни. "Его слабость заключается в обратном - в том, что вы можете совершить ошибку, почувствовав себя представителем Бога".

Другая возвышающаяся фигура юности братьев Даллесов, "дедушка Фостер", сформировала у них совершенно иной, но поразительно дополняющий друг друга набор интересов, взглядов и ценностей. Летом на озере Онтарио, когда девятнадцатый век перешел в двадцатый, а затем в своей усадьбе в Вашингтоне он завораживал их рассказами о своей бурной жизни: продвижении на запад, расчистке земли, покорении природы и враждебных туземцев, открытии бизнеса, объединении с амбициозными людьми, поиске пути к богатству и власти. Он прожил классическую жизнь первопроходца в эпоху "великой судьбы", воплотив в себе архетипическую историю отважного человека, который отправляется покорять дикие земли и освещать темные места. Америка была для него народом, благословленным Провидением, могущественным до непобедимости, народу которого суждено распространяться, цивилизоваться и повелевать. Эту веру он передал своим внукам. От него же они узнали, как выгодно завязывать отношения с людьми, обладающими богатством и влиянием.

"Дедушка Фостер" вырос на границе штата Индиана, стал редактором родной газеты и использовал ее для пропаганды Республиканской партии. Его дипломатические посты были вознаграждением за помощь в избрании президентов Улисса С. Гранта, Резерфорда Б. Хейса и Джеймса А. Гарфилда. В 1892 г. другой президент-республиканец Бенджамин Харрисон назначил его государственным секретарем. Он проработал на этом посту всего восемь месяцев, поскольку Харрисон не смог победить на перевыборах.

История запомнила короткий срок пребывания Джона Уотсона Фостера на посту государственного секретаря благодаря одному выдающемуся достижению. В 1893 г. он помог руководить свержением гавайской монархии. Президент Гаррисон незаметно подтолкнул белых поселенцев на Гавайях к восстанию против королевы Лилиуокалани, и когда они это сделали, госсекретарь Фостер одобрил высадку американских войск в Гонолулу для их поддержки. Поселенцы провозгласили себя новым правительством Гавайев, Соединенные Штаты быстро признали их режим, и монархии больше не было.

"Туземные жители оказались неспособны поддерживать респектабельное и ответственное правительство, - писал позднее Фостер, - и у них не хватило ни энергии, ни желания улучшить преимущества, которые дало им Провидение".

Таким образом, Джон Уотсон Фостер стал первым американским госсекретарем, участвовавшим в свержении иностранного правительства. За ним последовали другие - в том числе, более полувека спустя, его внук.

После ухода с поста президента "дедушка Фостер" подумывал вернуться к адвокатской практике в штате Индиана, но, услышав рассказ другого юриста из Индианы о долгой судебной тяжбе из-за свиньи, решил остаться в Вашингтоне. Он решил не становиться адвокатом, как другие, а придумать новую профессию: брокер для корпораций, ищущих поблажек в Вашингтоне и шансов расширить свое присутствие за рубежом. Эта идея соответствовала эпохе. Американские фермеры и промышленники настолько эффективно овладели техникой массового производства, что производили гораздо больше, чем могли потребить Соединенные Штаты. Чтобы не разориться, им нужны были внешние рынки. Многие также жаждали получить ресурсы из-за рубежа. Это требовало проведения жесткой, напористой внешней политики, которая заставила бы более слабые страны торговать с американцами на справедливых, по мнению американцев, условиях. Джон Уотсон Фостер, за плечами которого была карьера дипломата, завершившаяся должностью государственного секретаря, и глубокие связи с Республиканской партией, идеально подходил для оказания помощи американскому бизнесу. Корпорации нанимали его для продвижения своих интересов в Вашингтоне и зарубежных столицах. Он был советником нескольких иностранных представительств. Белый дом направлял его в дипломатические миссии. Он заключил торговые соглашения с восемью странами и выступил посредником в заключении договора с Великобританией и Россией, регулирующего охоту на тюленей в Беринговом море.

Этот дальновидный протолоббист процветал благодаря своей способности формировать американскую внешнюю политику в интересах хорошо оплачиваемых клиентов. Оба его внука будут делать то же самое.

Чтобы быть рядом с дочерью и ее детьми, "дедушка Фостер" купил дом в Хендерсон Харбор, недалеко от Уотертауна. Вскоре в их замечательной семье появилась еще одна выдающаяся личность. Сестра Эдит, Элеонора, вышла замуж за элегантного адвоката и дипломата Роберта Лансинга, чья семья имела глубокие корни в Уотертауне. У Лансинга и "дедушки Фостера" было много общих интересов, среди которых рыбалка, вашингтонские интриги и мировая политика. Старик принял Лэнсинга в свой клан, а мальчики стали обожать своего "дядю Берта". Именно эта четверка каждое летнее утро отправлялась в бурные воды озера Онтарио.

"Дедушка Фостер" был очарован мальчиками и решил, что проводить с ними лето недостаточно. Он договорился "одолжить" их на зимние месяцы в своем особняке из красного кирпича в районе Дюпон-Серкл в Вашингтоне. Там они жили среди экзотических предметов искусства из Китая и других далеких стран, занимались с частными репетиторами, за ними присматривала ливрейная прислуга под руководством мажордома, которого один из членов клана запомнил как "Мэдисона, седого цветного дворецкого". А самое главное, они имели возможность присутствовать на ужинах с ослепительным парадом политических и деловых мандаринов Америки.

Фостера впервые "одолжили", когда ему было всего пять лет, и вскоре после приезда он нанес свой первый визит в Белый дом - в качестве гостя на дне рождения одного из внуков президента Харрисона. Алли начал посещать Белый дом несколькими годами позже. В детстве и юности оба брата чувствовали себя в самых привилегированных кругах. Они обедали с послами, сенаторами, секретарями кабинета министров, судьями Верховного суда и другими выдающимися личностями, включая Уильяма Говарда Тафта, Теодора Рузвельта, Гровера Кливленда, Уильяма Мак-Кинли, Эндрю Карнеги и Вудро Вильсона. Хотя они были слишком молоды, чтобы участвовать в обсуждении мировых событий за обедом, они внимательно следили за происходящим. Из этих долгих вечеров они впитывали не только заповеди, идеи и представления, формировавшие правящий класс Америки, но и его стиль, лексику и взгляды.

"Женщины с блестками и шлейфами, мужчины с украшениями и поясами были нарядны и романтичны", - вспоминала впоследствии их сестра Элеонора. "В целом чаи и ужины отличались достоинством и любезностью, по сравнению с которыми современные коктейльные вечеринки кажутся хаотичными".

Уже на раннем этапе жизни Алли проявлял необычайное любопытство к другим людям. В Уотертауне у него появилось хобби - наблюдать за привычками своего отца и делать о них заметки. Ему было всего семь лет, когда дед впервые "одолжил" его, но он был увлечен оживленными дискуссиями, которые возникали во время застольных бесед. После ухода гостей будущий разведчик садился в своей спальне и писал отчеты об услышанном, обобщая мнения государственных деятелей, компанию которых он только что покинул, и стремясь проанализировать их характеры.

"Я был заядлым слушателем, - вспоминал он впоследствии.

В ту первую зиму в Вашингтоне Алли увлекся бурской войной и изложил свою страсть в эссе из шести тысяч слов, в котором утверждал, что "буры хотят мира, но Англии нужно золото, и поэтому она воюет со всеми маленькими странами". Его дедушка был настолько впечатлен, что заплатил за частную печать эссе с орфографическими ошибками, и в восемь лет Алли стал публикуемым автором. Его старший брат не впечатлился, заявив, что антиколониальные идеи Алли "ошибочны и инфантильны".

Возможно, это мнение и было правильным, но, высказывая его, Фостер проявил осуждающую суровость, которая никогда не смягчалась. С раннего детства он был торжественным, дисциплинированным и сдержанным, но при этом резко самодовольным. Он никогда не выходил из себя и не жаловался, но с презрением относился к тем, кто не соответствовал его стандартам. Одним из его любимых занятий было заучивание длинных библейских отрывков - он мог наизусть прочитать всю книгу Иоанна Богослова.

Уже тогда у братьев сформировались заметно отличающиеся друг от друга характеры. Фостер был трудолюбив, узконаправлен, социально неумел и серьезен не по годам. Его сестра Элеонора видела в нем "скорее второго отца, чем брата". Алли был общительным и дружелюбным, но склонным к вспышкам гнева. "Его ярость, его эмоции, когда он возражал против чего-то, часто были просто ошеломляющими", - писала Элеонора.

С течением времени эти различия только усилились. Фирменными знаками Фостера стали темная шляпа и зонтик, Алли - вальяжные усы и трубка. Фостер стал богатым и влиятельным, но остался почти без друзей и часто выглядел не в своей тарелке. Алли превратился в остроумного рассказчика, чья общительная манера могла обмануть практически любого. По словам одного из биографов, он был "романтичным и авантюрным членом семьи", но при этом "гораздо более мрачным, безжалостным и беспринципным человеком, чем его брат".

Две из трех сестер мальчика прожили свою жизнь вдали от посторонних глаз: Маргарет вышла замуж за священника, Наталин стала медсестрой, но третья, Элеонора, была не менее грозным персонажем, чем они. Она была близорука почти до слепоты, но воспитание сделало ее выносливой пловчихой и почти такой же хорошей охотницей и рыболовкой, как и все ее братья. Ее нельзя назвать бунтаркой, но она была свободомыслящей, спокойно отвергала христианское благочестие своей семьи, во время учебы в Брин-Море вступала в лесбийские связи, носила шелковые чулки, коротко стригла волосы, курила на людях и даже сквернословила. Позже она получила докторскую степень в Гарварде, много путешествовала по Европе, Латинской Америке и Южной Азии, преподавала экономику, помогала управлять системой социального обеспечения, участвовала в Бреттон-Вудской конференции, реорганизовавшей мировую экономику после Второй мировой войны, занимала различные дипломатические должности и написала десяток книг с такими названиями, как "Французский франк 1914-1928". Ее интеллект был сопоставим с интеллектом любого из ее братьев. Если бы при ее жизни отношение к женщинам было иным, она могла бы превзойти их обоих.

Осенью 1904 г., когда Фостеру исполнилось шестнадцать лет, он поступил в Принстон, альма-матер его отца, основанный пресвитерианами и считавшийся своего рода семинарией сельского клуба. Поначалу он чувствовал себя неуютно, отчасти из-за вспышки ненависти к себе, вызванной тем, что биограф семьи Леонард Мосли назвал "эмоциями такого рода, каких он никогда не испытывал раньше".

Он влюбился, как школьник, ведь ему было всего шестнадцать, в одного из своих сокурсников, бунтаря с дикими глазами, который был на два года старше его. Это чувство было более чем ответным. Это было волнующее переживание до того момента, когда он узнал от своего обожаемого старшего партнера, что мужские отношения могут иметь и физическую сторону. Для молодого человека, который до сих пор только смущенно приставал к девушке на вечеринке, это было сокрушительным и шокирующим открытием того, что, как он знал из Библии, является позором и грехом. Он передал это ощущение деградации с таким эффектом, что сокурсник вышел из своей комнаты и покинул колледж.

В конце первого курса Фостеру представилась возможность, о которой мало кто из студентов мог мечтать. Императорское правительство Китая, которое "дедушка Фостер" представлял в Вашингтоне, наняло бывшего госсекретаря для консультирования своей делегации на Второй Гаагской мирной конференции в Нидерландах, и он взял своего внука с собой в качестве секретаря. Конференция была частью амбициозной программы, проводившейся по инициативе президента Теодора Рузвельта и российского царя Николая II, направленной на установление глобальных правил, снижающих опасность войны. История придает ей лишь скромное значение, но для девятнадцатилетнего Джона Фостера Даллеса она стала захватывающим знакомством с миром дипломатии высокого уровня и международного права. Он мог наблюдать, как государственные деятели десятков стран занимаются своим делом, а его дедушка был рядом, чтобы интерпретировать их цели, мотивы и тактику.

К моменту возвращения в Принстон Фостер решил, что станет не проповедником, как ожидали близкие ему люди, а "христианским юристом". Это "чуть не разбило сердце моей матери", - признавался он позже.

Далеко не каждый студент Принстона тех лет мечтал о жизни в политической и экономической элите. Один молодой человек, окончивший университет в 1907 г., на год раньше Фостера, выбрал принципиально иной путь. Это был житель штата Небраска Говард Баскервиль, как и Фостер, сын и внук священнослужителей, но движимый идеализмом иного рода. Ни Вашингтон, ни Уолл-стрит его не привлекали. По окончании университета он отправился в Иран в качестве школьного учителя. Когда он прибыл туда, страна была охвачена революцией. Он горячо поддержал захлестнувшее страну демократическое движение и, когда казалось, что оно вот-вот будет подавлено поддерживаемыми иностранцами роялистами, собрал отряд молодых бойцов для его защиты. 20 апреля 1909 г. он погиб в бою, став первым и единственным американским мучеником за дело иранской демократии. Эта новость потрясла Принстон. Не сохранилось сведений о том, как отреагировал Фостер - он уже закончил университет, - но жизненный выбор этих двух молодых людей отразил многое в их жизни. Они также предвещали роковое столкновение. Говард Баскервиль погиб, защищая парламентскую демократию в Иране; сорок четыре года спустя Фостер и его брат помогут ее уничтожить.

В 1908 г. Фостер окончил университет вторым в классе, получив степень по философии. Его дипломная работа, озаглавленная "Теория суждения", принесла ему годовую стипендию в Сорбонне в Париже, где он учился у философа и нобелевского лауреата Анри Бергсона. По возвращении в США он поступил на юридический факультет Университета Джорджа Вашингтона, который он выбрал, чтобы иметь возможность жить с "дедушкой Фостером". Трехлетний курс он закончил за два года. В свободное от занятий и учебы время он работал помощником своего деда.

В эти годы Фостер отточил свои амбиции. Он увидел, как эффективно "дедушка Фостер" использует инсайдерские знания в области политики и дипломатии для продвижения интересов корпоративных клиентов с глобальными амбициями. Он решил, что именно такая карьера ему нужна.

Алли приехала в Принстон через два года после окончания Фостером университета. Их кардинально разные впечатления от учебы в университете отражали ту психическую пропасть, которая разделяла их всю жизнь. Алли погрузился в сверкающий мир клубов, вечеринок и девушек. Это отвлекало его отца от работы и вызывало гневные ссоры всякий раз, когда он возвращался домой. Однако практика Алли по подготовке к экзаменам в последнюю минуту всегда срабатывала, и он, как и его брат, закончил университет с отличием. Его дипломная работа принесла ему денежный приз в размере пятисот долларов, на которые он заказал билет в Индию, где благодаря связям в Принстоне нашел работу преподавателя английского языка. Это был его первый шаг из-под долгой опеки семьи.

Среди многочисленных девушек, с которыми Алли встречался во время учебы в Принстоне, была изящная и хрупкая Джанет Эйвери, семья которой жила в Оберне, штат Нью-Йорк, куда преподобный Даллес переехал преподавать в Обернской духовной семинарии. Алли нашел Джанет степенной и скучной и быстро с ней расстался. Вскоре после этого Джанет стала объектом привязанности его старшего брата. Те черты, которые заставили Алли отказаться от нее, - уравновешенность, практичность, общепринятые взгляды, отсутствие легкомыслия - как раз и вызывали восхищение Фостера. С типичной для него точностью он назначил ей свидание, чтобы покататься на каноэ в тот же день, когда в Буффало должен был состояться экзамен на адвоката; если он будет уверен, что сдал его, он сделает ей предложение. Экзамен прошел успешно. Через несколько часов, катаясь на веслах, Фостер предложил Джанет выйти за него замуж. Она сразу же согласилась.

Как и предполагал Фостер, он легко сдал экзамен на адвоката. По предложению деда он подал заявление о приеме на работу в Sullivan & Cromwell, самую известную корпоративную юридическую фирму страны. Его анкетные данные впечатляли: отличная учеба в Принстоне, аспирантура в Сорбонне, глубокое понимание международного права, знание французского, немецкого и испанского языков и даже летняя закулисная работа на крупной дипломатической конференции. Партнеры Sullivan & Cromwell не были впечатлены. Они редко принимали на работу тех, кто не окончил юридический факультет Лиги плюща.

Однако у Фостера были более широкие связи, чем у большинства претендентов, отвергнутых фирмой Sullivan & Cromwell. Он обратился к своему деду, который был знаком с Алджерноном Салливаном, покойным соучредителем фирмы, и был готов использовать эти связи, чтобы обратиться к оставшемуся в живых соучредителю Уильяму Нельсону Кромвелю. "Разве воспоминаний о старых связях недостаточно, чтобы дать шанс этому молодому человеку?

Кромвель понимал, что если бывший госсекретарь рекомендует своего внука на работу, то юридическая фирма, опирающаяся на связи в Вашингтоне, должна прислушаться. Он решил перечить своим партнерам, и осенью 1911 г. Фостер поступил на работу в Sullivan & Cromwell в качестве клерка. Его начальная зарплата составляла 12,50 долл. в неделю, которую его дед щедро дополнял. Из своего нового офиса на Уолл-стрит, 48 - фирма занимала девятнадцатый и двадцатый этажи здания Банка Нью-Йорка - он мог видеть портик Федерального зала, где в 1789 г. проходила инаугурация президента Джорджа Вашингтона.

"Только подожди!" - написал он Джанет, узнав, что его приняли на работу. "Через год-два я сам буду нанимать молодых людей. Я тоже стану партнером".

Они поженились в Оберне 26 июня 1912 года. Фостеру было двадцать четыре года, а Джанет только что исполнился двадцать один год. Если она еще не понимала, что работа всегда будет центром его жизни, то это стало ясно во время их медового месяца в Катскиллз. Во время командировки в Британскую Гвиану по заданию компании Sullivan & Cromwell он подхватил тяжелую форму малярии - ему было поручено убедить правительство этой страны разрешить беспошлинный ввоз американской муки, и в результате сочетания ее последствий и хинина, который он принимал в качестве лечения, он едва мог ходить. В течение всего медового месяца их сопровождала медсестра. Тем не менее их брак начался великолепно, и они остались преданными друг другу. Полвека спустя, уже после смерти Фостера, ей сказали, что в готовящейся к изданию книге он будет изображен "с бородавками и во всем".

"Какие бородавки?" - спросила она. "Фостер был идеален".

К моменту прихода Фостера в компанию Sullivan & Cromwell она уже стала уникальным хранилищем власти и влияния. В последние десятилетия XIX века в США были накоплены огромные состояния. Многие из тех, кто их скопил, использовали Sullivan & Cromwell в качестве связующего звена с Вашингтоном и другими странами мира.

Алджернон Салливан и Уильям Нельсон Кромвель основали свою юридическую фирму в 1879 г., чтобы заняться новым видом бизнеса: объединением инвесторов и предприятий для создания гигантских корпораций. Sullivan & Cromwell сыграла важную роль в становлении современного капитализма, помогая организовывать, как сказано в ее официальной истории, "некоторые из величайших промышленных, коммерческих и финансовых предприятий Америки". В 1882 году она создала компанию Edison General Electric Company. Семь лет спустя, при участии финансиста Дж. П. Моргана, она объединила двадцать одну сталелитейную компанию в National Tube Company, а затем, в 1891 г., объединила National Tube с семью другими компаниями и создала U.S. Steel с капиталом более миллиарда долларов - поразительная сумма по тем временам. Железнодорожный магнат Э. Х. Гарриман, которого президент Теодор Рузвельт осуждал как "злоумышленника, обладающего огромным богатством" и "врага республики", нанял фирму для ведения двух легендарных войн по доверенности: одной - для захвата Центральной железной дороги Иллинойса и другой - для борьбы с разгневанными акционерами банка Wells Fargo. Первую войну фирма выиграла с помощью тактики, которую одна из нью-йоркских газет назвала "одним из тех безжалостных упражнений в использовании силы огромных миллионов", а вторую - с помощью сложных маневров, которые, как говорится в книге о фирме, были "обманом, подкупом и хитростью [которые] были вполне законными".

Вскоре после этого, работая в интересах французских инвесторов, которым грозило разорение после краха их проекта по строительству канала через Панаму, Sullivan & Cromwell добилась уникального триумфа в мировой политике. Благодаря мастерски проведенной лоббистской кампании ее бесконечно изобретательный управляющий партнер Уильям Нельсон Кромвель убедил Конгресс США отменить решение о строительстве канала через Никарагуа и выплатить его французским клиентам 40 млн. долл. за их землю в Панаме. Затем он помог организовать революцию, в результате которой провинция Панама была отторгнута от Колумбии и стала независимым государством, возглавляемым кликой, готовой в знак благодарности разрешить строительство канала на выгодных для США условиях. Одна из газет назвала его "человеком, чей мастерский ум, отточенный на камне корпоративной хитрости, задумал и осуществил изнасилование перешейка".

Клиенты предпочитали Sullivan & Cromwell, поскольку ее партнеры, по словам Кромвеля, "знали и могли влиять на значительное число публичных людей в политической жизни, в финансовых кругах, в прессе, и все эти влияния и связи имели большое, а иногда и решающее значение". Sullivan & Cromwell процветала в точке, где политика Вашингтона пересекалась с глобальным бизнесом. Джон Фостер Даллес проработал на этом перекрестке почти сорок лет.

Его первыми клиентами стали инвесторы в бразильские железные дороги, перуанские шахты и кубинские банки. После начала войны в Европе он отправился туда для продвижения интересов других клиентов, включая Merck & Co., American Cotton Oil Company и Holland America Line. Все остались довольны работой молодого человека.

Алли также вступал на путь, который определил его будущее. Вскоре после окончания Принстона в 1914 г. он отправился в христианский колледж Юинга в центральной Индии. По пути он остановился в Париже, который для него, как и для многих американцев его класса, стал почти вторым домом. Он бежал с толпой принстонцев, которые наслаждались там хорошей жизнью, и хотя позже он вспоминал, что во время пребывания в Париже читал об убийстве эрцгерцога Франца Фердинанда, наиболее ярким воспоминанием для него был Гран-при в Лонгшампе - кульминация сезона скачек на чистокровных лошадях и светское событие первого порядка.

На пароходе, который вез его из Франции в Индию, Алли прочитал и был очарован "Кимом" - классическим романом Редьярда Киплинга о "большой игре" - конфликтах крупных держав и тайных маневрах, которые их определяют. Его герой - ирландский сирота, который воспитывается как индус на шумных базарах Лахора, учится вечным истинам у тибетского ламы и, наконец, становится тайным агентом британцев, которые, по словам Киплинга, "способны следить за справедливостью", поскольку "знают землю и обычаи этой земли". В книге Ким рассказывает, что "время от времени Бог заставляет рождаться людей - и ты один из них - которые имеют жажду идти вперед, рискуя жизнью, и узнавать новости. Сегодня это может быть о далеких делах, завтра - о какой-нибудь скрытой горе, а на следующий день - о каком-нибудь недалеком человеке, совершившем глупость против государства.... Он должен идти один - один и под угрозой своей головы".

Ким - о славе империи и о тех мерзких вещах, которые иногда приходится делать втайне, чтобы ее отстоять. В предисловии к более позднему изданию критик и активист Эдвард Саид назвал эту книгу "главным произведением об империализме". Для Алли она была просто вдохновляющей. Он никогда не расставался со своим экземпляром. Когда он умер, книга лежала на его прикроватной тумбочке.

Во время пребывания в Индии Алли на всю жизнь пристрастился к слугам; впоследствии, как писала его сестра Элеонора, "почти не было времени, когда бы ему не пришлось за кем-нибудь принести и унести". Он также исследовал древние руины, изучал хинди и санскрит и даже слышал чтение поэта-мистика Рабиндраната Тагора. Антиколониальное движение заинтриговало его, и после посещения нескольких подрывных собраний он был приглашен в дом одного из лидеров активистов, адвоката Мотилала Неру. Там он познакомился с двумя детьми Неру - Джавахарлалом, только что вернувшимся из Кембриджа и ставшим первым премьер-министром Индии, и его сестрой-подростком Виджаей, еще более страстной сторонницей независимости, ставшей дипломатом и первой женщиной-председателем Генеральной Ассамблеи ООН.

Алли закончил год преподавания в христианском колледже Юинга и получил приглашение остаться, но в мире шла война, и он хотел быть ближе к действиям. Он не мог вернуться домой через Атлантику, так как атаки немецких подводных лодок сделали этот путь слишком опасным. Поэтому весной 1915 г. он отправился на восток, совершая неспешное путешествие на пароходах и поездах с остановками в Сингапуре, Гонконге, Кантоне, Пекине, Шанхае и Токио. На каждой остановке его встречали американские дипломаты, и он был приглашен на несколько официальных приемов. Он понимал, почему.

"Это великое дело - иметь знаменитых родственников", - писал он в письме домой.

Родина, на которую Алли вернулся в возрасте двадцати двух лет, обогнув земной шар, сильно изменилась по сравнению с той, которую он покинул четырнадцатью месяцами ранее. Спокойствие Америки было поколеблено известием о войне в Европе, самым страшным из которых стало торпедирование лайнера "Лузитания", унесшее около 1200 жизней, в том числе 128 американцев. Президент Вудро Вильсон, который был любимым профессором Фостера в Принстоне, разошелся во мнениях со своим госсекретарем Уильямом Дженнингсом Брайаном относительно того, как реагировать на нападение Германии на "Лузитанию", и их спор привел к отставке Брайана. На его место Вильсон назначил заместителя Брайана Роберта Лансинга, усатого англофила, который также был любимым "дядей Бертом" Фостера и Алли.

Мальчики росли с дедушкой, который был государственным секретарем, а теперь "дядя Берт" занял этот пост. Это позволяло им иметь более тесные связи с внутренним кругом американской власти, чем любая другая пара младших братьев и сестер в стране.

Фостер уже воспользовался этими связями, чтобы получить работу в компании Sullivan & Cromwell, и строил там прибыльную карьеру. Алли еще не решил, чем он хочет заниматься в жизни. Косвенным образом потопление "Лузитании" натолкнуло его на мысль о шпионаже и тайных операциях. Это привело к тому, что его "дядя Берт" стал государственным секретарем, что дало ему новую прочную связь с самой элитной элитой Вашингтона и первое знакомство с подпольным миром.

Возмущение, вспыхнувшее в США после нападения на "Лузитанию", во многом объяснялось тем, что это был беззащитный пассажирский лайнер, хотя Германия утверждала, что он выполнял секретную миссию по поставке оружия Великобритании в нарушение Закона о нейтралитете США. Это возмущение способствовало принятию американцами решения о вступлении в Первую мировую войну двумя годами позже. Лишь несколько человек знали, что обвинение Германии было действительно верным. Одним из них был государственный секретарь Лансинг.

В Вашингтоне мало кто уделял внимание сбору разведывательной информации о других странах - либо потому, что считали, что Соединенные Штаты в ней не нуждаются, либо потому, что, по выражению предыдущего военного министра Генри Стимсона, "джентльмены не читают почту друг друга". Одним из немногих американских чиновников, поощрявших сбор разведывательной информации, был Джон Уотсон Фостер, который в 1892-93 гг. начал практику назначения военных атташе при американских представительствах и посольствах и направил агентов в европейские города для "изучения военных библиотек, книжных магазинов и списков издателей с целью своевременного оповещения о любых новых или важных публикациях, изобретениях или усовершенствованиях оружия". Для анализа их отчетов он также создал в своем кабинете отдел военной разведки, состоящий из офицера и клерка. Когда через поколение Роберт Лансинг стал государственным секретарем, численность этого отдела увеличилась более чем в два раза - до трех офицеров и двух клерков. Когда на горизонте замаячила война, Лансинг принял решительные меры по его расширению. К 1918 г. в отделе работало более двенадцатисот сотрудников, которые систематически анализировали разведданные, поступавшие от дипломатов, военных, Секретной службы, Министерства юстиции и Почтовой инспекции. Некоторые из этих сотрудников также проводили, по словам Лансинга, "расследования сугубо конфиденциального характера".

Так два любимых родственника Алли, "дедушка Фостер" и "дядя Берт", заложили основу американской разведывательной сети, которой он однажды будет руководить.

Из всего, что сделал Лансинг, чтобы склонить Алли к карьере тайного агента, ничто не оказало большего влияния, чем знакомство с капитаном Алексом Гонтом, обходительным и элегантным британским агентом, работавшим в Вашингтоне во время Первой мировой войны. Два пожилых человека проводили выходные в поместье Лансинга в Хендерсон-Харборе и посещали футбольные матчи в Нью-Йорке. Часто "дядя Берт" брал с собой Алли. В такой тесной компании Гонт откровенно рассказывал о своей работе, которая включала наем детективов Пинкертона для наблюдения за американскими портами и отправку агентов для проникновения в группы, которые он подозревал в антибританских настроениях. Алли была потрясена.

"Он считал Гонта одним из самых интересных людей, которых он когда-либо встречал", - говорится в одном из рассказов. "Он решил, что в один прекрасный день станет таким же оперативником разведки, как и он".

С этой конечной целью в 1916 г. Алли сдал экзамен на дипломатическую службу. Он сдал его, поступил на службу в Государственный департамент и начал десятилетнюю карьеру дипломата.

Его первым местом службы стала Вена, столица гибнущей Австро-Венгрии. Он имел самый низкий ранг на дипломатической службе: секретарь посольства пятого класса. Через несколько месяцев после приезда он вместе с министром Фредериком Пенфилдом представлял США на похоронах императора Франца Иосифа, который взошел на престол шестьдесят восемь лет назад в результате революции 1848 года. По всей Европе бушевала механизированная война. Когда 30 ноября 1916 г. Алли стоял в траурной одежде в соборе Святого Стефана, он не мог отделаться от ощущения, что эпоха заканчивается и вот-вот наступит новая, полная неизвестных возможностей и ужасов.

Весной 1917 года, когда Соединенные Штаты готовились объявить войну Германии и Австро-Венгрии, Алли был переведен в столицу Швейцарии Берн. Поскольку Швейцария была нейтральной страной, она стала магнитом для изгнанников, агентов и революционеров со всей Европы и других стран. Когда Алли спросил своего нового начальника, в чем будут заключаться его обязанности, ответ прозвучал как подарок с небес - или, возможно, от "дяди Берта".

"Полагаю, что самое лучшее для вас - это взять разведку в свои руки", - сказали ему. "Держите глаза открытыми. Это место кишит шпионами. И пиши мне еженедельный отчет".

Военные годы дали Алли первый шанс окунуться в тот мир, в котором ему предстояло провести большую часть своей жизни. Хотя ему не было и двадцати пяти, он стал настоящим шпионом, проводя дни и ночи в полиглотской карусели сербских, хорватских, черногорских, албанских, украинских, литовских, чешских, болгарских, польских, румынских, венгерских, немецких и русских заговорщиков. Часто, как и другие иностранные агенты, он работал из богато украшенного вестибюля и столовой отеля Bellevue Palace, окруженного элегантностью барокко, которая представляла собой сюрреалистический контраст с адской окопной войной, ведущейся неподалеку. Кроме того, у него была небольшая квартира, где он мог, как он писал Фостеру, "развлекать всех странных персонажей, которых вряд ли можно встретить в отеле или ресторане". Результаты его работы были впечатляющими: поток подробных отчетов о передвижениях немецких войск, планируемых атаках и даже о местонахождении секретного завода, где производились бомбардировщики "Цеппелин".

"Департамент считает эти депеши весьма ценными и полагает, что они свидетельствуют не только о тщательной подготовке, но и об исключительном интеллекте при формулировании выводов", - говорится в благодарственном письме его начальства.

Занимаясь столь впечатляющей работой, Алли находил время и для того, чтобы насладиться Берном, который, в отличие от других европейских столиц, оставался оживленным в годы войны. Он присоединился к веселому кругу эмигрантов, которые проводили дни в теннисе, гольфе и пеших прогулках, а ночи напролет проводили на балах, официальных ужинах и джазовых концертах во дворце Бельвю. По его словам, он также "максимально использовал все возможности для отдыха, в том числе привлекательных молодых дам из скромной местной общины, из семей беженцев, а также из числа швейцарских девушек, которые стекались в посольства для работы секретарями, стенографистками и клерками". Когда теннисные мячи стало трудно найти, он обрадовал своих друзей, договорившись с Фостером через друзей в Государственном департаменте, чтобы тот присылал ему дюжину мячей в дипломатической почте каждую неделю.

В одном из писем домой Алли сообщал, что его жизнь в качестве секретного агента была полна "неупомянутых происшествий" и "инцидентов, представляющих более чем обычный интерес". Спустя годы два из них стали известны.

В пятницу днем Алли готовился к свиданию - по одной из версий, он встречался с "двумя белокурыми и потрясающе красивыми швейцарскими сестрами-близнецами, которые договорились о свидании в выходные в загородной гостинице", - когда ему позвонил русский изгнанник и сказал, что у него срочное сообщение в США, и настоял на их встрече в тот же вечер. Задумавшись о предстоящем уик-энде, Алли отмахнулся от него. Спустя годы он узнал, что звонивший был Лениным, и что причина, по которой Ленин так и не перезвонил, заключалась в том, что на следующий день он сел в пломбированный поезд до Санкт-Петербурга и отправился менять ход истории.

"Здесь был упущен первый шанс - если это действительно был шанс - начать разговор с коммунистическими лидерами", - признавался позднее Алли.

Примерно в это же время британские офицеры сообщили Алли, что молодая чешка, с которой он встречался и которая работала с ним в американском представительстве и имела доступ в его кодовую комнату, передавала информацию австрийским агентам. Они решили, что она должна быть ликвидирована, и он понял это как необходимость контрразведки военного времени. Однажды вечером он пригласил ее на ужин, а затем, вместо того чтобы проводить домой, доставил ее двум британским агентам, которые ждали ее у церкви Найдегг XIV века. Больше о ней никто не слышал.

К тому времени, когда в 1917 г. умер первый большой покровитель братьев Даллес - Джон Уотсон Фостер, "дядя Берт" был государственным секретарем и стал их новым покровителем. Он субсидировал свободный образ жизни Алли в Берне за счет частной стипендии, а также предоставил Фостеру первый шанс вмешаться в политику иностранного государства.

Проамериканский режим на Кубе, возглавляемый Консервативной партией, пытался удержать власть после проигрыша на выборах, и сторонники победивших либералов подняли протест. Насилие угрожало интересам тринадцати клиентов Sullivan & Cromwell - владельцев сахарных заводов, железных дорог и шахт, которые инвестировали на Кубе 170 млн. долл. Они обратились в фирму за защитой. Фостер взялся за дело и немедленно отправился в Вашингтон. На следующее утро он позавтракал с "дядей Бертом". По его собственным словам, он "предложил военно-морскому ведомству направить два быстроходных эсминца - один к северному, другой к южному побережью той части Кубы, которую контролируют революционеры". Лансинг согласился, и военные корабли были отправлены во второй половине дня. Морские пехотинцы высадились на берег и направились в сельскую местность для подавления протестов, положив начало пятилетней оккупации. Либералы поняли бесполезность сопротивления и отменили свое восстание.

Это была первая иностранная интервенция, в которой Фостер принимал участие. Она показала ему, как легко богатая и могущественная страна, руководствуясь желаниями своих богатейших корпораций, может навязать свою волю бедной и слабой.

"Дядя Берт" был впечатлен пониманием племянником того, как американская мощь может быть использована за рубежом. Через несколько месяцев он дал молодому человеку еще одно задание. Одним из его проектов в условиях приближающейся войны было очищение Центральной Америки от немецкого влияния и конфискация имущества проживавших там немецких иммигрантов. Он решил отправить посланника в секретную поездку в Коста-Рику, Никарагуа и Панаму, чтобы заручиться поддержкой их лидеров, а кто может быть лучше, чем его двадцатидевятилетний племянник? Фирма Sullivan & Cromwell сыграла ключевую роль в создании Республики Панама и строительстве Панамского канала, а также являлась юридическим советником панамского режима. Вопросы о конфликте интересов, возникающие при направлении частного юриста с дипломатической миссией в регион, где его клиенты имели глубокие финансовые интересы и где одно из правительств, с которым ему предстояло вести переговоры, также являлось его клиентом, были отодвинуты на второй план семейными связями, и Фостер был назначен на должность в установленном порядке.

В это время в Коста-Рике правил самый жестокий диктатор в ее современной истории - генерал Федерико Тиноко, захвативший власть в результате переворота, которому способствовала компания United Fruit Company, клиент Sullivan & Cromwell, и семья которого имела большие долги перед United Fruit. Фостер счел его добровольным партнером и призвал Госдепартамент вознаградить его "искреннее дружелюбие" признанием его правительства; президент Вильсон, который не очень хорошо относился к генералам, свергающим демократические правительства, отказался это сделать. На следующей остановке, в Никарагуа, Фостер одинаково хорошо сработался с генералом Эмилиано Чаморро, уступчивым диктатором, чью консервативную партию США помогли поставить у власти после того, как организовали свержение либерального режима, пытавшегося занять деньги у европейских, а не американских банков. В Панаме он убедил режим объявить войну Германии, предложив, что в противном случае Соединенные Штаты могут начать взимать новый налог из 250 тыс. долларов, которые они ежегодно выплачивали Панаме за аренду зоны канала.

К тому времени, когда Фостер вернулся из Центральной Америки, Соединенные Штаты окончательно вступили в Первую мировую войну. Он взял отпуск в фирме и попытался поступить на военную службу, но плохое зрение - недуг семьи Даллесов - не позволило ему этого сделать. "Дядя Берт" добился того, что ему присвоили звание капитана и назначили юридическим советником нового Совета по военной торговле, которому было поручено превратить американские заводы в эффективных поставщиков военного снаряжения. Во время пребывания в Вашингтоне он познакомился с одним из самых известных финансистов эпохи Бернардом Барухом, который работал над другой комиссией, связанной с войной, и произвел на него сильное впечатление. Барух сделал состояние на спекуляциях сахаром, когда ему было еще двадцать лет, и стал одним из самых богатых и влиятельных участников сделок на Уолл-стрит. Фостер нашел в нем наставника, образец для подражания и родственную душу. Позже он даст Фостеру решающий толчок к продвижению на высший уровень международной дипломатии.

Работая в Совете по военной торговле, Фостер также привлекал новых клиентов для Sullivan & Cromwell и поддерживал уже имеющихся. Он обеспечил выгодные государственные контракты для компании Aetna Explosives Company, а также организовал фиктивную продажу акций американским инвесторам принадлежащей Германии компании Mumm Champagne Company, чтобы избежать ее захвата правительством США. Уже тогда ему было удобно одновременно отстаивать интересы США и клиентов Sullivan & Cromwell.

* * *

Перемирие, завершившее Первую мировую войну, вступило в силу в одиннадцатом часу одиннадцатого дня одиннадцатого месяца 1918 года. Менее чем через неделю, в воскресенье утром 17 ноября, Фостер с женой прибыл на службу в Вашингтонскую пресвитерианскую церковь, когда друг сообщил ему поразительную новость: Президент Вильсон решил, что он лично возглавит американскую делегацию на мирной конференции в Париже, где будет разрабатываться проект послевоенного устройства мира. Ни один президент США никогда не покидал страну во время пребывания в должности - за исключением поездки Теодора Рузвельта в Панаму и две американские территории, зону Панамского канала и Пуэрто-Рико, - так что это событие было судьбоносным. На следующий день, когда Вильсон объявлял о своем решении, Фостер посетил "дядю Берта" в Государственном департаменте и попросил включить его в состав делегации. Он понимал, что престиж этого назначения станет идеальным завершением его военного опыта и придаст дипломатический блеск его растущей репутации.

Фостер обнаружил, что его дядя, который надеялся сам возглавить американскую делегацию, был глубоко огорчен решением Вильсона. Он не только считал, что его мастерство в Париже будет более полезным, чем наивный идеализм Вильсона, но и представлял, что если ему удастся вернуться домой, овеянному славой того, что он помог изменить мир, то он сможет использовать ее для выдвижения своей кандидатуры на пост президента от Демократической партии в 1920 году. Однако Вильсон не только отклонил предложение Лансинга возглавить американскую делегацию, но и был оскорблен этим. Он не мог оставить своего госсекретаря, но из-за их размолвки "дядя Берт" не смог попросить разрешения взять с собой Фостера.

Это известие, естественно, разочаровало молодого человека, но через несколько дней он нашел другой путь в Париж. Вильсон выбрал Бернарда Баруха в качестве одного из своих советников на переговорах, и когда Фостер попросил взять его с собой в качестве помощника, Барух согласился. Он заказал билет на лайнер "Джордж Вашингтон" и большую часть пути провел за игрой в бридж в компании четверки, в которую входил помощник министра военно-морского флота Франклин Рузвельт, также направлявшийся на мирную конференцию.

Девять месяцев, проведенные Фостером в Париже, оказались даже более плодотворными, чем он рассчитывал. Барух стал американским делегатом в Комиссии по репарациям, которой было поручено решить, какие санкции следует применить к Германии. Фостер с головой погрузился в работу комиссии, осваивая заумные детали долгового финансирования, которые окажутся бесценными для его банковских клиентов. Его европейские коллеги были молодыми людьми с такими же амбициями и талантами, как Джон Мейнард Кейнс, который вскоре совершит революцию в экономической теории, и Жан Монне, один из провидцев, который через поколение заложит основы того, что стало Европейским союзом.

В перерывах между переговорами Фостер занимался расширением своей и без того впечатляющей сети международных контактов. В некоторые дни он обедал с иностранными высокопоставленными лицами, такими как президент Бразилии, чью железнодорожную сеть в то время реорганизовывала компания Sullivan & Cromwell. В другие дни он приглашал влиятельных американских политиков, например Джорджа Шелдона, финансиста, который помогал руководить президентской кампанией Уильяма Говарда Тафта и был казначеем Республиканской партии в Нью-Йорке. Однажды вечером он принимал четырех гостей: своего дядю, государственного секретаря Лансинга; своего начальника, гения юриспруденции Уильяма Нельсона Кромвеля; министра иностранных дел Китая Лу Цен-Цяна; и американского посла во Франции Уильяма Грейвса Шарпа, сын которого впоследствии станет сотрудником Sullivan & Cromwell. В письме жене он сообщал, что ужин обошелся ему в замечательную сумму - 110 долларов.

"Тем не менее, - добавил он, - это того стоило, как вы думаете?"

Такое событие мирового значения, как Парижская мирная конференция, естественно, привлекло и Алли. Он прибыл из Берна, сумев получить должность в Комиссии по установлению границ, в задачу которой входило проведение новых границ в Европе, и поселился в отеле "Крильон" вместе с остальными членами американской делегации. Следуя пристрастию, которое наложило отпечаток на всю его жизнь, он быстро нашел женское общество. Он нашел то, что хотел, в Le Sphinx, элегантном борделе на Монпарнасе, где воздух благоухал ароматом роз, стены были обиты пышными тканями, а за изысканным баром в стиле арт-деко сидели обнаженные женщины. Это был один из нескольких роскошных домов, ставших легендарными в Париже и за его пределами в 1920-е годы. Они привлекали множество любителей чувственности, среди которых были писатели Лоренс Даррелл, Эрнест Хемингуэй, Марсель Пруст и Генри Миллер, кинозвезды, включая Хамфри Богарта, Кэри Гранта и Марлен Дитрих (женщины были желанными гостями), художники Пабло Пикассо и Альберто Джакометти, и даже принц Уэльский, впоследствии король Эдуард VIII. Все они стремились к тому, что один из летописцев эпохи назвал "искусством жить, подпитываемым желанием и эксцентричностью [в] мире, где деньги и класс оттеснили моральные суждения на второй план".

Для Алли посещение "Ле Сфинкса" удовлетворяло не только его хорошо развитый сексуальный аппетит. Это также давало ему возможность пообщаться с новой элитой и понаблюдать за поведением людей в свободные от запретов моменты. Днем он наблюдал, как государственные деятели решают великие вопросы войны, мира и судьбы народов. Ночью он видел тех же самых людей, а также целый парад других, в гораздо более свободной обстановке. Это была пища для ума.

И для сердца тоже. По словам будущего начальника Алли генерала Уолтера Беделла Смита, также покровителя Le Sphinx, он привязался к женщине, которая там работала, и снял для нее квартиру неподалеку. По одной из версий, она забеременела, и Алли захотел на ней жениться, но Фостер одумался и послал будущей матери денежную сумму, чтобы она забыла об этих отношениях.

Их сестра Элеонора также находилась во Франции. Она попросила "дядю Берта" найти для нее полезную должность в послевоенной кампании по оказанию помощи, но он отказал ей, сказав, что единственная возможность для женщины - это вязать носки. Разгневанная, она сама оплатила себе дорогу в Европу и поступила на работу в квакерскую группу помощи, которая строила дома для беженцев вдоль реки Марны. Каждую неделю или две она приезжала в Крильон, чтобы поужинать и принять горячую ванну, а затем вернуться к своей работе в разрушенной сельской местности.

"Тысячи прекрасных молодых людей были погребены в своей крови, засыпаны обломками и грязью", - писала она впоследствии. "Я чувствовала себя больной и потерянной среди призраков сломанных костей, осколков войны и ее запустения".

Это был отличный шанс для трех братьев и сестер окунуться в гущу мировых событий, пока они еще молоды: Фостеру было тридцать, Алли - двадцать пять, а Элеоноре - всего двадцать три. Единственным членом клана, который не преуспел в Париже, был "дядя Берт". Президент Вильсон демонстративно игнорировал его советы, полагаясь на собственную интуицию и советы своего вездесущего альтер-эго, "полковника" Эдварда Хауса. Он проводил больше времени с Алли и Фостером, которые боготворили его еще со времен Принстона, чем с государственным секретарем.

Настоящие и будущие лидеры почти десятка стран приехали в Париж для пропаганды своих идей. Один из них впоследствии вступит в дуэль с братьями Даллесами за судьбу своего народа.

Двадцативосьмилетний вьетнамский националист, впоследствии ставший известным под именем Хо Ши Мин, уже успел повидать многое на свете. Он побывал в Индии, Африке, на Ближнем Востоке, в Европе и даже в США, где недолго работал кондитером в отеле Parker House в Бостоне. После окончания Великой войны он оказался во Франции, которая управляла его родным Вьетнамом как колонией. Там он стал антиколониальным агитатором. Вскоре после созыва мирной конференции он опубликовал плакат с требованием предоставить Вьетнаму "священное право всех людей на самоопределение". Он напечатал несколько тысяч экземпляров, широко распространил их - текст вызвал беспорядки, когда попал в Сайгон, - и июньским утром 1919 г. принес один экземпляр в отель "Крильон", где надеялся вручить его Вильсону. По одной из версий, он даже взял напрокат утренний костюм для этого случая. Увидеть Вильсона ему не удалось, но он передал свою брошюру полковнику Хаусу и получил записку с подтверждением ее получения. Насколько известно, ни один из братьев Даллесов не знал о нем.

Вильсон неустанно отстаивал принцип самоопределения. Он определял этот термин как означающий, что "национальные устремления должны уважаться", что ни один народ не должен "эгоистически эксплуатироваться" и что все должны "господствовать и управляться только с их собственного согласия". Однако он применял этот принцип весьма избирательно. Он считал, что право на самоопределение имеют жители распавшихся Османской и Австро-Венгерской империй, но не те, кто живет в заморских колониях. Это исключало вьетнамцев, поэтому конференция закончилась для Хо Ши Мина с пустыми руками. Через год он стал одним из основателей Французской коммунистической партии. Затем он отправился в Москву, вступил в Коминтерн и начал революционную войну против владык мира, среди которых три десятилетия спустя оказались братья Даллесы.

Двойные стандарты Вильсона спровоцировали еще четыре взрыва гнева со стороны подвластных народов. Все они вспыхнули в течение нескольких месяцев друг за другом весной 1919 года: революция против британского правления в Египте, антияпонское восстание в Корее, начало эпического движения сопротивления Ганди в Индии и волна протеста антиимпериалистов в Китае, которую лидер независимости Сунь Ятсен объяснил их гневом по поводу того, "насколько полно они были обмануты пропагандой самоопределения со стороны великих держав".

Отказавшись противостоять националистическим требованиям, возникавшим в этих и других странах, западные лидеры, собравшиеся в Париже, заложили основу для десятилетних потрясений. Решимость сохранить свои владения перевесила их приверженность абстрактному принципу самоопределения. Это было справедливо как для Вильсона, так и для других.

Если бы делегация США согласилась изучить вопрос о статусе французских колоний, то открылся бы колоссально пагубный ящик Пандоры и был бы нарушен главный эдикт дипломатии - "жить в стеклянных домах", - пишет историк Дэвид Андельман в своем отчете о мирной конференции. "В конце концов, кто такие американцы, чтобы бросать камни, когда у них есть свои владения - от Филиппин до Карибского бассейна? Если мирная конференция была открыта для решения вопроса о таких местах, как [Вьетнам], то почему бы ей не заняться Гавайями или Пуэрто-Рико, если уж на то пошло?"

Нет ни малейшего намека на то, что Фостер или Алли когда-либо сожалели о том, что делегаты в Париже не смогли учесть чаяния колониальных народов. Однако им пришлось пожалеть о некоторых других решениях, воплощенных в итоговом договоре, который был подписан в Версале 28 июня 1919 года. Фостер опасался последствий того, что Германия будет подавлена требованиями непомерных репараций, но европейские державы-победительницы настаивали на том, что немцы должны пострадать за свою роль в развязывании войны. Алли способствовал передаче спорной Судетской области, населенной преимущественно немецкоязычными жителями, новому государству - Чехословакии, а позже признал, что его Комиссия по установлению границ превратила Чехословакию в "банан, лежащий поперек лица Европы". Четырнадцать лет спустя нацисты придут к власти, отчасти используя гнев немцев по поводу этих двух фиатов.

Парижская конференция стала глобальной вечеринкой в честь триумфа Америки. Делегация Вильсона насчитывала сотни человек, гораздо больше, чем когда-либо представляли Соединенные Штаты. Европа оказала ему бурный прием, и он, не колеблясь, взял на себя мантию мирового лидерства. Судьба Соединенных Штатов, - заявил он в своей речи перед отъездом, - "нести свободу, справедливость и принципы человечности" менее цивилизованным народам мира и "обратить их к принципам Америки".

Один или другой из братьев Даллесов принимал участие практически во всех важных делах, которые рассматривались на мирной конференции. Они завоевали доверие Вильсона и познакомились со многими титанами, которые будут определять мировую политику в течение следующих полувека. Алли писал домой, что это был "опыт захватывающего интереса и возможностей", который дал ему "редкий шанс заглянуть в мировую политику". Для Фостера это было именно так и даже больше: решительный рывок к богатству и власти.

Кроме того, впервые за несколько лет братьям удалось провести время вместе. Живя на разных континентах, они поддерживали лишь спорадические контакты, но в Париже они заняли смежные комнаты в отеле Crillon и подолгу беседовали. Они осознали, насколько схожи их взгляды на мир. Интимная связь, определившая их дальнейшую жизнь и определившая судьбы государств, возникла на основе глубокого взаимного доверия и симпатии, которые впервые возникли у них в Париже, когда они были взрослыми. Будучи противоположностями по характеру, они полностью совпадали в политических и философских взглядах.

За несколько месяцев пребывания в Париже Фостер и Алли полностью попали под влияние Вудро Вильсона. Он оказал на них не меньшее влияние, чем их отец и "дедушка Фостер" в детстве. Фостер сидел у ног Вильсона в колледже - позже он говорил, что возможность посещать его курсы была "главным преимуществом, которое я получил в Принстоне", - и, как и многие американцы, они с братом были в восторге от стремительного взлета Вильсона из университетского городка в Белый дом. В Париже они хорошо узнали его. Он был квинтэссенцией дипломата-миссионера: холодный, понтифик, суровый моралист, уверенный в том, что действует как инструмент Божественной воли. Оба брата приняли его пример близко к сердцу.

Идеализм Вильсона имел ярко выраженный предпринимательский аспект. Проповедуя свой интернационализм, он часто описывал его не в идеалистических, а в коммерческих терминах. "Наши промышленные судьбы связаны с промышленными судьбами остального мира", - заявил он в одной из речей. "Я забочусь о промышленных интересах Соединенных Штатов". Этот принцип - что взаимодействие Америки с миром полезно для американского бизнеса - прекрасно вписывался в то, во что уже успели поверить братья Даллесы.

Мировоззрение Вильсона также формировалось под влиянием патернализма. Он был воспитанником южного дворянства, восхищался Ку-клукс-кланом и считал сегрегацию "не унижением, а благом". Будучи президентом, он распорядился обеспечить сегрегацию как в федеральной бюрократии, так и в транспортной системе Вашингтона. Он принимал в Белом доме премьеру фильма "Рождение нации" и после этого сетовал на то, что изображенные в нем чернокожие мужчины как жестокие симулянты "все это ужасно правдиво". За восемь лет своего правления он направил американские войска для вмешательства в дела большего числа стран, чем любой предыдущий президент: Кубу, Гаити, Доминиканскую Республику, Мексику, Никарагуа и даже, в неспокойный период после большевистской революции, Советский Союз.

Президенты и раньше отдавали приказы об интервенции, но Вильсон отличался от них тем, что неоднократно называл причину: он хотел принести демократию угнетенным народам. Это была принципиально новая концепция. Прошлые американские лидеры придерживались противоположной точки зрения: темнокожие люди неспособны к самоуправлению и должны управляться другими людьми - эту точку зрения резюмировал первый американский военачальник на Кубе генерал Уильям Шафтер, заявив, что кубинцы "не более пригодны для самоуправления, чем порох для ада". Вильсон считал иначе. "При правильном руководстве, - утверждал он, - нет народа, не приспособленного к самоуправлению".

Братья Даллес были продуктом той же миссионерской этики, которая сформировала Вильсона. Его пример укрепил их убежденность в том, что в американском вмешательстве за рубежом нет ничего предосудительного по своей сути - более того, многое в нем достойно восхищения.

Непреодолимым чувством, двигавшим Парижской конференцией, был страх перед тем, что Вильсон назвал "ядом большевизма". Секретарь Лансинг назвал коммунизм "самой отвратительной и чудовищной вещью, которую когда-либо представлял себе человеческий разум", поддерживаемой только "преступниками, развращенными и психически неполноценными людьми".

Племянники с энтузиазмом согласились. Это была естественная реакция людей, посвятивших себя защите существующего порядка. Однако не все капиталисты, участвовавшие в парижских переговорах, видели идеологическую угрозу так просто. Не меньший столп консерватизма, чем Герберт Гувер, консультировавший президента Вильсона по вопросам продовольственной помощи, призвал президента признать "истинные социальные цели" большевизма и его корни в "вопиющей несправедливости по отношению к низшим классам во всех странах, которые были затронуты", и "наказать наших собственных реакционеров за их разрушение социального улучшения и тем самым стимулирование большевизма". Ни у одного из братьев Даллесов подобных мыслей не возникало.

Вернувшись домой после мирной конференции, Вильсон сделал все возможное для борьбы с ядом, который, по его мнению, исходил из России. Используя недавно принятый Закон о подстрекательстве, он одобрил депортацию предполагаемых диверсантов, а после того как взорвалось несколько бомб анархистов и полиция раскрыла заговор по рассылке других бомб богатым промышленникам и банкирам, он уполномочил генерального прокурора А. Митчелла Палмера начать первый из двух лет рейдов, в результате которых были арестованы тысячи иммигрантов и депортированы сотни. Не менее двадцати пяти раз в 1919 и 1920 годах Вильсон направлял армию США для подавления "рабочих" или "расовых" беспорядков. Американцы находились в тисках первого большого "красного страха", вызванного, в частности, предсказанием Палмера конгрессу, что радикалы "в определенный день... восстанут и одним махом уничтожат правительство". Этого не произошло, но многие американцы были охвачены страхом перед новым, неизвестным, рассеянным, но явно страшным врагом.

Братья Даллес вернулись из Парижа с вновь обретенной репутацией. В частности, Фостеру удалось дебютировать на мировой арене. Произведя впечатление на влиятельных европейцев и став доверенным лицом президента Вильсона, он продемонстрировал своему боссу Уильяму Нельсону Кромвелю, насколько хорошо он научился преуспевать в тех прибыльных зарослях, где пересекаются бизнес, политика и дипломатия. Вскоре после того, как он вернулся на работу в Нью-Йорк и стало известно, что другая фирма предложила ему работу, Кромвель сделал его своим партнером. Часть его работы была внутренней, например, слияние группы нефтедобывающих и нефтеперерабатывающих компаний в корпорацию, ставшую Amoco. Но большее количество работ было связано с международной деятельностью. Его клиенты владели шахтами в Чили и Перу, сахарными плантациями на Кубе, коммунальными предприятиями в Панаме, нефтяными скважинами в Колумбии, банками во Франции, лакокрасочными заводами в Италии и России. Две его специализации - организация синдикатов по выдаче зарубежных кредитов для нью-йоркских банков и помощь коммунальным компаниям в получении контроля над предприятиями в зарубежных странах.

Фостер также взял задание на написание призрака у своего наставника Бернарда Баруха, который, как и многие друзья и поклонники Вильсона, был обеспокоен стремительным успехом книги Джона Мейнарда Кейнса "Экономические последствия мира", вышедшей в 1919 г. и направленной против Версальского договора. В книге говорилось о том, что раздел договора, посвященный репарациям, который разработал Фостер, а Барух представил как свой собственный, подвергает Европу "угрозе инфляционизма". Барух решил ответить. В его книге под многозначительным названием "Создание репарационного и экономического разделов договора" утверждалось, что положения о репарациях "жизненно важны для интересов американского народа и еще более важны для мировой стабильности". Фостер выполнил большую часть работы по написанию и редактированию, за что Барух заплатил ему десять тысяч долларов.

Вскоре после возобновления Соединенными Штатами дипломатических отношений с Германией Государственный департамент направил Аллена - он перестал называть себя "Алли" даже в письмах к родителям - в американское представительство в Берлине. Он прибыл в начале 1920 г. и стал свидетелем первых дней Веймарской республики и путча правых сил Каппа, пытавшихся ее уничтожить. "Дядя Берт" к тому времени оставил пост государственного секретаря, но оба брата уже создали себе репутацию и больше не нуждались в покровителе.

Через три месяца после вступления в должность в Берлине, вскоре после празднования своего двадцать седьмого дня рождения, Аллен взял отпуск и вернулся в дом своего детства на севере штата Нью-Йорк. В один из первых выходных дней он посетил вечеринку на шикарном курорте и познакомился с зеленоглазой блондинкой Мартой Кловер Тодд, дочерью профессора иностранных языков Колумбийского университета. Через неделю он сделал ей предложение, и 3 августа 1920 г. они поженились.

Это не было счастливой парой. Кловер была чувствительной, тонко уравновешенной и склонной к приступам меланхолии. Ее муж-филантроп и трудоголик, однажды написавший ей письмо с предложением обратиться к друзьям за советом, "как жить с такой утиной педичкой, как я", оказался не готов или не в состоянии оказать ей необходимую эмоциональную поддержку. У него был вспыльчивый характер, и он часто срывался на ней. В ответ она сворачивалась калачиком, а когда он заканчивал, молча уходила из дома и бродила там, иногда подолгу. Они неоднократно подумывали о разводе, но оставались вместе до самой его смерти, последовавшей почти через пятьдесят лет.

Вместо того чтобы отправить Аллена после отпуска обратно в Берлин, Государственный департамент направил его в Константинополь, столицу побежденной Османской империи. Первый год совместной жизни они с Кловер провели в двухэтажном доме с видом на Босфор. В 1922 г., когда Кловер была беременна и подавлена тревожными новостями из дома - ее старший брат покончил жизнь самоубийством, - они вернулись в США. В день отъезда Аллен получил телеграмму, в которой сообщалось, что его повысили в должности, и вместо возвращения в Константинополь он должен был обосноваться в Вашингтоне в качестве начальника отдела Государственного департамента по делам Ближнего Востока. В течение следующих четырех лет он курсировал между Вашингтоном и Левантом, поддерживая отношения с такими фигурами, как король Ирака Фейсал, король Трансиордании Абдулла, турок Кемаль Ататюрк и даже Т.Э. Лоуренс, которого он знал еще по Парижской мирной конференции.

Встречи с выдающимися людьми - далеко не все, чем занимался Аллен в годы своего пребывания на Ближнем Востоке. Государственный департамент активно продвигал там американские нефтяные интересы, особенно интересы компании Standard Oil, принадлежавшей семье Рокфеллеров. Аллен провел много времени, изучая эту новую форму коммерческой дипломатии. В то время как военно-морские силы мира переходили с угольных на нефтяные корабли, что ознаменовало начало нефтяной эры, он работал над тем, чтобы Соединенные Штаты получили свою долю доступа к ресурсу, который определит дальнейшее развитие века.

Между поездками на Ближний Восток Аллен находил достаточно времени для посещения вечерних и утренних занятий на юридическом факультете Университета Джорджа Вашингтона, который он окончил в 1926 году. Тем не менее он чувствовал, что его карьера и жизнь заходят в тупик. Ему было уже за тридцать, он жил на зарплату государственного служащего и скромное наследство от "дедушки Фостера". Его работа не приносила особых результатов. Однажды он обнаружил пачку своих отчетов нераспечатанной в шкафу Госдепартамента.

Жизнь с Кловер становилась все более сложной. Однажды Аллен предъявил ей непомерный счет из магазина Cartier, и она спокойно объяснила, что узнала о его связи с другой женщиной и в качестве "компенсации" купила себе изумрудное колье. Затем она заявила, что намерена покупать новое украшение каждый раз, когда узнает об одной из его интрижек. Это могло бы быстро привести супругов к банкротству, но она не выполнила свою угрозу.

Десять лет прошло с тех захватывающих дней Первой мировой войны, когда Аллен по утрам отправлял агентов на секретные задания по всей Европе, днем встречался со своей любовницей, а долгими вечерами проводил совещания со шпионами за коньяком в отеле Bellevue Palace в Берне. Он мечтал снова стать офицером, но в США не было разведывательной службы. Его путь был неопределенным. Позднее он назвал этот период "периодом моего уныния".

2. ЗАПЯТНАННОСТЬ МОЕГО ОКРУЖЕНИЯ

В мае 1926 г. в яхт-клубе Oyster Bay собралась толпа любителей яхт с Лонг-Айленда, чтобы понаблюдать за первой регатой сезона. Примерно в середине дня несколько человек заметили, что одна из яхт, Snookabus, опасно дрейфует. Другой моряк пристал к яхте. Он обнаружил тело, лежащее на палубе.

Жертва, Ройалл Виктор, в течение десяти лет был одним из трех старших партнеров фирмы Sullivan & Cromwell. В возрасте всего сорока восьми лет он перенес сердечный приступ и умер мгновенно.

Это был второй тяжелый удар по фирме менее чем за год. Недавно от рака желудка умер еще один старший партнер, Альфред Ярицки. Оставался только один член триумвирата - Генри Пирс, но он был болен и предпочел уйти на пенсию, а не возглавить компанию. Одним из последних его действий было обращение к соучредителю и руководителю фирмы Уильяму Нельсону Кромвелю с просьбой продвинуть Джона Фостера Даллеса. Кромвель так и поступил.

Фостер стал частью команды из четырех человек, управлявших фирмой, а через несколько месяцев Кромвель назначил его единственным управляющим партнером. Ему было тридцать восемь лет, и он всего пятнадцать лет как закончил юридическую школу. Так началась его четвертьвековая карьера одного из самых безжалостно эффективных и высокооплачиваемых придворных американской элиты.

В эти годы состоятельные американцы охотно рассовывали свои деньги - и свои интересы - по всему миру. Соединенные Штаты впервые превратились из страны-должника в страну-кредитора. Нью-Йорк заменил Лондон в качестве мировой финансовой столицы. Клиенты стремились воспользоваться услугами Sullivan & Cromwell. Список тех, кого представлял Фостер, можно сравнить с путеводителем по вершинам американской торговли, производства и финансов.

В 1920-х годах, работая в таких банках, как Brown Brothers, Lazard Frères, Goldman Sachs и First National Bank of Boston, Фостер организовал семнадцать кредитов латиноамериканским странам на общую сумму около 200 млн. долларов США, что эквивалентно более чем 2 млрд. долларов США в начале XXI века, а также три кредита Китаю от J. P. Morgan. Особое внимание он уделял Европе, где в 1920-е годы его клиенты предоставили более миллиарда долларов США, в основном Германии. Он помог разработать сложные условия выплаты репараций Германии, разработав систему, в соответствии с которой Германия должна была брать кредиты в иностранных банках для погашения своих военных долгов. Это создало весьма прибыльный рынок в заумной области, в которой он разбирался не хуже любого американца. Под его руководством американские банки начали инвестировать в банки Германии, а также кредитовать немецкие коммунальные предприятия, частные фирмы, такие как Hansa Steamship Lines, города Берлин, Мюнхен, Ганновер, Франкфурт, Бреслау и Нюрнберг, а также государство Пруссия.

Идея таких кредитов часто исходила не от нуждающихся заемщиков, а от Фостера и его агентов, которые рыскали по Европе и особенно по Германии в поисках мест, где можно выгодно разместить деньги. "Баварская деревушка, которой, как выяснили американские агенты, требовалось около 125 тыс. долларов, была убеждена и в конце концов получила возможность занять на американском рынке 3 млн. долларов", - говорится в одном из исследований, посвященных этой практике. Американские банки узнали, сколько денег они могут заработать, предоставляя кредиты за рубежом. Фостер преуспевал, связывая их с заемщиками.

В своем письме Джанет в 1911 г., сообщая радостную новость о том, что Sullivan & Cromwell приняла его, Фостер предсказал, что вскоре сам будет нанимать новых юристов для фирмы, что и произошло вскоре после того, как он стал управляющим партнером. Двое из первых кандидатов, которых он рассматривал, в дальнейшем сыграли важную роль в жизни Америки. Одним из них был выпускник Колумбийской школы права Уильям О. Дуглас. Позже, когда Дуглас стал председателем Комиссии по ценным бумагам и биржам, а затем судьей Верховного суда, Фостер говорил, что отказал Дугласу, потому что тот показался ему недостаточно острым. Дуглас рассказывал эту историю по-другому.

"Я видел Джона Фостера Даллеса и решил отказаться от него из-за его понтов", - писал он в своих мемуарах. "Он показался мне высокопоставленным церковником, желающим кого-то использовать. На самом деле, я был настолько поражен напыщенностью Даллеса, что когда он помог мне надеть пальто, когда я выходил из офиса, я повернулся и дал ему четверть чаевых".

Фостер и Дуглас были совершенно разными американцами. Под их столкновением скрывались противоположные взгляды на то, как должно быть устроено право, как Соединенные Штаты должны действовать в мире и, в конечном счете, как должна быть прожита жизнь. Фостер был замкнутым патрицием, разбогатевшим благодаря обслуживанию самых могущественных корпораций и банковских домов Америки. Дуглас был страстным иконоборцем, симпатизировавшим отстающим и восхищавшимся чужими культурами. Один из них придерживался религиозных и политических убеждений, не любил потрясений и смотрел на мир из отделанных панелями апартаментов в Нью-Йорке, Вашингтоне и европейских столицах. Другой отвергал догмы, познавал мир, путешествуя по труднодоступным местам, и считал, что США должны подходить к другим странам "со смирением" и позволять им решать свои проблемы "по-своему".

"Я не уверен, что хочу попасть в рай", - размышлял Дуглас в конце жизни. "Боюсь, что там я могу встретить Джона Фостера Даллеса".

Вскоре после странной встречи Фостера с Дугласом он провел собеседование с другим перспективным юристом на должность в Sullivan & Cromwell. Этот юрист не мог сравниться с Дугласом по уровню юридического мышления - ему потребовалось три попытки сдать экзамен на адвоката, - но зато у него был другой плюс. Он был братом Фостера.

Аллен стремился получить диплом юриста в надежде, что он откроет перед ним новые горизонты на дипломатической службе. Однако после получения диплома ему предложили лишь должность в Китае с годовым окладом 8000 долл. Он обратился за советом к старшему брату, и у Фостера сразу же возникло предложение: уйти с дипломатической службы и поступить на работу в компанию Sullivan & Cromwell. Его зарплата будет значительно выше той, которую обычно получали начинающие юристы, а также появятся другие возможности для обогащения. Аллен согласился и в октябре 1926 г. стал сотрудником фирмы. Завершение десятилетней карьеры в Государственном департаменте было, как он писал своему другу, "чрезвычайно трудным решением". Он понимал, что вступает в морально-этические сумерки.

"Я хочу сохранить как можно более хорошую репутацию, - писал он, - несмотря на запятнанность моего окружения".

Другие юристы Sullivan & Cromwell выражали некоторое недовольство тем, как Аллен был принят в фирму, но его сеть глобальных контактов быстро принесла свои плоды. В фирме он стал известен как "маленький министр". Хотя он часто работал в Европе, он также стал ключевым человеком фирмы по сделкам в Латинской Америке. В первый год работы в качестве юриста он с помощью бывших коллег из Госдепартамента организовал предоставление банками, которые он представлял, кредитов на сумму 13 млн. долл. для Боливии и 10 млн. долл. для Колумбии.

Первый важный клиент, которого Аллен привел в фирму, - денди из социального реестра по имени Артур Банкер - благодаря семейным связям получил в собственность богатую нефтяную концессию в Колумбии. Компания Royal Dutch Shell оспорила его притязания, но после того, как в 1928 г. Аллен отправился в Лондон, чтобы представить аргументы своего клиента сэру Анри Детердингу, легендарному председателю совета директоров Shell, Детердинг отступил. Через два года, в 1930 г., в Колумбии состоялись президентские выборы, которые, по обвинению вашингтонского обозревателя Дрю Пирсона, Аллен подстроил, чтобы обеспечить победу кандидата, обязавшегося защищать нефтяную концессию Бункера.

В знак признания этих и других заслуг в 1930 г. Аллен стал партнером Sullivan & Cromwell. Первым его заданием было провести год в Париже, где серебристоволосый патриарх фирмы Уильям Нельсон Кромвель наслаждался полупенсией. Аллен оставил Кловера с указанием присоединиться к нему через три месяца, и в течение этих месяцев он жил в "шикарном номере" Кромвеля на авеню Фош. К этому времени Фостер уже считал Кромвеля недисциплинированным и временами неловким эксцентриком, но Аллен, по его собственному признанию, "очень полюбил" стареющего мастера. Между ними установились отношения отца и сына, которых Аллену не хватало дома, где суровый преподобный Даллес благоволил к своему суровому первенцу.

Пока Аллен находился в Париже, преподобный Даллес умер в семейном доме в Уотертауне, штат Нью-Йорк. Аллен не вернулся ни на похороны, ни на поминальную службу, отчасти потому, что был занят пленительной женщиной по имени Грегуар. Когда он не был с ней, то пробовал другие удовольствия, часто с Кромвелем. В одном из писем домой он сообщал, что они пригласили двух дам на обед в версальский дворец Трианон и после этого "хорошо провели время". Даже приезд Кловер с тремя маленькими детьми не замедлил сказаться на его настроении. Париж был карнавалом чувств, и Аллен, как писал один из биографов, "жил в нем на полную катушку: игровая площадка царствующих и свергнутых монархов, где Морганы и Вандербильты, махараджи из Индии и звезды Голливуда, старые богачи и новые, искали вечного веселья в безрассудных тратах, спасаясь от распространяющейся депрессии в Америке". Аллен не испытывал отвращения к этой аляповатой показухе, он наслаждался роскошью, которую можно было купить за чужие деньги".

Потакание своим желаниям - не все, что занимало Аллена в Париже. Это было также время, когда он укрепил свою репутацию международного юриста мирового класса. Деньги летели через Европу для выплаты репараций, военных долгов, слияния корпораций и бесчисленных инвестиций, как легальных, так и нелегальных. Ослабевшие страны боролись за выживание. Консультируя центральных банкиров, которые тихо встречались в Базеле, чтобы определить будущее континента, продвигая предложение Э. Х. Гарримана о покупке электрической системы Польши, на которое премьер-министр Юзеф Пилсудский в итоге наложил вето, или помогая банку Дж. Он завершил переход от проницательного, но малоизвестного дипломата к активному защитнику интересов богатейших людей, банков и корпораций Америки.

"Он никогда не утруждал себя пониманием технических аспектов финансовых маневров, - писал один из историков, - но под влиянием Фостера и фирмы он стал более чувствительным к цели элиты - транснациональной власти для обеспечения процветания всего мира и, конечно, себя".

После четырнадцати месяцев пребывания в Париже Аллен в марте 1931 г. вернулся в Нью-Йорк без Кловер и их детей, которых он отправил на весну и лето в Швейцарию. Этот перерыв не только дал ему время для личных занятий, но и позволил осмыслить масштабы экономического краха, охватившего Соединенные Штаты и распространившегося на Европу. Миллионы людей остались без работы. Тысячи банков потерпели крах. В 1929-1932 гг. прибыли корпораций упадут более чем наполовину. Так же как и стоимость американского экспорта. Возникла угроза социальных потрясений. Для тех, кто был глубоко заинтересован в стабильности глобальных финансовых сетей, каковыми были оба брата Даллеса, Депрессия стала ужасающим примером того, насколько безумным может стать мир, если им неумело управлять.

* * *

Несмотря на кризис, через круги, окружавшие братьев Даллес, по-прежнему проходило огромное количество денег. Некоторые из самых крупных гонораров Sullivan & Cromwell были получены от жертв кризиса, в частности, 540 тыс. долл. за ведение переговоров от имени держателей облигаций, обманутых Иваром Крюгером, шведским финансистом и "королем спичек", который покончил с собой после краха своей финансовой пирамиды в 1932 году. Опыт Фостера в сложных вопросах реструктуризации международных долгов был востребован как никогда. Его клиенты-банкиры продолжали давать деньги в долг за рубежом, в основном для рефинансирования существующих долгов. Послевоенное восстановление в Европе все еще продолжалось в достаточном объеме, чтобы приносить прибыль, хотя и в меньших размерах, инженерным, горнодобывающим, коммунальным, станкостроительным, сырьевым и транспортным компаниям, интересы которых он представлял. Не менее пятнадцати из этих компаний, включая Grand Union, Babcock & Wilcox, American Bank Note, Western Power, North American Edison, International Nickel и American Agricultural Chemical, ввели Фостера в свои советы директоров или попечителей.

Ни один из братьев не испытывал недостатка в деньгах. Фостер зарабатывал в Sullivan & Cromwell около 300 тыс. долл. в год - эквивалент почти 5 млн. долл. в начале XXI в., а также дивиденды по акциям и гонорары за работу в советах директоров корпораций. Его часто называли самым высокооплачиваемым юристом в США. Аллен получал домой примерно в два раза меньше, что по меркам того времени было очень скромно, и это позволило ему купить дом на Манхэттене по адресу 239 East Sixty-First Street и уединенный дом в Lloyd Neck на северном побережье Лонг-Айленда. Оба дома были более чем комфортабельными, хотя городской дом был менее впечатляющим, чем дом Фостера, расположенный в тридцати кварталах к северу, на 72-й Восточной Девяносто первой улице, а дом в Ллойд-Неке был меньше, чем дом Фостера в близлежащем Колд-Спринг-Харборе. Аллен также преуспел благодаря своевременным инвестициям в несколько компаний, которые представляла его фирма, среди которых были International Nickel, Babcock & Wilcox и United Fruit.

"Один из партнеров Аллена вспоминал впоследствии, что он был очень полезен для фирмы, так как умел привлекать клиентов в Sullivan & Cromwell. "Он был прекрасным клиентом. Ему нравилась нью-йоркская жизнь, и вы стали видеть его повсюду, особенно там, где собирались магнаты, президенты компаний или их жены - на премьерах в Метрополитен-опера, благотворительных балах, клубных ужинах, сквошах в Нью-Йоркском атлетическом клубе, теннисных вечерах. Он был хорошим теннисистом и знал, когда проигрывает. Если он играл с женой магната, он был уверен, что они выиграют. Но если на противоположном корте находился сам магнат, он поддерживал игру практически до последнего залпа, когда Аллен начинал путаться и ошибаться. Таким образом, магнат чувствовал себя великолепно, выиграв трудную партию, а его жена тоже не расстраивалась - в конце концов, она не виновата в проигрыше, - и оба испытывали благосклонность к Аллену. Ведь он тоже хорошо проиграл".

Фостер принес в Sullivan & Cromwell нечто совершенно иное. От своего деда он научился тонкому искусству накопления влияния и использования его в интересах своих клиентов. Он глубоко понимал мировую финансовую систему, особенно рынок облигаций, и те возможности, которые он открывал для состоятельных американцев. Хотя он, как известно, не мог запомнить имена младших партнеров, его ум был полон юридических тонкостей. О его аппетите к работе ходили легенды. Как и его жесткость в переговорах.

С точки зрения клиента, они представляли собой идеальную команду: один брат был очень веселым и талантливым соблазнителем, другой обладал удивительным умением строить судьбы.

В электричке на Третьей авеню был вагон, неофициально зарезервированный для мужчин в честерфилдских пальто, - швейцары отгоняли остальных, и когда Аллен поднимался на борт, направляясь утром на Уолл-стрит, он часто сталкивался со своим братом, который садился на три остановки раньше. Во многих пятничных днях оба мужчины садились на поезд в 4:50 от Пенсильванского вокзала до Лонг-Айленда. Оказавшись там, они нашли разные способы развлечься. У Фостера была яхта, и он плавал на ней, когда позволяла погода. Когда погода не позволяла, он проводил большую часть времени дома, где расслаблялся, читая детективную историю перед камином, пока его жена вязала. В выходные дни Аллен проводил на Лонг-Айленде вечеринки, часто в собственном доме. Среди постоянных гостей были Арчи Рузвельт, сын Теодора и соучредитель инвестиционного банка; Чарльз и Энн Морроу Линдберги, одна из пар американской мечты; Ребекка Уэст, которая на вопрос, была ли она одной из любовниц Аллена, спустя годы ответила: "Увы, нет, но я хотела бы ею быть"; Гамильтон Фиш Армстронг, лучший друг Аллена по Принстону; а также целый парад соседей по Манхэттену - от Джона Гантера до Таллулы Бэнкхед. Вечеринки Аллена перетекали из уик-энда в уик-энд и из года в год. С его воспитанным обаянием, бесконечным запасом историй, хорошо укомплектованным винным погребом, хищным интересом к женщинам, богатством из неопределенных источников, стильными пиджаками и мокасинами на пуговицах он мог бы сойти со страниц "Великого Гэтсби".

"Мой отец был очень, очень экстравертным человеком, - вспоминала впоследствии его дочь Джоан. "Он любил постоянно быть в движении. Он много работал, а потом ему хотелось пойти на вечеринку или устроить праздник. Он хотел, чтобы вокруг него были люди, движение, действие. Моя мама была интровертом и любила поразмышлять, почитать, побыть в одиночестве. Для интроверта часто бывает мучительно находиться рядом с экстравертом, который теснит себя и других вокруг тебя".

За пятнадцать лет работы в Sullivan & Cromwell в межвоенный период Аллен совершил одиннадцать длительных зарубежных поездок. Письма, которые он писал домой Кловер, изобиловали упоминаниями о других женщинах, которые в лучшем случае можно было расценить как бесчувственность, а в худшем - как издевательство. В одном из них он пишет о ночном свидании с "привлекательной (не красивой) ирландско-французской женщиной, которую я повел в "Шехерезаду", где мы пробыли до раннего утра". В другом случае речь идет об "английской девушке... довольно симпатичной. Танцевали и пили шампанское до позднего вечера". Среди других женщин, с которыми он встречался, были "очаровательная вдова", "приятнейшая спутница", "молодая английская девица", "очень восхитительная особа" и "разумная душа, отнюдь не безобразная". После одного атлантического перехода он с гордостью написал Кловеру, что "в целом я держался в стороне от каких-либо связей, и, в частности, на борту не было ни одной дамы, с которой я бы особенно сблизился".

"Мне кажется, что я не заслуживаю такой хорошей жены, какая у меня есть, поскольку я слишком люблю общество других дам", - признавался он в другом письме. Его сестра Элеонора позже писала, что "в Аллена в то или иное время было влюблено не менее сотни женщин, и некоторые из них даже не были с ним близки".

В ответ на это Кловер сосредоточила свое внимание на сыне и двух дочерях. Она также занялась реформой системы исполнения наказаний и часто посещала тюрьмы. Прогуливаясь по улицам бедных кварталов Нью-Йорка, она останавливалась для долгих бесед с нищими и людьми в очереди за хлебом. В письмах к друзьям она говорила, что легкость жизни высшего класса заставляет ее чувствовать себя виноватой и стыдиться. Ее муж, напротив, был неприкаянным элитаристом, который, как известно, никогда не подбирал салфетку, уронив ее за ужином, предпочитая ждать, пока это сделает слуга.

Вскоре после возвращения из Парижа в 1931 г. Аллен начал роман с высокой светловолосой русской эмигранткой, которая появилась в теннисном клубе Колд Спринг Харбор и чей муж был хронически болен. Он не пытался скрывать свои отношения, свободно рассказывая не только друзьям, но и жене и детям о своей новой замечательной "теннисной партнерше". Неприкрытое прелюбодеяние стало устоявшейся чертой его характера. И оставалась таковой всю его жизнь.

"Секс, судя по всему, был для Аллена Даллеса формой физиотерапии, чем-то, что он делал, чтобы поддерживать себя в форме для более важных дел", - предположил один из биографов. "Настойчивое желание Кловер остаться дома с детьми и ее растущая озабоченность правами заключенных рассматривались им как своего рода предательство ее обязанности быть его хорошей и верной спутницей жизни. Если Кловер не путешествовала, когда Аллен просил, то его нельзя было винить, если он отвлекался на других женщин, всегда принадлежавших к его классу и положению".

Почти патологическое бабство Аллена и его явное отсутствие интереса к построению крепких отношений с женой резко контрастировали с бесконечной преданностью Фостера Джанет. При этом братья были поразительно похожи в отношениях со своими детьми. Оба были далекими, некомфортными отцами.

Трое детей Фостера воспитывались нянями, и им не разрешалось вторгаться в мир своих родителей. Старший, Джон Уотсон Фостер Даллес, был угрюмым и замкнутым, по одной из версий, "обидчивым, сверхчувствительным и очень эмоциональным". Когда он проигрывал партию в шашки или нарды, то разражался слезами, что шокировало его всегда стоического отца. Их отношения стали еще более напряженными, когда Джон бросил колледж, так как не мог с энтузиазмом относиться к карьере юриста, которую планировал для него отец. Они так и не смогли найти общий язык, эмоциональный или иной. Джон стал горным инженером и провел большую часть своей жизни в Латинской Америке.

Его младший брат, Эвери, уехал еще дальше - не географически, а духовно. Прогуливаясь однажды по берегу реки Чарльз, будучи студентом Гарварда, Эвери был поражен тем, что он назвал откровением. Вскоре после этого он отказался от пресвитерианских традиций своей семьи и перешел в римский католицизм. Фостер был в апоплексии. Получив известие, он позвонил Артуру Дину, своему ближайшему коллеге по компании Sullivan & Cromwell.

"Он позвонил Дину, - вспоминал впоследствии журналист Маркиз Чайлдс, - и сказал: "Я хочу, чтобы ты отменил все свои встречи. Наступил величайший кризис в моей жизни. Я хочу, чтобы ты прочитал письмо, которое я отправляю Эйвери". А в письме было написано: "Никогда больше не открывайте мою дверь. Never speak to me again. Никогда больше не общайся со мной. Ты больше не мой сын". И затем, согласно рассказу Дина, примерно с четырех часов дня или с 4:30 до 8:30 вечера он обсуждал это с Даллесом и убеждал его не отправлять письмо".

Эйвери стал священником и иезуитским ученым консервативного толка. Он опубликовал два десятка книг и сотни статей на богословские темы, преподавал религию в Фордхэмском университете. В конце концов он достиг неловкого примирения со своим отцом. В конце жизни папа Иоанн Павел II возвел его в сан кардинала. Одним из последних публичных выступлений кардинала Даллеса было заявление, в котором он критиковал Конференцию католических епископов США за слишком "экстремальное" стремление исключить из священства обвиняемых педофилов.

Средний ребенок Фостера, Лилиас, оскорбила чувство порядка своего отца, заявив, что хочет учиться в колледже и, как ее тетя Элеонора, сделать карьеру. Фостер считал, что образование портит женщин, и не одобрял этого. "Он не хотел, чтобы она чему-то училась, за исключением, может быть, женского обаяния, которого, по его мнению, ей не хватало", - писала позже Элеонора. В конце концов Лилиас убедила отца разрешить ей учиться в Беннингтонском колледже, который он ошибочно считал выпускной школой. Позже она стала пресвитерианским священником, но и это не вернуло ей благосклонности отца. Он оставался таким же холодным к дочери, как и к сыновьям.

"Работа была для него очень важна, и он испытывал настоящее чувство долга перед коллегами и подчиненными", - писала Элеонора о своем старшем брате. "Он не мог пренебречь ими ради своих детей".

Отношения Аллена с его тремя детьми были не более счастливыми. Его сын, Аллен Мейси Даллес, пытался сделать все, чтобы завоевать внимание отца, - от обучения шахматам до изучения международной политики, но безуспешно. Прекрасно понимая, что Аллен никогда не считал его достаточно "жестким", он записался в морскую пехоту. Его отправили в Корею, и в возрасте двадцати двух лет он едва не погиб, когда осколок снаряда оторвал ему часть черепа. Из-за повреждения мозга он долгие годы находился в санаториях и отделениях интенсивной терапии.

Обе дочери Аллена, Джоан и Кловер Тодд, известная как Тодди, в раннем возрасте были забраны из школы и обучались в неформальной академии в поместье их соседа по Лонг-Айленду Арчи Рузвельта. Там они читали романтическую поэзию и играли с избранной группой других детей, среди которых был племянник Рузвельта Кермит, который впоследствии стал работать на Аллена и вошел в историю как сотрудник ЦРУ, руководивший свержением иранского правительства. Джоан вышла замуж за видного австрийца, затем развелась с ним и вышла замуж за другого австрийца, дипломата. Она вернулась в США и прожила, по-видимому, полноценную жизнь.

Ее старшая сестра, Тодди, была менее счастлива. Она, очевидно, унаследовала от матери склонность к депрессиям и периодически переживала психологические "кризисы", которые практически парализовывали ее. Эмоциональная неуравновешенность нарушала ее жизнь как дома, так и в школе. В возрасте около 20 лет она сбежала от спортсмена из колледжа, которого мать наняла для обучения спорту ее брата. Она вышла за него замуж, но брак вскоре распался. Позже она вышла замуж за норвежского банкира и переехала с ним в Лондон. Симптомы болезни не ослабевали, и на протяжении всей жизни ей требовалась госпитализация.

Братьям Даллесам также пришлось иметь дело со своей независимой сестрой Элеонорой, которая, к огорчению Фостера, отказалась от супружеской анонимности и подчинилась семейному кодексу. Вскоре после получения степени доктора экономических наук, написав диссертацию о причинах инфляции во Франции, Элеонора посетила Париж и на вечеринке на Монпарнасе познакомилась с пожилым разведенным американцем Дэвидом Блондхеймом. Они начали встречаться, и когда через несколько месяцев ее родители приехали навестить ее, она сообщила им о своей помолвке. Преподобный Даллес, который уже был нездоров, был потрясен этой новостью, поскольку Блондхейм происходил из ортодоксальной еврейской семьи. Фостер тоже был недоволен и пытался отговорить сестру от брака. Не желая причинять себе лишних страданий, она решила, что вместо свадьбы тихо переедет к своему возлюбленному. Блондхейм также скрывал роман от своих родителей, зная, что они тоже не одобрят "смешанную" пару. Наконец, после смерти преподобного Даллеса в 1931 году они поженились. На свадьбе не присутствовал ни один родственник жениха или невесты.

Дискомфорт, который испытывала семья Элеоноры от этого межкультурного брака, отразился в презрении к ее мужу. Брат Дэвида Блондхейма разорвал с ним отношения и сказал, что он навсегда исключен из клана Блондхеймов. Он и без того страдал депрессией, а эта новость просто опустошила его. Сообщения о тяжелом положении евреев в Европе еще больше расстроили его. Когда весной 1934 г. Элеонора сообщила ему о своей беременности, он отреагировал не радостью, а чувством вины за то, что стал отцом полухристианского ребенка в тот момент, когда выживание евреев было под угрозой. Осенью того же года, незадолго до рождения ребенка, он покончил с собой. Элеонора была раздавлена. По предложению Фостера она отказалась от своей супружеской фамилии, чтобы отгородиться от воспоминаний о трагедии.

* * *

Вскоре после инаугурации президента Франклина Рузвельта в 1933 г. он пригласил Аллена и пожилого ветерана мировой дипломатии Нормана Дэвиса, сколотившего состояние на торговле кубинским сахаром, в Белый дом для беседы. Они сидели на задней веранде с видом на монумент Вашингтона. Аллен, будучи частным адвокатом в возрасте около тридцати лет и республиканцем, чувствовал себя как дома, консультируя Рузвельта. Его происхождение и воспитание подготовили его к комфортному пребыванию в столь высоких кругах.

"Это была почти неофициальная встреча, - писал он потом Кловеру, - и президент не стал ничего изображать".

В конце беседы Рузвельт попросил этих двух людей отправиться в Европу в качестве его эмиссаров. Они должны были остановиться в Лондоне, чтобы урегулировать спор с Великобританией по вопросам разоружения и военных репараций, а затем отправиться в Париж на экономическую конференцию. Через несколько дней они отбыли в Европу, где провели ряд встреч с премьер-министром Великобритании Рамзи Макдональдом, премьер-министром Франции Эдуаром Даладье и другими государственными деятелями. Но больше всего им хотелось встретиться с пламенным лидером национал-социалистов, только что пришедшим к власти в Германии.

Так случилось, что в день сорокалетия Аллена - 7 апреля 1933 г. - он ехал на поезде в Берлин, чтобы встретиться с Адольфом Гитлером.

В четыре часа пополудни обоих эмиссаров проводили в Рейхсканцляй, который располагался прямо напротив Вильгельмштрассе, напротив американского посольства, где тринадцать лет назад Аллен служил младшим дипломатом. Это были одни из первых иностранных делегаций, принятых фюрером. Премьер-министр Даладье сказал Аллену в Париже, что у Гитлера нет четких внешнеполитических идей, и их встреча подтвердила это. Гитлер долго говорил о несправедливости суровых репарационных выплат и настаивал на том, что он выступает за всеобщее разоружение. Он бессвязно обсуждал самые разные темы - от гражданской войны в США до вероломства Польши. Когда Дэвис спросил его о сообщениях об "эксцессах" против диссидентов, Гитлер, хорошо осведомленный о роли своих гостей в мировых финансах, ответил, что он просто наводит порядок, "чтобы защитить миллионы иностранного капитала, вложенные в Германию".

Во время пребывания там Аллена банды нацистских головорезов избивали евреев на улицах Германии, но он вернулся домой без враждебности к Гитлеру. Однако когда через два года он вернулся в Берлин, условия оказались еще хуже, и у него сложилось, по его словам, "зловещее впечатление". Его беспокоили истории, услышанные от клиентов-евреев, и волновали последствия того, что работа Sullivan & Cromwell способствовала росту финансовой и промышленной мощи Германии. Нацизм стал первым и единственным важным вопросом, по которому у братьев Даллес возникли серьезные разногласия. Аллен чувствовал, к чему все идет, и хотел избавить Sullivan & Cromwell от клейма сотрудничества. Фостер не мог смириться с тем, что ему придется отвернуться.

Несмотря на пожизненную преданность Франции, которая наградила его орденом Почетного легиона за работу над Версальским договором, ни одна страна не привлекала Фостера так сильно, как Германия. Его отец изучал богословие в Геттингене и Лейпциге и восхищал его рассказами о богатых интеллектуальных традициях этой страны и ее роли в Реформации. Он впервые посетил эту страну, когда был еще подростком. На Парижской мирной конференции он безуспешно доказывал, что Германию не следует принуждать к сокрушительным репарационным выплатам союзникам-победителям, а позже пришел к убеждению, вероятно, правильному, что, настаивая на этих выплатах, мир подталкивал Германию к агрессии. В период между мировыми войнами, когда юридическая практика Фостера приобрела поистине глобальный характер, он наиболее усердно занимался Германией. К тому времени у него уже сформировалась эмоциональная привязанность, основанная на восхищении многовековыми достижениями Германии и строгостью ее общественного устройства, и политическая, обусловленная его убежденностью в том, что эта страна является восходящим государством и оплотом против большевизма. Многолетняя работа на немецких заказчиков придавала его привязанности и экономическую основу.

Из курса Анри Бергсона, прочитанного им после окончания Принстона, Фостер почерпнул концепцию "динамических" сил, находящихся в вечном конфликте со "статическими". Бергсон использовал эту дихотомию для понимания религии и морали, а Фостер применил ее к глобальной политике, которую он интерпретировал как "циклическую борьбу между динамическими и статическими силами мира". Это был способ объединить нации в аккуратные группы, что импонировало его упорядоченному уму. В 1930-е годы он начал описывать Францию и Великобританию как "статичные" общества, заинтересованные только в защите того, что они имеют, и предсказывать, что будущее будет определяться тремя новыми творческими и "динамичными" державами: Германия, Италия и Япония.

"Эти динамичные народы, - писал он в одной из статей, - полны решимости сформировать свои государства в такой форме, которая позволила бы им взять свою судьбу в собственные руки и добиться того расширенного статуса, которого они были лишены при либеральной и мирной форме правления".

Все это не имело бы значения, если бы самое тесное взаимодействие Фостера с Германией не произошло в период укрепления власти национал-социалистов.

Фостер помог разработать план Доуза 1924 г., который реструктурировал репарационные платежи Германии таким образом, что открыл новые огромные рынки для американских банков, и в конце того же года он организовал предоставление пяти из них кредитов немецким заемщикам на сумму 100 млн. долл. В течение последующих семи лет он и его партнеры предоставили Германии еще 900 млн. долл. кредитов, что в пересчете на доллары начала XXI века составляет более 15 млрд. долл. Это сделало его ведущим продавцом немецких облигаций в США, а возможно, и во всем мире. Он резко отвергал критиков, утверждавших, что американские банки должны больше инвестировать внутри США, и протестовал, когда Государственный департамент пытался ограничить предоставление Германии кредитов, не связанных с выплатой репараций или поддерживающих картели и монополии.

Фостер заработал большие деньги на создании и консультировании картелей, основанных на соглашениях между конкурирующими фирмами о контроле над поставками, фиксации цен и закрытии своих сетей поставок и распределения для посторонних. Реформаторы во многих странах выступали против таких картелей, но Фостер защищал их как гарантов стабильности, обеспечивающих прибыль и защищающих экономику от непредсказуемых колебаний. Два картеля, которые он сформировал, стали глобальными силами.

Среди основных клиентов Фостера была расположенная в Нью-Джерси компания International Nickel Company, для которой он был не только советником, но и директором и членом правления. В начале 1930-х гг. он вместе со своим канадским филиалом ввел ее в картель с двумя крупнейшими производителями никеля во Франции. В 1934 году он привлек к участию в картеле крупнейшего немецкого производителя никеля - компанию I.G. Farben. Это дало нацистской Германии доступ к ресурсам картеля.

"Без Даллеса, - говорится в исследовании Sullivan & Cromwell, - у Германии не было бы сил вести переговоры с [International Nickel], которая контролировала мировые поставки никеля, важнейшего компонента нержавеющей стали и броневых листов".

I.G. Farben была также одной из крупнейших в мире химических компаний - она производила газ Zyklon B, использовавшийся в нацистских лагерях смерти, и Фостер, втягивая ее в никелевый картель, одновременно помогал ей создать глобальный химический картель. Он был членом совета директоров и юрисконсультом другого производителя химической продукции - конгломерата Solvay, расположенного в Бельгии. В 1930-е годы он направил Solvay, I.G. Farben, американскую фирму Allied Chemical & Dye и ряд других компаний в химический картель, столь же мощный, как и тот, который он организовал для производителей никеля.

В середине 1931 г. консорциум американских банков, желая сохранить свои инвестиции в Германии, уговорил немецкое правительство принять заем в размере около 500 млн. долл. для предотвращения дефолта. Фостер был их агентом. Его связи с правительством Германии стали еще теснее после того, как в начале 1933 г. к власти пришел Гитлер и назначил старого друга Фостера Хьялмара Шахта министром экономики.

Аллен познакомил их десятью годами ранее, когда он был дипломатом в Берлине, а Фостер регулярно посещал его по делам компании Sullivan & Cromwell. Они сразу же приглянулись друг другу. Шахт свободно говорил по-английски и хорошо понимал Соединенные Штаты. Как и Даллес, он производил впечатление энергичного авторитета. Он был высок, худощав, всегда подтянут, с коротко подстриженными волосами и высоким воротником-стойкой. Оба они подумывали о том, чтобы стать священнослужителями, но потом обратили свой мощный ум к более доходным занятиям. Каждый из них восхищался культурой, породившей другого. Оба верили, что возрождающаяся Германия сможет противостоять большевизму. Их общим интересом было привлечение американского капитала для финансирования ее подъема.

Работая с Шахтом, Фостер помог национал-социалистическому государству найти в США богатые источники финансирования для своих государственных учреждений, банков и промышленности. На нескольких "долговых конференциях" в Берлине, которые официально проводились между банкирами, но на самом деле проходили под руководством правительств Германии и США, эти два человека разработали сложные реструктуризации немецких кредитных обязательств, а также новые формулы, облегчающие немцам заимствование денег у американских банков. Sullivan & Cromwell разместила первые американские облигации, выпущенные гигантским немецким производителем стали и оружия Krupp A.G., расширила глобальный охват I.G. Farben и успешно боролась с попытками Канады ограничить экспорт стали для немецких производителей оружия. Согласно одной из исторических справок, фирма "представляла интересы нескольких провинциальных правительств, нескольких крупных промышленных комбинатов, ряда крупных американских компаний, имеющих интересы в Рейхе, и некоторых богатых частных лиц". По другой версии, она "процветала благодаря своим картелям и сговору с новым нацистским режимом". Обозреватель Дрю Пирсон с ликованием перечислял немецких клиентов Sullivan & Cromwell, которые вносили деньги нацистам, и описывал Фостера как главного агента "банковских кругов, которые спасли Адольфа Гитлера из финансовых глубин и создали его нацистскую партию как действующее предприятие".

Хотя отношения между Фостером и Шахтом начинались хорошо и процветали в течение многих лет, закончились они плачевно. Шахт внес решающий вклад в перевооружение Германии и публично призвал евреев "осознать, что их влияние в Германии исчезло навсегда". Хотя впоследствии он порвал с Гитлером и покинул правительство, в Нюрнберге его будут судить за "преступления против мира". Он был оправдан, но главный американский прокурор Роберт Джексон назвал его "фасадом накрахмаленной респектабельности, который в первые дни служил витриной, приманкой для колеблющихся". Никого он не приманивал так успешно, как Фостера.

В середине 1930-х гг. в результате валютных маневров, выкупа акций со скидками и других форм финансовой войны Германия фактически объявила дефолт по своим долгам перед американскими инвесторами. Фостер представлял интересы инвесторов в безуспешных обращениях к Германии, многие из которых были адресованы его старому другу Шахту. Клиенты, последовавшие совету Sullivan & Cromwell покупать немецкие облигации, потеряли свои состояния. Согласно одному из исследований, этот совет "обошелся американцам в миллиард долларов, потому что Шахт слишком долго уговаривал Даллеса поддержать Германию".

Фостер так и не взял на себя ответственность за это фиаско, но Аллен упомянул о нем во время выступления после ужина в одном из клубов Уолл-стрит. Он признал, что Sullivan & Cromwell "позволила долгам накапливаться слишком быстро и слишком высоко и пошла на плохой моральный риск", но настаивал на том, что предоставила кредиторам "самую лучшую юридическую защиту", и что все должны понимать, что "нет никакой защиты от экономических условий, подобных тем, что были в последние несколько лет". В условиях разгорающейся войны в Европе, когда Sullivan & Cromwell представляла собой мощную силу, не терпящую отторжения, даже инвесторы, понесшие огромные убытки, не видели другого выхода, кроме как смириться с ними.

У Фостера были очевидные финансовые причины для сотрудничества с нацистским режимом, а идеологические - Гитлер был ярым антибольшевиком - были не менее вескими. В более поздние годы ученые задавались вопросом о его действиях в этом мире. Делал ли он это из желания защитить экономические привилегии или из антикоммунистического рвения? Лучшим ответом может быть то, что для него не было разницы. В его понимании защита транснационального бизнеса и борьба с большевизмом были одним и тем же.

С 1933 года все письма, написанные из немецких офисов компании Sullivan & Cromwell, заканчивались, как того требовали немецкие правила, приветствием "Хайль Гитлер! Фостера это не беспокоило. Он печатал статьи в журналах и газетах, утверждая, что "динамичные" страны мира - Германия, Италия и Япония - "чувствуют в себе подавляемый потенциал" и что полусекретный проект Гитлера по перевооружению просто свидетельствует о том, что "Германия односторонними действиями вернула себе свободу действий". Аллен считал совершенно иначе. Вернувшись из Берлина в 1935 г., он сообщил брату, что пришло время закрыть берлинский офис фирмы и ее филиал во Франкфурте.

Фостер был ошеломлен предложением брата покинуть Германию. Многие из его клиентов, имеющих там свои интересы, включая не только банки, но и такие корпорации, как Standard Oil и General Electric, хотели, чтобы Sullivan & Cromwell продолжала работать независимо от политической ситуации. Он согласился. По его мнению, если у еврейских клиентов фирмы в Германии возникнут трудности, то юристы фирмы смогут избежать неприятностей, просто держась от них подальше.

В течение многих лет Фостер работал в берлинском офисе компании Sullivan & Cromwell, занимая великолепный номер в отеле "Эспланада", украшенный золотыми орнаментами. Сочетание сентиментальности и политической слепоты не позволило ему отстраниться и задать себе более серьезные вопросы, которые могли бы пошатнуть его мировоззрение.

Это поставило Фостера в противоречие не только с Алленом, но и с их сестрой Элеонорой, которая побывала в нацистской Германии и была в ужасе от увиденного. Она просила Фостера изменить свое мнение, но он никогда не воспринимал ее всерьез и говорил, что она "накручивает себя" по пустякам. Он отверг осуждение репрессий в Германии президентом Рузвельтом как демагогию, направленную на "взвинчивание массовых эмоций". По воспоминаниям юриста-дипломата Джона Дж. Макклоя, большая часть его политической энергии в 1930-е годы была направлена на "рационализацию этого гитлеровского движения".

Летним днем 1935 года партнеры компании Sullivan & Cromwell собрались в конференц-зале на Уолл-стрит, чтобы решить вопрос о прекращении деятельности в нацистской Германии. Фостер начал встречу с пламенной речи, в которой предупредил, что прекращение деятельности будет стоить фирме больших денег и "нанесет большой ущерб нашему престижу". Аллен ответил, что его недавняя поездка убедила его в том, что оставаться в Германии невозможно.

"Там нельзя было заниматься юридической практикой", - говорит Аллен. "Люди приходили к тебе и спрашивали, как обойти закон, а не как уважать закон. Когда такое происходит, вы не можете быть полноценным юристом".

Остальные партнеры согласились. "Мне кажется, будет лучше, если мы вообще не будем представлять интересы немецких клиентов", - сказал Артур Дин, пожалуй, самый уважаемый из них. Наконец, Фостеру осталось задать вопрос: "Кто за то, чтобы закрыть наше представительство в Германии?". Все подняли руки.

"Тогда это решено", - сказал он. "Голосование единогласно".

По некоторым данным, после произнесения этих слов Фостер прослезился. Позже он изменил дату объявления на год назад, чтобы создать впечатление, что фирма закрыла свои немецкие офисы в 1934, а не в 1935 году. Однако он и Джанет продолжали посещать Германию по мере усиления власти нацистского режима, совершая поездки в 1936, 1937 и 1939 годах. По всей видимости, ничто из увиденного его не смущало. Он поддерживал нейтралистский комитет "Америка прежде всего" - фирма "Салливан и Кромвель" безвозмездно разработала устав этого комитета - и будоражил его членов речами, обличающими Черчилля, Рузвельта и других "поджигателей войны". Гитлер произвел на него впечатление "человека, который, несмотря на скромное происхождение и чужую национальность, добился беспрекословного лидерства в великой нации".

"Только истеричка допускает мысль, что Германия, Италия или Япония замышляют войну против нас", - заверил он бизнесменов в Экономическом клубе Нью-Йорка 22 марта 1939 года. Это произошло через год после присоединения Австрии к рейху и спустя неделю после захвата Чехословакии его войсками.

Даже вторжение нацистов в Польшу в конце того же года не изменило мнения Фостера. Через два месяца после этого он выступил с речью, в которой выразил сожаление по поводу объявления Великобританией войны Германии и заявил, что "ни в глубинных причинах войны, ни в ее долгосрочных целях нет никаких оснований для того, чтобы Соединенные Штаты стали ее участником". Это вызвало ожесточенные споры между братьями, которые часто происходили за ужином в уединенном местечке Фостера в Колд-Спринг-Харборе. Фостер опубликовал призыв к "изменению международного статус-кво", чтобы противостоять "мощным силам, эмоционально настроенным на преувеличенные и радикальные перемены". Аллен понял это как призыв принять подъем нацизма как способ борьбы с большевизмом, и был потрясен.

"Как ты можешь называть себя христианином и игнорировать то, что происходит в Германии?" - спрашивал он у своего брата. "Это ужасно".

По крайней мере, еще один старший партнер Sullivan & Cromwell, Юстас Селигман, был встревожен не меньше. В октябре 1939 г., через шесть недель после вторжения нацистов в Польшу, он предпринял неординарный шаг - направил Фостеру официальный меморандум, в котором дезавуировал высказывания своего старого друга о нацизме.

"Я очень сожалею, что впервые за долгие годы нашего сотрудничества оказался в принципиальном несогласии с Вами", - писал Селигман. "Ваша позиция заключается в том, что моральная позиция союзников ни в каком отношении не превосходит моральную позицию Германии, и фактически Вы идете дальше, подразумевая, что моральная позиция Германии превосходит моральную позицию союзников ..... Я не вижу в этом ничего, что могло бы послужить логическим основанием для позиции, к которой Вы пришли сейчас. Я думаю, что с Вашей собственной точки зрения очень прискорбно, что Вы публично занимаете такую позицию".

В 1938 г. Аллен совершил свой последний визит в нацистскую Германию. Вернувшись в Нью-Йорк, остывший от прихода к власти Гитлера и, возможно, желающий найти более достойную карьеру, чем корпоративное право, он удивил свою семью и друзей, объявив, что решил баллотироваться в Конгресс от Ист-Сайда Манхэттена. Он принял участие в республиканских праймериз и проявил себя как энергичный, хотя и малоинтересный кандидат, выступая перед группами жителей района, давая интервью на радио и получая поддержку от газет New York Times и New York Herald Tribune. Его дочери-подростки и восьмилетний сын раздавали листовки на улицах и вскрывали конверты в предвыборном штабе в отеле Belmont Plaza, что было редким проявлением семейного единения. Выступая с речью, Аллен осуждал "государственный социализм" и обещал добиваться "восстановления частного предпринимательства", но не демонизировал президента Рузвельта в стиле более воинственных республиканцев. В ночь праймериз он следил за результатами голосования из дома и перед уходом на пенсию понял, что проиграл. Это не было большой травмой, и на самом деле эта гонка принесла ему восхищение в республиканских кругах. Некоторые даже называли его в качестве возможного будущего кандидата в губернаторы.

Фостер критиковал "Новый курс" гораздо более решительно, чем его брат. Вскоре после того, как Рузвельт провозгласил первую из своих программ помощи, Фостер написал письмо в газету New York Times, в котором утверждал, что вместо запуска новых программ Рузвельту следовало бы применить противоположный подход, "радикально" сократив государственные расходы. Позже он обвинил Рузвельта в "попытке разжечь классовые чувства". Его возмутило стремление Рузвельта регулировать индустрию ценных бумаг, и он выступил на слушаниях в Конгрессе против предложенного Закона о ценных бумагах. После принятия закона он заявил своим клиентам о его неконституционности и посоветовал им: "Не подчиняйтесь, сопротивляйтесь закону всеми силами, и скоро все будет правильно". Он пытался убедить судью Верховного суда Харлана Фиска Стоуна уйти в отставку и возглавить безуспешную борьбу Sullivan & Cromwell с этим законом. Стоун отказался и вскользь посетовал на то, что поток талантливых юристов в фирмы, обслуживающие корпоративную власть, "превратил научную профессию прежних времен в покорного слугу бизнеса и запятнал ее нравами и манерами рынка в его самых антисоциальных проявлениях".

Братья Даллес были образцами вильсонианской идеи, получившей название "либеральный интернационализм". Они считали, что проблемы в мире возникают из-за недопонимания между правящими элитами, а не из-за социальной или политической несправедливости, и что коммерция может уменьшить или устранить эти проблемы. Это была усовершенствованная версия политики "открытых дверей", которую США проводили на протяжении десятилетий, - политики, которую правильнее было бы назвать "пинком в дверь", поскольку она была направлена на принуждение других стран к принятию торговых соглашений, отвечающих американским интересам. В ее основе лежала уверенность в том, что все, что выгодно американскому бизнесу, в конечном итоге выгодно всем.

Для Вудро Вильсона, братьев Даллесов и почти всех влиятельных американских бизнес-лидеров их эпохи ярлык "интернационалист" был почетным знаком. Они считали, что бизнес должен быть авангардом американской экспансии и что государственная власть должна использоваться, когда это необходимо, для ее продвижения и защиты. Их врагом на протяжении большей части 1920-30-х годов был изоляционизм - убеждение, что Соединенные Штаты должны отстраниться от участия в иностранных делах. Изоляционисты считали интернационалистов агентами банкиров и других лиц, которые наживались, вовлекая американцев в паутину глобальных финансов, - именно такими были братья Даллес.

Мучительная и в конечном итоге неудачная кампания Вильсона по получению согласия Конгресса на вступление США в Лигу Наций показала братьям Даллес и другим представителям Уолл-стрит, что у интернационализма есть серьезные враги. Чтобы противостоять этим врагам и работать над созданием мира, который бы приветствовал американскую корпоративную и политическую власть, братья и несколько их друзей решили создать в Нью-Йорке клуб, куда приглашались бы только представители мировой элиты, где они могли бы встречаться, общаться и планировать. Прежде всего ими двигало убеждение, что по мере роста глобальной мощи США их политические лидеры остро нуждаются в советах банкиров, бизнесменов и юристов-международников. Для того чтобы систематически давать такие рекомендации, в 1921 г. они создали свой новый клуб. Они назвали его Советом по международным отношениям. Его девизом стало одно латинское слово, которое говорит само за себя: ubique, что означает "везде".

Это была эпоха, когда американская внешняя политика была уделом небольшой элиты, и люди, основавшие Совет, были его дипломированными членами. Его первый президент, Норман Дэвис, был выдающимся дипломатом, помощником министра финансов и заместителем государственного секретаря Вильсона, а десять лет спустя сопровождал Аллена в Берлин на встречу с Гитлером. Среди других членов-учредителей были Элиху Рут, корпоративный юрист, занимавший пост военного министра Теодора Рузвельта; Ньютон Бейкер, который был военным министром Вильсона, а затем стал одним из основателей юридической фирмы Baker Hostetler, представлявшей интересы транснациональных корпораций; а также другие бывшие советники Вильсона, включая Исайю Боумана и Арчибальда Кулиджа. Кулидж был редактором-основателем журнала Совета "Foreign Affairs", дебютировавшего летом 1922 г. со статьями Фостера и Рота. После смерти Кулиджа в 1928 г. должность редактора перешла к другу Аллена на всю жизнь Гамильтону Фишу Армстронгу. Он занимал эту должность почти полвека, включая период 1940-х годов, когда Аллен был президентом Совета.

"Ни одна нация не может достичь положения мировой державы, как это сделали мы, не оказавшись так или иначе связанной почти со всеми уголками земного шара", - писал Фостер, что можно расценить как краткое изложение интернационалистского кредо Совета. "Мы неразрывно и неизбежно связаны с мировыми делами".

В 1930-1940-х годах члены совета, включая Фостера, подготовили для Госдепартамента более шестисот секретных служебных записок. Этот канал был настолько секретным, что даже члены совета, не принимавшие в нем непосредственного участия, не знали о его существовании. Тем не менее, близость Совета к высокопоставленным политикам в Вашингтоне была очевидна, что позволило некоторым рассматривать его как нервный центр скрытого "постоянного правительства" Америки. Журналист и историк Питер Гроуз, возможно, был ближе к истине, когда описал его как "частично исследовательский центр, частично центр влияния на правительство, а в целом - клуб культурных джентльменов (женщины были приняты в члены только на следующий год после смерти Аллена), которые с комфортом курили сигары и размышляли о государственных делах за бокалами портвейна.... Аллен также нашел Совет полезным форумом для льстивого отношения к именитым иностранным гостям. Он приглашал их выступить, а после ужина завязывал дружеские отношения, которые можно было использовать в деловых целях".

* * *

Сторонники "интернационализма" стремились прежде всего к сохранению стабильности. Как и многие из них, Фостер видел в авторитарных лидерах, таких как Гитлер, ценных союзников в борьбе с большевизмом. Режимы, поддерживающие порядок и экономическую дисциплину, по его мнению, всегда лучше тех, которые потворствуют группам, жаждущим социальных перемен.

"Именно хорошо организованная внутренняя экономика обеспечивает наибольшую гарантию мира", - заявил Фостер в 1937 г. на заседании Международной торговой палаты в Берлине. "Проблема международного мира - это лишь продолжение проблемы внутреннего мира".

В период между двумя мировыми войнами компания Sullivan & Cromwell стала крупнейшей юридической фирмой в США. Даже называть ее юридической фирмой, как писал Питер Гроуз, было не совсем верно. Он назвал ее "стратегическим узлом международных финансов, операционным ядром паутины отношений, составляющих власть..... Фирма действительно предлагала юристов для составления контрактов, сохранения наследства и ведения споров в залах суда, но это не была профессия юриста, которой занимались Фостер и Аллен Даллес. Их Sullivan & Cromwell стремилась лишь к тому, чтобы формировать дела всего мира для блага и благополучия избранных, своих клиентов".

Успех позволил братьям Даллес разбогатеть, утвердиться в качестве столпов частной власти и взять курс на формирование истории. Однако, несмотря на то что они смотрели на мир через одну и ту же отполированную линзу, их характеры оставались противоположными. Один европейский банкир, работавший с обоими мужчинами, писал впоследствии, что его поразил этот контраст.

"Какая разница между ними!" - изумился он. "Джон Фостер выглядел как священнослужитель... яркий и несколько нервный. Аллен [был] тихим, спокойным, но в то же время трудолюбивым -.... Аллен полагался на свои мозги, а Джон Фостер - на свою веру.... Аллен, конечно, был более широким, чем его брат, и именно поэтому его контакты с людьми были намного проще. Я думаю, что Аллена любили те, кто с ним работал, а Джона Фостера уважали".

Стремясь продвигать свои идеи и самого себя, Фостер писал множество статей не только для таких изысканных журналов, как Foreign Affairs, New Republic и Atlantic Monthly, но и для массовых изданий, таких как Life и Reader's Digest. Бизнес-группы приглашали его для выступлений. Он стал "мудрецом" внешней политики и уверенно продвигался в общественной жизни. Его интерес к Республиканской партии укрепился благодаря отношениям с Томасом Дьюи, перспективным юристом, которого он хотел нанять в качестве адвоката в компанию Sullivan & Cromwell. Вместо этого Дьюи решил баллотироваться на пост окружного прокурора. Он был избран и выиграл несколько громких дел, в том числе дело против лидеров организованного преступного синдиката, известного как "Убийство, Инк". В 1938 г. Дьюи стал кандидатом в губернаторы Нью-Йорка от республиканцев, и, хотя он проиграл, его кампания сделала его восходящей звездой в партии. Фостер стал его наставником в вопросах, связанных с внешней политикой, и таким образом обрел новый мощный канал политического влияния.

Некоторые из тех, с кем Фостер встречался и работал в эти годы, представляли его как будущего судью Верховного суда. Его собственные амбиции простирались дальше. Он считал, что стал одним из немногих американцев, которые действительно понимают, что нужно его стране и миру. В свободные минуты он осмеливался размышлять о своих перспективах стать президентом.

Аллен был едва ли менее амбициозен. Он никогда не рассматривал себя в качестве возможного президента, но в течение многих лет представлял себе, что станет государственным секретарем. Ему показалось, что он уже на пути к этому, когда в 1933 г. президент Рузвельт решил назначить на этот пост своего друга Нормана Дэвиса. Однако Рузвельт был обеспокоен скандалом, который навис над Дэвисом в результате его деловых операций на Кубе, и выбрал вместо него сенатора Корделла Халла из Теннесси.

Одним из наиболее ярких аспектов карьеры братьев Даллес в период между мировыми войнами была легкость, с которой они переходили от работы на правительство к работе с частными клиентами. Иногда они служили и тем, и другим одновременно. В более поздние времена конфликт их интересов считался бы не просто неэтичным, а противозаконным. Однако никто не требовал от них раскрытия финансовой информации, и никто не поднимал бровей, когда они находили способы извлекать прибыль из своих дипломатических заданий.

Несмотря на то что "дядя Берт" был высокопоставленным сотрудником Госдепартамента, а впоследствии и госсекретарем, Фостер не стеснялся просить его об услугах для клиентов Sullivan & Cromwell. Лансинг давал Фостеру рекомендательные письма, которые позволили ему войти в элитные круги во время первых поездок за границу по делам Sullivan & Cromwell, и покорно являлся на ужины, которые Фостер устраивал, чтобы произвести впечатление на своих клиентов. Когда в 1917 г. он направил Фостера представлять США в Центральной Америке, то знал, что компания Sullivan & Cromwell оказывала давление на президента Никарагуа Чаморро, чтобы тот согласился на получение кредита от одного из ее клиентов, банка Seligman, а также являлась юридическим советником правительства Панамы. Работая в Военном торговом совете, Фостер помогал выдавать кредиты на сумму 400 млн. долл. железным дорогам, хлопкоробам, производителям продуктов питания и промышленникам, в том числе нескольким компаниям, которые были его клиентами. Его работа по разработке плана Доуза по выплате репараций Германии и его преемника, плана Янга, открыла новые богатые рынки для банков, которые представляла компания Sullivan & Cromwell.

Аллен также извлек выгоду из клубной этики, которая формировала политическую и корпоративную культуру той эпохи. Обозреватель Дрю Пирсон писал, что он часто добивался одобрения Госдепартамента на получение иностранных кредитов благодаря связям с бывшими коллегами, которые устанавливались "за несколько раундов гольфа". В 1927 г., всего через пять месяцев после начала работы в Sullivan & Cromwell, Госдепартамент назначил его юрисконсультом американской делегации, участвовавшей в конференции по военно-морскому разоружению в Женеве. В течение последующих шести лет он делил свое время между представлением интересов США на подобных конференциях и работой в качестве юриста Sullivan & Cromwell. Среди его клиентов были судостроители, сталелитейщики и другие лица, напрямую заинтересованные в результатах конференций по разоружению. Пирсон неоднократно обвинял его в конфликте интересов за то, что, выполняя дипломатические поручения, он одновременно зарабатывал на жизнь "оператором для банкиров". Позже Аллен признал, что в этом обвинении, возможно, есть доля правды.

"Возможно, мне не следовало этого делать", - писал он своему другу. "Ты помнишь, что случилось с женой Лота".

В конце 1930-х годов, когда война охватила всю Европу, Аллен стал участником тайной организации, известной под загадочным названием "комната". Это был частный форум, располагавшийся в неприметной квартире на Восточной Шестьдесят второй улице, где банкиры, бизнесмены и корпоративные юристы - всего около трех десятков человек - собирались для обмена самой секретной информацией о событиях, происходящих в мире. Почти все они имели либо опыт работы в разведке, либо необычайно глубокие связи в зарубежных столицах. Среди них были Уинтроп Олдрич, председатель правления Chase Manhattan Bank; Винсент Астор, ставший известным как "самый богатый мальчик в мире" после того, как его сказочно богатый отец затонул на "Титанике"; инвестиционный банкир Теодор Рузвельт-младший, сын бывшего президента; Дэвид Брюс, зять банкира Эндрю Меллона, ставший единственным американцем, занимавшим пост посла в Великобритании, Франции и Западной Германии; издатель и инвестиционный банкир Маршалл Филд III; сэр Уильям Уайзмен, брокер уолл-стритской фирмы Kuhn, Loeb & Co., который во время Первой мировой войны был связным между британской и американской разведками; Уильям Донован, герой войны, ставший юристом на Уолл-стрит и развивавший свой интерес к разведке. Эти патриции не только консультировали администрацию Рузвельта по вопросам тайных операций за рубежом, но и охотно организовывали корпоративное прикрытие для агентов, проводивших эти операции.

В 1940 г. Аллен и Фостер с нетерпением ждали Республиканского национального съезда в Филадельфии, который, как они надеялись, выдвинет Томаса Дьюи на пост президента. Делегаты не пошли на сотрудничество, выбрав вместо него нью-йоркского адвоката Уэнделла Уилки. Аллен был разочарован. Фостер, ненавидевший Уилки за его воинственные антигитлеровские взгляды и симпатии к "Новому курсу", был в отвращении.

После окончательного голосования в пользу Уилки Аллен, делегат от Нью-Йорка, пробирался обратно через переполненный вестибюль отеля, когда к нему подошел другой делегат, похлопал его по спине и сказал: "Пойдем в бар, поговорим". Это был Уильям Донован, один из друзей Аллена по "комнате". Как и другие члены тайной группы, Донован был обеспокоен тем, что Соединенные Штаты, похоже, собираются вступить в глобальный конфликт без реальной разведывательной службы. Он изложил свои аргументы и закончил разговор простым замечанием, которое изменит жизнь Аллена и ход истории.

"Мы будем в нем до конца 1941 года, и когда мы будем в нем, есть определенные приготовления, которые уже должны быть сделаны", - сказал Донован. "Вот тут-то вы и придете на помощь".

Не зря Донована прозвали "Диким Биллом". Он был на десять лет старше Аллена, жилистый и драчливый ирландец, возглавлявший кавалерийский отряд против Панчо Вилья в 1916 г. и награжденный Почетной медалью за отвагу во Франции во время Первой мировой войны. После войны он стал успешным корпоративным юристом и в 1932 г. был кандидатом в губернаторы Нью-Йорка от республиканцев. Он увлекался боевыми действиями и побывал на передовой во время вторжения Италии в Эфиопию и гражданской войны в Испании. Несмотря на то что он был республиканцем, у него были хорошие отношения с Рузвельтом еще с тех времен, когда они оба активно участвовали в политической жизни Нью-Йорка.

Во время беседы с Алленом в баре Донован раскрыл секрет. Он только что вернулся из Лондона, где находился с частной миссией для Рузвельта. Ряд встреч с премьер-министром Уинстоном Черчиллем убедил его в том, что война будет продолжаться и что в конечном итоге в ней будут участвовать Соединенные Штаты.

"Во время пребывания в Великобритании он также изучил организацию и методы работы британской разведки", - писал позднее Аллен. "Он был убежден, что военное планирование и вся национальная стратегия Америки будут зависеть от разведки как никогда раньше и что американскую систему разведки необходимо полностью перестроить".

В 1940 г. в Вашингтоне практически не было "разведывательного аппарата". Сети, созданные во время Первой мировой войны, были преданы забвению. По меньшей мере восемь правительственных агентств, включая Федеральную комиссию по связи и министерства иностранных дел, казначейства, труда и торговли, собирали иностранную информацию, но ни одно из них не знало, чем занимаются другие. Большую часть информации о зарубежных странах Белый дом получал от частных лиц, таких как Донован, который в конце 1930-х годов проводил часть своего времени в качестве самозваного агента разведки в Европе. В Вашингтоне, как вспоминал впоследствии один из помощников Донована, он "начал убеждать Рузвельта в важности центральной разведки, стратегической разведки". Он всю жизнь изучал влияние разведки на мировые события. Он собрал достаточно материалов для четырех или пяти томов по этой теме".

Донован собирал команду секретных сотрудников для работы в еще не существующем агентстве, для обслуживания президента, которого еще предстояло убедить. Аллен Даллес, один из немногих опытных американских шпионов, был очевидным кандидатом. Он никогда не покидал разведывательный бизнес. Sullivan & Cromwell заявляла клиентам, что располагает "необычными и разнообразными средствами получения информации", и значительная ее часть поступала от Аллена. Он был в восторге от осознания того, что эпоха приватизированного сбора информации по принципу "бей или не бей" заканчивается и что Вашингтон вскоре вернется к бизнесу скоординированного шпионажа и тайных действий.

Дипломатия открыла Аллену путь в мир. Корпоративное право сделало его богатым. Теперь Донован предлагает ему вернуться в тень, в которой он так успешно работал во время Первой мировой войны. Он будет играть в мире именно ту роль, которая ему нужна: решительную, но тайную.

"Когда вы хотите, чтобы я начал?" - спросил он, когда Донован закончил свое выступление.

"Как только закончатся выборы", - пришел ответ. "Я вам позвоню".

3. ТУСКЛЫЙ, ТУСКЛЫЙ, ТУСКЛЫЙ, ТУСКЛЫЙ

Поскольку самый известный шпион в современной истории Джеймс Бонд - персонаж вымышленный, он не сопровождал начальника военно-морской разведки Великобритании в Овальный кабинет в начале 1941 года. Зато это сделал его создатель. Они вдвоем - адмирал Джон Годфри и его помощник, капитан-лейтенант Ян Флеминг - несли Франклину Рузвельту срочное послание от Уинстона Черчилля: Соединенные Штаты должны создать современную разведывательную службу.

Рузвельта почти не пришлось уговаривать. Он отправил неуемного "Дикого Билла" Донована в трехмесячное турне по местам боевых действий на Балканах и в Северной Африке, и Донован вернулся с докладом, в котором подчеркивал ценность сопротивления, саботажа и тайных операций. Впечатленный, Рузвельт выделил ему кабинет в подвале Белого дома и попросил написать предложение о том, какой должна быть и чем должна заниматься американская разведывательная служба. 11 июня 1941 г., вскоре после встречи Рузвельта с тайными посланниками Черчилля, Донован представил это предложение. Неделю спустя Рузвельт направил в Бюджетное бюро директиву, предписывающую создать новое агентство под названием "Координатор информации", выделить ему 100 млн. долл. из средств, уже выделенных на "обеспечение готовности", и назначить Донована его директором-основателем.

"Донован был прирожденным руководителем людей", - писал впоследствии Аллен Даллес о динамо-машине, ставшей его начальником в военное время. "Он обладал неутомимой энергией и широким энтузиазмом в сочетании с огромным мужеством и находчивостью. Он знал мир, много путешествовал. Он понимал людей. У него было чутье на необычное и опасное, сдержанное и рассудительное. Словом, он обладал всеми качествами, которые только можно пожелать офицеру разведки".

Через три недели после того, как Рузвельт учредил должность Координатора информации, в Федеральном реестре появилось безобидное уведомление о ее создании. В нем говорилось, что ИСП будет "собирать и анализировать всю информацию и данные, которые могут иметь отношение к национальной безопасности", направлять их президенту и "таким департаментам и должностным лицам, которых определит президент", а также осуществлять "такую дополнительную деятельность, которая может способствовать получению важной для национальной безопасности информации, не доступной в настоящее время правительству".

Таким образом, указом президента США была создана первая полноценная разведывательная служба.

Когда 7 декабря 1941 г. японские бомбардировщики атаковали американскую базу в Перл-Харборе, американцы мгновенно перестали обсуждать вопрос о том, следует ли их стране вступать в войну. Чувство безопасности, которое они испытывали, было разрушено. В Вашингтоне шок от нападения быстро сменился осознанием того, что оно явилось результатом глубокого провала разведки. Конгресс и исполнительная власть поспешили оказать ИСП всю необходимую поддержку.

Отчасти для этого требовалось мастерство и опыт Аллена Даллеса. Через несколько недель после нападения японцев на Перл-Харбор Донован обратился к нему через общего друга Дэвида Брюса. Это был звонок, которого Аллен так ждал. Брюс сказал ему, что Доновану нужен человек для работы. О работе он ничего не сказал, лишь сообщил, что она требует "абсолютной осмотрительности, трезвости, преданности долгу, владения языками и большого опыта". Аллен сразу же согласился.

Как и многие другие истории, связанные с Алленом в эти годы, эта подвергается сомнению. По некоторым данным, к моменту нападения на Перл-Харбор он уже работал на Донована. Ясно лишь то, что к началу 1942 г. он закрыл свои дела в Sullivan & Cromwell и занял пост начальника отделения ИСП в Нью-Йорке. Он арендовал большой офисный зал на тридцать шестом этаже Международного здания в Рокфеллер-центре и привлек к работе десятки, десятки, а затем и сотни мужчин и женщин: юристов, финансистов, бывших дипломатов, бизнесменов, профессоров. Официально они были финансовыми консультантами. Друзьям разрешалось говорить, что они работают в "исследовательском подразделении", связанном с военными действиями, подчеркивая при этом его "скучный, статистический" характер.

"Нью-Йорк был логичным первым местом, и Даллес был логичным парнем благодаря своим контактам", - вспоминал позже один из помощников Донована. "Он сразу же начал привлекать людей".

Перед Алленом стояли две основные задачи. Во-первых, необходимо было заложить основу для создания разведывательной сети, способной проникнуть в Германию и контролируемые немцами регионы Европы, что подразумевало поиск и опрос иммигрантов, американцев, живших в этих регионах, и других людей, которые могли бы иметь ценные воспоминания или контакты. Во-вторых, была предпринята еще более масштабная работа по опросу всех жителей Нью-Йорка, особенно моряков торгового флота и вновь прибывших иммигрантов, которые могли дать информацию - чем точнее, тем лучше - о европейских городах, портах, дорогах, железнодорожных линиях, аэропортах, заводах и военных базах. Агенты Аллена также обшаривали доки, офисы регистрации моряков и места содержания "вражеских иностранцев", предлагая деньги за предметы, которые иммигранты могли счесть бесполезными, но которые могли оказаться ценными для лазутчиков. Они покупали старые костюмы, галстуки, шинели и обувь, которые могли бы помочь агентам "слиться с толпой", а также удостоверения личности, продовольственные книжки и другие документы, которые фальсификаторы могли использовать в качестве образцов.

В офис в Рокфеллер-центре стекались всевозможные европейские изгнанники и беженцы; один из них, Генрих Брюнинг, до 1932 года был канцлером Германии. Офис разросся до четырех этажей. Когда этого оказалось недостаточно, Аллен арендовал еще восемь офисов по всему городу, в том числе один на Бродвее, 42, рядом с доками. Он быстро увлекся возможностями проведения операций "прямого действия" в Европе и создал подставную фирму под названием Mohawk Trading Corporation, через которую собрал целый арсенал снайперских винтовок, глушителей, отравляющих таблеток и других инструментов черного искусства.

Аллен выбрал свой номер в Рокфеллер-центре отчасти потому, что он примыкал к номеру, где проводилась еще одна секретная операция, которой руководил легендарный сэр Уильям Стивенсон, впоследствии оказавшийся шпионом, которого Черчилль называл "Неустрашимым" и который якобы послужил моделью для вымышленного агента 007 Коммандера Флеминга. В 1940 г. Черчилль направил Стивенсона в Нью-Йорк для сбора разведданных и попытки склонить США к вступлению в войну. Он поселился в номере 3603 Международного здания, где на двери висела табличка "Британское бюро паспортного контроля". Британия была известна как страна, установившая золотой стандарт разведывательной работы, и Аллен нашел в лице Стивенсона образец для подражания, вдохновителя и гуру.

"Он многому мог меня научить", - говорил позже Аллен. "Я вникал в его мысли".

13 июня 1942 г., когда США были втянуты в глобальную войну, Рузвельт подписал приказ о преобразовании Координатора информации из органа, занимающегося сбором разведывательной информации, в орган, уполномоченный проводить тайные и военизированные операции. Смена руководства не произошла, но появилось новое название - Управление стратегических служб. ОСС было уполномочено делать все то, что делал его предшественник, и даже больше: "Планировать и осуществлять деятельность таких служб, которые могут быть поручены Объединенным комитетом начальников штабов США".

"Таким образом, был реализован проект Донована по координации сбора стратегических разведданных с секретными операциями", - писал впоследствии Аллен. "Впервые в Соединенных Штатах было создано разведывательное управление, объединившее под одной крышей работу по сбору разведданных и контрразведке, поддержку подпольных акций сопротивления, саботаж и почти все остальное, что могло бы помочь нашим национальным усилиям и для чего не были бы приспособлены регулярные вооруженные силы".

ОСС открыла секретные лагеря для подготовки агентов в Мэриленде и Вирджинии и быстро разрослась до более чем шестисот сотрудников, большинство из которых находились в Нью-Йорке или Вашингтоне. Аллен принял на работу многих из них. Он описывал их как "военных и гражданских руководителей, учителей, банкиров, юристов, бизнесменов, библиотекарей, писателей, издателей, игроков в мяч, миссионеров, исправившихся взломщиков сейфов, барменов, операторов буксиров".... Бармена нанимали не потому, что он умел смешивать напитки, а потому, что он в совершенстве владел итальянским языком и чувствовал себя как дома на горных перевалах Апеннин; миссионера - потому, что он знал племена и диалекты Бирмы; специалиста по гравировке - потому, что его агентам требовалась самая квалифицированная документация для прохождения через вражеские линии".

Это было романтизированное описание мужчин и женщин, которые вступали в ОСС. Конечно, были и такие, кто ходил в грязи и обуви, но Аллен и другие вербовщики в ОСС обращались в основном к таким же, как они сами, людям, которых они знали по подготовительной школе, колледжу, практике корпоративного права или инвестиционного банкинга, клубам, курортам или Совету по международным отношениям. Верхушка ОСС состояла из тех, кого Дрю Пирсон назвал "одной из самых причудливых групп дипломатов-дилетантов, банкиров с Уолл-стрит и детективов-любителей, когда-либо появлявшихся в Вашингтоне". Многие из этой группы в дальнейшем помогли сформировать Соединенные Штаты во второй половине двадцатого века: Ричард Хелмс, Уильям Колби, Артур Шлезингер-младший, Уолт Ростоу, Стюарт Алсоп, К. Дуглас Диллон, Артур Голдберг, Уильям Кейси, Ральф Бунче, а также целый ряд маловероятных фигур - от Стерлинга Хайдена до Джулии Чайлд.

Опрашивая моряков и беженцев в Нью-Йорке, Донован получил массу разведывательных данных, и ему не терпелось их использовать. В июле 1942 г., всего через несколько недель после создания OSS, он направил президенту Рузвельту уведомление о готовности начать операции в Европе.

Швейцария сейчас, как и во время последней войны, является наиболее выгодным местом для получения информации, касающейся европейских держав оси.... Мы, наконец, договорились с Государственным департаментом о назначении представителя этой организации в Берн в качестве "финансового атташе". ... Однако нам очень нужен человек другого типа; человек, который мог бы свободно общаться с интеллектуальными и деловыми кругами Швейцарии, чтобы воспользоваться постоянным и огромным потоком информации, поступающей из Германии и Италии к этим людям.... Как только мы найдем нужного нам человека и проверим его в Государственном департаменте, я сообщу Вам.

Донован уже беседовал с Алленом о возможности переезда за границу и предложил ему должность заместителя Дэвида Брюса, которого Донован назначил руководить лондонским отделением OSS. Быть чьим-либо заместителем Аллен не хотел. Он сказал Доновану, что предпочел бы должность, на которой "мой прошлый опыт сослужит мне хорошую службу". Донован понял, что он имел в виду: Швейцария.

17 сентября 1942 г. газета New York Times опубликовала короткое сообщение о том, что Аллен ушел с поста казначея Манхэттенской республиканской партии, чтобы сосредоточиться на "военной работе в Управлении стратегических служб". Мало кто знал, что такое ОСС. На коктейльных вечеринках в Верхнем Ист-Сайде и Джорджтауне жены шутили, что его инициалы означают "Oh So Secret" или, из-за оттенка Лиги плюща, "Oh So Social". Впрочем, друзьям Аллена не составляло труда догадаться, чем он занимается. Он приобрел странные, но показательные привычки: спрашивал, кого они знают в Швейцарии, и встречался за ужином со странно выглядящими мужчинами, говорившими с сильным акцентом.

Когда Аллен готовился к отъезду в Берн, он получил тревожную секретную информацию. Союзники планировали 8 ноября вторгнуться в Северную Африку, что, по всей видимости, должно было вызвать бурную реакцию Германии, включая захват французских портов и, возможно, даже вторжение в нейтральную Швейцарию. Аллен должен был добраться до Берна до того, как это произойдет. Это означало, что он должен был немедленно покинуть страну и проехать через Францию, контролируемую нацистами, что сделало бы его первым агентом OSS, пересекшим линию фронта. Аллену было сорок девять лет, он страдал от усиливающихся приступов подагры, но ему не терпелось вернуться в тайный мир, где он чувствовал себя наиболее живым.

Кловер, понимавшая, что ее муж отправляется на тайную войну, но не знавшая ничего более, 2 ноября отвезла его в муниципальный аэропорт Нью-Йорка. Неприятности начались практически сразу. Из-за плохой погоды самолет был вынужден совершить посадку на Азорских островах, и ему пришлось просидеть два мучительных дня, прежде чем ему разрешили вылететь в Лиссабон. Полет в Барселону также сопровождался задержками. Только 8 ноября он наконец-то добрался до французской границы в Портбу. Там он столкнулся со швейцарским дипломатическим курьером.

"Вы слышали новости?" - кричал мужчина. "Американцы и англичане высаживаются в Северной Африке!"

Аллен понимал, что нацистские офицеры и их пособники из Виши наверняка будут обыскивать поезда. Он вез с собой секретные документы, заверенный чек на миллион долларов и то, что позже назвал "некоторыми из наиболее эзотерических приспособлений для шпионажа". Если его обнаружат, то лучшее, на что он мог рассчитывать, - это годы в лагере для интернированных. Позже он писал, что подумывал о том, чтобы вернуться, но трудно поверить, что он думал об этом всерьез.

В ту ночь, когда мой поезд проезжал через Францию, я решил, что если будут обнаружены следы немецкого контроля, то я попытаюсь ускользнуть на одной из остановок и исчезнуть в сельской местности в надежде установить контакт с французским сопротивлением.....

В Аннемассе, на последней остановке во Франции, где все пассажиры, следующие в Швейцарию, должны были сойти для проверки паспортов, я обнаружил, что за работой французских пограничников наблюдает человек в гражданской одежде, явно немец. В Вашингтоне меня предупредили, что на этой границе, скорее всего, будет находиться агент гестапо. Я был единственным из пассажиров, кто не прошел проверку. Гестаповец аккуратно записал в свой блокнот данные моего паспорта, а через несколько минут французский жандарм объяснил мне, что из Виши поступил приказ задерживать всех американцев и англичан, появляющихся на границе, и обо всех таких случаях докладывать непосредственно маршалу Петену. Я отвел жандарма в сторону и произнес перед ним самую проникновенную и, как мне кажется, самую красноречивую речь, которую когда-либо произносил на французском языке. Вызывая в нем тени Лафайета и Першинга, я убеждал его в важности того, чтобы он пропустил меня вперед.... Я начал прочесывать местность в надежде осуществить свой план - ускользнуть пешком, чтобы не попасть в ловушку. Это было бы нелегко.

Наконец, около полудня, когда уже пора было отправляться в Женеву, ко мне подошел жандарм, торопливо предложил мне сесть в поезд и прошептал: Allez passer. Вы видите, что наше сотрудничество не более чем символично. (Проходите, вы видите, что наше сотрудничество только символическое) Гестаповца нигде не было видно. Позже я узнал, что каждый день, ровно в полдень, он шел по улице в ближайший паб, пил пиво и обедал. Ничто, включая высадку в Африке, не могло помешать его непоколебимым германским привычкам.....

В течение нескольких минут я легально пересек французскую границу и въехал в Швейцарию. Я был одним из последних американцев, сделавших это до освобождения Франции. Я был готов приступить к работе.

Один из первых людей, к которому Аллен обратился по прибытии в Берн, - австрийский адвокат, работавший в компании Sullivan & Cromwell, - помог ему найти квартиру на Herrengasse 23, в ряду городских домов XIV века, расположенных над террасами виноградников. С балкона квартиры открывался идиллический альпийский вид на реку Ааре и вершины Бернского Оберланда, увенчанные величественным массивом Айгер. Кроме того, в доме было то, что должен был иметь любой шпион: скрытый задний вход.

Многолетний опыт отточил талант Аллена как офицера разведки, и он в совершенстве овладел техникой извлечения ценной информации из разрозненных обрывков. Тем не менее задание было сложным. Сначала ему предстояло создать сеть шпионов, которая позволила бы Соединенным Штатам узнать, что происходит за линией фронта и, в конечном счете, внутри самой нацистской Германии. После этого он должен был начать заброску агентов на парашютах в оккупированные страны, снабжать партизан оружием и направлять партизанские атаки на нацистские объекты.

Аллен привлек к работе в бернском отделении ОСС еще нескольких офицеров. Однако реальную работу по проникновению в Европу, контролируемую нацистами, должны были выполнять полевые агенты из числа местных жителей. Многие беженцы в Берне могли стать такими агентами или знали тех, кто мог это сделать. Бдительный швейцарский журналист помог некоторым из них найти его.

Я пробыл в Швейцарии всего несколько недель, когда одна из самых уважаемых и читаемых газет, предупрежденная о необычных обстоятельствах моего приезда, опубликовала статью, в которой назвала меня "личным представителем президента Рузвельта" с "особым поручением". Эта лестная характеристика, при всей ее расплывчатости, была широко распространена, и даже если бы я захотел что-то предпринять, я мало что мог сделать. Разумеется, это привело к тому, что ко мне потянулись поставщики информации, добровольцы и авантюристы всех мастей, профессиональные и любительские шпионы, хорошие и плохие. Принцип работы Донована заключался в том, чтобы его высокопоставленные представители не пытались проникнуть в глубокое подполье, исходя из вполне разумной предпосылки, что это бесполезно и что лучше дать людям понять, что ты занимаешься разведкой, и сообщить им, где они могут тебя найти.

Нацистские агенты, которые тоже читали газеты, быстро установили сторожевой пост напротив дома на Herrengasse 23 и держали его наготове днем и ночью все время, пока Аллен жил там. Тем не менее он быстро добился успеха. Среди его первых вербовщиков были подруга адмирала Вильгельма Канариса, начальника военной разведки нацистского режима, и французский офицер, который впоследствии предоставил точную информацию о немецких позициях во Франции. Он также создавал партизанские отряды в Италии, Польше, Австрии, Югославии, Болгарии, Греции, Венгрии, Бельгии и Чехословакии, а также организовал восемь отдельных разведывательных сетей во Франции, в том числе одну, которая нашла выход на высшие эшелоны власти Виши.

Аллен навсегда избавился от образа юриста с выпученными глазами, который никогда ему не шел. Он отказался от костюмов с Уолл-стрит в пользу более привлекательной одежды из твида, предпочитая фланель и поношенный плащ. Один из иностранных агентов написал на него донесение, в котором описал его как "высокого, крепкого, спортивного типа... здорового вида, с хорошими зубами и свежей, простой, открытой манерой поведения". До конца жизни он так и оставался: непринужденным, доброжелательным, гостеприимным.

Также в первые недели пребывания в Берне Аллен нашел себе любовницу. Она разделяла его жизнь шпиона, развлекала его в нерабочее время и познакомила его с одним из самых выдающихся мистиков века.

Мэри Бэнкрофт была энергичной женщиной с мировым именем. Она выросла на Бикон-Хилл в Бостоне под крылом своего преданного отчима, К. В. Бэррона, издателя Wall Street Journal. Бывшая дебютантка, она собрала двух мужей и внушительное число любовников, свободно выучила французский и немецкий языки и накопила скромное состояние. В Женеве она писала тематические статьи для американских газет, работала над романом и руководила неформальным салоном, в котором собирались журналисты и политики, а также спиритуалисты, вегетарианцы и другие люди, занимающиеся эзотерическими поисками. Ей было тридцать восемь лет, и она уже восемь лет жила в Швейцарии, когда в конце 1942 г. Аллен прибыл туда для организации станции OSS. Он нанял ее для написания политического анализа, а дальше все пошло своим чередом.

"Мы можем позволить работе прикрыть роман, а роману - работу", - сказал он ей, когда они начали свой роман.

Каждое утро в 9:20 Аллен звонил Мэри с базы в Берне и сообщал, какие отчеты и переводы ему нужны на этот день, а также предлагал, с кем ей следует встретиться. Пару раз в неделю она приезжала к нему на поезде из Женевы, проводила несколько часов, обсуждая передвижение немецких войск или перспективы балканских восстаний, а затем удалялась, чтобы, по ее словам, "немного пошалить". По ее собственному признанию, она испытала "непреодолимое восхищение его способностями" и "полностью влюбилась" в него. Однако через некоторое время ее разочаровала его увлеченность собой. Их роман стал затихать после того, как однажды он без предупреждения явился в ее квартиру, зная, что муж в командировке, а дочь в школе, и крикнул: "Быстро! У меня скоро очень сложная встреча, я хочу проветрить голову".

Мы расположились на диване в гостиной", - вспоминает она в своих мемуарах "Автобиография шпиона". "Прошло не больше времени, чем требуется для того, чтобы рассказать эту историю, и он снова отправился в путь, остановившись в дверях лишь для того, чтобы сказать: "Спасибо. Это как раз то, что мне было нужно".

Несмотря на перепады в их длительном романе, Аллен и Мэри оставались близкими коллегами по работе. Он ценил ее советы и уважал ее владение шпионским ремеслом. Кроме того, у нее был необычный круг друзей, среди которых был новаторский психоаналитик Карл Густав Юнг.

Несмотря на то, что Мария была энергичным экстравертом, она страдала от болезненных приступов чихания, которые, по ее мнению, были результатом подавленных эмоциональных потрясений. Она подверглась анализу Юнга, излечилась и стала одной из его горячих сторонниц. Юнг глубоко размышлял о культурных корнях нацизма, и Мэри часто упоминала его взгляды в отчетах, которые она готовила для Аллена. Эти два человека, шпион и духовный искатель, встретились в начале 1943 г. и завязали, по словам Аллена, "все еще экспериментальный брак между шпионажем и психологией". Юнг написал ряд отчетов, включая психологические портреты Гитлера и других нацистских лидеров, которые, по словам Аллена, "очень помогли мне в оценке политической ситуации". Некоторые из них дошли до командующего союзными войсками генерала Дуайта Эйзенхауэра, который после окончания войны направил Юнгу благодарственное письмо.

В военное время Аллен работал в швейцарском отделении OSS, как и положено в шпионском деле, с переменным успехом и неудачами. Некоторые разведданные, которые он сообщал, оказывались ложными после сравнения с радиоперехватами противника. После того как он проработал в Берне полгода, один из помощников Донована прислал ему язвительную телеграмму, в которой утверждал, что "все новости из Берна в эти дни на 100% игнорируются военным министерством". Год спустя, весной 1944 г., он сделал два дико ошибочных прогноза: сначала о том, что нацистский режим "близок к краху", а затем о том, что войскам союзников будет легко высадиться во Франции в день "Д". При этом он также руководил сотнями агентов по всей Европе, проникал в правительства и добивался успехов в шпионаже.

Два случая начались с того, что в его дверь постучались незнакомцы. Первым из них был антинацистский австриец, который привел его к документам, указывающим на завод, где нацисты строили ракеты V-1 и V-2, которые они планировали обрушить на Лондон. Информация Аллена, подтвержденная другими источниками, привела к бомбардировке завода союзников в балтийском городе Пеенемюнде. Это на несколько месяцев отсрочило начало лондонской бомбардировки.

Вторая "ходка" Аллена была еще более впечатляющей. Фриц Кольбе, который связался с ним через посредника, а затем во время отключения электричества пришел к черному ходу дома на Herrengasse 23, был дипломатом, работавшим в министерстве иностранных дел Германии в Берлине. По словам Колбе, он имел доступ ко всему входящему и исходящему кабельному трафику министерства и, руководствуясь ненавистью к нацистскому режиму, хотел передать американцам все, что мог. Он передавал Аллену документы сотнями. Среди них были протоколы личных встреч Гитлера, оценки ущерба от бомбардировок союзников, а также сведения, позволившие обнаружить нацистского агента в британском посольстве в Турции.

Когда Аллен вспоминал о своей службе в OSS в более поздние годы, он с особым удовольствием вспоминал о своей роли в двух самых впечатляющих тайных операциях войны.

Первым из них было покушение на Гитлера. Через одного из своих высокопоставленных агентов, антинацистски настроенного немца, проживавшего в Швейцарии, Аллен узнал о заговоре заговорщиков и приблизительной дате, когда они собираются нанести удар. По мере приближения этой даты они послали своего эмиссара, чтобы встретиться с ним в Берне и предложить сделку. По их мнению, если им удастся убить Гитлера, то, возможно, союзники изменят свою политику, требуя от Германии безоговорочной капитуляции, и позволят установить в стране новый режим без оккупации. Посоветовавшись с Вашингтоном, Аллен ответил, как он позже выразился, "безоговорочным "нет". Заговорщики продолжали действовать без него. 12 июля 1944 г. он направил Доновану телеграмму, в которой предупредил его о "возможности драматического события на севере". Восемь дней спустя заговорщики нанесли удар, но заложенная ими бомба успела лишь ранить Гитлера.

В течение нескольких месяцев после этой неудачной попытки стало ясно, что Германия в конечном итоге проиграет войну. Аллен как никогда сосредоточился на задаче, которую считал неотложной: сформировать послевоенную Европу таким образом, чтобы свести к минимуму советскую мощь. Самой дерзкой его идеей было найти нацистских командиров, которые осознали бы тщетность своего дела и хотели, чтобы после окончания войны Германией управляли американцы, а не русские. После того как нацисты были вытеснены из Франции, основным действующим театром военных действий стала Италия. Аллен решил обратиться к нацистским командирам, чтобы выяснить, не проигнорируют ли они приказ "сражаться до смерти" и согласятся ли на быструю капитуляцию.

В конце 1944 г. и в первые месяцы 1945 г. Аллен разработал и организовал операцию "Санрайз" - многоуровневый план, который в конечном итоге привел к капитуляции нацистов в Италии. Одним из его партнеров был генерал Карл Вольф, командующий войсками СС в этой стране. Позднее немецкий суд признает Вольфа виновным в убийстве 300 тыс. евреев, включая ликвидацию Варшавского гетто, но к концу войны он рассорился с Гитлером и был готов иметь дело с американцами. Аллен сбалансировал потребности Вольфа с потребностями различных итальянских эмигрантских и партизанских групп, которые направили ему поток эмиссаров, ищущих американской поддержки для различных заговоров. Среди них были самые разные люди - от будущего премьер-министра Ферруччо Парри до дочери знаменитого дирижера Артуро Тосканини графини Уолли Тосканини Кастельбарко, которую Аллен сразу же соблазнил. Кульминационная секретная встреча с нацистским командованием состоялась на вилле на берегу озера в швейцарском городе Аскона, в нескольких милях от итальянской границы. На ней было достигнуто драматическое соглашение, которое привело к внезапному прекращению войны в Италии, а также в Австрии, над которой нацистское командование в Италии имело власть. 3 мая 1945 года газета Stars and Stripes с ликованием сообщила об этом:

Немецкие армии в Италии и в части Австрии капитулировали - полностью и безоговорочно.... Это означает, что такие жизненно важные города, как Зальцбург и Инсбрук, достались нам без боя. Это означает, что союзные войска займут австрийскую территорию в пределах десяти миль от Берхтесгадена, где Гитлер построил, как он считал, личную крепость в такой глубине Альп, что для подхода к ней потребуются месяцы или годы..... Но прежде всего капитуляция в Италии означает, что доблестным бойцам 5-й и 8-й армий, пробивавшимся через неумолимые Апеннины, не нужно начинать душераздирающую работу по преодолению гор, ведущих к Бреннерскому перевалу и в Австрию. Это означает, что и летчикам средиземноморских ВВС союзников не нужно погружаться в зенитные путы в районе перевала Бреннер или других узких проходов между Альпами.

Когда война закончилась, Аллен пригласил свою жену поехать с ним в Берн. Вскоре после ее приезда он познакомил ее со своей любовницей Мэри Бэнкрофт. Кловер познакомилась с несколькими спутницами Аллена, и у нее возникла удивительно прочная связь с Мэри. "Я вижу, как вы с Алленом заботитесь друг о друге, и я это одобряю", - сказала Кловер Мэри вскоре после их знакомства. Они часто обедали вместе, а Аллена и Фостера стали называть "акулами", потому что, как им казалось, для выживания им необходимо постоянное движение. Мэри также познакомила Кловер с Карлом Густавом Юнгом, к которому она обратилась за помощью в решении проблем своего неспокойного брака; по словам Мэри, он складывался из яростных споров, "которые Аллен неизменно выигрывал благодаря простому приему - зажиманию железного занавеса между ними". Контакт с Юнгом произвел глубокое впечатление на обеих женщин. После войны Мэри помогала редактировать юнгианский журнал в Калифорнии. Кловер пропагандировала работы Юнга в Нью-Йорке, а ее младшая дочь, Джоан, стала юнгианским аналитиком.

Аллен присутствовал в красном школьном здании в Реймсе 7 мая 1945 г., когда генерал Альфред Йодль подписал акт о капитуляции, положивший конец Второй мировой войне в Европе. Через несколько недель он отправился в Вашингтон, чтобы обсудить с Донованом свое будущее и насладиться славой операции "Санрайз". Черчилль лично поздравил его, когда он остановился в Лондоне, а его коллеги из британской секретной разведывательной службы отнеслись к нему как к герою. В Вашингтоне его встретили так же тепло. Донован посоветовал ему рассказать об операции "Санрайз" публично, и в сентябре он опубликовал о ней захватывающий рассказ в газете Saturday Evening Post. В этой статье и в более подробном варианте, опубликованном в 1966 г. в виде книги под названием "Тайная капитуляция", он представил операцию как блестящий успех, избавивший союзников от затяжной войны в Италии. Позднее некоторые историки увидели в этой операции раннее предупреждение о начале холодной войны. ОСС отказалось посвятить Советский Союз в ход переговоров, оставив у него чувство обмана и подозрения относительно планов Америки в отношении послевоенной Европы.

"Что дали два месяца препирательств с нацистами?" - спрашивает историк Гар Альперовиц в рецензии на книгу Аллена. "Всего шесть дней. Боевые действия в Италии прекратились 2 мая; полный крах рейха был зафиксирован вечером 7-8 мая. Что было потеряно? Точно сказать невозможно, но в той мере, в какой возможность мира зависела от доверия и взаимной уверенности, эта возможность была подорвана. Книга "Тайная капитуляция" напоминает нам, что "холодную войну" нельзя понимать просто как американский ответ на советский вызов, а скорее как коварное взаимодействие взаимных подозрений, вину за которые должны разделить все".

После окончания войны у ОСС не было причин держать свой пост в Берне. Тем не менее, работы для разведки было еще много, и Аллен решил, что ему следует стать директором OSS по операциям в Европе. Однако Донован считал Аллена "художником разведки", но ужасным администратором, и не дал ему этой должности. Вместо этого он стал начальником нового отделения OSS в Берлине. Он прибыл в разбомбленный город 20 июня 1945 г., ровно через одиннадцать месяцев после неудачной бомбардировки Гитлера, которую он поощрял. Первые два его проекта странным образом противоречили друг другу: сбор доказательств для использования на Нюрнбергском процессе по военным преступлениям и интеграция легендарного нацистского разведчика Рейнхарда Гелена и его разветвленной шпионской сети в ряды OSS. Затем, после того как он пробыл на посту начальника станции всего три месяца, его назначение было прервано.

20 сентября 1945 г. новый президент США Гарри Трумэн подписал приказ об упразднении OSS. Он опасался, что секретные полномочия, накопленные им во время войны, в мирное время могут расшириться и стать угрозой для американской демократии. Чтобы избежать этого, он передал исследовательское подразделение OSS в ведение Государственного департамента, а его отделы шпионажа и контршпионажа - в ведение Военного министерства. Через десять дней после издания приказа ОСС перестало существовать.

Расформирование OSS оторвало Аллена от родных мест. Военные годы он провел в адреналиновом тайном мире, где любой неверный шаг мог означать смерть или еще что-либо похуже. Теперь перед ним открылась новая, в чем-то даже более страшная перспектива: обычная жизнь дома.

* * *

Братья Даллес были разлучены почти всю Вторую мировую войну и пошли по разным дорогам. Аллен исчез в туманном мире шпионажа и тайных действий. Фостер прошел через удивительный этап, когда он как никогда горячо выступал за христианские принципы и против эгоистичного национализма.

К тому времени, когда в 1938 г. Фостеру исполнилось пятьдесят лет, он был влиятельнее любого другого частного юриста в США. Тем не менее он был неспокоен и начал задумываться о дальнейшем ходе своей жизни. У него была своя доля разочарований в личной жизни: голосование за вывод Sullivan & Cromwell из нацистской Германии потрясло его, и он признал, что не сумел построить прочные отношения со своими детьми. Казалось, что мир мчится к катастрофе. Он стал больше времени уделять писательской деятельности, выступать с докладами и углублять свое участие в религиозных группах.

Новая встреча Фостера с искренним пресвитерианством его юности началась после поездки в Оксфорд летом 1937 г. для участия в собрании христианских лидеров, названном Всемирной конференцией по вопросам церкви, общества и государства. Религиозные мыслители, в том числе Райнхольд Нибур, Пауль Тиллих и Т.С. Элиот, приняли участие в обширных дискуссиях о том, как христиане могут помочь в формировании более мирного мира. После возвращения на родину Фостер убедил Федеральный совет церквей создать платформу, с которой он мог бы высказываться по политическим и моральным вопросам. Комиссия по изучению основ справедливого и прочного мира была создана в 1940-1946 гг. и стала платформой Фостера, его мегафоном и центром его усиливающейся общественной активности.

В этот период своей жизни Фостер как никогда близко подошел к идеалам глобального сотрудничества. Он так и не стал полноценным "единомышленником", но неустанно твердил о том, что саморазрушающийся национализм привел к разрушительным глобальным конфликтам, которые могут быть разрешены только с помощью новых глобальных организаций. Многое из того, что он говорил и писал, кажется поразительным в свете его послевоенной метаморфозы.

Общество национальных государств, утверждал Фостер, превратилось в "общество анархии", доказав, что "система суверенитета больше не соответствует ни миру, ни справедливости". Американцы, в частности, не видели острой необходимости в сотрудничестве с другими странами и глупо полагали, что смогут обеспечить свою будущую безопасность, "полагаясь только на свою силу". Мир может быть гарантирован только "некой наднациональной гильдией", в которой будут сбалансированы интересы всех стран. Она должна возникать поэтапно, начиная с "экономического и финансового союза, позволяя политическому союзу вытекать из них, если и когда это станет естественным развитием". Людям и государствам следует "избегать сосредоточения на признанных злодеяниях в других странах, замалчивания признанных злодеяний у себя дома и тем самым становиться, по моему мнению, лицемерными и нехристианскими".

Религиозные образы стали проникать во все, что говорил и писал Фостер. Он призывал государственных деятелей воспитывать в себе "качества, подобные Христовым", и "не отождествлять национальные интересы с праведностью". Когда в прессе появились новости о Батаанском марше смерти и других зверствах японцев, и один из его друзей назвал их непростительными, он ответил: "Иисус Христос говорит нам, что ничто не является непростительным". В 1943 г. он опубликовал замечательный трактат "Шесть столпов мира", в котором высмеивал "теорию дьявола" в мировой политике и отвергал образ мира, состоящего из "нации-героя", окруженного "нацией-злодейкой". Он презирал демагогов, которые "стремятся к национальному единству, разжигая страх перед другими людьми", поощряют "чувство, что их нация в опасности", или "превозносят патриотизм как самое благородное чувство".

Книга Фостера, призывавшая к контролю над вооружениями, деколонизации и созданию новой мировой организации, широко обсуждалась в прессе, была одобрена Фондом Рокфеллера и напечатана специальным тиражом для протестантских священнослужителей. Однако когда он добился встречи в Белом доме, чтобы представить экземпляр книги Франклину Рузвельту, то обнаружил, что президент занят победой в войне и не заинтересован в обсуждении христианских императивов. Он надеялся на более теплый прием в Лондоне и через американского посла договорился о встрече с министром иностранных дел Энтони Иденом и его заместителем, сэром Александром Кадоганом. Они тоже не произвели впечатления.

"Обедал с А. в его квартире", - записал Кадоган в своем дневнике. "Там был Дж. Ф. Даллес... Дж. Ф. Д. - самый шерстяной тип бесполезных понтов американца... Небеса нам в помощь!"

С приближением президентских выборов 1944 г. Фостер вернулся на сторону своего младшего друга Томаса Дьюи, который был избран губернатором Нью-Йорка и собирался во второй раз баллотироваться в президенты. Он обучал Дьюи по иностранным делам и писал для него речи. На этот раз Дьюи выиграл республиканскую номинацию, но на всеобщих выборах потерпел решительное поражение, так как Рузвельт получил свой четвертый срок. Фостер вышел из проигранной Дьюи кампании в качестве одного из двух главных представителей Республиканской партии по внешней политике, наряду с сенатором Артуром Ванденбергом (штат Мичиган), который был главным республиканцем в сенатском комитете по международным отношениям.

"Глядя на него, можно подумать, что он только что закончил общение с зеленой хурмой", - так начинался очерк о Фостере в журнале, опубликованный во время предвыборной кампании 1944 года. "Если послушать его о его бизнесе (он является старшим партнером фирмы Sullivan & Cromwell на Уолл-стрит), то можно только догадаться, что он может извлечь поэзию действия, а также большой доход из таких вещей, как перестройка корпоративной структуры International Nickel Company".

Война еще не закончилась, когда Рузвельт созвал мировых лидеров в Сан-Франциско для участия в историческом мероприятии по созданию Организации Объединенных Наций. Его убеждали, что американская делегация должна быть двухпартийной, и республиканцы предложили Фостера в качестве "юридического советника". Рузвельт был недоволен.

"Он будет играть по-своему", - сказал Рузвельт государственному секретарю Эдварду Стеттиниусу. "Он будет сливать информацию. Он будет разрушительной силой. Мне не нравится Фостер Даллес. Я не хочу, чтобы он был там".

Республиканцы настаивали, и в конце концов Рузвельт согласился принять их выбор. Вскоре после этого он умер, оставив Гарри Трумэна руководить переговорами в Сан-Франциско.

С 25 апреля по 26 июня 1945 г. делегаты из пятидесяти стран собрались в Оперном театре Сан-Франциско, чтобы разработать проект нового мирового органа. В течение этих девяти недель Фостер был в своей стихии, отстаивая свои взгляды на публичных дебатах и частных встречах. Он и другие американские делегаты работали над формированием эмбриона ООН таким образом, чтобы это отвечало американским интересам, например, следили за тем, чтобы пункты об опеке и деколонизации были сформулированы так, чтобы не угрожать американскому контролю над Гавайями, Аляской и Пуэрто-Рико.

В сообщениях американской прессы Фостер изображался как волшебник, управляющий конференцией в Сан-Франциско из-за кулис. Они были вызваны его практикой проводить частные брифинги для журналистов в конце каждого дня работы конференции, обычно ставя себя в центр событий. Это сильно раздражало председателя делегации, госсекретаря Стеттиниуса, и официального представителя делегации Адлая Стивенсона, который еще не понимал ценности корыстных утечек.

Фостер стал единственной крупной фигурой в американской общественной жизни, претендующей как на религиозную, так и на политическую идентичность. Будучи представителем Республиканской партии по иностранным делам, он одновременно руководил комиссией "Справедливый и прочный мир" Федерального совета церквей. Одновременно он был председателем Фонда Карнеги за международный мир, пресвитером пресвитерианской церкви на Парк-авеню, попечителем Фонда Рокфеллера и Теологической семинарии Юнион.

Несмотря на расширение круга своих интересов в области политики и религии, Фостер продолжал уделять большую часть своего времени и сил юридической практике. Спрос на его экспертизу в области рефинансирования немецких долгов испарился в огне мирового конфликта, и, чтобы компенсировать потерю клиентов, он приобрел новых: неамериканцев с большими интересами в США, включая правительства Китая и Нидерландов, а также национальные банки Бельгии и Польши. Он также оставался активным членом совета директоров полудюжины корпораций, юридические дела которых курировал на протяжении многих лет. Возрождение интенсивной религиозности его молодости и становление его как крупной фигуры в Республиканской партии совпали с постоянно расширяющейся юридической практикой, специализирующейся на глобальных финансах и тихом лоббировании в Вашингтоне.

Одними из наиболее продуктивных отношений, сложившихся у Фостера в 1940-е годы, стали отношения с амбициозным журналистом-предпринимателем Генри Люсом, который стал самым влиятельным в стране авторитетом. Мнения Люса доходили до миллиона подписчиков Time, четырех миллионов подписчиков Life, восемнадцати миллионов слушателей, еженедельно слушавших "Марш времени" по радио, бесчисленного множества тех, кто смотрел кинохронику "Марш времени", и элитной бизнес-аудитории, подписавшейся на Fortune, по одной из оценок "не менее трети, а возможно, и значительно больше всего грамотного взрослого населения страны". Ни один другой медиабарон не мог сравниться с ним по масштабам и влиянию. Его самая известная статья "Американский век", опубликованная в номере журнала Life от 17 февраля 1941 г., была призывом к "самой могущественной и жизненно важной нации в мире" взять на себя мировое лидерство.

"Мы являемся наследниками всех великих принципов западной цивилизации", - писал Люс. "Теперь настало наше время стать силой".

Фостер имел много общего с Люсом. Оба они были интернационалистами, республиканцами, выступающими за бизнес, сформировавшимися под влиянием кальвинистских принципов и миссионерских традиций; родители Люса были миссионерами, а сам он родился в Китае. Оба считали, что Провидение предназначило Соединенным Штатам уникальную роль в мире. Оба испытывали отвращение к любым формам социализма и видели в Москве безбожную тиранию, стремящуюся уничтожить Запад. Борьба с коммунизмом, по их мнению, была той задачей, которую история поставила перед их поколением.

"Два пресвитерианина, Люс и Даллес, в последующие годы вызывали напряжение и даже ужас из-за их решимости перестроить мир как можно ближе к образцу американской трансцендентности", - писал один из биографов Люса. "Обоим посчастливилось обнаружить, что их религия и их политика дополняют друг друга..... Оба пресвитерианина были людьми очень энергичными, но опустились до узкого пристрастия в той области, где расплавленные материалы их религии, патриотизма и политики сливались в одну холодную и кремнистую массу. Таким яростно агрессивным людям было не по себе от идеологической конкуренции.... Когда Люс или Даллес начинали говорить о "бесценном духовном наследии Америки" или о "надеждах всех, кто любит свободу", у других стран появлялись причины для беспокойства".

Люс сделал как никто другой, чтобы донести до американцев консенсус "холодной войны". Несколько неожиданно для себя он нашел партнера в лице Фостера, который переживал удивительную трансформацию. Менее чем за год, с конца 1945 г. до середины 1946 г., Фостер перешел от проповеди терпимости и всепрощения к пропаганде "теории дьявола", которую он раньше презирал. В серии статей для журнала Life он нарисовал все более пугающую картину советской угрозы. Первым крупным залпом стала опубликованная в июне 1946 г. серия из двух частей под названием "Размышления о поведении СССР и о том, что с этим делать". В ней он задал резкий тон, который на протяжении целого поколения определял мировоззрение его самого, прессы Luce, Республиканской и Демократической партий, а также большинства американцев.

Советские лидеры, писал Фостер, начали всемирную кампанию, направленную на подчинение Запада, "уничтожение того, что для нас является основой свободного общества", и навязывание завоеванным народам системы, "противной нашим идеалам гуманности и честной игры". Уже сейчас, утверждал он, Советский Союз создал в некоммунистических странах теневую сеть союзников, которые выдают себя за патриотов, но на самом деле "во многом руководствуются указаниями из Москвы". Таким образом, советский коммунизм стал невидимой силой, направляющей националистические движения в Азии, Африке и Латинской Америке.

"Никогда в истории несколько человек в одной стране не добивались такого мирового влияния", - заключил он.

То, что Фостер считал Советский Союз центром мирового заговора, не ставило его на задворки общественного мнения. Временами он использовал более мелодраматическую лексику, чем президент Трумэн, сенатор Ванденберг, государственный секретарь Джордж Маршалл и такие мандарины внешней политики, как Джордж Кеннан и Аверелл Гарриман, но все они разделяли одну и ту же точку зрения, что советский коммунизм является, по словам Кеннана, "великой политической силой, нацеленной на наше уничтожение".

В 1947 г., реагируя на советское давление на Грецию и Турцию, Трумэн решил, что Соединенные Штаты должны взять на себя новое обязательство вмешиваться в дела любой страны мира, чтобы остановить, по его мнению, распространение коммунизма. Когда он сообщил Ванденбергу о своем намерении взять на себя это масштабное обязательство, Ванденберг ответил: "Господин президент, единственный способ добиться этого - выступить с речью и напугать страну до смерти". Трумэн последовал его совету. В своей речи на совместном заседании Конгресса 12 марта 1947 г. он представил далеко идущий глобальный проект, получивший название "Доктрина Трумэна".

"Тоталитарные режимы, навязанные свободным народам путем прямой или косвенной агрессии, подрывают основы международного мира, а значит, и безопасность Соединенных Штатов", - заявил президент. "В настоящий момент мировой истории практически каждый народ вынужден выбирать между альтернативными путями жизни. И выбор этот зачастую не является свободным. Один образ жизни основан на воле большинства и отличается наличием свободных институтов.... Второй образ жизни основан на воле меньшинства, насильственно навязанной большинству. Он основан на терроре и угнетении, контролируемой прессе и радио, фиксированных выборах, подавлении личных свобод. Я считаю, что политика Соединенных Штатов должна заключаться в поддержке свободных народов, сопротивляющихся попыткам порабощения со стороны вооруженных меньшинств или внешнего давления".

Конгресс согласился с мировоззрением Трумэна и выделил запрошенные им 400 млн. долл. на военную помощь странам, где, как считалось, усиливалось влияние коммунистов. Некоторые историки считают этот момент началом "холодной войны", когда Соединенные Штаты заявили, что считают весь мир ареной борьбы между сверхдержавами. Мировые события способствовали формированию такого взгляда, но он также отражал импульсы и установки, глубоко вплетенные в национальную психику. Среди них, как пишет дипломатический историк Таунсенд Хупс, "американская приверженность свободе личности, американская воля к победе, американское сопротивление полумерам, [и] американское разочарование психологическим напряжением, опасностью, сложностью и постоянной безрезультатностью вызова, который должен быть решен, но не может быть устранен".

В 1948 г. Фостер отправился в Амстердам на религиозную ассамблею, организованную Всемирным советом церквей. Его речь была пламенной и содержала яркие описания "дьявольских злодеяний" коммунистических лидеров, которые, по его словам, "не верят в такие понятия, как вечная справедливость", исповедуют идеологию, основанную на "зле, невежестве и отчаянии", и "замышляют обрушить на человечество страшную катастрофу". Примечательной эту речь сделало то, что последовало за ней: на "гротескные искажения" Фостера горячо ответил выдающийся богослов чешского происхождения Йозеф Хромадка, который почти десять лет преподавал в Принстонской богословской семинарии. Хромадка призвал понимать атеизм коммунистических лидеров как реакцию на неправильное использование религии царями, "скорее как инструмент и оружие антибуржуазной и антифеодальной политической пропаганды, чем как самобытную веру". По его мнению, несправедливо сравнивать советский коммунизм с "демократическими институтами и процессами, возникшими, выросшими и совершенствовавшимися под совершенно другим историческим небом". Вместо этого его следует рассматривать как "историческую необходимость в стране, состоящей из множества этнических, отчасти культурно отсталых элементов, в стране, которая по многим причинам не имела привилегий в виде политических свобод и народного образования".

В официальном отчете об амстердамской ассамблее были приведены длинные цитаты из этой речи и лишь пара коротких строк из речи Фостера. По его мнению, это отражает опасное ослабление христианской решимости перед лицом опасности и дрейф протестантской теологии в сторону "левых и социалистических тенденций".

Вновь обретенная воинственность Фостера стала завершающим этапом его политического путешествия, растянувшегося на четверть века. Он всегда ненавидел большевизм, но в 1920-е годы признал Советский Союз дезорганизованным, экономически слаборазвитым и не представляющим угрозы для Запада. В 1924 г. он назвал отказ Америки признать его правительство "абсурдом". Большую часть 1930-х годов он уделял внимание защите нацистской Германии как оплота против большевизма как идеологии, но после того как в 1941 г. США вступили в войну и стали военным союзником Советов, американская критика советской системы была приглушена. В годы войны Фостер воспринимал Советский Союз как обычную большую державу, защищающую свои интересы и рационально взвешивающую отношения с другими странами. Уже на конференции в Сан-Франциско в июне 1945 года, на которой была создана Организация Объединенных Наций, он публично призывал западных лидеров "исходить из того, что Россия придет к практике подлинного сотрудничества".

Большую часть своей жизни Фостер считал, что корень конфликтов и глобальной нестабильности лежит в неспособности государств к сотрудничеству. После войны он отказался от этой точки зрения. Согласно его новой теологии, угроза миру исходила не от безрассудства наций, а от безрассудства одной страны - Советского Союза.

Что привело Фостера к такому повороту? Его собственное объяснение было двояким. Во-первых, по его словам, он никогда раньше не задумывался о природе коммунизма настолько глубоко, чтобы выработать "четкое понимание основ". Он начал навязчиво читать и перечитывать "Проблемы ленинизма", сборник сталинских эссе и речей. По одним данным, он "владел шестью или более экземплярами, помеченными карандашом, и держал по одному на каждом рабочем месте". Для него это было откровением: леденящий душу план завоевания мира, которое должно было быть достигнуто путем ослабления соперничающих держав и захвата контроля над зарождающимися националистическими движениями.

Октябрьская революция потрясла империализм не только в центрах его господства, не только в "метрополиях". Она нанесла удар и по тылу империализма, по его периферии. Посеяв семена революции как в центрах империализма, так и в его тылу, ослабив мощь империализма в "метрополиях" и поколебав его господство в колониях, Октябрьская революция поставила тем самым под угрозу само существование мирового капитализма в целом.

Не менее важным, чем погружение Фостера в "Проблемы ленинизма", было то, что он назвал "очень большой трансформацией" в поведении Советского Союза. В течение двух лет после окончания войны Советский Союз пытался запугать Иран и Турцию, поддерживал коммунистов в гражданской войне в Греции, установил промосковские режимы в Польше, Румынии и Болгарии. Фостер расценил это как свидетельство того, что Сталин придерживался именно той агрессивной стратегии, которую он публично провозглашал.

В своих выступлениях и статьях Фостер начал предупреждать, что советские лидеры стремятся "искоренить несоветский тип общества" и что если Соединенные Штаты не нанесут ответный удар, то "чужая вера изолирует нас и надавит на нас до такой степени, что мы окажемся перед необходимостью капитуляции или новой войны". Советский Союз, по его мнению, преследовал не просто извечные российские стратегические цели, а власть над всем миром; он представлял для Запада не просто угрозу, которую всегда представляли друг другу напористые державы, а "вызов устоявшейся цивилизации - такой, какой бывает только раз в столетие".

"В десятом веке после Рождества Христова так называемому христианскому миру был брошен вызов чуждой верой, - писал он. "Прилив ислама хлынул из Аравии и захлестнул большую часть христианского мира... Теперь прошло еще десять веков, и накопленная за эти века цивилизация столкнулась с новым вызовом. На этот раз вызов брошен советским коммунизмом".

Это была не только более жесткая риторика, чем та, которую Фостер когда-либо использовал против коммунизма, но и значительно превосходила любую критику, которую он когда-либо делал в адрес нацизма. Угроза, исходящая от коммунизма, казалась ему бесконечно большей. Он признавал нацизм как идеологию, ведущую к великим преступлениям, но в 1930-е годы он принимал ее, поскольку считал ее сущностно западной, христианской и капиталистической. Коммунизм не был ничем из этого. В нем Фостер увидел то, чего никогда не видел в нацизме: абсолютное зло, компромисс с которым невозможен.

"Перспективы мира во всем мире, похоже, становятся все скучнее, скучнее, Даллес, - сетовал Фрэнк Кингдон, методистский священник и обозреватель газеты New York Post.

Время от времени появлялся голос, предлагавший менее апокалиптический взгляд на советские намерения. Обозреватель Уолтер Липпманн призывал американцев "перестать биться головой о каменные стены, полагая, что мы назначены полицейским для человечества", и предупреждал, что зацикленность Вашингтона на холодной войне "является ошибочной и должна привести к неправильному использованию американской мощи". Однако эти предостережения были подавлены быстро формирующимся национальным консенсусом о том, что мир разделился между благочестивыми силами и силами зла. Джон Фостер Даллес озвучил это убеждение.

"Мы - единственная великая нация, чей народ не истощен ни физически, ни духовно", - заявил он в одной из своих речей. "Мы должны стать лидерами в восстановлении принципов как руководства к действию. Если мы этого не сделаем, то мир не будет достоин того, чтобы в нем жить. Более того, возможно, это будет мир, в котором человек не сможет жить".

Эта жесткость отдалила Фостера от самого выдающегося протестантского богослова той эпохи, Рейнхольда Нибура. Они вместе работали в комиссии "Справедливый и прочный мир" и разделяли страстный интерес к применению этики в мировой политике. Однако Нибур никогда не стремился к политической роли. Вместо этого он оставался рефлексирующим человеком, и ему было не по себе от формирующегося у Фостера мировоззрения "добро-зло". Она противоречила его собственному убеждению в моральной неоднозначности, опасности самоправедности, несовершенстве человеческих институтов и, как он говорил, "сходстве между нашими грехами и виной других". Фостер считал, что главная угроза Соединенным Штатам исходит из Москвы; Нибур видел ее в эгоизме американцев и их лидеров.

"Если мы погибнем, - предупреждал Нибур, - то безжалостность врага будет лишь вторичной причиной катастрофы. Главная причина будет заключаться в том, что сила великой нации будет направлена глазами, слишком слепыми, чтобы видеть все опасности борьбы, и эта слепота будет вызвана не какими-то случайностями природы или истории, а ненавистью и тщеславием".

Подобный самоанализ редко популярен в какой-либо стране, и в любом случае Нибур лишь постепенно становился публичным интеллектуалом. Фостер, тем временем, продолжал делать новости как республиканец в американских дипломатических миссиях. Несколько раз он вступал в драматическую схватку с Андреем Вишинским, огнедышащим заместителем министра иностранных дел СССР, который был главным обвинителем на гротескных процессах сталинской Великой чистки. Позже он напишет, что высокомерная неуступчивость Вишинского была для него "вспышкой молнии, внезапно осветившей темную и бурную сцену. Мы как никогда раньше увидели масштабность задачи спасения Европы для западной цивилизации".

Вишинский сочетал конфронтационный стиль с абсолютным стремлением выжать все преимущества для своей стороны, которая, по его мнению, олицетворяла будущее человечества. Во время одного из саммитов он был настолько неумолим, что американские делегаты отступили, чтобы перегруппироваться. Один из них вслух задался вопросом, кем бы мог стать Вишинский, если бы родился и вырос в США.

"В этом нет никаких сомнений, - ответил генерал Уолтер Беделл Смит. "Он был бы старшим партнером в Sullivan & Cromwell".

4. ТОТ ПАРЕНЬ С УОЛЛ-СТРИТ

Что делать разведчику военного времени, когда боевые действия закончились и правительство перестало его использовать? Джон Фостер Даллес видел, как его брат столкнулся с этой дилеммой после того, как в Европе замолчали пушки. У него был ответ: вернуться в Sullivan & Cromwell. Единственный весомый аргумент, который он мог привести, заключался в том, что юридическая работа принесет богатый доход. Фостер подчеркивал это в письмах к брату.

"Открывается ужасно много всего", - написал он. "Будем наводить порядок!"

Аллен был не в восторге от такой перспективы, но в условиях закрытия Управления стратегических служб у него не было другого выхода. В конце 1945 г. он во второй раз ушел с государственной службы. Он вернулся к юридической практике под руководством брата и с некоторым трудом начал симулировать интерес к облигациям, долговым обязательствам и компенсациям. "Из личности Аллена, которую я знала, исчезла большая часть блеска и очарования", - писала позже Мэри Бэнкрофт. "Это было похоже на то, как ведет себя буйный молодой человек, когда неожиданно появляются его родители".

Аллен часами писал наполненные ностальгией письма бывшим товарищам по OSS. "Большую часть времени я трачу на то, чтобы заново пережить те волнующие дни", - признавался он в одном из них.

Несколько ближайших бывших товарищей Аллена стали его любимыми спутниками. Кермит Рузвельт, который был частью умного окружения Аллена на Лонг-Айленде, проводил с ним часы, официально собирая истории для истории OSS, но часто просто для того, чтобы предаться воспоминаниям. Трейси Барнс, еще один житель Лонг-Айленда, которого Аллен послал на дерзкую операцию по фотографированию секретных дневников дочери Муссолини, заходил к нему почти так же часто. Еще два человека, с которыми Аллен часто делился выпивкой, сигарами и воспоминаниями, были молодыми агентами, работавшими на него во время его укороченного пребывания на посту начальника берлинского отделения OSS. Фрэнк Виснер, некогда его партнер по операции по вербовке "группы Гелена" из числа бывших нацистских шпионов, также вернулся к работе в юридической фирме на Уолл-стрит, и они проводили выходные дни на Лонг-Айленде, сетуя на отсутствие интереса Вашингтона к тайным операциям. Ричард Хелмс, прошедший путь от продавца рекламы в газете Indianapolis Times до руководителя контрразведывательной операции Аллена в Берлине, также стремился вернуться на передовую.

Эти неугомонные воины вместе с горсткой других вскоре разрушат мир.

В ближайшие послевоенные годы события в мире разворачивались таким образом, что убедили президента Трумэна и многих других американских лидеров в необходимости создания секретной разведывательной службы. Нация была охвачена страхом, что советский коммунизм одерживает победы по всему миру, в то время как Соединенные Штаты стоят на месте или проигрывают. Захват советской власти в Восточной Европе в сочетании с появлением националистических движений в Азии, Африке и Латинской Америке казались многим в Вашингтоне централизованной кампанией, направленной на завоевание всего мира. В этой обстановке Аллен и его коллеги-ветераны из OSS обнаружили, что официальные лица в Вашингтоне все более благосклонно относятся к их идее о том, что Соединенным Штатам не только необходима разведка мирного времени, чего у них никогда не было, но и что эта разведка должна обладать полномочиями, превосходящими те, которыми когда-либо обладала любая подобная организация в демократической стране.

Западные спецслужбы всегда строго отделяли сбор разведданных от их анализа и возможных действий, поскольку считалось, что сосредоточение этих функций в одном ведомстве может привести к появлению разведывательных отчетов, испорченных давлением со стороны тайных агентов. В военное время этот принцип был нарушен, и сотрудники OSS привыкли выполнять все части работы: собирать разведданные, анализировать их и действовать в соответствии с ними. Президент Трумэн создал свободный орган под названием Центральная разведывательная группа для консультирования по вопросам разведки, но не наделил его полномочиями по проведению тайных операций. Аллен хотел, чтобы это изменилось.

"Сбор секретных разведданных тесно связан с проведением секретных операций", - утверждал он в одном из конфиденциальных докладов. "Эти два вида деятельности поддерживают друг друга и могут быть разобщены только в ущерб обоим".

Возможности Аллена добиваться своего резко возросли после выборов в Конгресс в 1946 г., на которых республиканцы впервые за шестнадцать лет взяли под контроль обе палаты. Новый председатель сенатского комитета по международным отношениям Артур Ванденберг назначил в свой аппарат одного из старых товарищей Аллена по ОСС, Лоуренса Хьюстона. Хьюстон руководил многими тайными операциями и разделял любовь Аллена к ним. Вместе они разработали законопроект, предусматривающий создание Совета национальной безопасности для консультирования президента по вопросам внешней политики и Центрального разведывательного управления, уполномоченного собирать информацию и действовать в соответствии с ней. "Дикий Билл" Донован, бывший директор OSS, вызывавший всеобщее восхищение, лоббировал этот законопроект в Конгрессе, но некоторые члены Конгресса восприняли его неохотно. Некоторые из них хотели, чтобы контроль за тайными операциями осуществлял Государственный департамент, а не новое секретное агентство, но их доводы были ослаблены, когда государственный секретарь Маршалл заявил, что не хочет, чтобы его ведомство участвовало в таких операциях. Законопроект прошел через Конгресс в считанные недели. 26 июля 1947 г. Трумэн подписал его в качестве закона.

"Существовали серьезные возражения против создания единого ведомства, наделенного полномочиями как по сбору секретной разведывательной информации, так и по ее обработке и оценке для президента", - говорится в одной из исторических справок. "Возражения были преодолены, и ЦРУ стало уникальной организацией среди западных спецслужб, которые единообразно отделяют свои секретные операции от общей разведывательной деятельности".

Новый Закон о национальной безопасности содержал манящую оговорку, допускающую бесконечно гибкое толкование. Он уполномочивал ЦРУ выполнять не только обязанности, предусмотренные законом, но и "другие функции и обязанности, связанные с разведкой, затрагивающей национальную безопасность, которые Совет национальной безопасности может время от времени поручать". Это давало ЦРУ законное право предпринимать любые действия в любой точке мира при условии, что их одобрит президент.

"Страх, порожденный соперничеством с такой страной, как СССР, которая возвела контроль над всеми аспектами жизни общества в ранг науки, способствовал формированию в США убежденности в том, что им крайне необходимы военная мощь и контрразведка со стороны ведомств, способных превзойти советских шпионов", - писал историк Роберт Даллек. Дин Ачесон [сменивший Маршалла на посту государственного секретаря] имел "самые серьезные предчувствия" в отношении ЦРУ и "предупредил президента, что ни он, ни Совет национальной безопасности, ни кто-либо другой не сможет знать, что оно делает, или контролировать его". Но противиться созданию агентства казалось близким к измене".

Донован, обладавший всем необходимым опытом для руководства новым ЦРУ, не мог претендовать на эту должность из-за плохих отношений с Трумэном; он был архетипом ловкого юриста с Уолл-стрит, которого Трумэн не любил, а также олицетворял веру в секретность и тайные действия, которую Трумэн не разделял. Аллен, который также мог быть кандидатом, был отвергнут как республиканец, связанный с партийностью своего брата, хотя Трумэн и предложил ему стать послом во Франции, от чего тот отказался отчасти потому, что Фостер опасался, что работа брата на президента-демократа ослабит его республиканские полномочия. Вместо этого Трумэн выбрал на пост первого директора ЦРУ адмирала Роско Хилленкоттера, спокойного, уравновешенного офицера, работавшего военно-морским атташе в Москве.

Хотя ветеранам ОСС и не удалось поставить одного из своих сотрудников во главе ЦРУ, они добились почти всего, чего хотели. Разведывательная служба, которую они считали важнейшей для безопасности своей страны и для своей личной самореализации, была создана. Она была наделена большими полномочиями, чем любая из ее аналогов в западном мире. Единственным препятствием оставался президент Трумэн, который не проявлял склонности использовать ЦРУ так, как этого хотели Аллен и его друзья.

"Это не должно было быть "плащом и кинжалом"!" писал Трумэн в разочаровании много лет спустя. "Он был задуман просто как центр информирования президента о том, что происходит в мире".

Если это и было видение Трумэна, то оно почти сразу же померкло. Всего через полгода после создания ЦРУ оно испытало грубое потрясение, когда коммунисты в Чехословакии совершили "конституционный переворот", приведший их к власти. Это событие привлекло внимание к предстоящим выборам в Италии, где коммунистическая партия набирала силу. ЦРУ направило своих людей в бой, потратив 10 млн. долл. на операции, включавшие поддержку проамериканских партий, таких как христианские демократы, вербовку католических священников и епископов для разоблачения коммунистической угрозы, а также наводнение Италии письмами, брошюрами и книгами, предупреждающими об опасности коммунизма. Аллен взял тихий отпуск в Sullivan & Cromwell, чтобы помочь руководить этой кампанией. Возможно, это было недостаточно тихо, поскольку за десять дней до выборов в Италии в газете Boston Globe появилась статья о его участии под заголовком "Dulles Masterminds New 'Cold War' Plan Under Secret Agents". Однако результат оказался грандиозным: христианские демократы одержали оглушительную победу на избирательных участках.

Первые тайные операции ЦРУ проводились в Европе, где, как считалось, диверсионная угроза была наиболее актуальной. Первые две крупные операции - вмешательство в выборы 1948 г. в Италии и наем корсиканских гангстеров для подавления забастовки докеров под руководством коммунистов во французском порту Марселя - увенчались успехом. Однако примерно в это же время взрыв насилия, произошедший ближе к дому, поколебал предположения о том, что Европа станет главным полем битвы в разворачивающейся тайной войне.

9 апреля 1948 г. во время участия государственного секретаря Маршалла в работе девятой Межамериканской конференции в Боготе (Колумбия) было совершено убийство одного из самых популярных политиков Колумбии, вызвавшее массовые беспорядки, в которых погибли тысячи людей. Историки единодушно считают этот эпизод, известный как "Боготазо", частью обострения гражданской войны, которая сотрясала Колумбию на протяжении десятилетий. В Вашингтоне же его расценили как инспирированную Москвой попытку бросить вызов США, дестабилизировав ситуацию в Латинской Америке. Возмущенные политики и редакционные статьи требовали объяснить, почему не было сделано никакого предупреждения. В атмосфере страха той эпохи мало кто в Вашингтоне мог предположить, что "Боготазо" было вызвано исключительно конфликтами внутри Колумбии. Они полагали, что это часть заговора, затеянного в Кремле.

Вскоре после этих первых стычек "холодной войны" командующий союзными войсками в Европе генерал Люциус Клей направил в Вашингтон леденящее душу предупреждение о том, что советское нападение может произойти "с драматической внезапностью". Это повергло американских лидеров в состояние, которое впоследствии в сенатском докладе было названо "почти истерией". В ответ на это Совет национальной безопасности, просуществовавший год, издал секретную директиву NSC 10/2, одобренную президентом Трумэном, которая давала ЦРУ более широкие полномочия, чем когда-либо. Она была датирована 18 июня 1948 г. - через четыре месяца после прихода коммунистов к власти в Чехословакии и через два месяца после выборов в Италии и "Боготазо". Эти события, говорилось в документе, свидетельствуют о том, что Советский Союз начал "злобную" кампанию против США. В ответ на это СНБ уполномочил ЦРУ вести "пропаганду, экономическую войну, превентивные прямые действия, включая саботаж, антисаботаж, разрушение и эвакуацию, [и] подрывную деятельность против враждебных государств, включая помощь подпольным движениям сопротивления, партизанам и группам освобождения беженцев". Эти операции должны были быть "спланированы и проведены таким образом, чтобы ответственность правительства США за них не была очевидной для посторонних лиц, и чтобы в случае разоблачения правительство США могло убедительно снять с себя всякую ответственность за них".

По мере того как ЦРУ развивалось в соответствии с желаниями Аллена, Фостер также начал ощущать, что события развиваются в его направлении. Он считал, что может руководить американской дипломатией лучше, чем госсекретарь Маршалл или кто-либо другой, работающий на "этого продавца рубашек из Канзас-Сити", как он называл Трумэна. В 1948 году ему представился шанс доказать это. Единственный политик, с которым он был по-настоящему близок, - губернатор Нью-Йорка Томас Дьюи, проигравший в 1940 году республиканскую президентскую номинацию и выигравший ее в 1944 году, но проигравший выборы Рузвельту, - предпринимал третью попытку, которая казалась ему успешной. Предполагалось, что после победы он назначит Фостера государственным секретарем.

За три года, прошедшие после окончания войны, Фостер входил в состав американских делегаций на полудюжине международных конференций. Благодаря материалам прессы Люса и других журналистов, которых он выращивал, таких как его однокурсник по Принстону Артур Крок из New York Times и синдицированный обозреватель Роско Драммонд, у него сложился образ принципиального сторонника жесткой линии, который заставил слабовольную администрацию Трумэна проявить твердость и противостоять советским требованиям. У себя дома он нашел противников не только среди демократов, но и в группе республиканцев, которые хотели, чтобы Соединенные Штаты играли менее навязчивую роль в мире. Их лидер, сенатор Роберт Тафт из Огайо, который в 1948 г. боролся с Дьюи за выдвижение в президенты от республиканцев, отвергал идею о том, что судьба призывает американцев к освоению всего земного шара.

"Она основана на теории, что мы знаем больше о том, что хорошо для мира, чем сам мир", - сказал Тафт в одной из речей. "Она предполагает, что мы всегда правы и что любой, кто с нами не согласен, ошибается.... Другим людям просто не нравится, когда над ними властвуют, и мы оказались бы в том же положении подавления восстаний силой, в котором оказались британцы в XIX веке".

Борьба за президентскую номинацию республиканцев в 1948 г. велась не только между Дьюи и Тафтом, но и между "интернационалистским" и "изоляционистским" крыльями партии. Фостер был советником Дьюи по внешней политике во время предвыборной кампании и через Дьюи отстаивал свои интернационалистские взгляды. В серии записок для кандидата он утверждал, что Соединенные Штаты сталкиваются с непосредственной угрозой и призваны к передовой обороне по всему миру. "Враги человеческой свободы постоянно присутствуют и постоянно ищут, казалось бы, слабые места", - писал он. Он также опубликовал в журнале Life статью, в которой обещал, что республиканцы переведут Соединенные Штаты "от чисто оборонительной политики к психологическому наступлению, освободительной политике, которая попытается вселить надежду и вызвать настроение сопротивления в советской империи".

По мере приближения выборов Фостер начал разрабатывать планы на период после победы. В одной из служебных записок он набросал идеи переходного периода, в том числе предложил "избранному президенту" совершить быструю поездку в Европу, чтобы укрепить там союзнические отношения. Пресса относилась к нему с благоговением. "У него есть чувство истории, и он хорошо владеет исчезающим искусством простой речи и определения", - писал о Фостере Джеймс Рестон в очерке, опубликованном в газете Saturday Evening Post. Единственное опасение Рестона заключалось в том, что Фостер "может поддаться искушению использовать служебные полномочия для начала своего крестового похода".

Ночь выборов застала Фостера в Париже, где он участвовал в дипломатической конференции с секретарем Маршаллом. Дни, проведенные там, были насыщенными: иностранные государственные деятели жаждали встречи с ним и практически игнорировали Маршалла, которого они считали "хромой уткой". Однако утром 3 ноября мир проснулся от известия о том, что избиратели переизбрали Трумэна в результате одного из величайших потрясений в американской политической истории.

"Вы видите перед собой бывшего будущего госсекретаря, - с горечью сказал Фостер американскому корреспонденту.

Министр иностранных дел Филиппин Карлос Ромуло неразумно устроил на этот вечер "банкет победы", почетным гостем которого стал Фостер. Фостер с готовностью согласился, но шок от поражения Дьюи, как он признался в письме Аллену, был "довольно сильным". Следующие четыре года американской внешней политикой будет руководить Трумэн, человек, которого он высмеивал, а тот в ответ назвал его "парнем с Уолл-стрит". Кто-то другой, а не он, будет шептать президенту на ухо. С Дьюи в президентской политике было покончено. В возрасте шестидесяти лет Фостер имел основания задуматься, не закончилось ли и его время.

В 1948 г. Аллен проехал по тем же политическим горкам. Он был близким, повседневным советником Дьюи - в отличие от своего брата, который презирал избирательную политику. Во время предвыборной кампании он также написал частное предложение, призывающее развязать руки ЦРУ, которое было наделено широкими полномочиями, но использовало их лишь ограниченно из-за недоверия к нему Трумэна, и направить его на проведение операций, "включая тайную психологическую войну, подпольную политическую деятельность, саботаж и партизанские действия". Аллен планировал представить это предложение Дьюи после выборов в надежде, что Дьюи одобрит его, а затем назначит его главой более агрессивного ЦРУ.

Как и все сторонники Дьюи, Аллен был готов праздновать в ночь выборов. Но вместо этого он навестил побежденного кандидата, которого нашел в номере отеля "Рузвельт", спокойно стоящего в халате. Вместо того чтобы стать лидером свободного мира, Дьюи возвращался в Олбани.

* * *

Хотя в послевоенные годы оба брата добросовестно соблюдали интересы своих клиентов из Sullivan & Cromwell, сердце их не лежало к работе. Аллен постоянно думал о том, что он может сделать, чтобы подтолкнуть Соединенные Штаты к тайным действиям. Фостер выступал в качестве символического республиканца в дипломатических делегациях и давал показания в Вашингтоне в пользу союза безопасности, ставшего Организацией Североатлантического договора. Оба были нехарактерно дрейфующими.

Первый перелом наступил для Фостера совершенно неожиданно, в один из летних дней 1949 года.

Он отдыхал вместе с Джанет на острове Дак в озере Онтарио, бывшем пристанище торговцев ромом, которое он купил восемь лет назад и где он содержал спартанское жилище без электричества и телефона. В случае получения срочных новостей на остров прилетал смотритель маяка, у которого было радио. В тот день он принес загадочное сообщение: "Немедленно позвоните губернатору Дьюи". Фостер послушно отплыл обратно на материк.

У Дьюи было предложение, от которого мало кто мог отказаться. Сенатор Роберт Ф. Вагнер только что ушел в отставку по состоянию здоровья, и Дьюи хотел назначить Фостера на его место. Грубая и шумная предвыборная политика, где компромисс является образом жизни и мало кто добивается успеха, не имея общего языка, вряд ли была естественной средой обитания Фостера. Тем не менее это предложение было великолепным подарком. Фостер понял, что это предложение вернет его в центр национальных дебатов как раз тогда, когда он опасался, что его будущее тускнеет. 8 июля 1949 г. он уволился из Sullivan & Cromwell, где проработал тридцать восемь лет. В тот же день он принял присягу в качестве сенатора США.

Фостер был чужаком в ритуальной среде Сената. Он был замкнут по натуре и в любом случае мало что мог предложить как самый низкопоставленный член Сената. Вместо того чтобы соблюдать традицию, согласно которой новые сенаторы должны выжидать время, прежде чем произнести свою первую речь, он подождал всего четыре дня, прежде чем отпустить длинную речь, в которой Советский Союз изображался как поджигатель войны, а Соединенные Штаты - как "живой инструмент праведности и мира". В последующие недели он произнес еще несколько речей в Сенате, и хотя у него не было реальных полномочий, он был воодушевлен своим новым положением в Вашингтоне и сопутствующим ему почтением.

"Они даже стригут вас бесплатно", - изумился он.

Через три месяца после того, как Фостер занял свое место в Сенате, коммунисты под руководством Мао Цзэдуна победили в гражданской войне в Китае. Фостер более десяти лет был знаком с лидером победивших националистов Чан Кай-ши, а также был близок с не менее автократичным президентом Южной Кореи Сингманом Ри. Оба они были не просто антикоммунистами, но и христианами, что придавало Фостеру особую ревность в их защите. В свое время он назвал этих двух людей "современными эквивалентами основателей Церкви". Они помогли сформировать его взгляд на Восточную Азию, который основывался на предположении, что все беспорядки там разжигаются Москвой.

Между Фостером и карьерой в Сенате стояло одно серьезное препятствие. Его назначение было временным, пока не будут проведены специальные выборы на оставшийся срок полномочий Вагнера. Дьюи выбрал Фостера, надеясь, что его трезвый образ сделает его сильным кандидатом, но в ходе кампании он показал себя жестким, неуютным в толпе и не имеющим отношения к жизни простых людей. Его соперник, Герберт Леман, народный демократ и бывший губернатор, отстаивавший такие идеи, как государственное жилье и страхование от безработицы, подчеркнул эти недостатки. Леман баллотировался как друг рабочих и бедных. Фостер, играя на своей силе, вел предвыборную кампанию в открытом автомобиле, украшенном транспарантом с надписью "Враг красных".

"Шестифутовый Джон Фостер Даллес выглядит как серьезный, мягко воспитанный профессор, но не позволяйте его внешности обмануть вас", - призывала его предвыборная брошюра. "Он очень серьезен, но то, как он справляется с красными, доказывает, что он далеко не мягкий человек. Он всерьез настроен на то, чтобы не допустить перехода мира к коммунизму. С первых рядов он наблюдал за тем, как красная угроза заползает на треть земного шара, и узнал несколько горьких истин. Красные знают, что он знает эти истины. Вот почему Андрей Вишинский кричал: "Этого человека надо посадить в кандалы". Можно ли придумать лучшую дань или более вескую причину для того, чтобы держать его в Сенате? Коммунисты недолюбливают Фостера Даллеса по той же причине, по которой он нравится вам. Он знает, что их самая большая угроза для нас - это внутреннее проникновение попутчиков. Вот почему он борется с социализмом и всеми признаками этой политической раковой опухоли в этой стране.... Неудивительно, что русские не хотят видеть его в Вашингтоне!"

Внеочередные выборы были назначены на 8 ноября 1949 г., и по мере их приближения предвыборная кампания приобрела неприглядный характер. Фостер утверждал, что Леман "толкает нас по пути к социализму" и к "очень серьезной потере личных свобод", что объясняет, почему "коммунисты стоят на его стороне". Демократы ответили, что работа Фостера в банке Шредера и других немецких фирмах сделала его "адвокатом тех, кто создавал нацистскую партию". Они также утверждали, что его выступления в 1930-е годы "оправдывали захват земель Германией, Японией и Италией", а его юридическая работа в Банке Испании свидетельствовала о симпатиях к фашистскому режиму Франсиско Франко. В этом было достаточно правды, чтобы вывести Фостера из равновесия. Во время предвыборной кампании на севере штата он сказал толпе: "Если бы вы видели, какие люди в Нью-Йорке составляют этот блок, который голосует за моего оппонента, я знаю, что в день выборов вы бы вышли на улицу, все до единого". Леман назвал эти слова антисемитскими и "дьявольским и преднамеренным оскорблением жителей Нью-Йорка". В итоге Фостер потерпел поражение с перевесом в 200 тыс. голосов.

Я рад, что "Утка" проиграла", - сказал Трумэн, узнав новость.

* * *

Политические кампании и общие, хотя и разрозненные, амбиции сближали братьев Даллес в конце 1940-х - начале 1950-х годов. Разница между ними заключалась в том, что если Аллен был счастлив оставаться незаметным, то Фостер искал способы оставаться в новостях. После недолгого пребывания в Сенате он вернулся в фирму Sullivan & Cromwell, но при этом был американским делегатом на первых сессиях Генеральной Ассамблеи ООН, рассматривал возможность выдвижения на пост президента Принстонского или Колумбийского университетов и даже косвенно интересовался перспективой работы в администрации Трумэна.

"Что, этот ублюдок?" ответил Трумэн, когда эта идея была высказана в его адрес. "Только не на свою жизнь".

Несколько месяцев уговоров под руководством сенатора Ванденберга привели к тому, что Трумэн, наконец, смягчил свою точку зрения. В мае 1950 г. он согласился назначить Фостера "советником государственного секретаря". К всеобщему удивлению, поскольку Фостер в основном занимался политикой в отношении Европы, его первым серьезным заданием стали переговоры по заключению окончательного мирного договора с Японией. Он руководил переговорами, в результате которых был заключен договор, а в первые месяцы 1952 г. лоббировал интересы республиканцев в Сенате, добиваясь его ратификации. Трумэн был впечатлен и предложил ему стать послом в Японии. Он отказался от этой должности, поскольку "не видел смысла быть на конце линии электропередачи, если сама электростанция не функционирует".

То, что Фостер так пренебрежительно отзывался о Трумэне, отражало новые политические реалии. Срок полномочий Трумэна заканчивался. Опасения холодной войны усилились, когда Советский Союз испытал ядерное оружие, коммунисты укрепили свое господство в Китае, а коммунистическая армия вторглась в Южную Корею. Фостер вновь стал успешным дипломатом и полемистом. Его давняя мечта казалась вновь достижимой.

Перспективы Аллена также становились все более радужными. Он и его соратники из числа бывших сотрудников OSS не ослабевали в своих тихих, но настойчивых попытках превратить ЦРУ из агентства по сбору разведывательной информации в агрессивную силу глобального масштаба. В 1950 г. два события, одно из которых было секретным, а другое попало на первые полосы газет, укрепили их позиции.

Во-первых, Трумэн принял леденящий душу программный документ под названием NSC-68, подготовленный Советом национальной безопасности и определявший американскую внешнюю политику на следующее десятилетие и далее. Его центральным положением было то, что Советский Союз "неизбежно воинственен, потому что он обладает и одержим мировым революционным движением, потому что он является наследником российского империализма и потому что он является тоталитарной диктатурой". Трумэн принял его без открытого обсуждения и никогда не ссылался на него публично. Она оставалась секретной в течение десятилетий.

Советский Союз, в отличие от прежних претендентов на гегемонию, одушевлен новой фанатичной верой, противоположной нашей, и стремится навязать свою абсолютную власть всему миру. Поэтому конфликты приобрели эндемический характер и ведутся Советским Союзом как насильственными, так и ненасильственными методами в соответствии с диктатом целесообразности. С развитием все более страшного оружия массового уничтожения каждый человек сталкивается с постоянной возможностью уничтожения, если конфликт перейдет в фазу тотальной войны.....

Любое существенное дальнейшее расширение территории, находящейся под властью Кремля, приведет к тому, что не удастся собрать коалицию, способную противостоять Кремлю с большей силой. Именно в этом контексте Республика и ее граждане, находящиеся на подъеме своей мощи, оказываются в глубочайшей опасности.... Вопросы, стоящие перед нами, судьбоносны, они связаны с реализацией или уничтожением не только Республики, но и самой цивилизации. Они не терпят отлагательств. Сознательно и решительно это правительство и народ, который оно представляет, должны принять новые судьбоносные решения.

Менее чем через два месяца после того, как Трумэн превратил NSC-68 в официальную политику США, коммунистические солдаты из Северной Кореи вторглись в Южную Корею. Документы, опубликованные спустя десятилетия, ясно показывают, что это вторжение не было частью грандиозного советского заговора и даже не было идеей Сталина, но в то время никто этого не знал. СНБ-68 изображал Советский Союз стремящимся к завоеванию мира, и вторжение в Южную Корею, казалось, доказывало это. Трумэн немедленно обратился к Конгрессу с просьбой выделить 10 млрд. долл. на закупку нового вооружения и еще больше на увеличение численности армии США.

Так или иначе, нападение Северной Кореи вскоре стало казаться многим в Вашингтоне лишь первым шагом в неком "грандиозном замысле" советских лидеров распространить свою власть на другие части света с помощью силы", - писал много лет спустя Джордж Кеннан, бывший посол в СССР. "Неожиданность этого нападения - тот факт, что мы не имели никакого предупреждения о нем, - только стимулировала уже существовавшее предпочтение военных планировщиков делать выводы только из оценки возможностей противника, отбрасывая его намерения, которые можно было смело считать враждебными. Все это усиливало милитаризацию мышления в отношении "холодной войны" в целом и подталкивало нас к позиции, при которой любая дискриминационная оценка советских намерений была нежелательна и неприемлема".

Тот факт, что предупреждение о нападении Северной Кореи не было сделано, обеспокоил Трумэна, и он принял решение уволить адмирала Хилленкоттера и назначить нового директора центральной разведки. 18 августа 1950 г. он объявил о своем выборе: Генерал Уолтер Беделл Смит, который во время Второй мировой войны был начальником штаба Дуайта Эйзенхауэра, а затем занимал пост посла в Советском Союзе.

"Я ничего не знаю об этом бизнесе", - признался генерал Смит после объявления о своем назначении. Именно поэтому Трумэн выбрал его. Президент не доверял шпионам и тайным оперативникам и хотел, чтобы их ведомством руководил человек, разделяющий его недоверие.

Аллен был одним из немногих американцев с большим опытом работы в подпольном мире, поэтому его приход в ЦРУ был практически неизбежен. Осенью 1950 г., вскоре после вступления в должность директора, "Жук" Смит, который был знаком с Алленом уже тридцать лет, еще с тех времен, когда они вместе посещали парижский ресторан "Сфинкс", заключил с ним контракт консультанта на шесть недель. По истечении шести недель Смит предложил ему только что созданную должность заместителя директора по оперативной работе. Это не было должностью номер два в агентстве - ее занял Уильям Хардинг Джексон, адвокат и инвестиционный банкир с Уолл-стрит, который во время войны был офицером разведки, - но она давала Аллену возможность контролировать все тайные операции, проводимые Соединенными Штатами за рубежом. Он уволился из Sullivan & Cromwell, оставил пост президента Совета по международным отношениям и сообщил Кловер, что они переезжают в Вашингтон. 2 января 1951 г. он официально начал свою карьеру в ЦРУ.

Он уже добился от своего начальника уступки. Его должность будет называться не "заместитель директора по оперативной работе", а "заместитель директора по планам", что он считал более подходящим и неясным. Советы не были обмануты. Они внимательно следили за карьерой Аллена, и когда он пришел в ЦРУ, советский журналист Илья Эренбург обратил на это внимание.

"Даже если шпион Аллен Даллес по чьей-то рассеянности попадет на небеса, - писал Эренбург в "Правде", - он начнет взрывать облака, минировать звезды и резать ангелов".

С самого начала отношения Аллена со Смитом были непростыми. Отчасти причиной тому был стиль. Аллен вышел из жизни комфорта и привилегий, носил камвольные пиджаки, курил трубку, рассказывал остроумные истории и в значительной степени полагался на свое легендарное обаяние. Смит был суровым, не терпящим возражений солдатом, который прошел путь по карьерной лестнице без образования в Вест-Пойнте и никогда не находил общий язык с "серебряными ложками". Еще важнее были их разные взгляды на работу разведки. Аллен был навязчивым активистом, редко встречавшим заговор, который ему не нравился, или иностранный кризис, в который он не хотел, чтобы Соединенные Штаты вмешались; Смит был менее пристрастен к тайным действиям. Аллен считал, что ЦРУ должно одновременно заниматься сбором разведданных, анализом и тайными действиями; Смит опасался смешивать эти функции. По одной из версий, Смит "не доверял способности Аллена к суждению и самоограничению при осуществлении полномочий, которые по своей секретной природе должны были действовать вне обычной дисциплины подотчетности". Тем не менее он позволил Аллену начать серию операций, амбициозность и разнообразие которых предвосхитили работу, которую ему предстояло проделать в течение следующего десятилетия.

"Когда человек входит во вкус, - признавался Аллен своему другу, - его трудно бросить".

Вскоре после приезда Аллена в Вашингтон должность DDCI - заместителя директора центральной разведки - стала вакантной после того, как Уильям Хардинг Джексон менее чем через год вернулся на Уолл-стрит. Аллен с самого начала хотел получить именно эту должность, и 23 августа 1951 года Смит предоставил ее ему. Это привело его в самое сердце скрытой глобальной сети, которая была полна потенциала, но все еще не сформирована и не сфокусирована.

В то время как Аллен продвигался по службе, Конгресс одобрил запрос ЦРУ на выделение 100 млн. долл. для вооружения военизированных групп в эмиграции "или для других целей". Он убедил генерала Смита в том, что значительная часть этих средств должна быть потрачена на самый амбициозный проект ЦРУ - попытку разжечь партизанские восстания за "железным занавесом". В течение следующих нескольких лет он отправлял в Восточную Европу и Азию целые волны агентов, почти все из которых были изгнанниками, с различными заданиями - от сбора образцов земли до организации вооруженных нападений. Практически каждый посланный им человек быстро обнаруживался, и многие были казнены - сотни в Европе, тысячи в Азии. Эти потери его не беспокоили.

"По крайней мере, мы получаем опыт для следующей войны", - рассуждал он.

Только по прошествии более десяти лет стала ясна одна причина этого грандиозного провала. Старший офицер британской разведки, назначенный связным ЦРУ, Ким Филби, был двойным агентом, работавшим на Советы. Филби много лет провел в Вашингтоне и знал ведущих сотрудников ЦРУ не хуже любого постороннего человека. Позже он писал, что, по его мнению, генерал Смит обладал "точно отточенным мозгом", но Аллен произвел на него меньшее впечатление.

"У него была привычка говорить вокруг проблемы, а не решать ее", - писал Филби после переезда в Москву в 1963 году. "Я с неумолимой настойчивостью повторяю прилагательное "ленивый". Конечно, АД был активным человеком, в том смысле, что он до поздней ночи болтал по магазинам, прыгал в самолеты, носился по изысканным столицам и экзотическим пейзажам. Но разве он хоть раз напряженно работал над проблемой, которая не вызывала его личного интереса и склонности, или же он был человеком, идущим по линии наименьшего сопротивления.... Лично мне он очень нравился. С ним было приятно находиться рядом: хорошая, удобная, предсказуемая, потягивающая трубку и пьющая виски компания".

Все люди, которых Аллен принял на работу и которые стали его товарищами на большую часть следующего десятилетия, разделяли его стремление начать глобальную войну против коммунизма. Фрэнк Виснер, занявший свою прежнюю должность заместителя директора по планам, воспылал антикоммунистическим пылом, когда румынская королевская семья, с которой он был близок, была жестоко отстранена от власти силами, поддерживаемыми Советским Союзом. Трейси Барнс, который во время войны прыгал с парашютом в тыл врага во Франции, а затем стал одним из любимых агентов Аллена в Берне, бросил адвокатскую практику и стал одним из заместителей Виснера. Ричард Бисселл, также ветеран OSS, стал специальным помощником Аллена. Кермит Рузвельт возглавил отдел Ближнего Востока. Джеймс Иисус Англтон, помогавший руководить кампанией ЦРУ по оказанию влияния на выборы 1948 г. в Италии, стал связным агентства с зарождающейся израильской секретной службой, а затем и ее начальником контрразведки. Гарри Росицке, работавший на ОСС в Германии под видом виноторговца, стал начальником советского отдела и был направлен в Мюнхен для руководства антисоветскими партизанскими операциями.

"Все они были общительны, заинтригованы возможностями, любили заниматься делом, имели по три ярких идеи в день, разделяли оптимизм биржевых дельцов и были убеждены, что у каждой проблемы есть свое решение и что ЦРУ может найти способ до него добраться", - писал историк разведки Томас Пауэрс. Они также, как правило, были белыми англосаксонскими патрициями из старых семей со старыми деньгами, по крайней мере, на первых порах, и каким-то образом унаследовали традиционное британское отношение к цветным расам мира - не высокомерие "пукка сахиб" индийского раджа, а смешанное очарование и снисходительность таких людей, как Т.Э. Лоуренс, которые были восторженными поклонниками чужих культур, в которые они погружались на время, и редко сомневались в их способности помочь, пока не становилось слишком поздно."

Это были "лучшие люди", которые составили ядро раннего ЦРУ. Большинство из них были выходцами из привилегированных слоев общества, изолированных от обычной жизни, и учились в соответствующих учебных заведениях: Виснер окончил Виргинский университет, Барнс и Бисселл - Гротон и Йельский университет, Рузвельт - Гротон и Гарвард, Англтон - Йельский университет и Гарвардский юридический институт. Росицке получил докторскую степень по немецкой филологии в Гарварде. Во время войны они променяли благопристойную жизнь на смертельные приключения. Вернувшись домой, они обнаружили, что спокойная мирная жизнь не приносит им удовлетворения. Они жаждали снова воевать и либо нашли, либо помогли создать настолько страшного врага, что борьба стала просто необходима. От исхода этой теневой войны, убеждали они себя, зависит судьба Соединенных Штатов, цивилизации и самого человечества.

"Они жаждали вернуться", - вспоминал позже один из друзей Аллена. "Они были бойскаутами, которым было скучно работать юристами. Они были похожи на летчиков-истребителей в Англии после битвы за Британию. Они не могли приспособиться. Они были... большими романтиками, которые видели себя спасителями мира".

В начале 1950-х годов, пытаясь "вернуться", Аллен стремился решить судьбу трех государств.

Первая операция, проведенная им на Филиппинах, оказалась на редкость успешной. Она также привела его к длительным и судьбоносным отношениям с Эдвардом Лансдейлом, бывшим руководителем рекламного отдела, который стал одним из самых почитаемых оперативников ЦРУ своей эпохи. Лэнсдейл разработал стратегию, основанную, в частности, на манипулировании суевериями, религиозными верованиями и слухами, с помощью которой, по его мнению, армия Филиппин могла бы победить повстанцев, возглавляемых коммунистами. Он также открыл для себя перспективного католического политика Рамона Магсайсая и готовил его к руководству страной.

"Лансдейл оперировал очень небольшими средствами", - говорится в одном из отчетов. "Его метод работы заключался в том, чтобы завоевать доверие филиппинцев и убедить их предпринять необходимые действия для продвижения Магсайсая, причем сделать это в интересах своей страны, а не в интересах США". Однако во время одной из своих поездок в Вашингтон Аллен Даллес предложил Лансдейлу пять миллионов долларов для финансирования операций ЦРУ на Филиппинах. Лансдейл был обеспокоен такой суммой денег и спросил, не должен ли он покупать на них голоса избирателей..... В конце концов он принял один миллион долларов, который был доставлен ему наличными другим оператором ЦРУ на Филиппинах".

Проведенная Лансдейлом кампания по борьбе с повстанцами была блестяще разработана и принесла практически полную победу. Он также помог сделать Магсайсая мировым символом антикоммунистического национализма, направив его сначала на обложку журнала Time, а затем на пост президента Филиппин. Аллен был в восторге. Его аппетит разгорелся, и он дважды предлагал свергнуть иностранное правительство.

Первой страной, где Аллен хотел устроить революцию, стала Гватемала. Националистическое правительство этой страны проводило репрессии против компании United Fruit, крупнейшего землевладельца страны и давнего клиента Sullivan & Cromwell. Коммунисты активно участвовали в рабочем и аграрном движениях. В американских газетах появились статьи с заголовками "Красный фронт ужесточает контроль над Гватемалой" и "United Fruit становится жертвой гватемальского пробуждения".

В середине 1952 г. никарагуанский диктатор Анастасио Сомоса посетил Вашингтон и заявил своим хозяевам, что если они дадут ему оружие, то он "в мгновение ока очистит для вас Гватемалу". Аллену эта идея понравилась. С одобрения генерала Смита и, по некоторым данным, при косвенной поддержке Белого дома он собрал небольшую группу оперативников ЦРУ, которая разработала план, направленный на организацию переворота в Гватемале.

Днем 8 октября сотрудники ЦРУ представили этот план, получивший название "Операция "Фортуна", своим коллегам в Госдепартаменте. Фрэнк Виснер заявил, что ЦРУ просит разрешения "предоставить определенное оборудование группе, планирующей насилие против определенного правительства". Другой сотрудник утверждал, что операция необходима, поскольку "крупная американская компания должна быть защищена". Присутствовавшие на встрече сотрудники Госдепартамента, согласно одному из рассказов, "ударили в потолок". Один из них, Дэвид Брюс, старый товарищ Аллена по OSS, сказал ему, что Госдепартамент "не одобряет всю сделку".

На следующее утро Смит сообщил своим подчиненным плохие новости. Дж. К. Кинг, начальник отдела Западного полушария, записал встречу в меморандуме.

Директор объяснил [инициалы не рассекречены], что все планы по проведению операции отменены. Затем [инициалы не рассекречены] указал на ответственность, которую мы несем перед людьми, уже находящимися на местах и взявшими на себя обязательства, и на опасность для всего Карибского бассейна принятого вчера решения. Директор ответил, что он полностью осознает опасности, связанные с таким решением, но что данное Агентство является лишь исполнительным органом, проводящим политику Государственного департамента и Министерства обороны, и если они прикажут нам не участвовать в той или иной операции, мы не будем участвовать в этой операции. Затем [инициалы не рассекречены] заметил, что Государственный департамент вполне может изменить свою позицию в ближайшем будущем..... С этим директор согласился.

В то время как Аллен безуспешно пытался подтолкнуть США к действиям в Гватемале, он продвигал другую интервенцию на другом конце света. Его второй целью стал Иран, где, как и в Гватемале, было создано националистическое правительство, которое он считал недружественным по отношению к западным властям. Уинстон Черчилль был возмущен национализацией Ираном своей нефтяной промышленности, в которой долгое время доминировала Великобритания, и хотел способствовать перевороту, но не мог сделать этого без американской помощи. К заговору хотели присоединиться высокопоставленные сотрудники ЦРУ. Однако для этого требовалось разрешение госсекретаря Ачесона, а они знали, что он его не даст.

"Мне не хотелось поднимать с ним этот вопрос", - писал позднее Кермит Рузвельт. "Мы не видели смысла вовлекать уходящую администрацию в то, что, по нашему мнению, может вызвать у нее меньше энтузиазма, чем у республиканцев".

Попытки Аллена направить ЦРУ на действия против правительств Ирана и Гватемалы были прерваны, но он их не забыл. Два семени остались прорастать.

К концу срока правления Гарри Трумэна ЦРУ утвердилось в роли не только собирателя разведданных, но и проводника тайных операций. Оно продемонстрировало готовность выйти за рамки того, что делало раньше, вплоть до свержения правительств. Аллен и его друзья не могли осуществить все, что хотели, поскольку Трумэн не позволил бы им этого, но они были готовы. Им не хватало только друга в Овальном кабинете.

* * *

Аллен и Фостер с разной степенью интереса ожидали выборов 1952 года. "Жук" Смит дал понять, что покинет ЦРУ, как только к власти придет новый президент, а Аллен, будучи человеком номер два в агентстве, мог стать директором независимо от того, кто победит. Фостер, однако, был убежденным республиканцем. Его мечта могла осуществиться только в случае победы республиканца на президентском посту.

Вероятный кандидат, генерал Дуайт Эйзенхауэр, был кадровым военным, который редко вступал в контакт с нью-йоркской элитой или миром глобальных финансов, в котором Фостер провел свою жизнь. Фостер стремился установить личные связи. Он договорился о том, что его пригласят выступить с речью в Париже, где Эйзенхауэр занимал пост верховного главнокомандующего союзными войсками. Они провели две долгие беседы, и Фостер оставил генералу рукопись статьи под названием "Смелая политика", которую он только что написал для журнала Life. В ней демократы обвинялись в трусливой политике, направленной лишь на "сдерживание" коммунизма. Республиканцы, пообещал Фостер, перейдут в наступление. Они добьются "освобождения" "пленных народов" и раздавят коммунистических "истуканов" по всему миру.

"Существует моральный или естественный закон, созданный не человеком, который... попирается советскими правителями", - писал он. "За это нарушение они могут и должны поплатиться".

Учитывая возраст Эйзенхауэра и обширность его международного опыта, Фостер не мог надеяться на установление тех отношений между отцом и сыном, которые были у него с Дьюи. Тем не менее, он написал несколько предвыборных речей Эйзенхауэра и был главной силой в разработке внешнеполитической платформы Республиканской партии, которая осуждала политику "сдерживания" как "негативную, бесполезную и аморальную", поскольку она обрекала "бесчисленное множество людей на деспотизм и безбожный терроризм".

"Мы обвиняем руководителей действующей администрации в том, что они потеряли мир, столь дорого доставшийся им в результате Второй мировой войны", - утверждалось в платформе. "Коммунистическая Россия [имеет] военную и пропагандистскую инициативу, которая, если ее не остановить, уничтожит нас".

Подобные фразы Эйзенхауэр рассыпал в своих предвыборных речах, хотя, в отличие от Фостера, часто добавлял, что хотел бы достичь своих целей мирным путем. Он пообещал, что "освобождение народов, находящихся в плену", станет одной из его приоритетных задач на посту президента, и поклялся не успокаиваться, "пока порабощенные народы мира не получат в полноте свободы право выбирать свой собственный путь". Его кандидат в президенты, сенатор Ричард Никсон из Калифорнии, презирал демократов за то, что они относятся к противостоянию с коммунизмом как к "милой и приятной дуэли на пороховой подушке". В своих собственных выступлениях и статьях Фостер повторял ту же тему: демократы оставили "наследие умиротворения" и проводили политику, "которая в лучшем случае может держать нас на одном месте, пока мы не выдохнемся". Когда один из телеинтервьюеров спросил его, стали ли Соединенные Штаты сильнее "в отношении России" по сравнению с тем, что было годом ранее, его ответ был мрачным.

"Скорее всего, нет", - ответил он. "Прилив по-прежнему идет против нас. Куда бы я ни посмотрел, везде вопрос о том, что мы можем потерять в следующий раз, и мы, похоже, обороняемся, а они - наступают. Вы можете окинуть взглядом весь мир и найти одно место за другим, одно за другим, где возникает вопрос: "Неужели мы потеряем этот кусочек свободного мира?".

В ретроспективе это кажется преувеличением. Как пишет историк Стивен Амброуз, во время пребывания Трумэна у власти Соединенные Штаты "вытеснили русских из Ирана в 1946 г., пришли на помощь греческому правительству в 1947 г., ответили на вызов Красной Армии в Берлине и начали реализацию плана Маршалла в 1948 г., вступили в Организацию Североатлантического договора в 1949 г. и отбросили коммунистических захватчиков Южной Кореи в 1950 г., и все это под прикрытием доктрины Трумэна, которая провозглашала сопротивление Америки любому продвижению коммунизма в любом месте". Тем не менее, сумбурный поток мировых событий вызывал эмоции, которые приводили многих американцев на грань паники. "В то время мы все были в истерике, - писал спустя десятилетия Гарри Розицке.

Даже сейчас, когда об эмоциях того времени можно вспоминать относительно спокойно, трудно определить точное качество общественного настроения, в котором мы начинали свою работу. На ум приходят такие слова, как истерия и паранойя, и если в первом случае основным элементом является "эмоциональная возбудимость", а во втором - "систематизированный бред преследования", то оба они актуальны.... Призма холодной войны видела главную угрозу для Америки в кремлевских залах. Главным богом был Сталин, деспот и дьявол, коварный заговорщик с планом мирового господства.... Мир был разделен на две части: "коммунистическую" и "свободную". Все страны были либо хорошими, либо плохими. Те, кто не принимал чью-либо сторону, были плохими.... Холодная война стала священной войной против неверных, защитой свободных богобоязненных людей от атеистической коммунистической системы.

В течение десятилетия не было серьезных разногласий с этой точкой зрения. Белый дом, государственные секретари, обе партии в Конгрессе, пресса и читающая публика - все рассматривали коммунистическую угрозу через одну и ту же призму. Это был последний великий консенсус в Америке относительно наших внешних целей.

Как оказалось, этот образ был иллюзией. Призрак могущественной России был далек от реальности ослабленной войной страны с разрушенной экономикой, перегруженной гражданской и военной бюрократией и обширными территориями, охваченными гражданскими беспорядками. Иллюзорный образ был, по крайней мере, частично обусловлен провалом разведки.... Если бы в Советском Союзе во время войны были хотя бы зачатки американской разведки, или если бы мы сосредоточились на разведывательных операциях против России и Восточной Европы в период послевоенного затишья, ход холодной войны мог бы быть иным. Именно наше почти полное незнание того, что происходило в "запретной зоне" за "железным занавесом", помогло создать ложный образ сверхмощного Советского Союза.

На выборах 4 ноября 1952 г. Эйзенхауэр одержал убедительную победу над губернатором Иллинойса Адлаем Стивенсоном. Фостер был вероятным госсекретарем, но не бесспорным. Его отрывистые, ханжеские манеры раздражали многих в Вашингтоне. Другие возражали против его манихейского мировоззрения. Некоторые европейские государственные деятели считали, что ему не хватает изящества, тонкости и мудрости. Министр иностранных дел Великобритании Энтони Иден дошел до того, что написал Эйзенхауэру письмо с просьбой выбрать кого-нибудь другого. Некоторое время Эйзенхауэр, казалось, склонялся к Джону Дж. Макклою, который руководил Всемирным банком, а затем стал верховным комиссаром по делам Германии. Он также рассматривал кандидатуру Пола Хоффмана, администратора плана Маршалла, который тайно направлял 5% своего бюджета в ЦРУ, и Уолтера Джадда, воинственно антикоммунистического конгрессмена из Миннесоты. Джадд отклонил предложение и рекомендовал кандидатуру Фостера.

"Ну, его кандидатура рассматривается", - ответил Эйзенхауэр. "Но у него много противников".

Самым неожиданным шагом, направленным на блокирование Фостера, стало решение его старого товарища Генри Люса, который передал Эйзенхауэру письмо, в котором рекомендовал вместо него Томаса Дьюи. Дьюи не имел никакого опыта в области иностранных дел, что заставило историков заподозрить Люса в скрытом мотиве. "Хотя считалось, что Джон Фостер Даллес станет государственным секретарем Эйзенхауэра, и Люс очень восхищался моральными взглядами Даллеса на внешнюю политику, возможно, он все еще надеялся опередить своего коллегу-пресвитерианина", - пишет один из авторов. "Возможно, это был маневр Люса, чтобы подбросить в воздух назначение на пост госсекретаря в надежде, что оно его осветит".

Фостер лично знал более десятка государственных секретарей и работал на восьми. Это была родословная, равной которой не было ни у одного американца. Это придавало его кандидатуре атмосферу неизбежности. После нескольких недель раздумий Эйзенхауэр выбрал его.

На слушаниях по утверждению его кандидатуры в сенатском комитете по международным отношениям назначенный секретарь наглядно изложил свое видение мира. По его словам, советский коммунизм - "это не только самая серьезная угроза, с которой когда-либо сталкивались Соединенные Штаты, но и самая серьезная угроза, которая когда-либо стояла перед тем, что мы называем западной цивилизацией, или вообще перед любой цивилизацией, в которой доминировала духовная вера".

У нас никогда не будет ни безопасного мира, ни счастливого мира, пока советский коммунизм господствует над одной третью всех существующих народов и пытается, по крайней мере, распространить свое господство на многие другие. Поэтому политика, направленная только на сдерживание России там, где она сейчас находится, сама по себе несостоятельна, но она неизбежно потерпит неудачу, поскольку чисто оборонительная политика никогда не выигрывает у агрессивной. Если наша единственная политика будет заключаться в том, чтобы оставаться на месте, мы будем отброшены назад. Только сохраняя надежду на освобождение, используя ее при каждом удобном случае, мы сможем покончить с этой страшной опасностью, господствующей в мире.

Фостер пользовался большим уважением в Вашингтоне, и Сенат утвердил его кандидатуру голосованием, что эквивалентно консенсусу. Некоторые сомневались. Полемист И.Ф. Стоун, освещавший слушания по утверждению кандидатуры Фостера, сообщил впоследствии, что назначенный секретарь "довел себя до положительного крещендо праведности", неоднократно заявляя о своей "навязчивой ненависти к социализму". Это, по мнению Стоуна, приведет к усилению напряженности в мире и оттолкнет умеренных в других странах от Соединенных Штатов.

"Гладкость - неадекватное слово для Даллеса", - писал Стоун. "Его уловки настолько отполированы, что доставляют эстетическое удовольствие. Трудно поверить, что за его бесцеремонными манерами не скрывается циничное удовольствие от собственной чудовищной напыщенности. Он производит впечатление человека, который постоянно живет за маской..... К счастью для нашей страны, Западной Европы и Китая, он не стоял у руля внешней политики до войны. Прискорбно, что он оказался там сейчас".

Путь Аллена к вершине был также непрямым. Его начальник, "Жук" Смит, которого Эйзенхауэр выдвинул на пост заместителя государственного секретаря, не хотел, чтобы его заместитель стал его преемником. По одним данным, Смит "не скрывал своего беспокойства по поводу энтузиазма Аллена в отношении экстравагантных тайных действий и, как и Эйзенхауэр, который сомневался в Фостере, опасался, что Аллен будет делать с расширяющимися ресурсами ЦРУ без холодной руки, которая бы его направляла". Другой бывший начальник Аллена, "Дикий Билл" Донован, предупреждал Эйзенхауэра, что Аллен не обладает упорядоченным мышлением, необходимым для управления крупной организацией. Однако Донован сам вел тихую кампанию за пост директора, поэтому Эйзенхауэр, возможно, не принял его предупреждение близко к сердцу.

Недели тянулись. Существовали предположения, что должность в ЦРУ может занять генерал Альберт Уэдемейер, который был командующим американскими войсками в Китае, а затем стал героем для американских политиков, стремившихся отменить победу Мао Цзэдуна в Китае. В свое время Аллен сказал своему другу Нельсону Рокфеллеру, что если его не назначат руководителем ЦРУ, то он может попытаться стать президентом Фонда Форда, который уже служил прикрытием для многих тайных действий. Газета Washington Post опубликовала редакционную статью, в которой утверждалось, что некоторые операции ЦРУ "несовместимы с демократией", но не упоминалось о том, что заместитель директора агентства надеялся на повышение. День инаугурации прошел без объявления. Наконец, в конце января Эйзенхауэр предоставил Аллену эту работу. Он стал третьим директором Центрального разведывательного управления и первым гражданским лицом, занявшим этот пост. 26 февраля 1953 г. Сенат утвердил его назначение без возражений.

В годы работы в OSS криптонимом Аллена было просто число - 110. На этот раз он выбрал более загадочный: Ашам. Так в Древнем Египте называли элитный класс воинов, и, по преданию, это означало "те, кто стоит по левую руку от царя".

В то время как братья Даллесы достигли вершин власти, их сестра Элеонора обнаружила, что ее карьера застопорилась. В течение шести лет она помогала управлять новой системой социального обеспечения, а затем, благодаря своему знакомству с Германией, во время Второй мировой войны была привлечена к работе в "Комитете по Германии" Государственного департамента. После окончания войны она некоторое время работала в Министерстве торговли, а затем вернулась в Госдепартамент. Ее назначения привели ее на передний край "холодной войны" и дали возможность работать со многими выдающимися европейцами, включая будущих канцлеров Западной Германии Конрада Аденауэра, Вилли Брандта и Гельмута Шмидта. Однако из-за того, что она была женщиной, она сталкивалась с дискриминацией на каждом этапе. Ее начальник в Министерстве торговли откровенно сказал ей, что у нее "лучшие мозги в этом здании", но он не будет продвигать ее по службе, потому что "я не верю в то, что женщины занимают слишком высокие посты".

Подобное отношение по-прежнему возмущало Элеонору, когда в 1970-х годах она в мемуарах проанализировала свою карьеру. "Женщины в Государственном департаменте - это проблема для них самих и для мужчин в департаменте", - писала она. "Только тогда, когда мужчины, обладающие девятью десятыми власти, будут готовы обучать женщин так же, как они обучают молодых людей в своих штатах, у женщин появится серьезный шанс".

Какое бы личное удовольствие ни получила Элеонора от победы Эйзенхауэра, оно было связано с тем, что она означала не для нее, а для ее братьев. К моменту достижения вершины власти ни один из них не был молод: Фостеру было шестьдесят пять лет, Аллену - шестьдесят. Долгий опыт закалил их мировоззрение. Когда началась самая напряженная фаза холодной войны, это стало официальной точкой зрения Соединенных Штатов.

Прежде всего, Фостер сформировался под влиянием работы в международных банках и компаниях, интересы которых он стал отождествлять с интересами США. Владение сложными юридическими и финансовыми кодексами свидетельствовало о строгой организованности его ума, но он не был глубоким мыслителем. Те немногие новые идеи, которые он разрабатывал, были скромны по масштабам и касались таких вопросов, как тарифы и механизмы обмена. Его идеология заключалась в защите двух принципов, которые, по его мнению, наилучшим образом отвечали интересам мировой торговли: свободное предпринимательство и интернационализм, ориентированный на Америку. Он стремился найти врагов и противостоять им, быстро выносил моральные решения, не был склонен к тонкостям и сомнениям.

Идеология Аллена во многом совпадала с идеологией его брата. Оба видели мир в состоянии войны таким, каким его не могли понять обычные люди, и оба стремились воевать. Однако Аллен был менее движим религиозными и этическими императивами, более лаконичен и близок к цинизму. Он чувствовал навязчивую потребность действовать, наносить удары, а затем снова наносить их. Государства были для него как женщины: череда вызовов, которыми нужно овладеть. Он не мог смириться с мыслью о том, чтобы позволить истории идти своим чередом. Вместо этого он хотел формировать ее.

Дуайт Эйзенхауэр вступил в должность 20 января 1953 года. "Силы добра и зла объединены, вооружены и противостоят друг другу, как это редко бывало в истории", - заявил он в своей инаугурационной речи. "Свобода противостоит рабству, свет - тьме".

Никогда прежде сиблинги не руководили открытыми и тайными сторонами американской внешней политики. Такая схема была чревата опасностью. Братья Даллес имели настолько общее происхождение и столько времени проводили вместе на протяжении многих лет, что их сознание стало функционировать как единое целое. Они знали, или считали, что знают, одни и те же глубокие истины о мире. Их близость делала ненужными дискуссии и споры. Сотрудникам Госдепартамента и ЦРУ не было смысла встречаться и обсуждать преимущества и недостатки предлагаемой операции. Одним взглядом, кивком и несколькими словами, не советуясь ни с кем, кроме президента, братья могли мобилизовать всю мощь Соединенных Штатов в любой точке мира.

"Меня всегда удивляло, что не было поднято больше шума по поводу созвездия власти, образовавшегося в результате прихода Фостера в Госдепартамент и Аллена в ЦРУ", - писала Мэри Бэнкрофт много лет спустя. "Несомненно, единственная причина, по которой эта комбинация не подвергалась критике, заключалась в том, что в Белом доме находился Эйзенхауэр. Американский народ верил в папу, а папа не мог ошибиться".

ЧАСТЬ

II

. ШЕСТЬ МОНСТРОВ

Рассвет еще не наступил на Манхэттене, когда дверь дома 60 по Морнингсайд-драйв распахнулась. Из нее вышли двое мужчин, сели в поджидавший их лимузин Cadillac и умчались прочь. В темноте они доехали до базы ВВС Митчел на Лонг-Айленде. Охранник помахал им рукой. Они направились к взлетно-посадочной полосе, где их ждал авиалайнер Constellation. Водитель, агент Секретной службы, остановился, выпрыгнул и открыл заднюю дверь. Избранный президент Дуайт Эйзенхауэр вышел на утренний свет.

В ту субботу, 29 ноября 1952 г., Эйзенхауэр собирался выполнить свое самое яркое предвыборное обещание: "Я поеду в Корею". Это обычное обещание помогло ему стать президентом. Весть о победе коммунистов в Корее потрясла Соединенные Штаты. Эйзенхауэр разгромил нацистские армии в Европе. Избиратели надеялись, что если он отправится в Корею, то Америка сможет победить и там.

В Корее установилось хрупкое перемирие. Эйзенхауэр прибыл с первым официальным советом, который он получил от Джона Фостера Даллеса, своего будущего государственного секретаря. Даллес призвал его отказаться от перемирия, направить армии через демилитаризованную зону и не успокаиваться, "пока мы не продемонстрируем перед всей Азией наше явное превосходство, устроив китайцам настоящую адскую взбучку". После трехдневных совещаний с дипломатами и полевыми командирами Эйзенхауэр решил поступить наоборот: принять прекращение огня и согласиться закончить войну в тупике. Новое наступление, по его мнению, будет стоить многих жизней и чревато расширением войны без определенного исхода.

Генерал Дуглас Макартур, прославленный американский командующий в Корее, был возмущен. Многие республиканцы в Конгрессе тоже были возмущены. Некоторые ворчали, что если бы президент Трумэн согласился на такое перемирие, то ему бы объявили импичмент. Однако популярность Эйзенхауэра и его уникальные военные заслуги не позволили никому бросить ему вызов.

В результате Второй мировой войны Эйзенхауэр на собственном опыте понял, во что обходится война. Он твердо решил не посылать американские войска снова воевать на чужой территории. Риск возмездия был слишком велик, а цена войны слишком высока. Эйзенхауэр также не мог реально надеяться свергнуть ни одно из десяти коммунистических правительств, которые правили в Советском Союзе, Китае и восьми странах Восточной Европы. И все же, несмотря на эти ограничения, он был полон решимости нанести ответный удар по, как казалось, глобальному продвижению коммунизма. Он хотел бороться, но по-другому.

Многие историки отмечают, что, по словам Стивена Амброуза, "Эйзенхауэр и Даллес продолжали политику сдерживания. Принципиального отличия их внешней политики от политики Трумэна и Ачесона не было". Эйзенхауэр же сочетал в себе образ мышления воина и трезвое понимание того, к каким разрушениям приводят полномасштабные военные действия. Это привело его к тайным действиям. С братьями Даллесами в качестве правой и левой руки он втянул Соединенные Штаты в тайный глобальный конфликт, который бушевал на протяжении всего его президентства.

В окутанные тайной 1950-е годы и долгое время после них масштабы этой невидимой войны оставались неясными. Правда о ней всплывала медленно, эпизодически, отдельными фрагментами на протяжении десятилетий. Собранные воедино в первоначальной последовательности, они рассказывают поучительную историю.

Трумэн использовал ЦРУ для проведения тайных операций, но проводил грань между заговорами против иностранных лидеров. Эта грань исчезла, когда он покинул свой пост. Эйзенхауэр хотел развязать войну нового типа. Госсекретарь Джон Фостер Даллес разработал план. Его брат, директор Центральной разведки Аллен Даллес, вел ее.

"Белый дом и эта администрация проявляют повышенный интерес ко всем аспектам тайных действий", - заявил Аллен своим подчиненным вскоре после вступления в должность.

Поскольку Эйзенхауэр никогда не признавался в том, что заказывал заговоры против иностранных лидеров, невозможно точно сказать, почему он отдавал им предпочтение. Откровения, появившиеся после его смерти, однако, проясняют две вещи.

Во-первых, сегодня историки знают, что тайные операции во время Второй мировой войны имели гораздо большее значение, чем представлялось в то время сторонним наблюдателям. Впечатляюще эффективные из них, включая взлом немецких кодов, оставались секретными десятилетиями. Эйзенхауэр, как командующий союзными войсками, конечно же, был в курсе всех этих операций. Понимание того, какую роль они сыграли в победе в войне, должно было дать ему глубокое понимание того, чего можно добиться тайными действиями.

Эйзенхауэр также рассматривал тайные действия как гуманитарные. Это был способ вести сражения с высокими ставками при низких затратах. Никогда не предвидя долгосрочных последствий таких операций, он представлял их как почти бескровные.

"Он был большим поклонником тайных операций", - вспоминал спустя десятилетия один из ветеранов ЦРУ. "Именно из-за него мы оказались втянуты во многие из них. Он пережил войну и видел, что тайные операции - это альтернатива. И, конечно, в те времена существовало понятие правдоподобного отрицания. Вы могли действительно верить, что никто никогда не узнает о том, что вы сделали. Если кто-то говорил: "Господин президент, я не понимаю, почему вы санкционировали операцию против Арбенза", он смотрел вам в лицо и отвечал: "Я не понимаю, о чем вы говорите". Так было принято в те времена".

В конце 1940-х - начале 1950-х годов многие американцы проецировали на советский коммунизм самые худшие образы своих врагов во Второй мировой войне, включая нацистскую кампанию массовых убийств. Американцам внушали, и они верили, что советские лидеры активно замышляют захват мира, что они используют любые средства для обеспечения победы, что их победа означает конец цивилизации и осмысленной жизни, и что поэтому им нужно сопротивляться любыми средствами, какими бы неприятными они ни были.

Джон Фостер Даллес и Аллен Даллес олицетворяли собой это мировоззрение. Они выкристаллизовали парадигму "холодной войны". Все, что было в их биографии, подготовило их к этой роли. Силы, сформировавшие их, являются квинтэссенцией американского характера.

Первым было миссионерское христианство. "Я вижу судьбу Америки, воплощенную в первом пуританине, высадившемся на этих берегах, так же как человеческий род был представлен первым человеком", - писал Алексис де Токвиль в начале XIX века. Эта судьба достигла апофеоза в братьях Даллес. Они выросли в пасторали, и им с детства внушали, что мир - это вечное поле битвы между праведностью и злом. Их отец был мастером апологетики - дисциплины объяснения и защиты религиозной веры. Они усвоили то, что социолог Макс Вебер назвал двумя фундаментальными кальвинистскими постулатами: что христиане - "оружие в руках Бога и исполнители Его провиденциальной воли" и что "слава Божья требует, чтобы испорченные люди были вынуждены подчиниться закону Церкви".

Второй силой, сформировавшей братьев, была американская история. Они могли только восхищаться ее восходящей дугой. Их дед Джон Уотсон Фостер помогал усмирять фронтир и вел кампанию в поддержку Авраама Линкольна; они распространяли американскую мощь во все уголки земного шара. В своей вере в то, что Соединенные Штаты знают, что лучше для всего мира, как и в своем миссионерском христианстве, они отражали доминирующие тенденции в обществе, которое их породило.

Во взрослой жизни Фостер и Аллен сформировались под влиянием третьей силы: десятилетий работы по защите интересов крупнейших американских транснациональных корпораций. Не будучи сами плутократами, они всю свою жизнь служили плутократам. Они были одними из тех провидцев, которые разработали идею корпоративного глобализма - то, что они и другие основатели Совета по международным отношениям называли "либеральным интернационализмом". Делом их жизни было превращение американских денег и власти в глобальные деньги и власть. Они глубоко верили или заставляли себя верить в то, что то, что выгодно им и их клиентам, выгодно всем.

Обоими братьями двигали навязчивая активность, убежденность в том, что они являются орудием судьбы, и рефлекторное чувство лояльности к бизнес-элите, которая сделала их богатыми.

Фостера и Аллена многое объединяло в годы, предшествовавшие их вступлению на высокий пост, но их пути разошлись в одном важном направлении. Фостер всю свою жизнь посвятил одному делу: продвижению американской экономической и политической мощи в мире. Он стал знаменитым и комфортно жил в глобальной элите.

Аллен также зарабатывал на жизнь, заключая международные сделки для своих клиентов из Sullivan & Cromwell, и не больше, чем Фостер, сочувствовал тем, кто бросал вызов правящему мировому порядку. Однако, в отличие от старшего брата, Уолл-стрит не принес ему удовлетворения. Еще в юности он начал жаждать приключений и никогда не останавливался на достигнутом. В ЦРУ он нанимал таких же беспокойных душ, как и он сам: сыновей привилегий, окончивших элитные школы, работавших в юридических фирмах или инвестиционных банках, оставивших работу ради подпольной работы в Управлении стратегических служб во время Второй мировой войны, восставших против скуки рутины после ее окончания, а в 1950-е годы нашедших - или заставивших - тайную войну, в которой нужно было участвовать. По темпераменту, подготовке и склонностям Аллен идеально подходил для реализации угроз Фостера.

Эти два брата стали триумфами культурной и политической эволюции. В Соединенных Штатах пионеры покорили дикую природу, искупительная религия стала неотъемлемой частью национальной культуры, а концентрация экономической мощи привела к огромным состояниям. Фостер и Аллен, как никто другой из американцев своего времени, были наследниками этого наследия.

Поскольку Эйзенхауэр, вопреки своей предвыборной риторике, ясно дал понять, что не одобрит кампании "отката", направленные на свержение устоявшихся коммунистических режимов, Фостеру и Аллену пришлось искать других врагов. В течение многих лет они предупреждали о наличии в бедных странах истуканов, которые служат Москве, выдавая себя за патриотов, националистов или антиколониалистов. Они и должны были стать их мишенями.

В своей знаменитой речи в День независимости, произнесенной в Палате представителей 4 июля 1821 года, государственный секретарь Джон Куинси Адамс заявил, что Соединенные Штаты "не отправляются за границу в поисках чудовищ, которых можно уничтожить". Однако братья Даллес это сделали. Шесть убежденных провидцев в Азии, Африке и Латинской Америке стали теми чудовищами, которых они отправились уничтожать за границу. Кампании против этих шестерых стали важнейшими сражениями в глобальной войне, которую США тайно вели в 1950-е годы.

Эта война - скрытая глава американской истории. Она сформировала мир - и продолжает формировать его.

5. ВИХРЕВОЙ ДЕРВИШ С ВЫСШИМ ОБРАЗОВАНИЕМ

В приглашениях в Совет по международным отношениям на вечер 21 ноября 1949 года говорилось, что это будет "небольшой частный ужин". В геополитическом плане это был вариант дебютантки, выходящей в свет. По одиночке и небольшими группами около ста влиятельных людей вышли из темноты в элегантный салон на Восточной Шестьдесят восьмой улице Манхэттена. Их хозяин, лысеющий Аллен Даллес, носивший очки без оправы, приветствовал каждого из них: Нельсон Рокфеллер, председатель совета директоров Rockefeller Center, Inc. и бывший помощник госсекретаря; Генри Люс, издатель Time и Life; даже легендарный "Дикий Билл" Донован, самый известный американский разведчик. Все они приехали, чтобы встретиться с новым протеже Аллена - иранцем Мохаммадом Реза-шахом Пехлеви.

Молодой шах, которому только что исполнилось тридцать лет, переживал неспокойный год. За несколько месяцев до этого он был ранен во время покушения. Он приписал свое выживание божественному вмешательству и воспринял это как знак того, что ему суждено править Ираном. Выздоровев, он стал искать способ показать грандиозность своего видения. Аллен нашел его.

После нескольких лет скучной юридической практики Аллен наконец-то приобрел клиента с глобальными амбициями, которые соответствовали его собственным. Это была радикально задуманная новая компания Overseas Consultants Inc., созданная одиннадцатью крупными американскими инженерными фирмами, которая ставила своей целью не что иное, как изменить мир, сделав бедные страны - и самих себя - богатыми. Провидцы, возглавлявшие OCI, искали страну для преобразований. Они остановились на Иране, который рассматривался Соединенными Штатами как стратегический приз. Иран отчаянно нуждался в развитии и, поскольку ежегодно получал более 50 млн. долл. в виде нефтяных отчислений и имел доступ к кредитам США, был в состоянии оплатить его.

Сложное предложение OCI Ирану, состоящее из пяти томов, предусматривало реализацию грандиозных проектов, включая строительство гидроэлектростанций, реконструкцию городов и создание новых производств, импортируемых из-за рубежа. Мохаммад Реза-шах, выросший в основном в Европе и мало что знавший о своей родине, был очарован, но не уверен в своих силах. Директорам OCI нужен был специальный посланник для заключения сделки. Они наняли Аллена, который был известным обаяшкой и бывшим главой Бюро по делам Ближнего Востока Госдепартамента.

Осенью 1949 г. Аллен прилетел в Тегеран для встречи с шахом. Видимо, он был убедителен. Вскоре после его возвращения домой было объявлено, что Иран согласился выплатить OCI ошеломляющую сумму в 650 млн. долларов - более пяти миллиардов в начале XXI века - для завершения масштабного семилетнего проекта. Это будет самый крупный зарубежный проект развития в современной истории. Это был величайший триумф в юридической карьере Аллена. Для Sullivan & Cromwell он открыл мир возможностей.

"OCI предоставила королю королей план экономической революции, - пишет Time, - а американским и западноевропейским бизнесменам - путеводитель по обширному новому пространству относительно неосвоенных рынков".

Через месяц Аллен предстал перед своими коллегами в Совете по международным отношениям и представил своего нового друга. Когда аплодисменты стихли, заговорил Его Императорское Величество. Он представился как убежденный демократ, сторонник "прогрессивных идей" и желает иметь не больше власти, чем король Швеции. Что касается будущего Ирана, то оно будет определяться "семилетним планом развития, который, как вы, несомненно, знаете, был составлен с помощью американских инженерных консультантов".

"Мое правительство и народ готовы принять американский капитал и предоставить ему все возможные гарантии", - заявил шах. "Национализация промышленности не планируется". Во время вопросов он добавил: "Ресурсы Ирана еще девственны, и их еще предстоит освоить".

Именно это и хотели услышать владыки корпоративного глобализма. В тот вечер американская внешнеполитическая элита приняла Мохаммада Реза Шаха в качестве своего иранского партнера. Аллен завязал многообещающие отношения.

Однако, побывав недавно в Иране, Аллен знал, что шах не слишком откровенно описывал происходящее там. Далеко не воплощая в себе то, что он называл "демократическими ценностями, общими для наших двух стран", шах стал главным врагом демократического движения в Иране. Всего за несколько недель до его прилета в Нью-Йорк толпа демонстрантов, возмущенных его попыткой собрать парламент, украв выборы, пришла к его дворцу, разбила лагерь на лужайке и поклялась не уходить, пока он не согласится назначить новое голосование. Не желая приезжать в США, где вокруг него витают обвинения в фальсификации выборов, он согласился. Это на мгновение охладило противостояние, но никто не думал, что оно закончилось.

Во время визита в Иран Аллен не только закрепил свою дружбу с шахом, но и увидел пугающую альтернативу. Демократическое движение представлялось неустойчивой толпой, возбужденной демагогами. Среди этих демагогов один был неоспоримым лидером. Именно он выводил демонстрантов на лужайку шахского дворца, именно он осуждал королевские привилегии, именно он руководил всеми кампаниями против иностранного влияния в Иране.

Так Аллен впервые близко увидел Мохаммада Моссадега.

Воспитание Моссадега было до жути похоже на воспитание братьев Даллесов. Он родился в 1882 году, незадолго до их рождения. Его детство было привилегированным, он воспитывался у именитых родственников, учился в прекрасном университете и получил высшее образование в Европе. С ранних лет он был очарован миром и местом своей страны в нем. Это влекло его к общественной жизни.

Помимо того, что Моссадег и братья Даллес принадлежали к одному поколению, их объединяли общие убеждения. Они исповедовали принципы капиталистической демократии, ненавидели марксизм и считали своим долгом защищать свои страны от смертельной, по их мнению, угрозы. Однако мир, из которого они вышли, сделал их врагами.

Моссадег вырос, наблюдая, как чужаки грабят его разваливающуюся страну. В результате коррупционных сделок хищные иностранные компании получили право учреждать иранские банки, печатать валюту, управлять почтой, телеграфом, железными дорогами и паромными линиями. Одна западная фирма купила икорную промышленность, другая - табачную. В начале ХХ века в Иране была обнаружена нефть, но британские чиновники подкупили марионеточного монарха Мозаффар аль-Дин-шаха, заставив его подписать договор. Океан нефти, лежавший под иранской землей, стал собственностью Англо-иранской нефтяной компании, принадлежавшей в основном британскому правительству. Моссадег достиг совершеннолетия в эпоху, когда было обнаружено, что Иран обладает потрясающе богатыми ресурсами, но прежде чем иранцы смогли воспользоваться ими, иностранцы отобрали их у них.

Образованные иранцы поколения Моссадеха впитали в себя трагическое ощущение жизни. У них было два выхода: продолжать унизительное подчинение иностранной власти или начать восстание, которое заведомо должно было провалиться. Моссадег выбрал восстание. Он был выходцем из национальной и религиозной традиции, прославляющей мученичество, и его это устраивало. Переговоры о деталях нефтяного контракта Ирана с Великобританией его не интересовали. Он требовал полного иранского контроля над иранскими ресурсами и не боялся поражения.

"Мы, пожалуй, не сразу поняли, что он был, по сути, богатым, реакционным, феодально настроенным персом, вдохновленным фанатичной ненавистью к англичанам и желанием изгнать их и их произведения из страны, чего бы это ни стоило", - писал в своих мемуарах государственный секретарь Дин Ачесон.

Моссадег - выходец из древней культуры, пропитанной фатализмом, поэзией и верой в то, что большинство проблем никогда не будет решено, потому что в жизни людей царит несправедливость. Совсем другая культура сформировала братьев Даллес. Они росли в то время, когда их страна стремилась к процветанию и мировому могуществу. Как и многие американцы их поколения, они были безгранично оптимистичны и уверены в себе. Они верили, что их страна уникально благословенна, что Бог желает, чтобы она оказывала влияние на весь мир, и что хорошие люди будут приветствовать это влияние, потому что оно праведно, благожелательно и цивилизующе.

Братья Даллес были переговорщиками и заключали сделки; Моссадег был утопистом. Американская история учила их, что будущее обязательно будет лучше прошлого; иранская история учила его, что это чепуха. Они верили, что бедные страны могут прогрессировать, только принимая чужаков; он же ненавидел то, что иностранная власть сделала с Ираном.

Моссадег был студентом юридического факультета Невшательского университета в Швейцарии, когда летом 1919 г. Великобритания объявила, что навязала беспутной иранской монархии одностороннее "соглашение", согласно которому она возьмет под свой контроль армию, казну и транспортную систему Ирана. Это вызвало у него пароксизм возмущения. "Он общался и переписывался с другими видными иранцами в Европе, публиковал листовки и писал в Лигу Наций, протестуя против соглашения", - пишет один из биографов. "Он даже отправился в Берн с единственной целью - изготовить резиновую печать для Комитета сопротивления наций, от имени которого были выпущены антисогласительные заявления".

Вот почва для манящей исторической фантазии. Осенью 1919 г. молодой Моссадег находился в Берне, реализуя свой антиколониальный пыл. Там же находился и еще более молодой Аллен Даллес, который завершал свою операцию по шпионажу в пользу Первой мировой войны и готовился к отъезду на Парижскую мирную конференцию. Ни один из них не мог знать о существовании другого. Невозможно узнать, пересекались ли они когда-нибудь - скажем, Моссадег платил за резиновый штамп, пока Аллен проходил мимо витрины магазина, - но дух случайности желал бы этого.

Моссадег не переставал мучиться от вынужденного подчинения своей страны иностранной власти. После Второй мировой войны он стал лидером националистов в парламенте. Наибольшую известность ему принесло осуждение британской собственности на нефтяную промышленность страны, но в 1950 г. он нашел другой дерзкий иностранный проект, против которого можно было выступить: семилетний план развития, разработанный Алленом для компании Overseas Consultants Inc. Он и другие националисты осудили этот план как продажность иностранным воротилам.

Даже в США некоторые сомневались в проекте OCI. Дин Ачесон, занимавший пост госсекретаря в момент объявления о проекте, назвал его "грандиозным планом, не под силу иранскому правительству". Тем не менее компания, поддерживаемая Sullivan & Cromwell, продолжала работать.

Оппозицию контракту OCI возглавил свободный политический союз Моссадеха - Национальный фронт. Во время обсуждения контракта в парламенте один из депутатов Национального фронта предупредил, что его стоимость "сломает спину будущим поколениям". Другой утверждал, что "Иран не должен слепо следовать советам иностранной державы" и должен доверить свое развитие "не американским советникам, а подготовленным иранским экспертам, обладающим опытом". Эти выступления вызвали патриотический резонанс, и в декабре 1950 г. парламент, отказавшись выделить средства на реализацию проекта, фактически убил его. Так одним махом было ликвидировано гигантское предприятие, на котором Аллен и OCI надеялись заработать большие прибыли и которое стало бы идеальной базой для проецирования американского влияния на весь Иран и Ближний Восток.

Не успев нанести этот тяжелый удар по позициям иностранного капитала в Иране, Моссадег вскоре нанес другой. 28 апреля 1951 г. парламент избрал его премьер-министром. Прежде чем согласиться, он попросил проголосовать за национализацию нефтяной промышленности страны. Голосование было единогласным.

Этот драматический шаг не сулил ничего хорошего другому важнейшему клиенту Аллена - банковской корпорации Дж. Генри Шредера, которая выступала финансовым агентом Англо-иранской нефтяной компании и в совет директоров которой он входил. Это также потрясло Фостера, который в то время занимался поиском бизнеса в Иране для другого клиента Sullivan & Cromwell - Chase Manhattan Bank. Кроме того, это была лобовая атака на структуру нефтяной промышленности, с которой фирма была тесно связана на протяжении десятилетий и которая стала основой мировой экономики.

Противодействие Моссадега западным привилегиям сделало его лидером, к которому братья Даллес относились с инстинктивным недоверием. Недоверие переросло во вражду, когда он помог сорвать контракт с OCI. Оно еще более обострилось, когда он национализировал нефтяную промышленность своей страны. Он стал воплощением одного из их кошмаров: популиста, который будоражит массы, отвергая то, как устроен мир.

Таким образом, Моссадег стал первым монстром, которого братья Даллес решили уничтожить. Его устранение было одной из самых приоритетных задач на 1953 год. За годы работы в компании Sullivan & Cromwell они успели затаить на него злобу. Придя к власти, они стали действовать в соответствии с этим.

* * *

Когда Фостер и Аллен освоились на новых рабочих местах, в вашингтонском обществе проявились резкие различия в характере, разделявшие их с детства. Фостер оставался мрачным и замкнутым. Он редко выходил на улицу по вечерам, предпочитая сидеть дома, работая над речью, читая детективный роман или играя в нарды с Джанет. Единственное его регулярное публичное появление в Вашингтоне - воскресное утро в Национальной пресвитерианской церкви, где он садился на скамью, которую полвека назад занимал "дедушка Фостер". Он был неловким гостем на ужинах, часто неуклюже одетым в некрасивые зеленые костюмы, с отвлекающими привычками, такими как помешивание напитка указательным пальцем и вытягивание ног, чтобы показать участки бледной кожи. Во время одного из ужинов жена заместителя министра военно-морского флота заметила, как он берет со свечи расплавленный воск, сжимает его в шарик и жует.

"Так вот, господин Даллес, я ругаю своих детей за это", - сказала она ему. "Это плохие манеры, и они портят скатерть".

Фостер быстро извинился за свою "ужасную привычку" и позже признал, что дама подарила ему коробку свечей, чтобы смягчить обиду. Социальная грация не была его сильной стороной и на работе. Его уверенность в собственных суждениях была настолько сильна, что он не чувствовал необходимости советоваться со специалистами Госдепартамента и часто обращался с ними грубо. Во время совещаний он беспрестанно рисовал на желтых юридических блокнотах, делая перерывы, чтобы поточить карандаш перочинным ножом. Когда он задумывался, то издавал то, что обозреватель Стюарт Алсоп назвал "небольшими щелкающими звуками, издаваемыми языком". Длительные паузы между предложениями были легендарны.

"Его речь была медленной, - писал после одной из встреч будущий премьер-министр Великобритании Гарольд Макмиллан, - но она легко поспевала за его мыслями".

Аллен был полной противоположностью: жизнерадостный, общительный, яркий представитель дипломатической тусовки. Никто не знал, что он замышляет, но все догадывались о правде, чтобы придать ему атмосферу таинственности. Его трубка создавала дымный ореол, который усиливал таинственность. Приступы подагры иногда вынуждали его пользоваться костылями, но в этом было и приятное преимущество: он был единственным членом окружения президента Эйзенхауэра, которому разрешалось ходить в тапочках в Овальном кабинете.

Их старый друг Генри Люс поместил каждого из братьев на обложку журнала Time в первый год их правления. Аллен был изображен со своей вездесущей трубкой, дым от которой поднимался к фигуре в черном плаще с кинжалом, над заголовком "В древней игре - новые приемы и новая команда". Через несколько месяцев после этого Фостер последовал за ним. Морщинистый и угрюмый, выглядывающий из-под черного хомбурга перед глобусом, окруженным красно-бело-голубыми знаменами, он выглядел достойно того, что описывал Time как свою миссию: "Объединить принципы и факты жизни".

Дружба с Люсом была лишь одной из многих ценностей, помогавших Фостеру и Аллену проецировать свои взгляды на американскую прессу. Фостер создал плотную сеть контактов со СМИ, а когда Аллен стал директором центральной разведки, он пошел еще дальше. Аллен установил негласные контакты с владельцами, издателями и редакторами влиятельных ежедневных газет, журналов и вещательных сетей. Среди его постоянных сотрудников были Уильям Пейли из CBS, Артур Хейс Сульцбергер из New York Times, Альфред Френдли из Washington Post и Джеймс Копли из Copley News Service. Через них, а также через журналистов, которые были ветеранами Управления военной информации - официального органа пропаганды правительства США во время Второй мировой войны, он регулярно подбрасывал материалы о зарубежных странах и их лидерах. По его словам, он мог "снять трубку телефона и отредактировать срочный материал, сделать так, чтобы раздражающий иностранный корреспондент был выдворен с места событий, или нанять таких людей, как шеф берлинского бюро Time и человек Newsweek в Токио". Обозреватель Аллен Друри назвал его "человеком с известной тонкой кожей, который не прочь лишить работы тех газетчиков, которые критикуют его агентство".

Спустя годы стало ясно, что усилия Аллена по воздействию на американскую прессу не были случайными или эпизодическими, а являлись частью многогранного проекта под названием "Операция "Пересмешник". С ее помощью он передавал информацию, в том числе и секретную, журналистам, настроенным на продвижение мировоззрения ЦРУ, среди которых были Джеймс Рестон из New York Times, Бенджамин Брэдли из Newsweek, влиятельные обозреватели Джозеф и Стюарт Алсоп. Оперативники также подбрасывали материалы в более мелкие новостные издания, а затем организовывали их распространение через сети, контролируемые дружественными медиабаронами. Фрэнк Виснер, помогавший курировать Mockingbird, называл его "могучим Вурлитцером" ЦРУ.

Домашняя жизнь оставалась для Аллена такой же сложной, как и для его старшего брата. Темп его романтических приключений замедлился, хотя он продолжал периодически встречаться с Мэри Бэнкрофт, которая настолько сдружилась с Кловером, что в какой-то момент они задумались о совместной работе над иллюстрированной книгой о юнгианской теории сновидений. Он также вновь встретился с графиней Уолли Тосканини Кастельбарко, с которой познакомился, когда она была курьером итальянского сопротивления, и после некоторого периода прохлады Кловер принял и ее.

В то время как Аллен культивировал загадочный, пеленущийся образ, Фостер своими огненно-серебряными проповедями времен "холодной войны" сделал его главной национальной фигурой. В своей первой речи на посту госсекретаря, произнесенной 27 января 1953 г. по национальному телевидению, он с драматизмом раскрыл карту мира, на которой был изображен обширный регион, "от Камчатки, близ Аляски... до Германии в центре Европы... в котором полностью господствуют русские коммунисты". Он предупредил, что население этого региона, насчитывающего восемьсот миллионов человек, "превращается в огромное оружие боевой мощи, опирающееся на промышленное производство и современное вооружение, включающее атомные бомбы".

"У нас есть враги, которые замышляют наше уничтожение", - заключил он. "Любой американец, не осознающий этого факта, подобен солдату, заснувшему на посту".

Независимо от того, была ли это трезвая оценка советской мощи или дикое преувеличение, она одновременно отражала и усиливала чувство страха, которое испытывали многие американцы. Фостер стремился к тому, чтобы ядерная битва казалась реальной, неизбежной возможностью. Он передавал ужасающее мировоззрение. Большинство американцев разделяли его.

* * *

Оказавшись в мире, совершенно оторванном от патологий "холодной войны" и еще более далеком от императивов глобального бизнеса, Мохаммад Моссадег и не подозревал, что у него есть серьезные враги в США. Он был озадачен тем, что Трумэн не встал на его сторону, и когда был избран Эйзенхауэр, он осмелился надеяться на перемены. Первая реакция была обнадеживающей. В январе 1953 г. Моссадег направил Эйзенхауэру послание, в котором просил нового президента помочь иранцам вернуть их "естественные и элементарные права", и Эйзенхауэр пообещал "внимательно и с сочувствием изучить эти взгляды".

Однако еще до вступления Эйзенхауэра в должность члены его новой администрации начали обсуждать с агентами британской Секретной разведывательной службы возможность заговора против Моссадеха. Их собеседником был Кристофер Монтегю Вудхауз, бывший начальник британской разведки в Тегеране, который вскоре после выборов совершил тайную поездку в Вашингтон. В Госдепартаменте и затем в ЦРУ он доказывал, что Моссадег должен быть свергнут не в наказание за захват британской нефтяной компании, а потому, что он стал слишком слаб, чтобы противостоять возможному перевороту, поддерживаемому СССР.

"Когда мы знали, что такое предрассудки, мы тем более играли на этих предрассудках", - писал позднее Вудхауз о своих взаимоотношениях с американскими чиновниками. "Влиятельным союзником был Фрэнк Визнер, занимавший в то время пост директора по операциям [ЦРУ]. Аллен Даллес также был восприимчив. Он оказался проницательным и практичным человеком и очень помог убедить ЦРУ в том, что вместе мы сможем провести эффективную операцию".

Эйзенхауэр вступил в должность президента без того антимоссадеховского пыла, который охватил братьев Даллес. По словам одного из его биографов, Джина Эдварда Смита, он "поначалу не проявил особого интереса" к идее разжигания революции в Иране, но Фостер надавил на него, и "за вечерней выпивкой Айк был склонен согласиться на переворот, если рука Америки не будет заметна".

После того как Фостер убедил президента санкционировать свержение Моссадега, Аллен приступил к его планированию.

"18 февраля 1953 года в Вашингтон прибыл вновь назначенный начальник британской секретной разведывательной службы, - пишет историк разведки Тим Вайнер. Сэр Джон Синклер, мягкий шотландец, известный публике как "Си", а друзьям - как "Синдбад", встретился с Алленом Даллесом и предложил Киму Рузвельту стать полевым командиром для переворота. Британцы дали своему плану прозаическое название "Операция "Бут". Рузвельт предложил более грандиозное название: операция "Аякс", в честь мифического героя Троянской войны (странный выбор, поскольку, по легенде, Аякс сошел с ума, убил стадо овец, приняв их за воинов, и, опомнившись, покончил с собой от стыда)".

Серия ярких депеш от Лоя Хендерсона, американского посла в Тегеране, подогрела энтузиазм Фостера в отношении операции "Аякс", которая, возможно, была названа в честь чистящего средства для дома, а не мучительного грека. Хендерсон сообщал о том, что "железный занавес вот-вот окутает Иран", утверждал, что национализм Моссадеха нравится "только тем, кто симпатизирует Советскому Союзу и международному коммунизму", и призывал проводить политику, которая "лишит Моссадеха власти". Эти сообщения подкрепили то, во что Фостер уже верил, и укрепили его решимость действовать дальше.

Моссадег дал обоим братьям Даллесам множество причин желать его ухода. Оказавшись у власти, каждый из них нашел новую.

Фостер выявил нового врага свободы в мире - нейтрализм. Он определил его как "аморальную и недальновидную" веру в то, что страны могут держаться в стороне от противостояния в холодной войне. Это ставило его в противоречие с такими новыми государственными деятелями, как премьер-министр Индии Джавахарлал Неру, который хотел, чтобы его страна "избегала втягивания в политику власти и не присоединялась к какой-либо группе держав в противовес другой группе", и новый египетский лидер Гамаль Абдель Насер, который считал, что Египту незачем противостоять Советам, поскольку "у нас никогда не было с ними проблем".

Моссадег разделял их точку зрения. Он не стал использовать термин "нейтрализм" для описания своей внешней политики, а придумал другой, который означал то же самое: "отрицательное равновесие". Фостер понимал, что если Моссадег будет процветать, то лидеры других стран могут последовать за ним в сторону нейтрализма. Если же он падет, то нейтрализм покажется менее заманчивым.

Аллен стремился нанести удар по Моссадегу по тем же причинам, что и его брат, плюс одна из собственных: он хотел действовать. Первые два года его работы в ЦРУ были разочаровывающими, поскольку Трумэн не давал разрешения на проведение тех операций, которые он так хотел провести. Теперь же у него был президент, желающий вести тайную войну, и полное командование тем, что позже назовут "невидимым правительством".

"Они могли быть более или менее незаметны в текущих общественных дебатах о внешней политике, но это просто делало их еще более влиятельными", - писал Дэвид Халберстам об Аллене и его окружении. "Они были реальными игроками в реальном мире, в отличие от мира, о котором пишут газеты и дебатирует Конгресс".

Искушение действовать тайно росло: так было проще и менее хлопотно. В этом мире власти и секретности для более авторитетных фигур Вашингтона было особенно комфортно иметь во главе ЦРУ такого человека, как Аллен Даллес. Его работа так легко поддавалась злоупотреблению властью, но он был успокаивающей фигурой.... Он был приветлив, чего не скажешь о его брате Фостере. Более того, ему не хватало догматизма, праведности и жесткой определенности Фостера. Такой доступный, открытый и общительный человек вряд ли мог быть частью мира невидимых людей с фальшивыми именами, работающих в темноте. Напротив, он казался вдумчивым, справедливым, гуманным государственным служащим, который, казалось, давал уверенность в том, что, чем бы ни занимались его подчиненные, это было именно то, что одобрят все члены партии. Он был не только главой закрытого общества, но и его послом в открытом.

Антипатия братьев Даллесов к Моссадегу сама по себе, возможно, не была достаточной для того, чтобы подтолкнуть Соединенные Штаты к крайней мере - свержению Моссадега. Это стало возможным только при совпадении ряда других факторов.

Во-первых, необходимо было одержать публичную "победу" в глобальной борьбе с коммунизмом. Администрация Эйзенхауэра, придя к власти, обязалась вывести Соединенные Штаты из состояния, которое вице-президент Ричард Никсон назвал "колледжем трусливого сдерживания коммунизма Дина Ачесона". Необходимость действовать усилилась после шока, вызванного решением Эйзенхауэра согласиться на перемирие в Корее, которое некоторые расценили как признак слабости. Его отказ помиловать осужденных атомных шпионов Юлиуса и Этель Розенберг, казненных 19 июня 1953 г., ужесточил его имидж, но этого было недостаточно. Ему нужен был быстрый успех. Поскольку Советский Союз, Китай и Восточная Европа исключались как нереальные цели, нужно было найти другую.

Иран имел открытое общество, что означало относительную легкость проведения тайных операций. Он имел протяженную границу с Советским Союзом. Он обладал богатыми запасами нефти, и, как пишет историк Джеймс Билл, "Соединенные Штаты были явно заинтересованы в получении доступа к иранскому нефтяному бизнесу". И хотя Моссадег был далеко не коммунистом, Фостер и Аллен считали его слабым и неустойчивым, этаким иранским Керенским, который не сможет устоять, если коммунисты нанесут ему удар.

"Если в результате национализации в Иране начнутся беспорядки, русские могут вмешаться, захватить нефть, даже развязать третью мировую войну", - предупреждает Лайф. "Назвать Моссадеха фанатиком, может быть, и правильно, но это почти ничего не объясняет. Моссадег - гораздо более сложный персонаж, чем самые загадочные люди, с которыми Западу приходилось иметь дело, включая туманных йогов вроде Неру и не очень туманных комиссаров вроде Иосифа Сталина. Мохаммад Моссадег, с его обмороками, слезами и дикими мечтами, - это вихревой дервиш с высшим образованием и первоклассным умом".

Нанести удар по Моссадегу было заманчиво еще и потому, что отказ от него был сопряжен с политическим риском. Сенатор Джозеф Маккарти и другие антикоммунистические фанатики в Конгрессе осуждали дипломатов, которых они обвиняли в "потере" Китая. Если бы "потеряли" Иран, Эйзенхауэра и братьев Даллесов обвинили бы в бездействии. Избежать этой опасности можно было, взяв события в Иране под свой контроль.

Последним фактором в этом уравнении было давление со стороны Великобритании. Потерять доступ к иранской нефти, составлявшей основу экономической и военной мощи Великобритании, британским лидерам было трудно даже представить. Они были вынуждены отдать Индию, Кения пылала антиколониальными страстями, а теперь иранцы национализировали свою нефтяную промышленность. Один из британских дипломатов уныло предупреждал, что если не остановить этот процесс, то "нас загонят обратно на наш остров, где мы будем голодать".

Чтобы избежать этой участи, британское руководство в 1951 и 1952 гг. начало кампанию по усилению давления на Иран. Она не только не увенчалась успехом, но и спровоцировала Моссадеха на закрытие британского посольства в Тегеране с высылкой всех дипломатов, включая секретных агентов. Последней надеждой премьер-министра Уинстона Черчилля стало обращение за помощью через Атлантику. Он предложил президенту Трумэну "поскакать вместе" против Моссадеха. Трумэн отказался по двум причинам. Во-первых, он не считал, что ЦРУ должно свергать правительства, а во-вторых, он был антиколониалистом и не испытывал симпатий к тем, кого он называл "блокадными англичанами".

Госсекретарь Ачесон четко донес эту мысль. "Только по приглашению иранского правительства, или в случае советской военной интервенции, или в случае коммунистического переворота в Тегеране, или для эвакуации британских граждан, находящихся под угрозой нападения, мы могли бы поддержать применение силы", - заявил он. Позднее он писал, что американское и британское отношение к национализации нефти и Моссадеху разделяет "явный раскол".

Этот раскол исчез, когда Эйзенхауэр сменил Трумэна в Белом доме. Его госсекретарь и директор центральной разведки нетерпеливо ждали, когда они вместе "галопом помчатся" в мир тайных действий. Судьбоносная расстановка сил привела их к выбору Моссадега в качестве первой цели:

- Они пришли на высокий пост, не доверяя ему.

- Они хотели где-то одержать стратегическую победу.

- Иран был заманчивой целью.

- Англичане были крайне заинтересованы и стремились помочь.

За всем этим стояла непреодолимая реальность "холодной войны". Вступая в должность, Эйзенхауэр считал, что Иран "сегодня стоит на том же месте, что и Китай всего несколько лет назад", и что Соединенные Штаты должны найти "какую-то схему или план, которые позволят этой нефти продолжать течь на запад". Братья Даллес заручились поддержкой переворота, оформив свою антипатию в соответствии со страхами холодной войны. Даже посол Джордж Макги, который был связным Трумэна с Моссадехом и считал его "патриотичным иранским националистом, у которого нет причин тяготеть к социализму", понимал, что это необходимо.

"Если бы не "холодная война", - размышлял Макги во время подготовки переворота, - то нет никаких причин, почему бы нам не позволить англичанам и иранцам сражаться друг с другом".

* * *

В некоторые дни Фостер лично или по телефону беседовал с Эйзенхауэром до десяти раз. В сумерках он часто заходил в Белый дом, чтобы побеседовать за выпивкой. На этих встречах никто не присутствовал, и никаких записей не велось. Не велись записи и во время обедов по выходным, которые Фостер и Аллен часто проводили в доме своей сестры в пригороде Маклейна (штат Вирджиния), а также во время их многочисленных частных бесед. Аллен часто заходил к Фостеру после работы, и, по словам одного из сотрудников, они "ежедневно, часто по многу раз, говорили друг с другом по телефону в быстрых, коротких разговорах, которые обходили все бюрократические инстанции". Принятие далеко идущих решений втайне вполне соответствовало стремлению новой администрации к тайным действиям.

По словам биографа Питера Гроуза, "грань между разведкой и политикой была тонкой с самого начала". "Аллен всегда проявлял фантазию при разработке разведывательных операций, которые по своей природе определяли форму национальной политики".

В Вашингтоне ЦРУ считалось бастионом относительного либерализма. Аллен считал - что неудивительно для руководителя разведки - что он обладает глубоким и тонким пониманием мира. В своих выступлениях и интервью он избегал жаркой риторики, которая была визитной карточкой его брата. Он рекомендовал не казнить Юлиуса и Этель Розенберг, считая, что это вызовет антиамериканские настроения за рубежом. Его аналитики часто казались более острыми и изобретательными, чем их коллеги из Государственного департамента.

"Многие либералы, которых вытеснили из других ведомств, нашли убежище, анклав, в ЦРУ", - вспоминал позднее Роберт Ф. Кеннеди. "Поэтому там стали собираться лучшие люди Вашингтона и всей страны".

Аллен даже пытался нанять Джорджа Кеннана, одного из самых вдумчивых американских дипломатов той эпохи, после того как Фостер вытеснил его из Госдепартамента. Кеннан, недавно вернувшийся после недолгого пребывания на посту посла в Советском Союзе, был автором доктрины "сдерживания", которую Фостер, по его словам, ненавидел. Его цитировали, называя Фостера "опасным человеком", охваченным "эмоциональным антикоммунизмом". Государственный департамент не мог принять их обоих. Взлет Фостера означал падение Кеннана. Вместо того чтобы сразу уволить его, Фостер предположил, что ему будет лучше в ЦРУ. Аллен был готов принять его на работу, но Кеннан отказался.

"Я чувствовал, что если я не могу быть там, где я вырос и к чему принадлежал, т.е. в Государственном департаменте, то я предпочел бы не быть нигде", - писал впоследствии Кеннан.

К 1953 году ЦРУ превратилось в действительно глобальную организацию, в шесть раз превышающую по масштабам ту, что была создана в 1947 году. Аллен руководил пятнадцатью тысячами сотрудников в пятидесяти странах мира, его годовой бюджет исчислялся сотнями миллионов долларов, не требуя никакой отчетности. При этом у него было на удивление мало средств. Все три его основные операции в Восточной Европе, направленные на возбуждение антикоммунистического сопротивления в Польше, Украине и Албании, потерпели поражение. Его аналитики не предвидели ни смерти Сталина, ни ее первого серьезного последствия - появления Никиты Хрущева в качестве нового советского лидера. Он попытался использовать Бирму и Таиланд в качестве плацдармов для партизанской войны против "красного Китая", но его тайные армии не одержали ни одной победы.

Операция в Бирме стала первым примером того, насколько тесно сотрудничали братья и как часто их проекты приводили к непредвиденным последствиям. Стремясь дестабилизировать коммунистический режим в Китае, они создали на севере Бирмы партизанские силы китайских националистов, сформированные из остатков разбитой армии Чан Кайши. Под руководством людей Аллена эти боевики совершили ряд рейдов в Южный Китай. Роль Фостера заключалась в обеспечении дипломатического прикрытия, для чего он неоднократно отрицал связь США с повстанцами. Он даже держал операцию в секрете от своих дипломатов в регионе. Однако к концу 1953 года стало ясно, что ЦРУ - это внешняя сила, поставляющая оружие повстанцам и стремящаяся спровоцировать войну на нестабильной границе. Это привело к вспышке патриотического возмущения в Бирме, решению премьер-министра У Ну прекратить прием американской помощи и резкому улучшению отношений Бирмы с "красным Китаем". Вскоре Бирма погрузилась в длительный цикл военных переворотов, репрессий и межнациональных войн.

Пока шла тайная война в Бирме, Фостер и Аллен предложили президенту Эйзенхауэру и Совету национальной безопасности еще более амбициозную операцию. Они просили уполномочить ЦРУ сделать то, чего оно никогда раньше не делало: свергнуть иностранного лидера. Их целью должен был стать Моссадег. Менее чем через два месяца после вступления в должность братья вводили американскую внешнюю политику в новую эпоху.

Трумэн периодически созывал Совет национальной безопасности, в который входили секретари кабинета министров, военачальники и старшие офицеры разведки, но при Эйзенхауэре он занял центральное место в качестве официальной "резиновой печати" внешней политики и политики безопасности. Заседания Совета проводились раз в неделю. Председательствовал Эйзенхауэр, но на большинстве заседаний доминировали Фостер и Аллен. Аллен, являвшийся "советником по безопасности", начинал заседание с двадцатиминутного обзора мировых событий. После этого Фостер, как правило, повторял мнения и рекомендации своего брата. Дискуссии практически не велись. Эйзенхауэр использовал совет для утверждения решений, которые уже были приняты им, Фостером и Алленом.

4 марта 1953 г. состоялось заседание Совета национальной безопасности, на котором рассматривался вопрос о свержении Моссадега.

Аллен представил сводку разведданных из Ирана, которые, по его словам, указывали на "советский захват". Фостер пошел дальше, предсказав, что после захвата Ирана "другие районы Ближнего Востока, где сосредоточено около 60% мировых запасов нефти, перейдут под контроль коммунистов". Все согласились с тем, что эта угроза требует принятия срочных мер. Лишь один участник дискуссии оказался в противоречии: Эйзенхауэр. Он все еще надеялся, что Иран и Великобритания смогут достичь соглашения, которое сделает вмешательство ненужным. В какой-то момент он взорвался от разочарования и потребовал объяснить, почему так трудно "заставить некоторых людей в этих угнетенных странах полюбить нас, а не ненавидеть". Мгновением позже он добавил: "Если бы у меня было пятьсот миллионов долларов, которые я мог бы потратить тайно, я бы прямо сейчас направил сто миллионов в Иран". Его быстро заверили, что Администрация взаимной безопасности может собрать "столько, сколько требует ситуация", но он не стал реализовывать свой порыв. В конце концов, он также не стал препятствовать идее заговора. Все знали, что это означает его одобрение. Свое одобрение он вновь выразил на заседании СНБ на следующей неделе, молча согласившись с рекомендацией Фостера о том, чтобы США стали "старшими партнерами англичан" в заговоре против Моссадега.

"Участие Москвы в Иране было незначительным, - заключил позднее историк Ричард Иммерман, - но [Фостер] Даллес не мог провести различие между местным национализмом и импортированным коммунизмом".

Операция "Аякс" больше интересовала Фостера, чем занимала его время. В своих частых поездках и многочисленных выступлениях он время от времени делал неодобрительные замечания в адрес Ирана, но никогда напрямую не угрожал Моссадеху. Когда требовалось содействие Госдепартамента в реализации заговора, он оказывал его через своего заместителя Уолтера Беделла Смита. Его роль заключалась в одобрении, поощрении и сдержанном информировании президента.

Эйзенхауэр не участвовал ни в одном из совещаний, на которых разрабатывался "Аякс"; он получал только устные сообщения о плане; он не обсуждал его ни с кабинетом министров, ни с СНБ", - пишет Стивен Амброуз в своей биографии Эйзенхауэра. Установив модель поведения, которой он будет придерживаться на протяжении всего своего президентства, он держался на расстоянии и не оставлял после себя никаких документов, которые могли бы уличить президента в предполагаемом перевороте". Но в уединении Овального кабинета, за коктейлями, его постоянно информировал Фостер Даллес, и он поддерживал жесткий контроль над деятельностью ЦРУ".

4 апреля, ровно через месяц после того, как Эйзенхауэр дал молчаливое согласие на проведение операции "Аякс", Аллен подписал приказ, утверждающий расходование 1 млн. долл. для использования "любым способом, который приведет к падению Моссадега". Никогда ранее официальные лица правительства США не одобряли подобных распоряжений. Субординация была элегантно прямой: от президента к госсекретарю, а от госсекретаря - к его брату, директору центральной разведки.

Рассекреченные документы свидетельствуют о том, что в этот же день, 4 апреля, Аллен привел в действие еще один свой необычный проект: MKULTRA, эксперимент по контролю над сознанием, целью которого была проверка ценности наркотиков в "черных" операциях. Он получил предложение от одного из своих доверенных лиц, Ричарда Хелмса, в котором тот рекомендовал ЦРУ "разработать возможности тайного использования биологических и химических материалов", которые могли бы применяться для "дискредитации людей, получения информации, внедрения внушений и других форм психического контроля". Вскоре после этого он утвердил проект MKULTRA с бюджетом 300 тыс. долл. Она включала в себя эксперименты, в ходе которых ЛСД вводился сотрудникам ЦРУ и других государственных структур, врачам, заключенным, психически больным, а также проституткам и их клиентам. Один из заключенных, участвовавших в экспериментах, будущий главарь банды из Новой Англии Джеймс "Уайти" Балджер, позже писал, что эксперименты были "кошмарными" и "ввергли бы меня в пучину безумия". Другой участник, военный исследователь, которому невольно дали ЛСД, по некоторым данным, выпрыгнул из окна и разбился насмерть. Позднее следственная комиссия Сената признала некоторые аспекты этого проекта "явно незаконными".

Аллен никогда не отказывался от применения принудительного насилия. Он создал секретные тюрьмы в Германии, Японии и зоне Панамского канала, где подозреваемые двойные агенты подвергались тому, что позже было названо "усиленным допросом". В то же время он активизировал операции спецназа ЦРУ за "железным занавесом". Его люди готовили группы наемников и ссыльных, вооружали их, упаковывали в самолеты на тайных аэродромах в Греции, Германии, Великобритании и Японии и перебрасывали их в Восточную Европу, Советский Союз и Китай.

Одним из самых масштабных проектов, которым руководил Аллен в этот период, было создание в Европе подпольных армий, готовых к восстанию и террору в случае советского вторжения или избрания левых правительств. ЦРУ создало эти подпольные сети, известные под общим названием "Гладио" - по названию, которое силы получили в Италии, - в пятнадцати странах, иногда при помощи британской секретной службы MI-6. Уильям Колби, сотрудник ЦРУ, помогавший руководить проектом, позже писал, что для того, чтобы быть уверенным в том, что бойцы должным образом вооружены, "специализированное оборудование должно было быть получено от ЦРУ и тайно складировано". В 2000 году в докладе итальянскому парламенту был сделан вывод о том, что некоторые из убийств и взрывов, которые привели Италию к беспорядкам в предыдущие десятилетия, были совершены "людьми, связанными со структурами американской разведки". Только в 2005 году появились первые серьезные исследования "Гладио". В одном из них швейцарский ученый Даниэле Гансер сообщил, что в восьми из пятнадцати стран, где ЦРУ формировало "остаточные" армии - Италии, Турции, Германии, Франции, Испании, Португалии, Бельгии и Швеции - "связь с терроризмом была либо подтверждена, либо заявлена".

Для того чтобы гарантировать твердую антикоммунистическую идеологию своих вербовщиков, ЦРУ и МИ-6, как правило, делали ставку на людей консервативных политических правых. Иногда для этого привлекались бывшие нацисты и правые террористы...

Очень обидно обнаружить, что Западная Европа и США сотрудничали в создании тайных вооруженных сетей, которые в большинстве стран подозреваются в связях с террористическими актами. В США такие страны называются государствами-изгоями и являются объектами враждебности и санкций. Может ли быть так, что сами Соединенные Штаты, потенциально в союзе с Великобританией и другими членами НАТО, должны оказаться в списке государств, спонсирующих терроризм, наряду с Саудовской Аравией, Пакистаном и Ираном?

Слухи об этих операциях стали распространяться в Вашингтоне и вызвали определенную тревогу. Весной 1953 г. подкомитет Комитета по ассигнованиям Палаты представителей вызвал Аллена, Фрэнка Виснера, который в качестве заместителя директора по планам отвечал за тайные операции, и еще четырех высокопоставленных сотрудников ЦРУ для дачи секретных показаний в течение двух дней. Подобных слушаний в США еще не проводилось, и долгое время шли переговоры о том, кто должен присутствовать на слушаниях, в том числе о необходимости стенографистки. Виснер выступил первым и был необычайно откровенен. Он сообщил, что ЦРУ "ведет тайную психологическую, политическую и экономическую войну" и руководит "весьма значительной программой тайных и "нетрадиционных" военных действий, включая партизанскую войну, контрпартизанские операции, саботаж и контрсаботаж, разработку сетей побегов и уклонений на вражеской или потенциально враждебной территории". Аллен предоставил подкомитету список операций ЦРУ - он так и не был полностью рассекречен, а когда подкомитет попросил предоставить дополнительные сведения, он их предоставил.

Аллен регулярно выступал перед комитетами Конгресса, часто в закрытом режиме и в сопровождении семи своих заместителей. Он представлял бюджет ЦРУ в комитете по ассигнованиям Палаты представителей и делился с Объединенным комитетом по атомной энергии сверхсекретными оценками советского ядерного потенциала. Он заверил подкомитет по вооруженным силам Палаты представителей, что не скрывает от Конгресса "никаких секретов". На самом деле он никогда не был полностью откровенен. Когда один из комитетов направил за границу следователей для оценки работы отделений ЦРУ, он направил телеграмму, в которой сообщил своим сотрудникам, что следователи "совершенно не в курсе" того, чем занимается агентство, "и должны оставаться в неведении".

Пока Аллен занимался своими секретными проектами, Эйзенхауэр провозгласил важный сдвиг в американской оборонной политике, получивший название "Новый взгляд". Одной из его постоянных тем была мысль о том, что военная и экономическая мощь должны идти рука об руку и что, как он заявил на одном из заседаний кабинета министров, "мы не можем защищать нацию таким образом, чтобы истощать нашу экономику". Сразу же после вступления в должность он начал серию резких сокращений оборонного бюджета, достигнутых в основном за счет уменьшения численности вооруженных сил. Вместо опоры на обычные вооруженные силы "новый взгляд" предусматривал быстрое наращивание ядерного оружия, которое, по мнению Эйзенхауэра, обеспечит такую же безопасность при меньших затратах. В 1954 г. он объявил о снижении налогов на 7,4 млрд. долл. Вслед за этим министр финансов Джордж Хамфри объявил, что расходы на оборону будут сокращены на 2 млрд. долл.

Политика "нового взгляда" Эйзенхауэра состояла из трех компонентов: уменьшение численности армии, ядерное сдерживание и тайные действия. Первые два компонента были общедоступны. О третьей составляющей знали немногие.

* * *

В пятницу вечером весной 1953 г. в нью-йоркском Radio City Music Hall собралась толпа знаменитостей на событие, которое не имело ничего, но и не имело ничего общего с вновь окрепшей решимостью Америки определять ход мировых событий. Это была премьера самого поэтичного фильма года - "Шейн", в котором Алан Лэдд сыграл роль задумчивого, благородного стрелка на старом Западе. Его герой олицетворял собой то, как братья Даллес воспринимали роль Америки в мире.

Действие фильма "Шейн" разворачивается в приграничной долине, где бандиты угрожают мирным людям. Появляется добрый человек с ружьем. Его никто не приглашал, но добропорядочные люди понимают, что он пришел их освободить. Он убивает бандитов и этим насильственным действием приносит мир в долину. Завершив свою службу, он уезжает. Все ему благодарны.

Во время четырехнедельного проката фильма в "Радио Сити" собрались толпы зрителей, и фильм стал триумфом, получившим премию "Оскар". Газета "Нью-Йорк Таймс" назвала фильм "тревожным откровением дикости, царившей в сердцах старых стрелков, которые в соответствии с пограничным кодексом были просто законными убийцами". Так оно и было, и даже больше. Герой действует именно так, как, по мнению многих американцев, действует в мире их страна. Он - защитник морали и бич угнетателей; он приходит издалека, но инстинктивно знает, что нужно делать; он приносит мир, уничтожая преступников; он рискует жизнью, чтобы помочь другим; и за все это он не желает никакой награды, кроме тихого удовлетворения от того, что сделал то, что было правильно. Шейн укрепил культурный консенсус, который поддерживал самоощущение Америки в дезориентирующие первые годы холодной войны. Видели ли его Фостер или Аллен, не сообщается, но они представляли себя подобными его герою: морально ориентированным воином, который берет на себя бремя, даже моральное бремя убийства, чтобы обеспечить окончательное торжество справедливости.

Другая киноклассика начала 1950-х годов стала любимой для Эйзенхауэра: Фильм "Высокий полдень" (High Noon) с Гэри Купером в роли мирного служителя закона, который вынужден противостоять преступникам в одиночку, потому что никто другой не может или не хочет этого делать. Эйзенхауэр смотрел этот фильм три раза. Он не мог не видеть себя и Соединенные Штаты в роли шерифа: не желающего воевать, но вынужденного это делать, потому что иначе пострадают хорошие люди.

"Признавая неизбежность вооруженного конфликта, эти фильмы представляют собой политику сдерживания", - пишет критик Стэнли Коркин. "Необходимость карантина для неверно ориентированных и потенциальных угроз гражданскому обществу звучит во всех этих фильмах.... Хотя "Высокий полдень" и "Шейн" предлагают некоторое представление об идеальном состоянии и функции совокупности, они также утверждают желательность того, чтобы экстраординарный индивидуум пришел на помощь".

Вскоре после открытия Шейна в Нью-Йорке Фостер отправился в свою первую поездку на Ближний Восток в качестве госсекретаря. Он провел в поездке три недели, посетив Сирию, Ливан, Иорданию, Египет, Саудовскую Аравию, Израиль, Ливию, Турцию, а также Пакистан и Индию. Отсутствие в этом списке Ирана вызвало много комментариев. В Пакистане один из журналистов спросил Фостера, не стремится ли он подорвать Моссадеха. Он ответил, что Соединенные Штаты "не склонны вмешиваться в чужие дела".

Фостер вернулся в Вашингтон 24 мая, а через четыре дня Эйзенхауэр получил еще одно послание от Моссадеха. Экономика Ирана рушилась в результате британских санкций. Моссадег не только не знал о том, что Эйзенхауэр отдал приказ о его свержении, но и по-прежнему верил в то, что почти каждый иранец считал Соединенными Штатами: они - друг демократии и противник колониальной эксплуатации. Не понимая, насколько полно изменился климат в Вашингтоне, он обратился за помощью к Эйзенхауэру.

"Хотя мы надеялись, что во время правления Вашего Превосходительства иранской ситуации будет уделено внимание более сочувственного характера, к сожалению, до сих пор в позиции американского правительства не произошло никаких изменений", - писал Моссадег. "В результате действий бывшей Компании и британского правительства иранский народ в настоящее время сталкивается с большими экономическими и политическими трудностями. Если такая ситуация сохранится, это может привести к серьезным последствиям и с международной точки зрения".

Последнее предложение, в котором высказывалось предположение, что Моссадег может рассматривать возможность сближения Ирана с Советским Союзом, вызвало новую тревогу в Вашингтоне и устранило все остававшиеся сомнения в отношении операции "Аякс". 25 июня Фостер вызвал руководителей операции в свой кабинет для окончательного согласования. Он и полдюжины высокопоставленных дипломатов представляли Госдепартамент; от ЦРУ приехали Аллен и Кермит "Ким" Рузвельт, внук Теодора Рузвельта, выбранный полевым командиром. Рузвельт начал свое выступление с сообщения о том, что "советская угроза действительно реальна, опасна и неизбежна". Затем он вручил Фостеру двадцатидвухстраничное резюме плана действий, который британские и американские агенты составили в ходе серии "мозговых штурмов" на Кипре.

"Так вот как мы избавляемся от этого безумца Моссадега", - сказал Фостер, листая документ.

Все понимали, что без одобрения президента заговор не продвинулся бы так далеко. Это означало, что, как писал позднее Рузвельт, "все, что угодно, кроме согласия, было бы плохо воспринято". Рузвельт вспоминал, как Генри Байроуд, помощник госсекретаря по делам Ближнего Востока, "согласился с тем, что дискуссия будет бесполезной" и "барабанил пальцами по колену, его черные брови образовывали бескомпромиссную линию, которая соответствовала его столь же прямому, бескомпромиссному рту.... В действительности, я был морально уверен, что почти половина присутствующих, если бы они чувствовали себя свободно или имели смелость говорить, выступили бы против этой затеи".

Рузвельт изложил план, предусматривавший серию операций, направленных на ослабление Моссадеха, ввержение Тегерана в хаос и подталкивание шахских офицеров к перевороту. Затем посол Хендерсон, которого Фостер вызвал с поста в Тегеране, подвел итог. "Господин министр, мне совсем не нравятся такие дела", - заключил он. "Но мы столкнулись с безвыходной, опасной ситуацией и безумцем, который готов вступить в союз с русскими. Возможно, у нас нет иного выбора, кроме как продолжить это дело. Дай Бог нам успеха".

Это было то, что Фостер хотел услышать и знал, что услышит. "Ну вот и все", - сказал он. "Let's get going."

Рузвельт выходил одним из последних. Уходя, он увидел, что Фостер поднял трубку белого телефона, соединявшего его с Овальным кабинетом. Госсекретарь, как он догадался, звонил президенту, чтобы сообщить, что тот привел в действие операцию "Аякс".

Через несколько дней Эйзенхауэр прислал резкий ответ на письмо Моссадеха, которое пролежало на его столе уже месяц. "Было бы несправедливо по отношению к американским налогоплательщикам, если бы правительство США оказывало Ирану сколько-нибудь значительную экономическую помощь до тех пор, пока Иран будет иметь доступ к средствам, полученным от продажи своей нефти", - писал он. "Я отмечаю отраженную в Вашем письме озабоченность нынешней опасной ситуацией в Иране и искренне надеюсь, что, пока еще не поздно, правительство Ирана предпримет все возможные шаги для предотвращения дальнейшего ухудшения этой ситуации".

* * *

В то время как Соединенные Штаты собирались свергнуть некоммунистическое правительство в Иране, они столкнулись с неожиданной возможностью нанести удар внутри советского блока. 16 июня 1953 г. несколько тысяч строителей в Восточном Берлине вышли на улицу, чтобы не соглашаться с новыми правилами работы. Их протест распространился. Толпы людей осаждали правительственные здания. По мере того как по городу распространялась информация о протесте, на место происшествия спешили люди. Одним из них был начальник берлинского отдела Госдепартамента Элеонора Лансинг Даллес.

Элеонора получила эту должность, которая, по ее словам, "была близка к работе мечты", незадолго до того, как Фостер стал госсекретарем, но ни о каком братском влиянии речи не шло. Более того, вскоре после объявления о своем назначении он заявил ей, что не даст ей никакой должности в Государственном департаменте, хотя и не уволит ее, если она приступит к работе ко дню инаугурации. Вскоре после этого Джеймс Риддлбергер, глава Управления по делам Германии, попросил Элеонору создать неофициальный "берлинский стол", чтобы координировать "всю работу по политическим, военным, культурным и экономическим аспектам Берлина". Она согласилась и начала ездить в Берлин. После первой же поездки ее ждал шок: брат хотел ее уволить. Они отдалились друг от друга, и ему не нравилась ее привычка читать ему нотации. Во время президентской кампании она в частном порядке отчитывала его за отказ дистанцироваться от сенатора Маккарти и не раз давала ему непрошеные советы по экономической политике.

"Джимми Риддлбергер пришел к Фостеру и сказал, что не может меня уволить, потому что я был в отделе первым, это было бы несправедливо", - вспоминала позже Элеонора. "Фостер сказал ему, что просто не может допустить, чтобы я была рядом, это выглядит неправильно, или что-то в этом роде. А Риддлбергер сказал: "Послушай, дай ей шанс. Дайте ей год, и если она не будет попадать в неприятности, то, возможно, все будет в порядке". И Фостер согласился. И после тяжелого года все закончилось. Но я никогда не понимал, почему он поступил так, как поступил".

Утром 16 июня Элеонора обсуждала с городскими властями запасы продовольствия в Западном Берлине, когда в здание ворвался человек и крикнул: "Там беда!". Примчавшись в Восточный Берлин, она обнаружила там толпы людей, смело обличающих советский режим Вальтера Ульбрихта и скандирующих "Выгоните Ульбрихта!" и "Мы хотим свободы!". Одна группа демонстрантов умоляла о помощи: "Почему американцы не дают нам оружие?". Приближались советские танки. Если администрация Эйзенхауэра и искала возможность ввязаться в антикоммунистическое восстание, то она представилась.

"К полуночи 16 июня основное решение о сдержанности было принято", - писала позднее Элеонора. "Риск ядерной войны и советская твердость в удержании неспокойных районов ясно указывали на то, что любые действия по оказанию помощи восставшим несут в себе непосредственную угрозу третьей мировой войны. Если бы восставшим рабочим дали оружие в их диком стремлении к свободе, это привело бы к кровавой конфронтации".

Советские официальные лица были крайне недовольны тем, что им пришлось столкнуться с этим восстанием. В радиорепортаже из Восточного Берлина прозвучало: "Фашистский путч был устроен по прямому указанию и под руководством Аллена Даллеса". В этом была, по крайней мере, доля правды.

"Некоторые из провокаторов, захваченных коммунистическими властями, были слишком хорошо оснащены чертежами диверсий, чтобы справиться с этим делом в одиночку", - пишет историк разведки Эндрю Талли. "В карманах у бунтовщиков были планы подрыва железнодорожных мостов и железнодорожных терминалов, подробные поэтажные планы правительственных зданий. У них были поддельные продовольственные талоны и фальшивые банковские тратты, которые они собирались использовать для внесения путаницы в систему продовольственного снабжения и для срыва кредитов восточногерманских банков. Казалось бесспорным, что они получали зарплату за шпионаж от главного немецкого шпиона ЦРУ... Рейнхарда Гелена".

Императив освобождения "пленных народов" был одним из основных в риторике Вашингтона, но ни Аллен, ни Фостер, ни президент Эйзенхауэр никогда не воспринимали его буквально. Они понимали, что оказание военной помощи протестующим в Восточной Европе может подтолкнуть сверхдержавы к ядерной конфронтации. Свержение правительства, находящегося под прямым контролем Москвы, не было реальной целью. Фостер и Аллен искали другие пути для одержания побед.

Операция "Аякс" уже была начата, но по закону окончательное одобрение должен был дать Совет национальной безопасности. На заседании 1 июля Фостер заявил, что в Иране "отсутствуют какие-либо перспективы эффективного политического руководства", после чего огласил свой вердикт.

"Соединенные Штаты должны сосредоточиться на изменении ситуации в этой стране", - сказал он.

В соответствии с этой рекомендацией Совет дал свое согласие. Подготовка шла методично, за одним вопиющим исключением. Ни Фостер, ни Аллен никогда не собирали подчиненных или кого-либо еще для обсуждения вопроса о том, является ли свержение Моссадега хорошей идеей. Они не рассматривали альтернативные варианты. Вместо этого они действовали на основе негласного консенсуса: Моссадег восстал против Запада; его восстание подвергло Иран опасности советского влияния; поэтому он должен быть свергнут.

Фостер избежал дебатов в Госдепартаменте, просто не поставив в известность ни одного из своих специалистов по Ирану о готовящемся заговоре. Аллену пришлось приложить несколько больше усилий. Глава представительства ЦРУ в Тегеране Роджер Гойран был назначен ключевым участником операции "Аякс", но сам вычеркнул себя из сценария, отправив гневную телеграмму с предупреждением, что свержение Моссадега будет отвечать интересам "англо-французского колониализма". Это могло бы стать тревожным звонком, но Аллен отнесся к этому как к досаде. Он отозвал Гойрана из Тегерана и заменил его начальником станции, который знал меньше и действовал по приказу.

Ни один американец, который мог бы выступить против переворота, не мог этого сделать, поскольку никто не знал, что переворот планируется. Однако один видный общественный деятель стал горячим сторонником Моссадега: судья Верховного суда Уильям О. Дуглас. Именно в этот момент Дуглас наиболее ярко проявил себя как анти-Даллес.

В 1949 г. Аллен ездил в Иран для встреч с шахом и его придворными, целью которых было добиться заключения злополучного контракта OCI. Дуглас также посетил Иран в том году, чтобы проехать верхом по родовым племенам. Он был одним из немногих американцев своего поколения, кто досконально изучил Иран. В интервью, статьях и книге "Странные земли и дружелюбные люди" он восхвалял Моссадега как "великого народного героя", который был "страстно персидским и антисоветским по своим взглядам", исповедовал "демократические идеалы" и "предлагал альтернативу коммунистическому руководству". Это было прямо противоположно мнению Даллеса. Фостер и Аллен рассматривали Моссадега через идеологическую призму, как врага мирового капитализма и, следовательно, угрозу Западу. Дуглас видел в нем освободителя Ирана, и его не очень заботило, служит ли он американским интересам.

"Если бы мы с вами были в Персии, - писал он в апреле 1952 г. в New Republic, - мы были бы за Моссадега на 100 процентов".

К этому времени политический климат в Вашингтоне стал не только яростно антикоммунистическим, но и все более подверженным влиянию сенатора-маккартиста. В течение нескольких лет он будоражил общественность, утверждая, что коммунисты организовали "столь огромный заговор и столь черное позорище, что они затмят все предыдущие авантюры в истории человечества". Среди ведомств, в которые, по его мнению, проникли коммунисты, были Государственный департамент и ЦРУ.

Фостер никогда не забывал травму, полученную Вудро Вильсоном после того, как ему не удалось получить одобрение Сената на вступление США в Лигу Наций. Из этого он извлек урок, что разработчики американской внешней политики должны тесно сотрудничать с Конгрессом и не допускать отторжения кого-либо из его видных членов. Это заставило его, по его собственным словам, "найти основу для сотрудничества с Маккарти". Поскольку Маккарти считал Госдепартамент гнездом беспутных левых, это означало увольнение людей.

В первые же недели своего пребывания на посту Фостер уволил двадцать три дипломата как лиц, представляющих угрозу безопасности, очевидно, получив информацию о том, что они могут быть гомосексуалистами. В качестве еще одного жеста в сторону Маккарти он передал политику в отношении Восточной Азии группе воинствующих антикоммунистов, известной как "Китайское лобби", которые были убеждены, что предатели или попутчики в Госдепартаменте помогли коммунистам победить их героя Чан Кай-ши в гражданской войне в Китае четырьмя годами ранее. Они выделяли Джона Картера Винсента, которого Фостер уволил в 1953 г. за "несоответствие стандартам", предъявляемым к американским дипломатам, и Джона Патона Дэвиса, которого Фостер уволил в следующем году, придя к выводу, что он "продемонстрировал недостаток рассудительности, осмотрительности и надежности". Маккарти был одним из главных пропагандистов слабого, но влиятельного "китайского лобби". Генри Люс также использовал журналы Time и Life для пропаганды мнения о том, что Китай был "потерян" отчасти из-за вероломства Госдепартамента; он изобразил Чанга не менее чем на десяти обложках Time. Фостер назначил любимца "китайского лобби", банкира из Вирджинии по имени Уолтер Робинсон, помощником госсекретаря по делам Дальнего Востока. Эйзенхауэр выбрал другого, адмирала Артура Рэдфорда, на пост председателя Объединенного комитета начальников штабов.

В качестве жеста в сторону Маккарти Фостер нанял одного из протеже сенатора, бывшего агента ФБР Скотта Маклеода, для обеспечения "позитивной лояльности" в Госдепартаменте путем выявления диверсантов и других нежелательных лиц. Вместе они навязали жесткую программу проверки благонадежности, клятвы верности, расследований и перекрестных допросов, которая положила конец карьере многих дипломатов. Страдал моральный дух. Снизилось количество заявок на поступление на дипломатическую службу.

Давление Маккарти на Фостера было постоянным. Для Аллена оно рухнуло внезапно, 9 июля 1953 года.

Рой Кон, главный следователь Маккарти, в то же утро позвонил в ЦРУ и потребовал, чтобы ветеран ЦРУ и старый друг Аллена Уильям Банди немедленно явился на допрос. Кон выяснил, что Банди перечислил 400 долларов в фонд защиты Алджера Хисса, и счел это достаточно уличающим, чтобы потребовать объяснений. Аллен сразу же воспринял вызов Кона как начало атаки на его институт и власть. Это было также нападение на его социальный класс. Банди был одним из его "старых парней", его путь пролегал через Гротон, Йель, Гарвардскую школу права, женитьбу на дочери декана Ачесона, подпольную работу во время Второй мировой войны и юридическую практику в элитной вашингтонской фирме Covington and Burling. Аллен быстро отправил Банди в "личный отпуск" и объявил, что его нет в городе, - этот маневр Маккарти назвал "самой вопиющей попыткой" пойти наперекор воле Конгресса. Через несколько дней Аллен отправился на Капитолийский холм для встречи с Маккарти и другими республиканцами, входящими в его следственный комитет.

"Джо, ты не собираешься привлекать Банди в качестве свидетеля", - сказал Аллен.

Сенаторы были ошеломлены, но Аллен держался стойко и уходил бодрым. Позже в тот же день он позвонил вице-президенту Никсону и попросил его использовать свое влияние, чтобы успокоить Маккарти. Никсон так и сделал. Больше никто из следователей Маккарти не пытался допросить сотрудника ЦРУ. Некоторые тихо радовались успешному сопротивлению Аллена, хотя Уолтер Липпманн предупреждал, что это укрепит "аргумент, что ЦРУ - это нечто отдельное".

У Аллена были основания полагать, что его агентство действительно не имеет себе равных. С одобрения президента и госсекретаря он собирался дать "Киму" Рузвельту задание, которое еще никогда не давалось американским разведчикам: свергнуть правительство.

Рузвельт, крепкий, но нескладный и профессорский, был тридцатисемилетним выпускником Гарварда, который во время Второй мировой войны поступил на службу в Управление стратегических служб, на некоторое время вернулся к гражданской жизни, а затем был принят на работу Алленом, своим соседом по Лонг-Айленду, на должность начальника ближневосточного отдела ЦРУ. Он написал несколько статей об этом регионе для Saturday Evening Post и книгу о роли нефти в нем, но не обладал глубокими культурными знаниями и языковыми навыками, которые отличали многих британских агентов и дипломатов. Однако в нем проявился дух авантюризма его знаменитого деда. Это удивительный поворот истории: Президент Теодор Рузвельт помог Соединенным Штатам вступить в эпоху "смены режимов", а полвека спустя его внук последовал за ним в бизнес по свержению правительств.

Рузвельт пересек границу Ирана из Ирака 19 июля 1953 г., имея при себе паспорт, по которому он был идентифицирован как Джеймс Локридж. Он добрался до Тегерана и, работая с несколькими американскими и иранскими агентами, быстро приступил к работе. Группа подкупила журналистов и редакторов газет для публикации антимоссадеховских диатриб, заплатила муллам за обличение Моссадеха в своих проповедях, создала сеть диссидентствующих военных командиров и после долгих трудностей добилась сотрудничества с опасливым шахом.

Пока Рузвельт собирал свои силы в Тегеране, Фостер и Аллен координировали открытое и тайное давление на Моссадега. Фостер закручивал дипломатические гайки и выступал с серьезными предупреждениями. 28 июля он заявил журналистам в Вашингтоне, что "растущая деятельность нелегальной коммунистической партии в Иране и попустительство этой деятельности вызывают у нашего правительства серьезную озабоченность". Тем временем Аллен и его команда в Тегеране начали операцию, о которой Фостер, по его словам, ничего не знал.

Рузвельту потребовалась всего пара недель, чтобы повергнуть Тегеран в хаос. В ночь на 15 августа он расставил ловушку. Он направил к дому Моссадега элитную Императорскую гвардию, присягнувшую подчиняться только шаху, с приказом арестовать его. Операция прошла катастрофически неудачно. Моссадег узнал о заговоре, и императорская гвардия, которая должна была его схватить, сама попала в плен к верным солдатам. Узнав об этом по радио в шесть часов утра, шах в панике схватил несколько чемоданов и бежал в Рим.

Эта первая попытка переворота, предпринятая ЦРУ, оказалась хуже, чем провал. Моссадег не только выжил, но и шах, лучший иранский друг Америки, бежал в изгнание.

Рузвельт мог уйти и вернуться домой с поражением. Однако у него оставалось ключевое преимущество. Моссадег был доверчивой душой, не знающей секретов, и не предполагал, что восстанием в Иране руководит сотрудник ЦРУ; он полагал, что за этим стоит шах, и что с его уходом опасность миновала. Он ослабил ограничения безопасности и выпустил заключенных. Воспользовавшись этой ошибкой, Рузвельт решил остаться в Тегеране и повторить попытку. Он заплатил уличным бандам за террор в городе, собрал военные отряды диссидентов и в полдень 19 августа помог направить толпу к дому Моссадега. В ходе кульминационного сражения было убито триста человек. К рассвету правительство Моссадега перестало существовать. Шах вернулся на павлиний трон, четверть века правил с нарастающими репрессиями, а затем был свергнут в результате революции, приведшей к власти фанатично антизападных клерикалов.

Эйзенхауэр писал в своем дневнике, что падение Моссадеха стало "серьезным поражением" для Советов. По его словам, он "искренне верил, что Россия была готова войти в Иран в 1953 году и что только ЦРУ предотвратило победу коммунистов". Руководя боями, в которых гибли тысячи людей, он также удивлялся тому, что операция была проведена с потерей всего нескольких сотен жизней, причем среди них не было ни одного американца. Фостер понимал, какой мощный инструмент теперь у него в руках. Аллен показал, что он может тайно, дешево и почти бескровно уничтожать иностранных лидеров. Все хотели сделать это снова.

6. САМЫЙ ОТКРОВЕННЫЙ ПРОКОММУНИСТ

На протяжении большей части своей жизни Аллен при любой возможности уединялся в своем доме на северном побережье Лонг-Айленда. Внешне он выглядел так же, как и другие, расположенные поблизости. Внутри же он был ослепительно необычен. На нескольких стенах висели яркие ткани из Гватемалы. Перед камином лежал гватемальский ковер. Изящные гватемальские статуэтки украшали каминную полку.

Аллен посещал Центральную Америку в годы работы в компании Sullivan & Cromwell, в основном для ведения юридических дел для United Fruit Company. Он взял с собой Кловер, и она попала под чары богатой культуры Гватемалы. Сувениры, которые они привезли на Лонг-Айленд, сделали Гватемалу более ярким физическим присутствием в жизни Аллена, чем любая другая зарубежная страна.

В начале 1950-х годов Аллен и его брат стали рассматривать Гватемалу как нечто большее, чем банановую страну и производителя ярких поделок. В их космологии времен "холодной войны" она стала местом, где глобальный заговор Москвы вплотную подобрался к американским берегам, возглавляемый кремлевской марионеткой, маскирующейся под националиста. Привлеченные в Гватемалу работой в компании United Fruit, они стали вершителями ее судьбы.

"Какой-то парадокс нашей природы, - заметил эссеист Лайонел Триллинг, - приводит к тому, что, сделав однажды наших ближних объектом нашего просвещенного интереса, мы делаем их объектами нашей жалости, затем нашей мудрости и, в конце концов, нашего принуждения".

Понятие "Гватемала" было изобретением испанских завоевателей, диффузным и устремленным. Совсем другим было понятие "Юнайтед Фрут". Эта компания представляла собой все то, чем хотела бы стать Гватемала: мощной, независимой, умелой в управлении ресурсами, мудрой в познании мира и достаточно богатой, чтобы обеспечить стабильный доход всему своему народу. В некоторых странах государство контролирует и регулирует деятельность корпораций. В Гватемале все было наоборот. United Fruit была властью, а Гватемала - дочерней компанией.

"Если министр финансов переполнит свой счет или архиепископ захочет перевезти из Германии шесть монахинь, - сообщает Fortune, - если жена президента пожелает удалить камни в желчном пузыре, или жена министра захочет свежий сельдерей из Нового Орлеана, или президент захочет, чтобы три кровные коровы обслуживались кровным быком; если кто-то захочет почти все, то "связной" United Fruit - это тот, кто может быстро получить это".

Периодическое применение насилия, иногда подкрепленное угрозой американского военного вмешательства, помогало этой бостонской компании оставаться прибыльной на протяжении почти полувека. На протяжении большей части своего существования она была ценным клиентом Sullivan & Cromwell. И Фостер, и Аллен выполняли юридическую работу для United Fruit, и, по некоторым данным, оба владели значительными пакетами акций United Fruit. Sullivan & Cromwell также представляла интересы двух аффилированных компаний, через которые United Fruit обеспечила себе власть над Гватемалой: American & Foreign Power Company, которой принадлежала Empresa Eléctrica de Guatemala, производитель большей части гватемальской электроэнергии, и International Railways of Central America, владевшая железнодорожной сетью. Банковская корпорация J. Henry Schroder, еще один давний клиент Sullivan & Cromwell, выступала в качестве финансового агента всех трех компаний.

Односторонние соглашения, которые компания Sullivan & Cromwell разрабатывала для продвижения интересов United Fruit в Латинской Америке, стали легендарными. Одно из них, подписанное в 1936 г. с генералом Хорхе Убико, диктатором Гватемалы, давало компании право на девяносто девять лет управлять участками, составляющими седьмую часть пахотных земель страны, а также контролировать ее единственный порт. Эти контракты были разработаны юристом, который, как никто другой из американцев, обладал опытом в изысканном искусстве выбивания концессий из слабых стран.

"Джон Фостер Даллес, еще в те времена, когда его юридическая фирма Sullivan & Cromwell представляла интересы United Fruit, считался автором фактических уступок, о которых фирма вела переговоры от нашего имени", - пишет в своей истории компании бывший вице-президент United Fruit Томас Макканн. "Мне рассказал об этом Сэм Г. Бэггетт, давний главный юрисконсульт United Fruit и человек, который должен был это знать".

Длительное правление компании United Fruit в Гватемале начало рушиться в 1944 г., когда офицеры-реформаторы свергли генерала Убико. Они назначили выборы, и к власти пришел демократический режим. Он принял трудовой кодекс, устанавливающий минимальную заработную плату и ограничивающий рабочую неделю сорока восемью часами.

На протяжении десятилетий United Fruit управляла своими плантациями как частной вотчиной. Теперь же правительство заявляет о своем праве на проникновение в эту сферу. Один из руководителей "Юнайтед Фрут" заявил в интервью газете "Нью-Йорк Таймс", что если с этим мириться, то это непременно приведет к "юридическим и псевдоюридическим нападениям на иностранные предприятия во многих местах".

Президент Трумэн с пониманием отнесся к бедственному положению "Юнайтед Фрут" и санкционировал первоначальное планирование переворота ЦРУ. Однако госсекретарь Ачесон был категорически против - по его мнению, "никакое развитие событий в Латинской Америке не стоит того, чтобы рисковать международным положением США", - и сумел замять операцию. Банановой компании оставалось только ждать, когда события пойдут в ее пользу. Как вспоминал Томас Маккэнн, они все-таки сдвинулись.

"Правительство Гватемалы было самым слабым, самым коррумпированным и самым податливым в регионе", - писал он. "Затем что-то пошло не так: президентом стал человек по имени Хакобо Арбенс".

Арбенз был сыном швейцарского иммигранта, из-за самоубийства которого он остался без денег на обучение в колледже. Он поступил в военную академию, стал блестящим курсантом и офицером, а в 1944 г. помог организовать революцию, которая принесла в его страну демократию. В течение шести лет он занимал пост министра обороны, а затем победил на вторых в истории Гватемалы свободных выборах.

15 марта 1951 г. Арбенс, полный патриотического пыла и всего тридцати семи лет от роду, стоял перед ликующей толпой, на его груди был задрапирован президентский пояс. В своей инаугурационной речи он взял на себя обязательство "достичь трех основных целей: превратить нашу страну из зависимого государства с полуколониальной экономикой в экономически независимую страну; превратить Гватемалу из отсталой страны с преимущественно феодальной экономикой в современное капиталистическое государство; осуществить эти преобразования таким образом, чтобы поднять уровень жизни огромной массы нашего народа....Иностранный капитал всегда будет приветствоваться, если он будет приспосабливаться к местным условиям, всегда подчиняться гватемальским законам, сотрудничать с экономическим развитием страны и строго воздерживаться от вмешательства в социальную и политическую жизнь страны".

Если бы Арбенс не провозгласил себя большевиком, он мало что мог бы сказать, чтобы так эффективно вызвать гнев американцев, приверженных защите транснационального капитализма.

Не пробыв у власти и года, Арбенс сделал то, что подтвердило худшие опасения Вашингтона: он добился принятия первого в истории Центральной Америки серьезного закона о земельной реформе. В соответствии с ним крупные землевладельцы должны были продать государству необрабатываемую часть своих владений для раздачи крестьянским семьям. Компания United Fruit владела более чем полумиллионом акров богатейших земель страны и оставила 85% необрабатываемых земель. Она восприняла этот закон как объявление войны. Так же поступили и братья Даллес, которые получали стабильный доход от судебных издержек и дивидендов по акциям United Fruit. Они не могли нанести ответный удар по Арбензу, но с нетерпением ждали того времени, когда ситуация изменится.

Закон о земельной реформе не обязательно должен был решить судьбу Арбенса. Она не была предрешена даже тогда, когда через пять месяцев после его принятия американские избиратели избрали Дуайта Эйзенхауэра на пост президента. Но как только Эйзенхауэр выбрал Фостера и Аллена Даллеса для разработки и проведения своей внешней политики, решение было принято. Арбенз стал вторым монстром, которого они отправились уничтожать за границу.

В течение первых восьми месяцев своего пребывания на посту президента братья Даллес были заняты свержением Моссадега. Как только им это удалось, они, почти не сделав паузы, принялись за другого мирового лидера, который нанес тяжелые удары по клиентам Sullivan & Cromwell: Арбенза. Это были два главы правительств, которых они пришли на свой пост с решимостью свергнуть. Нет данных о том, что они отреагировали на известие о свержении Моссадега выражением "Один пал, один остался", но суть их реакции была именно такова.

В пятницу, 4 сентября 1953 г., я докладывал в Белом доме", - пишет Кермит Рузвельт в конце своего рассказа об операции "Аякс". "[Мой доклад] был, как мне показалось, очень хорошо принят. Один из моих слушателей выглядел почти тревожно воодушевленным. Джон Фостер Даллес откинулся в своем кресле. Несмотря на свою позу, он не выглядел сонным. Его глаза блестели, казалось, что он мурлычет, как огромный кот. Очевидно, что он не только наслаждался услышанным, но и, как подсказывал мне инстинкт, планировал что-то подобное .... Через несколько недель мне предложили командовать уже готовившейся операцией в Гватемале".

Рузвельт отклонил это предложение. Это никак не повлияло на ход гватемальского заговора, но примерно в это же время произошло нечто другое, что могло бы повлиять. От сердечного приступа умер председатель Верховного суда США Фред М. Винсон, и Эйзенхауэр предложил Фостеру занять его место, "поскольку я был уверен, что он один из немногих, кто мог бы с отличием занять этот пост". Редко кому из американцев предоставлялся столь необычный выбор: остаться на посту госсекретаря или стать верховным судьей.

"Он устранился сразу и безоговорочно", - писал Эйзенхауэр в своих мемуарах. Он сказал: "Я с детства интересовался дипломатическими и иностранными делами нашей страны. Мне очень приятен намек на то, что я мог бы подойти на должность верховного судьи, но я уверяю вас, что мои интересы связаны с обязанностями моей нынешней должности. Пока Вы довольны моей работой здесь, я не заинтересован ни в какой другой".

Решение Фостера остаться на посту госсекретаря открыло путь к назначению Эрла Уоррена председателем Верховного суда. Если бы он решил иначе и покинул Госдепартамент, Аллен, несомненно, продолжил бы реализацию антиарбензовского проекта. Разделил бы другой госсекретарь его увлечение - это интригующий вопрос, на который не может быть ответа.

* * *

Пока Аллен строил планы, Фостер неустанно предупреждал американцев об угрозах, исходящих от враждебного мира. Он осуждал Советский Союз, "красный Китай" и ползучий нейтрализм. В Европе он отвергал все предложения о демилитаризации или нейтральных зонах, а вместо этого работал над перевооружением Германии и укреплением НАТО.

Сформировавшийся почти полвека назад на базаре Парижских мирных переговоров, где государственные деятели торговались за судьбы наций, и сформированный десятилетиями деловой дипломатии, Фостер принял традиционное определение мира, который имел значение: Европа, США и пара восточноазиатских держав. Националистические страсти, охватившие Азию, Африку и Латинскую Америку, были чужды его опыту. Он считал его угрожающим, но никогда не пытался понять его на свой лад, вне контекста холодной войны.

В конце 1953 года Фостер сопровождал Эйзенхауэра на Бермудские острова для встречи на высшем уровне с премьер-министром Франции Жозефом Ланьелем и поразительно слабым Уинстоном Черчиллем. Атмосфера была напряженной. Сталина не было в живых уже восемь месяцев, и временно исполняющий обязанности советского лидера Георгий Маленков рассылал предложения о мире. Черчилль и Ланиель предложили провести еще одну встречу на высшем уровне, на которую был бы приглашен Маленков. Фостер был категорически против и заблокировал эту идею.

"Этот парень проповедует, как методистский священник", - жаловался Черчилль в частном порядке. "Его кровавый текст всегда один и тот же: что из встречи с Маленковым не может получиться ничего, кроме зла. Даллес - это страшная помеха. Десять лет назад я мог бы с ним справиться. Но и сейчас я не побежден этим ублюдком. Меня унизило мое собственное разложение".

С Бермудских островов Фостер отправился в Европу, чтобы заявить о своем отказе от переговоров, но его визит лишь углубил трансатлантический раскол. Он вызвал бурю протестов во Франции, предупредив, что если Национальное собрание страны не ратифицирует договор о создании нового военного союза с наднациональной армией под названием Европейское оборонное сообщество, то США начнут "мучительную переоценку" своих обязательств перед Западной Европой. Эта угроза сразу же стала ложной - реальной перспективы отказа Вашингтона от Европы не было, но многие во Франции были возмущены. В последней попытке спасти договор Аллен дал одному из своих осведомителей, члену французского кабинета, полмиллиона долларов на подкуп членов ассамблеи. Этого оказалось недостаточно. Опасаясь, что воинственность Фостера может вновь подтолкнуть Европу к войне, ассамблея отклонила договор, и Европейское оборонное сообщество так и не было создано.

"Риторическая дипломатия, использованная для того, чтобы побудить союзников сплотиться перед лицом советской угрозы, на самом деле поставила под угрозу единство западного альянса", - заключил спустя годы историк Государственного департамента Крис Тадда. "Стремясь представить европейские интересы как часть более широкой схемы противостояния советской угрозе и повышения безопасности свободного мира, Эйзенхауэр и [Фостер] Даллес вместо этого ослабили уверенность европейцев в своей способности обеспечить эту безопасность. Европейская общественность и пресса сопротивлялись попыткам Вашингтона "просветить" их и гневно реагировали на все попытки Соединенных Штатов заставить Европу последовать их примеру".

Менее чем через месяц после того, как Фостер придумал концепцию "мучительной переоценки", он представил вторую фирменную фразу: "массированное возмездие". Это, предупредил он в своей речи перед старыми друзьями из Совета по международным отношениям, то, что Соединенные Штаты готовы обрушить на Москву в ответ на провокацию в любой точке мира. Это тоже прозвучало как пустая угроза, поскольку никто не верил, что США начнут ядерную войну из-за пограничной стычки. Кроме того, это была неточная транскрипция слов Фостера, поскольку на самом деле он угрожал "массированной ответной мощью". То же самое произошло и с третьей фразой, с которой он навсегда ассоциируется: "откат" коммунизма. Он предпочитал называть свое поощрение антикоммунистического восстания "освободительной политикой". В любом случае это тоже было риторикой, как показала его неспособность поддержать восставших рабочих в Восточном Берлине. Все три понятия, которые американцы напрямую ассоциировали с Фостером, - откат назад, мучительная переоценка и массированное возмездие - были лишены серьезного смысла. За годы его правления Соединенные Штаты никогда активно не стремились к "освобождению" стран, находящихся под властью коммунистов, не рассматривали возможность "переоценки" поддержки Западной Европы и не были готовы применить ядерное оружие в ответ на локальную войну по доверенности.

Фостер осознавал разрыв между своей риторикой и реальным положением дел в американской внешней политике. Это его не беспокоило, поскольку он считал, что представление Советов как неумолимого зла - это способ обострить страх людей и тем самым повысить их готовность и национальное единство. Эйзенхауэр согласился с ним. На публике оба человека настаивали на том, что они открыты для возможности заключения соглашений с Советским Союзом, но на самом деле они считали, что любое существенное соглашение невозможно. Фостер заявил Совету национальной безопасности, что переговоры по разоружению - это "операция по связям с общественностью". Эйзенхауэр призвал госсекретаря выступить с предложениями, которые будут "действительно привлекательны как для нашего народа, так и для всего мира", но они согласились, что это не должны быть действительно новые шаги - только старые предложения в "разных упаковках", перевязанных "разными цветными ленточками".

"Восприятие того, что СССР использует переговоры для того, чтобы привлечь общественное мнение к американской неуступчивости и оказать давление на США с целью заставить их пойти на негарантированное ядерное разоружение, заставило американских политиков отнестись к советским предложениям как к простой пропаганде", - пишет один из историков. "Американские чиновники полагали, что, приняв советское предложение, они добавят респектабельности советскому руководству и повысят престиж Москвы. С их точки зрения, согласие с советской инициативой было равносильно пропагандистскому поражению перед мировым общественным мнением..... Задачей становилось обойти противника в борьбе за общественное мнение; позиции выдвигались скорее для того, чтобы завоевать общественное признание, чем для того, чтобы проложить путь к компромиссу за столом переговоров".

В первые годы своего правления Фостер и Аллен считали, что коммунистическая угроза нависла над четырьмя отдаленными "форпостами свободы": Ирану, Гватемале, Корее и Индокитаю. Однако оба они в силу воспитания и опыта считали Европу центром мира. Это вызывало у них яркие опасения не только потому, что Европа казалась уязвимой перед возможным советским нападением, но и потому, что многие европейцы желали скорее примирения, чем конфронтации. Ошеломленные разрушительными последствиями Второй мировой войны, они сопротивлялись риторике Вашингтона о страхе и вражде, и часто избирали лидеров, которые стремились успокоить напряженность на своем континенте, а не обострять его раскол.

В течение многих лет Фостер продвигал идею европейского единства. После того как в 1946 г. Черчилль объявил, что на континенте опустился "железный занавес", Фостер скорректировал свое видение и стал считать западноевропейское единство если не политическим, то, по крайней мере, военным. К моменту его вступления в должность в 1953 г. этот императив казался ему как никогда актуальным, как из-за советской угрозы, так и из-за того, что неуклонная приверженность президента Эйзенхауэра сбалансированному бюджету не позволяла Соединенным Штатам разместить войска на континенте. Чувство срочности подтолкнуло его к созданию Европейского оборонного сообщества, которое провалилось после отказа Франции и Великобритании участвовать в нем. Лидеры обеих стран не разделяли точку зрения Фостера - особенно после смерти Сталина - о том, что Советский Союз непримиримо враждебен и поэтому переговоры бессмысленны.

Поскольку оба главных европейских союзника Америки с сомнением относились к подходу Фостера к коммунизму, он был рад найти родственную душу в лице канцлера Западной Германии Конрада Аденауэра. Ни один государственный деятель не был так близок Фостеру, как Аденауэр. Эта близость распространялась и на Аллена, который с благословения Аденауэра налаживал тесные связи между ЦРУ и западногерманскими спецслужбами, и на их сестру Элеонору, которая в 1950-е годы была одним из самых известных американцев в Германии. Она была первым членом семьи, с которым Аденауэр познакомился за обедом в начале 1953 года.

"Аденауэр хотел знать все, что можно, о Джоне Фостере Даллесе", - пишет Элеонора в своих мемуарах. "Я рассказала ему, что у Фостера были новые, но близкие отношения с нашим президентом. Я сказала, что он также несколько раз бывал в Германии..... Тот обед стал моей первой встречей с этим поистине великим человеком, которому предстояло стать другом для меня и моих братьев".

Вскоре после этого Фостер прибыл в Бонн и впервые встретился с Аденауэром. Их совместимость началась с характера. Оба были холодны и официальны, редко развлекались, никому не доверяли и придерживались моральных норм, сформированных традиционным христианством. Их сблизила идеология. Аденауэр считал, что Западная Германия должна бесповоротно связать себя с США и делать все необходимое для поддержания их союза - эта политика получила название Westbindung. Он был единственным европейским лидером и одним из немногих в мире, кто разделял антикоммунистическую воинственность Фостера и осуждал Советский Союз в выражениях, которые Фостер мог одобрить, например, когда он описывал его как обладателя "катаклизмической силы безбожного тоталитаризма". Их отношения были настолько близки, что в преддверии выборов в Западной Германии в конце 1953 г. Фостер публично предупредил, что поражение Христианско-демократического союза Аденауэра будет "катастрофическим" для Запада. Лидеры оппозиции выразили протест, но Аденауэр был успешно переизбран. Фостер посещал его чаще, чем любого другого мирового лидера, - в общей сложности тринадцать раз за шесть лет пребывания на этом посту.

Дружелюбие Аденауэра позволило Аллену приступить к реализации одного из своих самых амбициозных проектов - прокладке тоннеля из Западного Берлина в Восточный, с помощью которого ЦРУ могло бы прослушивать системы связи советского блока. Аллен признал в Совете национальной безопасности, что его ведомство не имело представления о Советском Союзе из-за "недостатков серьезного характера". Первый шпион, которого он послал в Москву, был соблазнен своей домработницей, оказавшейся агентом КГБ СССР, сфотографирован с ней в постели, подвергся шантажу и был уволен, когда правда вскрылась. Второй был быстро обнаружен и выслан. Затем, в конце 1953 г., один из сотрудников Аллена в Берлине, которому было поручено сфотографировать письма, похищенные из почтового отделения Восточного Берлина, обнаружил планы строительства новой подземной коммутационной станции вблизи границы между Востоком и Западом. Аллен поделился этим открытием со своим британским коллегой, сэром Джоном Синклером, и они договорились о совместных раскопках.

Пока шла эта операция, Аллен приступил к реализации другого перспективного секретного проекта. На одном из званых обедов он услышал, как профессор Чикагского университета восторгается новыми разработками в области высотной фотографии. Он вызвал профессора к себе в кабинет, провел с ним ряд тестов и поверил. Собранная им команда, возглавляемая Джеймсом Киллианом, президентом Массачусетского технологического института, и включавшая Эдвина Лэнда, изобретателя фотоаппарата Polaroid, разработала широкомасштабную операцию по шпионажу за коммунистическими странами путем фотографирования с самолетов, пролетающих над их территориями. Эта операция позволила получить ценные разведывательные данные, но в то же время привела к одному из крупнейших внешнеполитических провалов эпохи Эйзенхауэра.

* * *

В течение года, который длился с середины 1953 г. до середины 1954 г., Аллен был наиболее плотно занят заговором против Арбенса. Напряженность в Гватемале неуклонно росла. Правительство Арбенса экспроприировало около четырехсот тысяч акров залежных земель, принадлежащих компании United Fruit, и предложило выплатить в качестве компенсации ту сумму, которую United Fruit объявила для целей налогообложения: 1 185 115,70 долл. В ответ Государственный департамент, а не компания, с презрением потребовал в десять раз больше.

"Этот закон затронул земли "Юнайтед Фрут Компани"... которые в течение многих лет находились под паром и были непродуктивны, не принося никакой пользы ни компании, ни ее акционерам", - настаивает правительство Гватемалы. "Правительство Гватемалы поддерживает дружеские отношения со всеми странами, в том числе и с США, и с беспокойством отмечает, что монопольные интересы компании, причинившей столько вреда Гватемале, наносят ущерб сердечным отношениям между правительством Гватемалы и правительством США и угрожают нанести им дальнейший ущерб.... Правительство Гватемалы заявляет, что оно отвергает претензии правительства США".

Фостер и Аллен не привыкли к такому обращению со стороны лидеров малых стран. Не привыкли к такому обращению и другие члены администрации Эйзенхауэра, некоторые из которых также были связаны с United Fruit.

Джон Морс Кэбот, помощник госсекретаря по межамериканским делам, происходил из семьи, владевшей акциями United Fruit, а его брат Томас был президентом компании. Другой член их семьи, Генри Кэбот Лодж, американский посол в ООН, так активно защищал компанию в годы своей работы сенатором США от штата Массачусетс, что стал известен как "сенатор от United Fruit". Роберт Катлер, советник президента по национальной безопасности, был бывшим членом совета директоров United Fruit. Заместитель государственного секретаря Уолтер Беделл Смит говорил о своем желании войти в совет директоров "Юнайтед Фрут" и сделал это, покинув Государственный департамент в конце 1954 года. Энн Уитман, личный секретарь Эйзенхауэра, была замужем за директором по рекламе компании United Fruit Эдом Уитманом, который снял фильм "Почему Кремль ненавидит бананы". Ни одна американская компания никогда не была так хорошо связана с Белым домом.

В середине ХХ века Соединенные Штаты были мировым гигантом, богаче и могущественнее всех остальных стран. Их армия была в 140 раз больше армии Гватемалы, территория - в 90 раз больше, население - в 50 раз больше. Американские компании играли решающую роль в жизни Гватемалы, в то время как Гватемала не имела никакого влияния в Вашингтоне. Соединенные Штаты были связаны паутиной союзов со многими могущественными державами мира. Гватемала же была окружена целым созвездием враждебных тиранов: Анастасио Сомоса в Никарагуа, Рафаэль Трухильо в Доминиканской Республике, Фульхенсио Батиста на Кубе и Маркос Перес Хименес в Венесуэле. Несмотря на этот дисбаланс, братья Даллес считали Арбенса серьезной угрозой для США.

Многие в Вашингтоне руководствовались убеждением, распространившимся в коридорах американской власти после "конституционного переворота" 1948 г. в Чехословакии: любое правительство, допускающее хоть малейшее влияние коммунистов, рано или поздно окажется под властью Москвы. Четыре коммуниста занимали места в Конгрессе Гватемалы, состоящем из 56 членов. Еще двое были близкими советниками Арбенса.

"В Чехословакии правительство назначило министра внутренних дел из числа коммунистов, а затем в один прекрасный день произошли перестановки, и коммунисты внезапно оказались у власти", - вспоминал спустя годы один из ветеранов ЦРУ. "Урок, который мы извлекли, заключался в том, что нельзя допускать коммунистов к власти ни на каком посту, потому что в любом случае это будет использовано для захвата власти. И если страна не следовала этому правилу, она становилась нашим врагом".

В конце 1953 г. ЦРУ подготовило первое предложение по операции, названной им PB/Success, - "общий, всеобъемлющий план комбинированных открытых и тайных операций крупного масштаба" в Гватемале. Оно начиналось с перечисления проступков Арбенса. Он превратил Гватемалу в "ведущую базу операций коммунистов, находящихся под влиянием Москвы, в Центральной Америке", установил "бюрократию с преобладанием коммунистов" и проводил "агрессивно ужесточающуюся антиамериканскую политику, направленную непосредственно против американских интересов".

"ЦРУ поставило во главу угла оперативную работу по сокращению и возможной ликвидации власти коммунистов в Гватемале", - говорилось в заключении документа. "Получено соответствующее разрешение на тесное и оперативное сотрудничество с Министерством обороны, Государственным департаментом и другими правительственными учреждениями в целях поддержки выполнения поставленной ЦРУ задачи".

Это разрешение могло исходить только от Эйзенхауэра. Вскоре после его получения Аллен заявил своим подчиненным, что эта операция является "самой жизненно важной в агентстве".

"Аллен Даллес стал исполнительным агентом проекта PB/Success [и] поддерживал тесную связь с планированием через личных помощников", - пишет историк разведки Джон Прадос. "Ключевые разговоры проходили в кабинете самого Аллена Даллеса.... [Он] округлил бюджет ЦРУ до крутых 3 млн. долл., когда отправился в Белый дом просить денег".

Арбенс, не зная об этих разбирательствах, продолжал вести себя вызывающе. В начале 1954 г. он заявил, что "Гватемала сама решает, какая у нее должна быть демократия", и потребовал от внешних держав относиться к латиноамериканским странам не только как к "объектам монополистических инвестиций и источникам сырья". Time назвал это "самым откровенным прокоммунистическим заявлением, которое когда-либо делал президент".

Пока продолжалось планирование "PB/Success", Аллен начал другую операцию в Центральной Америке, менее масштабную, но, возможно, более разрушительную. У него и Фостера возникла сильная неприязнь к другому откровенному демократу этого региона - президенту Коста-Рики Хосе Фигерасу. Фигерас был избран на пост президента в 1953 г. после победы над восстанием, поддержанным коммунистами, что должно было сделать его героем в Вашингтоне, тем более что он получил образование в США, женился на американке и глубоко проникся принципами "Нового курса". Однако, придя к власти, он провел земельную реформу и упразднил костариканскую армию. Хуже всего то, что он постоянно осуждал диктаторов Центральной Америки и стран Карибского бассейна - союзников США, поощрял заговоры против них и давал убежище многим заговорщикам, в том числе коммунистам. Коста-риканские землевладельцы, мечтавшие свергнуть Фигераса, обратились к Аллену. Тот отнесся к ним с пониманием. В середине 1954 г. сенатор Майк Мэнсфилд из штата Монтана публично обвинил ЦРУ в прослушивании телефонных разговоров Фигераса, что, по его словам, могло оказать "огромное влияние" на ситуацию в регионе. Это не помешало Аллену поощрять заговорщиков против Фигераса, но они потерпели неудачу по двум причинам. Во-первых, Аллен был занят свержением Арбенса в соседней Гватемале; во-вторых, поскольку в Коста-Рике не было армии, у него не было инструмента, с помощью которого можно было бы осуществить переворот. Тем не менее, этот эпизод отразил нечто удручающее в политике, которую Фостер и Аллен проводили на "заднем дворе" Америки. Они поддерживали диктаторов этого региона, одновременно работая над подрывом его немногочисленных демократий.

"Нашим главным врагом, - вспоминал Фигерас после мирного ухода с поста президента в 1958 году, - был мистер Джон Фостер Даллес, защищавший коррумпированные диктатуры".

Одним из самых странных аспектов подхода братьев Даллесов к Латинской Америке было то, что, нападая на лидеров Гватемалы и Коста-Рики, они с радостью принимали президента Боливии, который был в некотором смысле более радикальным, чем любой из них. Боливийский лидер Виктор Пас Эстенсоро пришел к власти в 1952 г. в результате жестокого восстания, поддержанного вооруженными рабочими и влиятельными марксистскими фракциями, а не в результате выборов, как это сделали Арбенс и Фигерас. В своей первой первомайской речи Пас обвинил США в попытке саботажа экономики Боливии путем манипулирования мировым рынком олова, основного экспорта страны, и пообещал в ответ наладить более тесные связи с коммунистическими странами. Вскоре после этого он национализировал стратегические запасы олова и вольфрама в своей стране. При этом официальная позиция США, озвученная помощником госсекретаря Джоном Морсом Кэботом, заключалась в том, что правительство Паса "искренне стремится к социальному прогрессу", в то время как Арбенс "открыто играет в коммунистическую игру". Представитель Госдепартамента оправдывал американскую помощь Боливии странным объяснением, что правительство Паса "скорее марксистское, чем коммунистическое". Пока он говорил, администрация Эйзенхауэра затягивала петлю вокруг Гватемалы.

Ученые, размышлявшие над этим парадоксом, предлагают различные объяснения. "Боливия находилась далеко от США и Панамского канала, и не было возможности подготовить армию эмигрантов для вторжения в страну или создания другого правительства", - пишет один из них. "Гватемала находилась рядом, у нее было морское побережье, имелся альтернативный режим, а местных сатрапов в Никарагуа или Гондурасе можно было подкупить или убедить оказать помощь при вторжении.... Боливийские лидеры... устранили всех коммунистов из правительственных учреждений.... Гватемальские лидеры не проявили такой гибкости, не проявили сопоставимого понимания обязательств добрососедства, не признали, что, чтобы избежать уничтожения, они должны изгнать коммунистов из своей администрации."

Соединенные Штаты уже несколько десятилетий не свергали центральноамериканских лидеров, и Арбенз, возможно, полагал, что они вышли из практики или больше не занимаются этим бизнесом. Если это так, то он просчитался. Как и Моссадег, он не понял всей остроты страха перед холодной войной, охватившего Вашингтон. Он считал свою программу реформ не более радикальной, чем "Новый курс", не понимая, что многие представители новой республиканской элиты, включая Фостера, считали "Новый курс" отвратительным.

Фостер и Аллен были вынуждены напасть на Арбенза во многом по тем же причинам, что и на Моссадега. Мир, который сформировал их, основывался на предпосылке, что могущественные страны, особенно США, имеют право определять условия торговли со странами, чьи ресурсы и рынки они жаждут получить. Моссадег и Арбенз отвергли эту предпосылку. Их репрессии против корпораций позволили Фостеру и Аллену предположить, что они служили советским целям. Две причины для нанесения ударов - защита корпоративной власти и сопротивление коммунизму - слились в одну.

В рассекреченных стенограммах упоминается лишь один момент, когда один из дипломатов Госдепартамента, оставшийся неназванным, поставил под сомнение этот консенсус. Этот сотрудник дипломатической службы предположил, что Арбенз может быть всего лишь доморощенным националистом, не связанным с Кремлем. Не успел он сказать больше, как заместитель министра иностранных дел Уолтер Беделл Смит, всегда лояльный Эйзенхауэру, оборвал его.

"Вы не знаете, о чем говорите", - сказал Смит обидчику. "Забудьте эти глупые идеи и давайте продолжим нашу работу".

* * *

В 1950-е годы в ЦРУ пришли тысячи новых сотрудников, но, поскольку агентство по-прежнему оставалось в высшей степени секретным, Аллен не рассматривал традиционные методы найма. Вместо этого он использовал традиционных рекрутеров: профессоров колледжей, деканов и президентов. Это обеспечило незаметное привлечение на секретную службу "лучших людей" Америки. Кроме того, это способствовало инбридингу, в результате которого агентство превратилось в кокон группового мышления и самоуверенности.

Агенты, пришедшие в компанию в бытность Аллена директором, ощущали восторг от того, что отправились в грандиозный крестовый поход. Один из них вспоминал об этом полвека спустя:

Вербовщик ЦРУ спросил у президента моего колледжа, есть ли среди студентов те, кого может заинтересовать карьера в ЦРУ. Президент выбрал несколько студентов, изучающих политологию, и меня, изучающего английский язык. Я уверен, что он выбрал меня, потому что знал, что я коварный сукин сын. До того, как стать президентом студенческого корпуса на младших курсах, я занимался всякими адскими делами, которые в какой-то степени продолжались и после того, как я стал президентом студенческого корпуса. Другой причины не было. Я годами не читал газет, полностью погрузившись в творчество таких писателей, как Чосер, Мильтон, Шекспир и Йитс. Я понятия не имел, что такое ЦРУ. Однако я был курсантом программы ROTC ВВС, что означало трехлетнее обязательство служить в ВВС после окончания университета. Рекрутер произвел на меня впечатление, и я был склонен продолжить обучение, но трехлетнее обязательство стояло на пути. Когда рекрутер сказал мне, что он освободит меня от трехлетних обязательств по ROTC на полпути, я отдал честь и сказал, что готов. Все получилось так, как он и обещал.

Для представителей академических кругов было патриотической функцией направлять людей в ЦРУ. Школы Лиги плюща пользовались дурной славой в этом отношении. Почти в каждом колледже был контакт, который помогал "выявлять" вероятных рекрутов для ЦРУ. С самого начала после вербовки вы чувствовали себя немного особенным, возможно, потому, что вам постоянно говорили, что вы особенный и делаете особенные вещи для своей страны.

Все почитали [Аллена]. Его считали отцом всей организации. Он был Богом. Одним из первых, что нам сказали, было то, что ЦРУ - это не военная организация и что от вас не требуется говорить "сэр" или отдавать честь. Единственный человек, ради которого вы должны были подниматься на ноги, когда он входил в комнату, был Аллен Даллес. Его называли "господин директор" и "сэр".

Он был известен тем, что проводил много времени с начальниками станций, по очереди, когда они по каким-то причинам возвращались в штаб-квартиру, обсуждая происходящее в их странах. Его опыт работы в Швейцарии был связан именно с этим: медленный, спокойный, личный контакт. В этом он был великолепен. Он всегда настаивал на личных отношениях с начальниками своих станций. Был ли он способен руководить крупной международной организацией, в которую превратилось агентство за время его работы, - вряд ли. По крайней мере, так не кажется, если учесть, насколько неудачно была проведена операция в заливе Свиней.

У него была еще одна характерная черта: когда ему нужно было провести брифинг по оперативному делу, он настаивал на том, чтобы на нем присутствовал офицер, непосредственно отвечающий за операцию, независимо от того, насколько низкий у него ранг. Даллес хотел иметь доступ к оперативным деталям и опасался, что офицеры более высокого ранга, проводящие брифинг, будут отсеивать их либо намеренно, либо по незнанию. Офицеры низшего звена, естественно, очень ценили такое отношение. Это был очень тихий, мягкий человек, не склонный к многословию или застольным разговорам. Он был очень похож на джентльмена из восточного истеблишмента. Несмотря на то, что он не был яркой личностью, все следили за каждым его словом. Он вел себя совершенно непринужденно, как будто не чувствовал необходимости объясняться или производить впечатление.

Как и другие новобранцы, этот молодой человек был направлен на обучение в разросшийся лагерь, который, возможно, был самой большой и тщательно продуманной школой для шпионов в мире. Расположенный на территории военной резервации площадью девять тысяч акров, официально называемой Кэмп Пири, недалеко от Вильямсбурга (штат Вирджиния), он был известен в ведомстве просто и даже ласково как "ферма". Во время Второй мировой войны она использовалась как тренировочная база для военнослужащих ВМС, а затем как секретная тюрьма для военнопленных. В течение нескольких лет после этого здесь располагался лесной заповедник. В 1951 г. он перешел в собственность ЦРУ, и уже через несколько лет Аллен превратил его в центр по изучению "черных искусств". Здесь будущие агенты учились маскироваться, взламывать замки, проникать в охраняемые здания, устанавливать подслушивающие устройства, использовать невидимые чернила, тайно вскрывать и запечатывать письма и посылки. Затем они переходили к технике незаконного пересечения границ, которую отрабатывали на натурных макетах переходов между странами Западной и Восточной Европы, оснащенных вооруженными "охранниками" и рычащими сторожевыми псами. Они учились вербовать информаторов и контролировать их работу. Большинство из них обучались военизированным навыкам - от прыжков с парашютом до использования взрывчатки и стрелкового оружия. В поездках в близлежащий Ричмонд они отрабатывали такие городские приемы, как передача сообщений и уход от слежки. Некоторые из них подвергались экстремальным нагрузкам, таким как лишение сна и имитация казни.

Многие выпускники "фермы" были приняты на работу в Управление координации политики, которое, по словам одного из его многолетних сотрудников Джозефа Буркхолдера Смита, "было прикрытием, маскирующим тот факт, что реальными задачами управления были тайная психологическая война, тайные политические действия и тайные военные действия". В своих мемуарах "Портрет холодного воина" Смит вспоминает, что сказал ему и другим новобранцам при приеме на работу офицер, проводивший брифинг.

"Вы только что стали сотрудником отдела холодной войны правительства США", - сказал офицер. "Мы не занимаемся разведкой в этом департаменте. Мы - исполнительное подразделение Белого дома. Некоторые называют нас отделом "грязных трюков", но это слишком поверхностное выражение. Мы занимаемся тем, что проводим тайную внешнюю политику правительства Соединенных Штатов. Разумеется, мы не можем позволить Советам, китайцам или кому-либо еще узнать об этом, но все, что мы делаем, санкционируется Советом национальной безопасности при президенте, и с организационной точки зрения наше подчинение осуществляется через СНБ непосредственно президенту".

Когда власть Аллена достигла пика, он столкнулся с первой критикой со стороны Конгресса. В своей речи перед сенатом, который один из журналистов назвал "притихшим и внимательным", Майк Мэнсфилд выступил с самой резкой публичной критикой ЦРУ, которая когда-либо звучала в Вашингтоне. По словам Мэнсфилда, поскольку агентство было "освобождено практически от всех обычных форм контроля со стороны Конгресса", никто не мог быть уверен в том, что оно "остается в рамках, установленных законом", или выходит за их пределы, становясь "инструментом политики". Председатель Комитета по ассигнованиям Палаты представителей Джон Тейбер, который, по словам одного историка, обладал "агрессивным и подозрительным характером", заставил ЦРУ ответить на длинный ряд вопросов и вызвал Аллена для дачи продолжительных показаний. Тейбер пришел к выводу, что ЦРУ работает неэффективно и расточительно, и ввел временный мораторий на прием на работу. Мэнсфилд пошел дальше, предложив законопроект о создании "наблюдательной комиссии", которая бы осуществляла надзор за деятельностью ЦРУ. Аллен оказал ожесточенное сопротивление. С помощью друзей в Сенате, в том числе Леверетта Солтонсталла из Массачусетса, где находилась компания United Fruit, ему удалось сорвать принятие законопроекта.

Весной 1954 г. в Тихом океане на атолле Бикини США испытали водородную бомбу огромной мощности, вьетнамские коммунисты под руководством Хо Ши Мина одержали решающие победы в войне против Франции, вашингтонская "комиссия по лояльности" допросила самого известного ученого-ядерщика Дж. Роберта Оппенгеймера на предмет его принадлежности к советским агентам, а на телевизионных слушаниях миллионы американцев узнали о том, что сенатор Маккарти обвинил коммунистов в проникновении в армию США. Аллену удалось убедить Конгресс в том, что сейчас не тот момент, когда нужно сдерживать ЦРУ.

"Никогда раньше или позже ЦРУ не пользовалось такой поддержкой со стороны Госдепартамента и, благодаря влиятельности министра Даллеса, не имело такой свободы проникновения в американские посольства, консульства и представительства Информационной службы США в зарубежных странах", - писал биограф Леонард Мосли. ЦРУ имело полную свободу в осуществлении проектов огромного тактического или стратегического значения при минимальном или полном отсутствии контроля за расходованием средств и характером деятельности". В 1954 г. только в Лондоне действовало четыреста агентов ЦРУ, которые контролировались не только начальником местного отделения, но и директором-резидентом, или старшим представителем, подчинявшимся непосредственно Аллену Даллесу.... В соответствии с Законом о национальной безопасности 1947 г. был создан Совет национальной безопасности для контроля за операциями, в которых теперь участвовали многочисленные подразделения Агентства, но в течение двух лет, прошедших с момента вступления Аллена в должность директора ЦРУ, Совет не имел реального контроля над деятельностью, которую он заказывал и одобрял, - деятельностью, которая была защищена от вмешательства братского крыла Фостера".

Несмотря на политические успехи, Аллен столкнулся с трудностями в личной жизни. Его брак оставался несчастливым. Кловер стала проводить длительное время в разъездах. Легендарное либидо Аллена снизилось; у него был роман с женщиной, работавшей на него, и, возможно, с другими, но он уже не проявлял такого энтузиазма, как раньше. Приступы подагры иногда заставляли его ложиться в постель. Лекарства, которые он принимал от этого заболевания, имели болезненные побочные эффекты. Тем не менее, энтузиазм в работе не ослабевал. Однажды репортер спросил его, что такое ЦРУ.

"Государственный департамент по делам недружественных стран", - ответил он.

* * *

Большинство сотрудников, которых Аллен выбрал для руководства операцией в Гватемале, отражали замкнутость раннего ЦРУ. Они были выходцами из элитных слоев общества и были связаны друг с другом через элитные школы-интернаты, колледжи и юридические факультеты, ОСС, юридические фирмы и инвестиционные банки Уолл-стрит, Совет по международным отношениям и коктейльные вечеринки на северном берегу Лонг-Айленда, на которых, по словам одного из них, они употребляли "феноменальное" количество алкоголя. Аллен освободил этих людей от того, что в противном случае могло бы стать обыденной жизнью, и привел их в несравненно более захватывающий мир. Они пришли в ЦРУ не для того, чтобы наблюдать, размышлять, анализировать и размышлять, а для того, чтобы строить заговоры, действовать, бороться, противостоять, наносить удары и вести подрывную деятельность. Большинство из них не знали испанского языка и никогда не были в Гватемале.

Полевым командиром PB/Success должен был стать Альберт Хейни, бывший чикагский бизнесмен, возглавлявший отделение ЦРУ в Сеуле и руководивший военизированными вылазками в Северную Корею. Красивый и хорошо говорящий Трейси Барнс, чья родословная проходила через Лигу плюща, Управление стратегических служб и юридическую фирму Carter Ledyard & Milburn на Уолл-стрит, будет руководить важнейшим аспектом психологической войны. Его главными пропагандистами стали Дэвид Этли Филлипс, которому было поручено создать фальшивую радиостанцию "Голос освобождения" для передачи дезинформации в Гватемалу, и будущий уотергейтский взломщик Э. Говард Хант, который готовил антиарбензовские карикатуры, плакаты, брошюры и газетные статьи для использования в Гватемале и других странах Латинской Америки. Выше их по служебной лестнице находились начальник отдела Западного полушария Дж. К. Кинг, заместитель директора по планам Фрэнк Виснер, специальный помощник Аллена Ричард Бисселл и на вершине пирамиды сам Аллен.

Создав свою секретную группу, Аллену пришлось столкнуться с последней кадровой проблемой. Начальник отделения ЦРУ в Гватемале Бирч О'Нил не желал распространять в местной прессе тенденциозную пропаганду, не верил, что закон Арбенса о земельной реформе был коммунистическим, и, как писал Джон Прадос, казался "слишком осторожным для разбойничьих тайных акций". Аллену нравилось верить, что каждый из его начальников участков знает о стране, где он служит, больше, чем любой другой американец. Однако этот начальник видел Гватемалу не так, как он. Следуя примеру, который он установил, когда его человек в Тегеране выступил против переворота Моссадеха, он сместил О'Нила и заменил его менее опытным, но более послушным офицером.

Пока Аллен следил за тем, чтобы его человек на месте событий выполнял приказы, Фостер делал то же самое. Американский посол в Гватемале Рудольф Шенфельд был настроен резко против Арбенза, но при этом являлся профессиональным дипломатом с тридцатилетним стажем работы на дипломатической службе. Фостер решил, что он не станет помогать свержению правительства, при котором он был аккредитован, и заменил его Джоном Перифоем, который за время своей недолгой работы в Госдепартаменте заслужил репутацию одного из самых откровенно недипломатичных американских дипломатов.

Затем Фостер убрал еще двух специалистов по Латинской Америке, которые, как он опасался, могли усомниться в существовании заговора. Первым был уволен Джон Мурс Кэбот, помощник госсекретаря по межамериканским делам, который был акционером United Fruit и убежденным антикоммунистом, но считал ситуацию с Гватемалой "очень щекотливой", поскольку "в Латинской Америке существовали настроения, что правительство Гватемалы было левым, да, но не коммунистическим". Затем Фостер заменил американского посла в Гондурасе Джона Дрейпера Эрвина, хорошо знавшего эту страну, на Уайтинга Виллауэра, ветерана тайных воздушных операций над Китаем.

Собрав свою дипломатическую команду, Фостер решил получить некую международную санкцию на то, что они с Алленом планировали сделать, не раскрывая при этом, что именно. Организация американских государств, штаб-квартира которой находилась в Вашингтоне и которая в основном подчинялась американскому правительству, запланировала проведение саммита в Каракасе (Венесуэла), и он решил принять в нем участие. На кульминационном заседании он произнес драматическую речь, в которой предупредил, что Латинская Америка находится под ударом "аппарата международного коммунизма, действующего по приказу из Москвы".

"Здесь есть достаточно места для национальных различий и для терпимости между политическими институтами различных американских государств", - сказал он. "Но здесь нет места политическим интересам, которые служат чужим хозяевам".

Главный гватемальский делегат Гильермо Ториелло ответил, что "заговорщики и поддерживающие их иностранные монополии" нападают на его правительство, потому что оно стремится "покончить с феодализмом, колониализмом и несправедливой эксплуатацией беднейших граждан страны". Газета New York Times сообщила, что аплодисменты после его выступления длились в два раза дольше, чем аплодисменты Фостера. Один из делегатов сказал Time, что Ториелло "сказал многое из того, что некоторые из нас хотели бы сказать, если бы осмелились".

В итоге мощь Соединенных Штатов, которую Фостер использовал в ходе ряда частных встреч, оказалась непреодолимой, и 28 марта ОАГ одобрила его резолюцию. В ней говорилось, что "господство или контроль над политическими институтами любого американского государства со стороны международного коммунистического движения... потребует принятия соответствующих мер в соответствии с существующими договорами".

Каракасская резолюция была шедевром дипломатической легислатуры. Позднее Ториелло восхищался ее изобретательностью.

"Обращение к другим американским республикам с просьбой предпринять совместные действия против Гватемалы в любом случае выглядело бы тем, чем оно и являлось на самом деле: вмешательством во внутренние дела страны-участницы в явное нарушение основных принципов межамериканской системы", - писал он. "К счастью для Госдепартамента, талант г-на Даллеса, столь успешно проявившийся в различных дипломатических триумфах в Европе и Азии, позволил найти хитроумное решение: чтобы не быть обвиненными во вмешательстве, давайте скажем, что произошла иностранная интервенция в американское государство и что мы приходим ему на помощь. Назовем ненавистное националистическо-демократическое движение в Гватемале "коммунистической интервенцией" и, заявив, что нами движут великие демократические традиции США и необходимость спасения "христианской цивилизации", освободим эту страну от иностранной агрессии".

ПБ/Успех был бы осуществлен независимо от решения ОАГ, но резолюция Каракаса придала заговору фиговый листок законности. Газета Washington Post назвала резолюцию "поразительной победой свободы", а New York Times - "триумфом секретаря Даллеса, Соединенных Штатов и здравого смысла в Западном полушарии". Президент Эйзенхауэр заявил на пресс-конференции, что она "призвана защитить, а не ущемить неотъемлемое право каждого американского штата свободно выбирать свою форму правления и экономическую систему".

Когда приближалась дата запуска PB/Success, Аллен посетил операционную базу, расположенную в комплексе неиспользуемых ангаров на базе ВВС в Опа-Локке, штат Флорида. Там кипела бурная деятельность. Пилоты, нанятые ЦРУ, готовились к бомбовым рейдам над Гватемалой. Дэвид Этли Филлипс писал сценарии радиообращений, призванных убедить гватемальцев в том, что в стране назревает полномасштабное восстание. Другие агенты создавали легенду о Карлосе Кастильо Армасе, уволенном гватемальском полковнике, которого ЦРУ выбрало для командования своей фантомной "освободительной армией". Это была одна из самых крупных баз, когда-либо созданных ЦРУ. Аллен был в восторге.

"Продолжайте работать и дайте им ад!" - приказал он своим бойцам.

Аллен понимал, что Арбенс по-прежнему популярен в Гватемале, и опасался, что люди могут подняться на его защиту, когда начнется атака. Чтобы предотвратить это, он попытался завладеть их сознанием. Десятилетием раньше, во время сотрудничества с Карлом Густавом Юнгом в Швейцарии, он рассуждал о возможности "брака между шпионажем и психологией". В Гватемале он осуществил его.

Суть ПБ/Успеха была не военной или политической, а психологической. Аллен понимал, что его разношерстная "освободительная армия" вряд ли сможет выиграть сражение, а тем более войну. Его план состоял в том, чтобы настолько дестабилизировать обстановку в Гватемале, чтобы военные командиры пришли к выводу, что у них нет другого выхода, кроме как свергнуть Арбенса. Для этого ему пришлось углубиться в свой тактический арсенал.

Американские сердца и умы уже были завоеваны. Во многом благодаря блестяще проведенной пропагандистской кампании, оплаченной компанией "Юнайтед Фрут" и возглавляемой легендарным специалистом по формированию общественного мнения Эдвардом Бернейсом, освещение Арбенса в американской прессе было в подавляющем большинстве случаев негативным. Когда репортер New York Times в Гватемале Сидней Грусон начал писать статьи о преимуществах земельной реформы, Аллен тихо запротестовал, а издатель Times Артур Хейс Сульцбергер с готовностью отозвал Грусона. Даже когда в Гватемале вспыхнули беспорядки, ни одна газета не предположила, что к ним могут быть причастны Соединенные Штаты. Словосочетание "Центральное разведывательное управление" редко появлялось в печати и было бы незнакомо большинству американцев.

Хотя Аллену и его друзьям из United Fruit удалось превратить Арбенса в демона для большинства американцев, убедить гватемальцев им было сложнее. Методы, которые ЦРУ использовало ранее, казались бесперспективными. Фальшивые или вводящие в заблуждение статьи в прессе были бы малоэффективны, поскольку большинство гватемальцев были неграмотны. Фальшивые радиопередачи могли дойти только до тех, у кого были радиоприемники - примерно до одного из пятидесяти. Бомбы, сброшенные на военные объекты, могли напугать только тех, кто жил поблизости. Аллен искал другой способ мобилизовать эмоции бедных масс Гватемалы. Он нашел его в их духовной душе.

Религиозная вера глубоко вплетена в человеческую психику, и влиятельные люди издавна стремились обратить ее себе на пользу. Редко когда в истории США это удавалось так успешно, как в 1950-е годы.

Возвышение Джона Фостера Даллеса, пресвитера пресвитерианской церкви, который часто осуждал коммунизм как "чуждую веру", было едва ли не единственным отражением этого всплеска религиозности в обществе. Уровень посещаемости церквей неуклонно рос. Президент Эйзенхауэр, происходивший из семьи меннонитов и свидетелей Иеговы, вскоре после вступления в должность принял крещение в качестве пресвитерианина и в своей общенациональной телеречи, поддержавшей кампанию Американского легиона "Назад к Богу", заявил, что "без Бога не может быть ни американской формы правления, ни американского образа жизни". Его кабинет проголосовал за то, чтобы каждое заседание открывать молитвой. В 1953 г. появилась новая версия Библии "Revised Standard Version", которая за год разошлась тиражом в 26 млн. экземпляров. Вслед за ней в списке бестселлеров появилась книга "Сила позитивного мышления" Нормана Винсента Пила, который с гордостью заявил, что "никто не презирает коммунизм больше, чем я", и посоветовал "общение с Иисусом Христом" как лучшую защиту от него. Другой евангелист, Билли Грэм, каждое воскресенье выступавший с проповедями по национальному радио и писавший колонку, которая печаталась в 125 газетах, заявил, что коммунизм "вдохновляется, направляется и мотивируется самим дьяволом, который объявил войну Всемогущему Богу". Актер и певец Пэт Бун объявил, что по религиозным соображениям отказывается целовать своих ведущих дам на экране. Конгресс принял законопроект, добавляющий фразу "под Богом" в Клятву верности, а затем еще один, делающий "In God We Trust" официальным девизом страны.

С раннего детства братья Даллес прониклись силой религиозной веры. Став взрослыми, они убедились, насколько глубоко она проникает в жизнь и политику. Поскольку ни один институт в Гватемале не был так непосредственно связан с таким количеством простых людей, как Римская католическая церковь, Аллен решил попробовать использовать ее силу.

У ЦРУ не было прямого канала связи с архиепископом Гватемалы Мариано Росселем и Арельяно, но косвенный канал был идеальным. Самый видный католический прелат США Фрэнсис кардинал Спеллман из Нью-Йорка был не только откровенно антикоммунистическим, но и хитрым мировым посредником с глубокими связями по всей Латинской Америке. Среди его друзей были три диктатора - Батиста, Трухильо и Сомоса, которые ненавидели Арбенса. Спеллман проявлял особый интерес к Гватемале не только потому, что архиепископ Россель-и-Арельяно разделял его политические взгляды - он восхищался Франсиско Франко и считал земельную реформу "абсолютно коммунистической", - но и в связи с историей Гватемалы. В 1870-х годах Гватемала стала первой латиноамериканской страной, принявшей принципы антиклерикализма: светское образование, гражданский брак, ограничение числа священников-иностранцев, запрет на политическую деятельность духовенства. У Церкви там были свои старые счеты.

"В 1954 г. к Спеллману обратился сотрудник Центрального разведывательного управления с относительно простой просьбой, - писал один из его биографов. Он хотел, чтобы тот организовал "тайный контакт" между одним из сотрудников ЦРУ в Гватемале и архиепископом Мариано Росселем и АрелланомCOPY00 Таким образом, как и во время выборов в Италии, церковь и американское правительство объединили свои усилия. Спеллман решил помочь братьям Даллес свергнуть правительство Арбенса.... Он действовал быстро. После встречи Спеллмана с агентом ЦРУ 9 апреля 1954 г. во всех гватемальских церквях было зачитано пастырское письмо."

Пастырское письмо представляло собой шедевр пропаганды, насыщенный лексикой веры, страха и патриотизма.

В этот момент мы вновь обращаем внимание католиков на то, что худшая атеистическая доктрина всех времен и народов - антихристианский коммунизм - продолжает свое наглое продвижение в нашей стране, маскируясь под движение социальных реформ в интересах нуждающихся классов.....

Честная гватемальская нация должна противостоять тем, кто душит нашу свободу, людям без нации, отбросам земли, которые отплатили за щедрое гостеприимство Гватемалы проповедью классовой ненависти с целью завершить разграбление и разрушение нашей страны. Эти слова вашего пастора должны привлечь католиков к справедливой и достойной национальной кампании против коммунизма. Народ Гватемалы должен подняться как один человек против этого врага Бога и народа.....

Кто может выкорчевать его с нашей земли? Милость Божия может все - если вы, католики, где бы вы ни находились, всеми средствами, данными нам как свободным существам, в полушарии, еще не подвергшемся советской диктатуре, и со священной свободой, данной нам Сыном Божиим, будете бороться с этим евангелием, угрожающим нашей религии и Гватемале. Помните, что коммунизм - это атеизм, а атеизм - это антипатриотизм.... Каждый католик должен бороться с коммунизмом по той простой причине, что он католик. Христианская жизнь лежит в основе нашей кампании и нашего крестового похода.

Эта заметка, перепечатанная на следующее утро в гватемальских газетах, оказала глубокое воздействие. Простые люди, до этого восхищавшиеся Арбенсом, впервые услышали, что он на самом деле их враг. Самое главное, что предупреждение прозвучало из уст их пасторов, которых многие считали настоящими посланниками Бога. Это оказало глубокое преобразующее воздействие на коллективную психику гватемальцев. Обрадованные таким успехом, оперативники ЦРУ в Опа-Локке дали указание своей гватемальской группе использовать религиозную пропаганду "в постоянном и быстро растущем масштабе".

"Подчеркните страх перед тем, что коммунисты будут препятствовать преподаванию религии в школах", - советовали они. "Пробуждайте в народе отвращение к коммунизму... наглядно описывая, как местная церковь будет превращена в зал собраний "борцов с безбожием", как их детям придется проводить время с "красными пионерами", как фотографии Ленина, Сталина и Маленкова заменят изображения святых в каждом доме и т.п.".

В течение своего президентского срока Арбенс дрейфовал влево - его жена спустя годы предположила, что к моменту переворота он "считал себя коммунистом", - но никто в Гватемале не сомневался, что после выборов 1956 г. он уйдет в отставку. Все ведущие кандидаты на его место были более консервативны, чем он сам, предвыборная кампания на низком уровне уже началась, и были все признаки того, что выборы пройдут в назначенный срок. Однако Фостер, Аллен и их босс в Белом доме не были настроены терпеливо ждать пару лет, пока события в Гватемале пойдут своим чередом.

Все сомнения в отношении Арбенса, которые могли остаться в Вашингтоне, разрешились после того, как в середине мая стало известно, что его правительство получило партию оружия из Чехословакии. Соединенные Штаты прекратили поставки оружия гватемальской армии и вмешались в ситуацию, чтобы помешать полудюжине других стран, что дало Арбенсу благовидный предлог для поиска других вариантов. Однако в Вашингтоне эту поставку восприняли как доказательство связи Гватемалы с Москвой. Фостер назвал это "развитием серьезных событий", и по его совету президент Эйзенхауэр направил пятьдесят тонн оружия проамериканским диктаторам в Никарагуа и Гондурасе, которым, как писала газета New York Times, теперь угрожала "гватемальская агрессия".

Утром 16 июня 1954 г. Фостер, Аллен и другие высокопоставленные помощники Эйзенхауэра по национальной безопасности встретились с президентом за завтраком в семейных покоях Белого дома. Аллен доложил, что в Гватемале все готово.

"Вы уверены, что это удастся?" спросил Эйзенхауэр. Аллен ответил, что так и будет.

"Я хочу, чтобы все вы были чертовски хороши и уверены в успехе", - сказал им президент. "Я готов предпринять любые шаги, необходимые для того, чтобы добиться успеха. Когда вы посвящаете флаг, вы посвящаете его победе".

Через два дня Кастильо Армас во главе группы из 150 "повстанцев" вошел из Гондураса в Гватемалу. Они продвинулись на шесть миль, а затем остановились. В течение следующих двух недель они провели лишь несколько стычек с правительственными войсками. Их главной задачей было сидеть и ждать, пока братья Даллес будут творить свою магию.

В эфире Гватемалы звучали грозные радиопередачи, в которых командиры повстанцев сообщали о победах на поле боя и дезертирстве из армии. Летчики ЦРУ с тайных баз в Гондурасе и Никарагуа бомбили важные объекты, в том числе главную военную базу в Гватемале. Арбенс обратился в ООН с просьбой прислать специалистов по установлению фактов, но посол Лодж провел маневр, чтобы этого не произошло.

Мало кто из американских журналистов догадывался об этом. Одним из тех, кто догадывался, был Джеймс Рестон из New York Times. В более поздние времена он мог бы выпустить обширную статью, раскрывающую истинную природу "освободительной армии". Но тогдашние благородные журналистские стандарты в сочетании с широко распространенным мнением, что все американцы столкнулись со смертельной угрозой коммунизма и обязаны поддерживать борьбу своего правительства с ним, делали это просто немыслимым. Вместо этого Рестон написал колонку, которую некоторые, возможно, сочли не более чем досужими домыслами, но вашингтонские инсайдеры смогли ее расшифровать. Она была озаглавлена "С братьями Даллес в темной Гватемале".

"Джон Фостер Даллес, государственный секретарь, редко вмешивается во внутренние дела других стран, но его брат Аллен более предприимчив", - пишет Рестон. "Если кто-то хочет начать революцию, скажем, в Гватемале, то с Фостером Даллесом разговаривать бесполезно. Но Аллен Даллес, глава Центрального разведывательного управления, - человек более активный. Он давно следит за ситуацией в Гватемале".

Догадка Рестона о заговоре ЦРУ в Гватемале оказалась верной. Однако он никак не мог знать, что вскоре после появления его колонки заговор был настолько близок к развалу, что Аллену пришлось срочно бежать в Белый дом.

Бомбовые налеты самолетов ЦРУ приносили желаемый эффект в Гватемале. Они символизировали решимость Вашингтона свергнуть Арбенса, а из-за предполагаемого воздействия на него и его сторонников их стали называть "сульфато-слабительными". Затем, в течение нескольких часов 21-22 июня, силы "сульфато" были уничтожены. Один самолет был выведен из строя огнем с земли, другой упал, а еще два были вынуждены сесть в Мексике после бомбардировки приграничного города. Осталась лишь пара самолетов - недостаточно для поддержания темпов операции.

"Воздушная мощь может сыграть решающую роль", - сообщали ему в срочном телеграмме 23 июня люди Аллена, находившиеся на месте событий.

Через несколько часов Аллен был в Овальном кабинете. Он объяснил ситуацию и попросил Эйзенхауэра санкционировать немедленную переброску нескольких самолетов ВВС в Никарагуа, где диктатор Анастасио Сомоса освободит их для использования в PB/Success. Когда он закончил, Генри Холланд, юридический советник Госдепартамента, представил противоположную точку зрения, утверждая, что дальнейшие бомбардировки нарушат международное право и будут способствовать антиамериканизму. Эйзенхауэр принял решение в пользу Аллена, и самолеты были развернуты. Позже он говорил одному из своих близких военных товарищей, генералу Эндрю Гудпастеру, что это был легкий выбор.

"Если вы в какой-то момент встали на путь насилия или поддержки насилия, - сказал он, - то вы обязуетесь довести дело до конца, и уже поздно передумывать".

Усиленная новыми самолетами, кампания Аллена против Арбенса активизировалась. Высшее военное командование Гватемалы, поняв широкие намеки посла Пеурифоя, осознало, что за нападением стоят Соединенные Штаты, и не успокоится, пока Арбенс не уйдет. 27 июня военачальники предъявили Арбенсу так называемый "окончательный ультиматум". Через несколько часов он выступил по гватемальскому радио с заявлением, что принял "печальный и жестокий приговор" и сдается "непонятным силам, которые сегодня угнетают отсталый и колониальный мир".

После этого Арбенс пешком отправился из президентского дворца в расположенное неподалеку мексиканское посольство, где ему было предоставлено убежище. После короткого перерыва его преемником стал полковник Кастильо Армас, выбранный ЦРУ "освободитель". Первыми его действиями стали роспуск Конгресса, приостановление действия конституции, лишение трех четвертей населения избирательных прав путем запрета на участие в голосовании неграмотных и отмена закона о земельной реформе, вызвавшего гнев компании United Fruit. Десять лет демократического правления, первого в истории Гватемалы, закончились.

"Сердечно поздравляю с результатом", - написал Виснер в телеграмме своим подчиненным. "Великая победа одержана".

Вскоре после этого, как и после триумфа в Иране десятью месяцами ранее, Эйзенхауэр пригласил воинов-победителей посетить его и рассказать о том, как они осуществили свой переворот. Группа была препровождена в небольшой театр в Восточном крыле. Там их ждали не только Эйзенхауэр, но и Фостер, члены Объединенного комитета начальников штабов и еще около двух десятков высокопоставленных лиц, включая вице-президента Никсона и генерального прокурора Герберта Браунелла. Все были заворожены их выступлениями. Когда они закончили, Эйзенхауэр пожал всем руки, оставив последнее рукопожатие для Аллена.

"Спасибо, Аллен, и спасибо всем вам", - сказал он. "Вы предотвратили появление коммунистического плацдарма в нашем полушарии".

Некоторые высказывали сомнение. "Аргумент коммунистов о том, что "оккупанты" и "империалисты-янки" [стремятся] уничтожить аграрную реформу, представляется наиболее опасным не только для потребления в Гуате, но и для воздействия во всех странах мира, где вопросы аграрной реформы имеют жизненно важное значение, включая Латинскую Америку, Азию, Африку, даже некоторые европейские страны", - докладывал Аллену командный пункт в Опа-Локке. "В связи с этим рекомендуем Вам предложить Государственному департаменту принять немедленные контрмеры".

Аллен довел это сообщение до Фостера, и они пришли к выводу, что лучшей "контрмерой" будет неискренняя речь Фостера. Он произнес ее по национальному радио и телевидению 30 июня, на следующий день после того, как капитулировали последние проарбензовские силы в Гватемале.

Сегодня я хотел бы поговорить с вами о Гватемале. Там происходят драматические события. Они разоблачают коварные цели Кремля....

Гватемала - небольшая страна. Но ее мощь, сама по себе, не является мерилом угрозы. Генеральный план международного коммунизма состоит в том, чтобы получить прочную политическую базу в этом полушарии, базу, которая может быть использована для распространения коммунистического проникновения на народы других американских государств.....

Мы сожалеем, что между правительством Гватемалы и компанией United Fruit Company возникли разногласия.... Но этот вопрос относительно неважен.... Во главе с полковником Кастильо Армасом в Гватемале поднялись патриоты, которые бросили вызов коммунистическому руководству и сменили его. Таким образом, ситуацию пытаются исправить сами гватемальцы.....

События последних месяцев и дней добавляют новую славную главу к уже великой традиции Американских Штатов - коммунизм по-прежнему угрожает повсюду. Но сегодня народ Соединенных Штатов и других американских республик может почувствовать, что, по крайней мере, одна серьезная опасность предотвращена.

Несколько месяцев спустя гватемальский дипломат Гильермо Ториелло, находясь в изгнании в Мексике, опубликовал свой собственный рассказ. "Наступление дня 29 июня 1954 года принесло с собой триумф иностранной агрессии против гватемальской демократии", - писал он. Сочетание Госдепартамента, Центрального разведывательного управления и "банановой империи" наконец-то смогло сокрушить это маленькое государство, беззащитное и неприступное, в сто раз меньшее, чем его противник, и утопить в крови цветущую демократию, посвятившую себя достоинству и экономическому освобождению своего народа". На следующий день Джон Фостер Даллес объявил о "славной победе" и выразил свое восхищение завершением преступления".

Аллен ввел ЦРУ в его золотой век, показав, что он может свергать правительства с минимальными затратами и почти полной свободой действий. Фостер понимал, какую власть это подразумевает. Мир стал полем их битвы. Братья пришли к власти, решив свергнуть лидеров двух стран, расположенных на противоположных концах света. Теперь их не было. Окрыленные успехом, они перешли к третьей цели.

7. БЕСПОДОБНОЕ СОЧЕТАНИЕ БЕЗЖАЛОСТНОСТИ И КОВАРСТВА

Шпионы обычно осторожны, но Аллен Даллес за десять месяцев сверг два правительства и не считал нужным это отрицать. Летом 1954 года он пригласил к себе пару репортеров из газеты Saturday Evening Post. Через них он передал миру отчет о первом годе своей работы. Это вылилось в серию из трех частей под названием "Загадочные дела ЦРУ".

"The Post" представляет собственный эксклюзивный репортаж о "негласной службе" Америки - суперсекретном Центральном разведывательном управлении", - гласила легенда на первой странице под большой фотографией Аллена. Здесь впервые раскрываются его методы, способы получения оперативников и денег, а также его достижения - в Гватемале, Иране и за "железным занавесом"".

В этих статьях сообщалось, что оперативники ЦРУ в Восточной Европе разжигают забастовки, минируют железнодорожные пути и взрывают мосты. Еще более удивительно то, что в этих статьях говорилось о том, что ЦРУ стояло за свержением Арбенза и Моссадега. Журналисты, предположительно отражавшие взгляды Аллена, писали, что Арбенс был свергнут потому, что был "коммунистической марионеткой", занимавшейся "безудержной подрывной деятельностью против гватемальского народа", и что если бы он остался у власти, то "мы могли бы столкнуться с необходимостью послать морскую пехоту для укрепления Панамского канала и спасения Латинской Америки".

"Еще одним триумфом ЦРУ стало успешное свержение в 1953 г. старого диктаторского премьера Мохаммада Моссадега и возвращение к власти друга этой страны шаха Мохаммада Резы Пехлеви", - пишут они. "Помощь в спасении от коммунизма такой страны, как Гватемала или Иран, стоит годового бюджета ЦРУ во много раз больше. Независимо от того, нравится это брезгливым людям или нет, Соединенные Штаты должны знать, что происходит в тех темных уголках мира, где коммунисты замышляют наше свержение".

Пока Аллен наслаждался этой известностью, Time выбрал Фостера "Человеком года" и поместил его на обложку своего первого номера за 1955 год. Это был хороший выбор. Мало кто боролся с коммунизмом более энергично, и от исхода этой борьбы, казалось, зависело не что иное, как выживание человечества. Профиль "Тайм" был лестным и самодовольным, в нем говорилось как о роли Америки в мире, так и о человеке. Фостер назван "практическим миссионером христианской политики", который вселил в американцев "чувство твердой уверенности в экономике США и в динамичном капитализме как экономическом образе жизни".

Статья посвятила целую страницу предстоящим Фостеру испытаниям. Из центра этой страницы выглядывала худая бородатая фигура с азиатскими чертами лица, скрестившая руки на коленях и одетая в полевую куртку. Его лицо еще не было хорошо известно в США. Под его портретом была простая надпись: "Хо из Индо-Китая". Ему предстояло стать третьим монстром, которого Фостер и Аллен отправились уничтожать за границу.

В 1953 году свержение Моссадега стало навязчивой идеей братьев Даллес. В следующем году это был Арбенс. Теперь они сосредоточились на Хо Ши Мине, коммунистическом лидере антиколониального движения во Вьетнаме. Они выделили его не только потому, кем он был, но и потому, где он находился. Европа вошла в свою колею холодной войны, и хотя Фостер и Аллен по-прежнему считали ее центром мира, они полагали, что линия фронта переместилась в Восточную Азию. Они ошибочно считали Китай пешкой Советского Союза, а Хо, также ошибочно, марионеткой обоих. Его сокрушение, решили они, будет самым мощным следующим ударом, который они смогут нанести по "международному коммунизму".

За десятилетия, прошедшие после неудачного обращения Хо к Вудро Вильсону в конце Первой мировой войны, он стал героем вьетнамского национализма. По многим признакам он восхищался Соединенными Штатами. Его завораживали статуя Свободы и мосты Ист-Ривер в Нью-Йорке. Во время Второй мировой войны он тесно сотрудничал с OSS в борьбе с японскими оккупантами своей страны.

Хо был лидером антияпонских партизан, и в 1945 г. ОСС забросила на его базу в джунглях группу с инструкциями по поиску и поддержке "мистера Ху". Члены группы обучили людей Хо использованию американского оружия, которое они получали по воздуху, а также передали Хо и другим англоязычным партизанским лидерам копии полевых уставов армии США. Судя по отчетам членов группы, Хо произвел на них сильное впечатление. Когда в августе после капитуляции Японии боевые действия закончились, командир группы, майор американской армии Эллисон Томас, устроил с Хо прощальный ужин и спросил его, является ли он коммунистом.

"Да", - ответил Хо. "Но мы ведь можем оставаться друзьями, не так ли?"

Через месяц Хо провозгласил независимость Вьетнама. Он стал его первым лидером и в своей речи в День независимости процитировал американское священное писание, заявив: "Все люди созданы равными, они наделены своим создателем некоторыми неотъемлемыми правами, среди которых жизнь, свобода и стремление к счастью". В ноябре он обратился с письмом к новому госсекретарю Джеймсу Бирнсу с просьбой направить в США "делегацию из примерно пятидесяти вьетнамских юношей с целью установления дружеских культурных связей с американской молодежью, с одной стороны, и продолжения обучения в области инженерии, сельского хозяйства и других специальностей, с другой". Не получив ответа, он направил письмо президенту Трумэну с просьбой сохранить веру "в идеалистическую возвышенность и щедрость, выраженную вашими делегатами на ассамблее ООН, господами Бирнсом, Стеттиниусом и Дж.Ф. Даллесом".

Французские колонизаторы, предавшие во время войны и союзников, и вьетнамцев, вернулись и ведут против нас убийственную и беспощадную войну с целью восстановления своего господства.... Эта агрессия противоречит всем принципам международного права и обещаниям, данным союзниками во время Второй мировой войны. Она является вызовом благородному отношению, проявленному до, во время и после войны правительством и народом Соединенных Штатов.....

[Западные державы] должны сдержать свои слова. Они должны вмешаться, чтобы остановить эту несправедливую войну, и показать, что в мирное время они намерены воплотить в жизнь принципы, за которые боролись в военное время.... То, о чем мы просим, было милостиво предоставлено Филиппинам. Как и Филиппины, наша цель - полная независимость и полное сотрудничество с Соединенными Штатами. Мы сделаем все возможное, чтобы эта независимость и сотрудничество были выгодны всему миру.

Трумэн не ответил, и письмо Хо оставалось в тайне в течение четверти века. Тем временем американские дипломаты во Вьетнаме сообщали в своих депешах, что Хо был "выдающимся представителем туземных народов" и "хитрым оппортунистом", известным тем, что он "стоял у забора". Судья Уильям О. Дуглас после путешествия по Индокитаю писал, что этот "туберкулезный коммунист" был одним из самых "удивительно успешных" революционеров своей эпохи.

"За ним охотились все французские полицейские, но так и не нашли", - сообщал Дуглас. "Он был фантомом, призраком, который, казалось, перемещался по своему желанию, бросая тень на французский режим. Крестьяне говорили о нем шепотом. Надежды тысяч несчастных людей уходили вместе с ним, куда бы он ни перемещался".

Кампания братьев Даллес против Хо началась в Женеве, где весной 1954 года проходила встреча стран, занимающихся Индокитаем. Поначалу Фостер заявил, что не будет участвовать в конференции, поскольку там будет присутствовать и китайская делегация. Французские лидеры убедили его в том, что в противном случае их правительство падет, а Франция может пойти на открытый разрыв с США. Когда на пресс-конференции в Вашингтоне Фостер объявил, что действительно поедет в Женеву, он поклялся не идти ни на какие уступки ни китайцам, ни Хо, которого он считал их марионеткой.

Вопрос: Что бы Вы считали разумным удовлетворительным урегулированием ситуации в Индокитае?

ДУЛЛЕС: Устранение китайскими коммунистами явного стремления распространить политическую систему коммунизма на Юго-Восточную Азию.

Вопрос: Это означает полный уход коммунистов из Индокитая?

ДУЛЛЕС: Это то, что я считаю удовлетворительным решением.

Вопрос: Можно ли предложить какой-либо компромисс, если это не совсем устраивает коммунистов?

ДУЛЛЕС: Я не думал об этом.

Фостер прибыл в Женеву с единственной целью: не допустить никакого компромисса с Хо. Все остальные делегации, за исключением делегации, представлявшей старого императора Вьетнама Бао Дая, выступали за компромисс. Вместо того чтобы согласиться с достигнутым консенсусом, Фостер решил вести Соединенные Штаты своим собственным курсом. Со временем это привело бы их к войне во Вьетнаме.

В течение многих лет Фостер вел активную работу по изоляции коммунистического правительства Китая. Он считал националистов на Тайване законными правителями Китая и решительно отстаивал их право на китайское место в ООН. Поскольку он не признавал коммунистический режим, он отказывался вести с ним переговоры. Он также использовал контроль Госдепартамента над паспортами, чтобы запретить все поездки в Китай американским гражданам, включая журналистов.

Женевская конференция 1954 г. дала Фостеру первый шанс пересмотреть эту абсолютистскую политику. Китайскую делегацию на конференции должен был возглавить Чжоу Эньлай, грозный премьер-министр и министр иностранных дел. Во время переговоров Чжоу будет сидеть за столом напротив него, и с ним можно будет побеседовать в любое время. Это вызвало интерес в Вашингтоне. Один из репортеров спросил Фостера, может ли он представить себе встречу с китайским лидером, когда их пути пересекутся в Женеве.

"Нет, если только наши автомобили не столкнутся", - ответил он.

Это был удивительно смешной ответ человека, не отличающегося остроумием. За ним скрывались три предположения, которые Фостер привез с собой в Женеву. Именно эти предположения и привлекли США во Вьетнам:

- Мировой коммунизм - это монолитное движение, направляемое из Кремля.

- Пройдя проверку в Европе, это движение теперь стремится завоевать Азию.

- Наиболее активным ее агентом там является Хо, что делает его новым врагом Америки.

Многие в Вашингтоне разделяли эти предположения на протяжении многих лет. "Вопрос о том, является ли Хо в такой же степени националистом, как и коммунистом, не имеет значения", - писал Дин Ачесон в одной из телеграмм. "Все сталинисты в колониальных районах - националисты".

Президент Гарри Трумэн был с этим согласен. "Потеря этих стран для кремлевских правителей будет не просто ударом по нашей военной безопасности и экономической жизни", - предупреждал он. "Это было бы ужасным поражением идеалов свободы с тяжелыми духовными последствиями для людей, разделяющих нашу веру в свободу". В 1950 г., желая заручиться поддержкой Франции в войне в Корее под руководством США, Трумэн отбросил свои антиколониальные побуждения и согласился начать субсидировать войну Франции во Вьетнаме. Он направил 100 млн. долл. К 1952 г. эта помощь увеличилась в три раза и составила 300 млн. долл. Через два года эта помощь составила почти 1 млрд. долл.

Один из сотрудников Госдепартамента среднего звена, Пол Каттенбург, который был референтом по Вьетнаму в течение большей части срока пребывания Фостера в должности, предложил своему коллеге вместо того, чтобы продолжать тратить деньги на борьбу с Хо, предложить ему 500 млн. долл. в виде помощи на восстановление. Это, по его мнению, позволит Хо оттянуть на себя Китай и Советский Союз, а также убережет Соединенные Штаты от войны. Такая неортодоксальная точка зрения была ересью, и Каттенбург не стал ее отстаивать. Позже он написал пронзительный рассказ о том, с каким умонастроением ему пришлось столкнуться.

Мало кто из политиков-практиков в Вашингтоне или среди американских представителей в Азии осмелился бы сказать, например, в 1950 г., когда Хо Ши Мин начал побеждать французов: "Хо, конечно, коммунист, но он обладает большой привлекательностью; его считают поборником национализма и антиколониализма; он устанавливает неразрывную связь со своим народом; он победит в своей революционной борьбе, несмотря ни на какие трудности, потому что мы видим, слышим и чувствуем, что народные массы поддерживают его, а не французов или их марионеток". Заглушая или заглушая подобные голоса и слыша только тех, кто говорил: "Хо - коммунист, поэтому он не может реально представлять чаяния своего народа, более того, они считают его орудием России или Китая", американские лидеры, да и люди тоже, попали в антикоммунистическую атмосферу глухоты и слепоты.... Это одна из самых опасных, фактически потенциально самоубийственных вещей, которые может совершить великая нация в мировых делах: отрезать себе глаза и уши, кастрировать свои аналитические способности, отгородиться от истины из-за слепых предрассудков и ошибочного распределения добра и зла.

Сначала Фостер надеялся удержать Хо от власти, продолжая поддерживать французскую армию в ее войне против его движения Вьет Мин. Соединенные Штаты оплатили большую часть расходов на эту войну - более 2 млрд. долл. в период с 1950 по 1954 год. Но этого было недостаточно, чтобы переломить ситуацию.

В конце 1953 года вьетминьцы окружили стратегически важный французский форпост Дьенбьенфу на северо-западе Вьетнама. Все понимали, что назревает решающая битва. Если Франция потерпит поражение, могут ли Соединенные Штаты направить войска для освобождения осажденного гарнизона? Когда этот вопрос был поднят на заседании Совета национальной безопасности 8 января 1954 г., согласно официальной стенограмме, президент Эйзенхауэр отреагировал "с яростью".

"[Просто] нет смысла даже говорить о том, что американские войска заменят французов в Индокитае", - сказал он. "Если мы это сделаем, то можно ожидать, что вьетнамцы перенесут свою ненависть к французам на нас. Я не могу передать словами... как я горько против такого развития событий. Эта война в Индокитае поглотила бы наши войска по дивизиям".

Фостер не давал конкретных рекомендаций по отправке наземных войск, хотя, по некоторым данным, выступал за это. Однако после того, как президент высказался столь решительно, вариант с отправкой американских солдат на войну во Вьетнам пришлось отбросить. Фостер искал другие варианты.

"Ничто не могло удержать Даллеса", - писал Дэвид Халберстам. "Была абсолютная вера в наше дело, в нашу невиновность и состоятельность, а также вера в то, что с политической точки зрения лучше быть внутри, чем быть вне. В основном это была инициатива Даллеса".

Давление в пользу новой политики было очень сильным, поскольку бойцы Вьетнама приближались к Дьенбьенфу, который, по мнению журнала Time, "из царапины на карте превратился в одно из самых важных мест в мире". Time назвал Хо "непревзойденным сочетанием безжалостности и коварства" и предупредил, что для победы над ним "потребуются сила, человечность и твердый нерв".

5 апреля в Вашингтон пришла телеграмма с просьбой Франции о "немедленном вооруженном вмешательстве американской авианосной авиации" для бомбардировок позиций вьетминьцев в районе Дьенбьенфу. Эйзенхауэр "активно обдумывал возможность прямого вступления США в войну", - пишет историк Фредрик Логевалл, и направил Фостера на Капитолийский холм для спешных встреч с лидерами конгресса. Они заявили ему, что будут выступать против любого вмешательства во Вьетнам, если к нему не присоединятся другие страны.

"Я сидел и слушал, как он говорит об отправке американских мальчиков на такую войну, - рассказывал потом сенатор Ричард Рассел в интервью газете New York Times, - и вдруг я поднялся на ноги с криком: "Мы не будем этого делать!""

Единственной надеждой Фостера было привлечение Великобритании, которая располагала значительными собственными силами, а также могла мобилизовать силы Австралии и Новой Зеландии. Вместе с Соединенными Штатами и двумя подчиненными союзниками, которых они могли привлечь, - Таиландом и Филиппинами - это составило бы довольно надежную коалицию. Эйзенхауэр обратился к премьер-министру Черчиллю с письмом, в котором напомнил ему, что Запад допустил возвышение Гитлера, "не приняв единых и своевременных мер". Он просил Великобританию присоединиться к Соединенным Штатам в развязывании новой войны.

Черчилль, считавший, что власть Хо непреодолима, отказался. Тогда Фостер вылетел в Лондон, чтобы лично обратиться к министру иностранных дел Энтони Идену. Он заявил Идену, что его "очень беспокоит" отказ Великобритании воевать вместе с США, и предупредил, что это может привести к "катастрофическим последствиям" для отношений между странами. Но и это осталось без внимания.

"С потерей крепости надо смириться", - неохотно советовал Черчилль своим американским друзьям.

Девятнадцать пятьдесят четыре года в США были годом выборов в Конгресс, и внутренняя политика была одной из причин, по которой кое-кто в окружении Эйзенхауэра счел необходимым отвергнуть совет Черчилля и ввязаться во Вьетнам. Фостер на протяжении многих лет осуждал демократов за то, что они называли "умиротворением коммунизма". Он понимал, что если он согласится на такое урегулирование во Вьетнаме, которое предоставит Хо даже ограниченную власть, то на него посыплются обвинения в лицемерии. Вице-президент Никсон предсказывал, что демократы назовут любое соглашение "продажностью". Пресс-секретарь Эйзенхауэра Джеймс Хагерти предупредил, что это "даст демократам возможность сказать, что мы сидели сложа руки и позволили продать Индокитай коммунистам, не подняв и пальца".

Эйзенхауэр хотел во что бы то ни стало сокрушить Хо, отстранить его от власти и, желательно, одновременно уничтожить его популярность, не прибегая к военной силе. Никто в Вашингтоне не мог представить, как это можно сделать. Однако единственной альтернативой интервенции было признание того факта, что Хо обладает огромным влиянием во Вьетнаме и победить его невозможно. Британия признала это, и Франция собиралась это сделать. Соединенные Штаты не могли этого сделать.

"По крайней мере, в некоторых областях мы не можем позволить Москве получить еще один кусочек территории", - заявил Эйзенхауэр на одном из заседаний Совета национальной безопасности. "Дьенбьенфу может оказаться именно такой критической точкой".

Некоторые несогласные высказывали сомнения. Сенатор Эдвин Джонсон из Колорадо заявил, что он "против того, чтобы посылать американских солдат в грязь и муть Индокитая для кровопролития с целью увековечить колониализм и эксплуатацию белого человека в Азии". Из Лондона министр иностранных дел Иден предупреждал, что только "интервенция в масштабах Кореи, если таковая будет, окажет какое-либо воздействие на Индокитай". Один из советников Эйзенхауэра, К.Д. Джексон, в частном меморандуме писал, что мечты об остановке Хо - это фантазии, порожденные "принятием желаемого за действительное, радужными данными разведки, чрезмерно упрощенными геополитическими решениями... и нежеланием отступать от ранее принятых политических решений".

Эти призывы к осторожности остались без внимания. Влиятельный республиканец, сенатор Уильям Ноуленд из Калифорнии, предупредил, что любой компромисс с Хо будет "дальневосточным Мюнхеном". Эйзенхауэр согласился. Он был полон решимости противостоять Хо. Так же поступили его госсекретарь и директор центральной разведки. Вопрос заключался не в том, будут ли они воевать, а в том, как.

Фостер и Аллен решили испробовать ту же братскую комбинацию, которая удалась в Иране и Гватемале. Один будет организовывать политическое и дипломатическое давление на Хо, а другой начнет тайную войну. Они наделили себя полномочиями в директиве, которую написали и утвердили в Совете национальной безопасности: "Директор центральной разведки в сотрудничестве с другими соответствующими департаментами и ведомствами должен разработать планы, предложенные госсекретарем, на случай определенных непредвиденных обстоятельств в Индокитае".

Свою часть кампании Фостер начал с выступления в Зарубежном пресс-клубе в Нью-Йорке 29 марта 1954 года. Его главная задача состояла в том, чтобы объяснить американцам, почему они должны противостоять Хо. Ответом стало то, что он назвал "теорией домино".

Если коммунистические силы получат неоспоримый контроль над Индокитаем или его значительной частью, они, несомненно, возобновят ту же модель агрессии против других свободных народов в этом регионе.... Вся западная часть Тихого океана, включая так называемую "цепь оффшорных островов", окажется под стратегической угрозой.... Навязывание Юго-Восточной Азии политической системы коммунистической России и ее китайского союзника любыми средствами станет серьезной угрозой для свободного сообщества. Соединенные Штаты считают, что с такой возможностью не следует пассивно мириться, а необходимо предпринять совместные действия. Это может быть связано с серьезными рисками. Но эти риски гораздо меньше тех, которые возникнут через несколько лет, если мы не осмелимся проявить решительность сегодня.

В качестве "единой акции" Фостер хотел создать военный альянс, призванный лишить Хо контроля над любой территорией. Однако ни одна страна не пожелала присоединиться к этим усилиям. Это поставило Соединенные Штаты перед выбором. Они решили воевать в одиночку.

Никто из тех трех американцев, которые в этот решающий момент втянули свою страну в трясину Вьетнама, - Эйзенхауэр и братья Даллес - не оценил того вызова, который бросил Хо. Тем не менее они верили, что смогут победить его. Во многом их уверенность основывалась на убеждении, подкрепленном успехами в Иране и Гватемале, что тайные операции способны переломить ход зарубежных сражений. Фостеру предстояло сыграть свою роль в этой драме, но именно от Аллена и его подпольных оперативников в основном зависел исход.

Как только Эйзенхауэр одобрил этот проект, Аллен приступил к уничтожению своего третьего монстра. Эйзенхауэр поддержал его. Фостер тоже. Но ни тот, ни другой не пожелали узнать подробности.

* * *

Хотя Хо был доминирующей фигурой на геополитическом радаре, которым руководствовались Фостер и Аллен в середине 1950-х годов, они действовали в сложных мирах далеко за пределами Вьетнама. Не было на земле места, где бы они не стремились завоевать влияние или направить ход событий. Возможно, Вьетнам и был их самым актуальным проектом на этом напряженном этапе холодной войны, но вряд ли он был единственным.

Аллен приложил немало усилий для создания глобальной сети информаторов. Часто он вербовал их лично, во время секретных поездок за границу. В избранной компании он утверждал, что у него есть источники кабинетного уровня в каждом западном и нейтральном правительстве.

У него даже был агент в советской военной разведке Петр Попов, который в 1953 году предложил себя ЦРУ, передав американскому дипломату записку следующего содержания: "Я советский офицер. Я хочу встретиться с американским офицером и предложить ему определенные услуги". В течение последующих шести лет Попов выдавал ценные секреты, включая детали советского военного потенциала, имена советских шпионов в Европе и информацию о советских планах по внедрению долгосрочных агентов в США. ЦРУ попросило ФБР проследить за одним из таких агентов, проживавшим в Нью-Йорке. Она поняла, что происходит, и сообщила об этом своему начальству в Москве. Они быстро установили, что Попов, который был ее контролером, - предатель. В 1959 году он был арестован и в следующем году расстрелян.

Многое из того, что Аллену удалось узнать о жизни за "железным занавесом", было получено благодаря шпионской сети, созданной генералом Райнхардом Геленом для обслуживания нацистского режима, а после войны переданной в ЦРУ. Аллен платил ему за услуги 6 млн. долл. в год, к неудовольствию некоторых его британских коллег, затаивших военную обиду на Гелена. Другим его близким немецким партнером был Отто Джон, руководитель службы внутренней безопасности Западной Германии. Аллен был потрясен, когда через несколько дней после посещения Джоном штаб-квартиры ЦРУ в середине 1954 г. тот перешел на сторону Восточной Германии, заявив, что не может смириться с приверженностью Конрада Аденауэра ремилитаризации и назначением на государственные посты бывших нацистов. Вскоре последовала облава на западных агентов, работавших на Востоке.

В Японии Аллен превратил правящую Либерально-демократическую партию в своего клиента. Он поддерживал начинающего политика Нобусуке Киси, который впоследствии стал премьер-министром, давал деньги другим лидерам партии и работал над подрывом конкурирующей Социалистической партии. Эта операция продолжалась более десяти лет и помогла Японии сохранить союзнические отношения с США на протяжении всей холодной войны.

"Мы управляли Японией во время оккупации, и мы управляли ею по-другому в эти годы после оккупации", - вспоминал впоследствии офицер, руководивший этой операцией. "У генерала Макартура были свои методы. У нас - свои".

Помимо реализации подобных "проникающих" проектов, Аллен продолжал интересоваться пропагандой и психологией масс. Убежденный в том, что Соединенные Штаты могут улучшить свое положение в мире, демонстрируя богатство своей культуры, он тратил миллионы долларов на субсидирование гастролей американских джазовых оркестров, передвижных выставок абстрактного искусства и журналов в разных странах - от Великобритании до Бразилии. Он направлял деньги таким якобы независимым группам, как Конгресс за свободу культуры и Национальная студенческая ассоциация, а также деятелям культуры - иногда без их ведома, - в том числе Дуайту Макдональду, Теду Хьюзу, Дереку Уолкотту, Джеймсу Миченеру и Мэри Маккарти. Через радиостанции "Свободная Европа" и "Свобода", на которые он ежегодно тратил около 30 млн. долларов, он транслировал прозападную пропаганду в Советский Союз и Восточную Европу. ЦРУ тайно финансировало издание сотен книг, регулярно помещало статьи в Foreign Affairs, Times Literary Supplement и других изданиях, читаемых интеллигенцией. В Европе, где эта кампания "сердца и умы" была наиболее интенсивной, оперативники ЦРУ купались в деньгах благодаря секретной договоренности, позволявшей им получить доступ к средствам, выделенным на реализацию плана Маршалла. Они распределяли миллионы долларов через фальшивые благотворительные фонды и настоящие, такие как фонды Форда, Карнеги и Рокфеллера.

"В этих тайно спонсируемых мероприятиях звучали многие темы, пронизывавшие американскую официальную и неофициальную пропаганду", - писал спустя годы один из сотрудников ЦРУ, работавший в Европе. "Политика сводилась к простой черно-белой формуле: Восток или Запад, рабство или свобода. Либерализм подвергался нападкам как союзник коммунизма, а бывшие коммунисты играли главную роль как единственные люди, которые действительно знали, что такое коммунизм. Нейтрализм" стал грязным словом, поскольку никто не мог быть в стороне от великой битвы за умы людей. Интеллектуалы, писатели и художники подняли проблему "ангела и дьявола" до уровня изощренной международной полемики".

Закон запрещал ЦРУ действовать на территории США, но Аллен трактовал его вольно. Он пытался влиять на освещение мировых событий в американской прессе, обращаясь к редакторам и издателям. После того как европейцы стали ссылаться на отсутствие афроамериканских актеров в голливудских фильмах как на свидетельство расизма в США, он поручил одному из сотрудников посещать продюсеров и убеждать их нанимать большее количество актеров. Пожалуй, самой изобретательной его медиа-операцией было взятие под контроль анимационной киноверсии классического антитоталитарного произведения Джорджа Оруэлла "Ферма животных". Финал книги, в котором животные осознают, что обе правящие группы на скотном дворе одинаково коррумпированы, является язвительным отрицанием бинарного мировоззрения. Аллен понял, что этот посыл неявно противоречит большей части того, что Соединенные Штаты говорили о холодной войне. Вложив деньги в фильм и повлияв на его содержание через команду оперативников, в которую входил Э. Говард Хант, ветеран PB/Success, он добился того, что киноверсия закончилась совсем по-другому. Только свиньи коррумпированы, и в конце концов патриоты-бунтари их свергают. Вдова Оруэлла была возмущена, но фильм получил широкую аудиторию. Информационное агентство США распространило его по всему миру.

Хотя Аллен был искусен в вербовке высокопоставленных информаторов и находил тонкости "пси-войны" интригующими, он никогда не был так счастлив, как когда погружался в тайные операции. По его словам, он "по-детски радовался приключениям своих офицеров". Его заместитель по планам Фрэнк Виснер разделял его рвение. Вместе они тратили столько денег, сколько хотели, на бесконечно амбициозные операции в десятках стран.

"Даллес был очарован тайными операциями", - говорится в одной из историй ЦРУ. "Его называли "великим белым офицером" за то, что он был так увлечен деталями этих операций". Другая причина, по которой он поддерживал тайные войны, заключалась в том, что они обеспечивали поддержку нового разведывательного агентства со стороны Конгресса и президента. Такая операция, как Гватемала, ошеломляла политиков, которые контролировали кошелек ЦРУ".

Эйзенхауэр, возможно, был ошеломлен, но не ослеплен. В первые годы своего правления он заказал несколько внешних проверок деятельности исполнительных органов. В 1954 г. настала очередь ЦРУ. Он попросил генерала Джеймса Дулиттла, который прославился тем, что во время Второй мировой войны возглавил воздушный налет на Токио, а затем стал руководителем компании Shell Oil, проанализировать деятельность агентства. Выводы Дулиттла были ужасающими.

"Теперь ясно, что мы столкнулись с непримиримым врагом, чьей заветной целью является мировое господство любыми средствами и любой ценой", - писал Дулиттл. "В такой игре нет правил. До сих пор приемлемые нормы человеческого поведения не действуют. Если Соединенные Штаты хотят выжить, необходимо пересмотреть давно устоявшиеся представления о "честной игре". Мы должны создать эффективные службы шпионажа и контршпионажа, научиться подрывать, саботировать и уничтожать наших врагов с помощью более умного, более изощренного и более эффективного оружия, чем то, которое используется против нас. Возможно, потребуется, чтобы американский народ ознакомился с этой в корне противной философией, понял и поддержал ее".

Хотя язык Дулиттла граничил с апокалипсисом, реформы ЦРУ, которые он предлагал в своем докладе, такие как улучшение процедур найма и более широкое использование полиграфа, были пустыми. Его настоящая рекомендация была настолько деликатной, что он решил озвучить ее устно: уволить Аллена Даллеса.

Дулиттл изложил свои аргументы Эйзенхауэру на встрече в Овальном кабинете 19 октября 1954 года. Он сказал, что восхищен "уникальными знаниями" Аллена о тайном мире, но предупредил, что тот руководствуется "эмоционализмом... гораздо худшим, чем кажется на первый взгляд". Что касается ЦРУ, то Дулиттл сообщил, что оно "превратилось в огромную и разросшуюся организацию". По его словам, ее никто не контролирует из-за "семейных отношений" между ее директором и государственным секретарем.

"Это ведет к защите одного другим или влиянию на одного другого", - предупредил он. Не успел он продолжить, как Эйзенхауэр остановил его. ЦРУ, - сказал он Дулиттлу, - это "одна из самых необычных операций, которую может иметь любое правительство, и для управления ею, вероятно, нужен необычный гений".

"Я не смогу изменить Аллена", - сказал он. "Я бы предпочел иметь Аллена в качестве моего главного разведчика, с его ограничениями, чем кого-либо из тех, кого я знаю".

Аллен был плохим администратором. Многие из его окружения также отмечали отсутствие интеллектуальной активности. Он часто уклонялся от дискуссии, рассказывая какую-нибудь историю или размышляя о своей любимой бейсбольной команде "Вашингтон Сенаторз". Его ум был недисциплинированным. По одной из версий, он "казался почти рассеянным". Один из высокопоставленных британских агентов, работавший с ним в течение многих лет, вспоминал, что ему "редко удавалось проникнуть за пределы его смеха или вести с ним серьезный профессиональный разговор более чем на несколько фраз".

Эйзенхауэр в частном порядке одобрил руководство Аллена Дулиттла всего через две недели после того, как принял отставку одного из своих старейших друзей и соратников Уолтера Беделла Смита. Эти два отставных генерала тесно сотрудничали во время Второй мировой войны. При Трумэне "Жук" стал директором центральной разведки, а Эйзенхауэр назначил его заместителем государственного секретаря. Его уход означал потерю для Эйзенхауэра, но решающий скачок во власти для Фостера и Аллена. У Фостера больше не было второго руководителя с прямым доступом в Овальный кабинет. Предшественник Аллена больше не смотрел через его плечо. После ухода "Жука" не осталось никого, кто мог бы оспорить их главенствующую роль в формировании и проведении американской внешней политики.

В начале 1955 г. Аллен добился тихого триумфа, когда "заработал" тоннель для прослушивания телефонных разговоров, который его люди несколько месяцев рыли в Берлине. Строительство потребовало лабиринта легенд и диверсий, а работа по врезанию в подземные кабели, не вызывая перебоев в работе, была очень деликатной. Прослушивание дало поток информации, но ничего по-настоящему поразительного или взрывоопасного. Однажды, когда операция продолжалась уже год, советские агенты неожиданно ворвались в тоннель со стороны Восточной Германии. Сотрудники ЦРУ в бешенстве разбежались. Через несколько дней начальник управления КГБ СССР в Восточном Берлине пригласил репортеров посмотреть на дело рук ЦРУ. Это позволило Аллену открыто признать свою заслугу. В Вашингтоне прославляли его дерзкий успех. Спустя годы выяснилось, что британский агент Джордж Блейк, помогавший руководить проектом, на самом деле был "кротом" КГБ и что советская сторона с самого начала следила за ним.

Другой большой успех Аллена в этот период также был не столь эффектным, как кажется на первый взгляд. В 1956 году он привел в восторг Эйзенхауэра и Совет национальной безопасности, подготовив копию сверхсекретной речи, в которой новый советский лидер Никита Хрущев осуждал жестокость Сталина. Он демонстративно гордился этим достижением и назвал его "одним из главных переворотов за время моей службы". Спустя годы выяснилось, что израильские спецслужбы, действуя через еврейского агента в правительстве Польши, действительно заполучили эту речь, а Аллен получил ее только после того, как израильтяне решили послать ему копию.

Отчасти Аллену удалось создать имидж успешного человека благодаря тому, что он сумел замолчать свои неудачи. Самой яркой из них была его неспособность разжечь беспорядки внутри Советского Союза, но были и другие. Одна из них - попытка захватить контроль над богатым нефтью Бурайминским оазисом в Персидском заливе. Оазис контролировался Оманом и Абу-Даби, чьи лидеры были на стороне Великобритании, и Аллен хотел подчинить его Саудовской Аравии, где король Сауд и его брат, принц Фейсал, состояли на службе у ЦРУ. Аллен направил Кермита Рузвельта для проведения секретной операции, в ходе которой саудовские солдаты проникли в оазис, предложили его жителям саудовское гражданство и соблазнили правящего шейха кадиллаком с кондиционером и золотом на 90 млн. долларов. Однако шейх оказался верен своим британским покровителям. В конце концов спор был передан на рассмотрение международного трибунала в Женеве. Аллен попытался подкупить его членов, но они воспротивились. В итоге саудовские войска были вынуждены уйти. Этот конфликт попал в заголовки мировых газет, но был представлен как межарабский спор, а не как стычка между державой, долгое время доминировавшей на Ближнем Востоке, и державой, которая стремилась прийти ей на смену. Истинное положение дел выяснилось лишь спустя десятилетия.

Аллен имел большой опыт работы на Ближнем Востоке и уделял ему особое внимание. В 1952 г. он отправил 12 млн. долл. наличными одному из будущих правителей пост-роялистского Египта, генералу Мухаммеду Нагибу, но деньги были обнаружены при обыске в доме Нагиба, и один из его соперников, Гамаль Абдель Насер, воспользовался возникшим скандалом, чтобы отстранить его от власти. Позже Аллен направил еще одну взятку - также 12 млн. долл. матери короля Иордании Хусейна в надежде, что она направит своего сына на американскую орбиту. Хусейн не поддался искушению, возможно, потому, что британцы и так его субсидировали.

Более успешной оказалась работа Аллена с саудовскими лидерами, которым он передал десятки миллионов долларов. Это укрепило партнерство, обеспечившее американцам доступ к, казалось бы, неограниченным запасам нефти. Это также способствовало укреплению глубоко радикального режима, приверженного пропаганде антиамериканизма, который в конечном итоге оказался бы более разрушительным для США, чем все, что исходило из Москвы.

Аллен работал в здании без опознавательных знаков по адресу 2430 E Street в районе Foggy Bottom в Вашингтоне. Однажды, придя на работу, он услышал, как гид сказал группе туристов: "Здесь работают шпионы". Он решил, что глупо притворяться, что это не так, и приказал повесить перед зданием табличку с надписью CENTRAL INTELLIGENCE AGENCY.

Это здание находилось через дорогу от Государственного департамента, и такое соседство было более чем случайным. Фостер и Аллен поняли, что, работая вместе, они могут поколебать мир. Они сотрудничали все более тесно. В результате возник узел власти, не имеющий аналогов в истории США.

"Процесс делегирования полномочий пошел еще дальше, чем делегирование полномочий Эйзенхауэром Джону Фостеру Даллесу", - писал в своих мемуарах сенатор Юджин Маккарти. "Делегирование полномочий самим Даллесом включало в себя передачу им в некоторых случаях полномочий, которыми он не обладал, Центральному разведывательному управлению, которым в то время руководил Аллен Даллес, брат государственного секретаря. ЦРУ стало одной из главных сил в проведении и формулировании внешней политики. Такое делегирование имело два особых преимущества. Во-первых, ЦРУ было более свободно от вмешательства и контроля со стороны Конгресса, чем Государственный департамент, и, во-вторых, оно могло использовать методы, которые в противном случае не были бы разрешены".

* * *

Уверенность в своих силах привела Фостера и Аллена к мысли о том, что весной 1954 г. они смогут приступить к победе над Хо. Франция теряла желание бороться с ним. Британия не могла ничего предложить. На Женевской конференции Соединенные Штаты начали брать на себя ту роль, которую отказались играть их союзники.

Переговорщики из Камбоджи, Лаоса и двух вражеских фракций во Вьетнаме - одной во главе с Хо, другой антикоммунистической - собрались за подковообразным столом в старой штаб-квартире Лиги Наций вместе с министрами иностранных дел Франции, Великобритании, США, Советского Союза и Китая. Время для встречи с Хо было выбрано как нельзя лучше. 7 мая, вскоре после начала работы делегатов в Женеве, войска Вьетнама разгромили французский гарнизон в Дьенбьенфу. Западные державы разошлись во мнениях относительно того, как им реагировать. Великобритания и Франция неохотно согласились с тем, что Хо завоевал право хотя бы на часть власти. Фостер считал это отвратительным и не мог с этим смириться.

Женевская конференция стала, помимо прочего, дипломатическим дебютом для пятилетней Китайской Народной Республики, впервые ее дипломаты выступили на мировой арене. Чжоу Эньлай прибыл с двухсоттысячной свитой. Он разместился в двадцатикомнатном шато, где когда-то жил Руссо. На его первом торжественном приеме наряду с икрой и лягушачьими лапками подавали шотландский виски и итальянский вермут.

Ни один американец не присутствовал на этом приеме, поскольку Фостер дал указание своей делегации не вступать в контакт с китайцами. На пленарных заседаниях он отказывался признавать присутствие Чжоу и, по словам одного британского дипломата, демонстрировал "почти патологическую ярость и мрачность", "опустив уголки рта и устремив глаза в потолок, сосал зубы". По другому мнению, он "вел себя с прищуренным отвращением пуританина в доме дурной славы".

Эта решимость отвергнуть телесную реальность по дипломатическим соображениям привела Фостера к самому странному и, возможно, самому ранящему изгибу в его публичной карьере.

"На первой встрече, - вспоминал много лет спустя американский дипломат У. Алексис Джонсон, - когда мы вышли в зал для приемов на перерыв, там был Чжоу Эньлай.... И когда вошел Даллес, Чжоу Эньлай двинулся к нему, очевидно, чтобы пожать ему руку. Вокруг было много фотографов, и Даллес довольно грубо повернулся спиной.... Это глубоко ранило Чжоу, и на протяжении многих лет, даже до сих пор, Чжоу вспоминает этот случай с посетителями, и это очень сильно, я думаю, повлияло на его отношение. Я не говорю, что политические факторы изменились бы, но это была потеря лица, конечно, и глубокая рана для Чжоу Эньлая, и это имело определенный эффект. Я знал об этом. Я видел это и видел, как это отражалось на всей остальной части конференции".

Почти все в Вашингтоне по-прежнему считали, что Китай и Советский Союз идут в ногу, а не движутся к горькому расколу. Увольнение ведущих экспертов Госдепартамента по Восточной Азии и замена их сторонниками "китайского лобби" не оставили никого, кто мог бы объяснить тонкости или аргументировать дипломатическую позицию. Любое предложение Фостера встретиться с Чжоу или даже пожать ему руку исчезало в тумане непроверенных предположений.

"К сожалению, существуют правительства или правители, которые не соблюдают элементарные нормы международного поведения, чтобы их можно было должным образом ввести в организованную семью наций", - сказал Фостер, объясняя свое поведение в Женеве. "Это иллюстрирует режим, который сейчас правит материковой частью Китая".

Вскоре после начала женевских переговоров Фостер почувствовал, что разворачивается кошмарный сценарий. Ему потребовалась всего неделя, чтобы понять, что у него нет надежды удержать Хо у власти. Как только он это понял, он улетел домой. Это единственный случай в американской истории, когда государственный секретарь покинул конференцию крупных держав до ее окончания.

"Скучный, невообразимый, непонимающий", - сказал Черчилль о Фостере, когда узнал о его внезапном отъезде из Женевы. "Такой неуклюжий, что я надеюсь, что он исчезнет".

В результате трехмесячных переговоров в Женеве, прерванных падением французского правительства, было достигнуто соглашение. Вьетнам был разделен по талии, вдоль семнадцатой параллели. Хо будет править из Ханоя на севере, а Франция и ее союзники сформируют прозападный режим на юге со штаб-квартирой в Сайгоне. Раздел должен был продлиться два года, в течение которых внешние силы не должны были посылать войска или оружие для поддержки какой-либо группировки. В июле 1956 г. должны были состояться выборы "под наблюдением международной комиссии". Страна будет воссоединена под управлением того, кто победит.

Посол Франции в Вашингтоне и будущий министр иностранных дел Морис Куве де Мюрвиль откровенно назвал это "соглашением оставить все на волю коммунистов, потому что никто не сможет этому помешать". Парижская газета Le Figaro заявила, что Франция "в трауре", но приветствовала это соглашение, поскольку оно означало, что "французская кровь больше не будет литься в безнадежной битве". Фостер считал его катастрофическим. Соединенные Штаты отказались подписать Женевское соглашение. Фостер выступил с заявлением, что Соединенные Штаты будут соблюдать его до тех пор, пока это не ослабит американскую безопасность, и "воздержатся от угрозы или применения силы" для его нарушения.

Если бы Фостер принял Женевское соглашение и убедил в этом Эйзенхауэра, Соединенные Штаты могли бы избежать участия во Вьетнаме. Вместо этого он воспротивился этому, не считал Соединенные Штаты связанными его положениями и в конечном итоге действовал с целью его подрыва. Он считал, что Соединенные Штаты обязаны в Индокитае, как и в других странах, "заполнить вакуум власти", оставшийся после отступления колониальных держав, и сохранить "не просто способность действовать в чрезвычайных ситуациях, а ежедневное, каждодневное присутствие".

Как только стало ясно, что Вьетнам будет разделен, Фостер и Аллен поняли, что временное новое государство, которое будет создано на юге, станет их платформой. Они должны найти человека, который возглавит его. Их идеальным кандидатом должна была стать фигура, достаточно вдохновляющая, чтобы сместить Хо с поста национального героя страны, а затем победить его политически или военным путем. Это была первая из многих невыполнимых задач, которые США ставили перед собой во Вьетнаме.

Нго Динь Дьем, плотный католический мандарин, был мелким чиновником во Вьетнаме, а в 1933 г. в течение трех месяцев занимал пост министра внутренних дел. В течение более чем двух десятилетий после этого он не работал, а жил в семинариях, в том числе в Лейквуде (штат Нью-Джерси), которую курировал небезызвестный кардинал Спеллман. Его христианство делало его маловероятным лидером на родине - Вьетнам на 90% состоит из буддистов, - но американцы это оценили. Спеллман познакомил его с такими авторитетами, как Генри Люс, и такими политиками-католиками, как сенаторы Майк Мэнсфилд и Джон Ф. Кеннеди. Когда пришло время американским лидерам выбирать спасителя для Южного Вьетнама, они не знали никого другого.

Некоторые из тех, кто работал с Дьемом, сомневались, что кому-либо удастся сделать из него государственного деятеля. Генерал Поль Эли, начальник французского штаба, считал его "крайне свиноподобным". Император Бао Дай, правивший страной при поддержке Франции до отъезда в Канны, назвал его "психопатом, желающим покончить с собой даже ценой тысяч жизней", но предложил назначить его премьер-министром, поскольку считал - как оказалось, правильно - что Дьем сможет переманить США на роль, от которой отказывалась Франция.

Я сказал Фостеру Даллесу во время нашей встречи: "Я не думаю, что Дьем подходит для этого", - вспоминал спустя годы Пьер Мендес-Франс, премьер-министр Франции. "Во-первых, он человек с севера. Он не человек из этой страны. Он приехал с севера, поэтому люди в этом Южном Вьетнаме не чувствуют его принадлежности, понимаете? Второе, он католик, вот то, чему, опять же, не место в этой стране. В-третьих, он связан с очень реакционными военными кругами, и я не думаю, что он способен провести какие-либо демократические реформы. На него нельзя рассчитывать, например, при проведении аграрной реформы, потому что в его окружении слишком много помещиков.... В-четвертых, он человек, слишком доверяющий полиции, какому-то правительству, которое все время стремится к фашистской концепции".

Мендес-Франс разрабатывал Женевское соглашение, которое Фостер считал подлой капитуляцией, поэтому его слова не имели большого значения. Фостер и Аллен решили, что Дьем - лучший кандидат из всех возможных. С их благословения Бао Дай предложил ему возглавить Южный Вьетнам. Он согласился и 25 июня 1954 г. вылетел из Парижа в Сайгон, чтобы взять на себя руководство страной, которой еще не существовало.

Аллен выбрал одного из своих любимых оперативников, Эдварда Лэнсдейла, чтобы тот тренировал Дьема на пути к популярности и, в конечном счете, к победе над Хо. На Филиппинах в начале 1950-х годов Лэнсдейл возвел малоизвестного политика Рамона Магсайсая в национальное руководство и помог ему подавить партизанское восстание, используя различные тактики - от пропаганды на основе фольклора до фальсификации выборов и напалмовых бомбардировок. Теперь Лансдейл в звании полковника ВВС и с прикрытием в качестве помощника военно-воздушного атташе должен был отправиться в Сайгон, чтобы проделать ту же самую работу с Дьемом.

"Я хочу, чтобы ты сделал то же, что и на Филиппинах", - сказал Фостер Лансдейлу на прощальной встрече.

В день, когда Дьем прибыл, чтобы принять руководство своей новой страной, он встретился с человеком, которого Аллен послал вести его к победе.

Лансдейл вошел во дворец Гиа Лонг, бывшую резиденцию французского губернатора, и обнаружил там Дьема, который шел по коридору в одном из своих фирменных белых костюмов. Он представился, и двое мужчин удалились для первой из бесчисленных частных бесед. Это стало началом долгого и напряженного сотрудничества двух людей и двух правительств.

Всего через несколько часов после этой судьбоносной встречи в далекой Гватемале президент Хакобо Арбенс подал в отставку. За одни выходные - 26-27 июня 1954 года - пал второй объект Даллеса и начались тайные действия против третьего.

Через десять дней Дьем был назначен премьер-министром. В последующие месяцы Лансдейл дважды спасал его: один раз от переворота, совершенного начальником штаба его армии, а затем от восстания влиятельных банд и религиозных сект. Воспользовавшись "чистым чеком", выданным ему Алленом, Лансдейл заплатил 12 млн. долл. лидерам повстанцев, которые согласились отменить свои заговоры, и нанял наемников для подавления тех сект, которые не поддались на подкуп.

Жестокость этих репрессий, а также коррупция Дьема и его отказ расширить правительство за пределы своей узкой клики вызвали волну гневных выступлений и редакционных статей в США. Эйзенхауэр был вынужден направить во Вьетнам специального посланника, а когда тот вернулся, генерал Дж. Лоутон Коллинз рекомендовал заменить Дьема. Однако Аллен получил телеграмму от Лэнсдейла, в которой утверждалось, что, несмотря на все его недостатки, Дьем "имеет больше шансов на успех", чем любая возможная замена. Аллен передал этот вердикт Фостеру, который, в свою очередь, довел его до сведения Эйзенхауэра. Все согласились с ним. Разговоры о замене Дьема больше не велись.

Именно в этот момент участие США во Вьетнаме стало проектом Даллеса. Фостер и Аллен решили бросить вызов Дьему. Они убедили в этом Эйзенхауэра. Это определило роковой курс.

Из секретных документов середины 1954 г. становится ясно, что обе стороны понимали, что идут к столкновению. В августе Совет национальной безопасности, где Фостер и Аллен имели решающее влияние, принял директиву под названием "Политика США в отношении постгенуэзского Вьетнама", в которой говорилось, что необходимо заставить Францию полностью "отмежеваться" от Вьетнама, чтобы Соединенные Штаты могли бороться с Хо по-своему.

Хо также предвидел приближение войны.

"До сих пор мы концентрировали свои усилия на уничтожении сил французского империалистического агрессора", - заявил он своим товарищам на конспиративной встрече. "Но сейчас французы ведут с нами переговоры, а американские империалисты становятся нашим главным и прямым врагом. Поэтому наше острие должно быть направлено на последних. До восстановления мира мы будем продолжать борьбу с французами. Но в центре нашего внимания и внимания народов мира должны быть Соединенные Штаты".

В Сайгонской военной миссии, как называлась тайная ячейка Лансдейла, агенты были заняты реализацией многовекторной стратегии Аллена. Они направили группы, прошедшие подготовку на авиабазе Кларк на Филиппинах, для проведения операций на севере страны: от диверсий на автобусных станциях и железнодорожных линиях до нападений на правительственные посты. Через несколько месяцев стало ясно, что эти операции малоэффективны: по одним данным, все вьетнамские агенты, которых они посылали на север, переходили на сторону армии Хо. Лансдейл также начал серию кампаний по распространению слухов, в основном направленных на то, чтобы сыграть на традиционных вьетнамских суевериях. Только за вторую половину 1954 г. он помог издать более 150 различных книг, памфлетов и листовок и распространил их в количестве пятидесяти миллионов экземпляров. Эти усилия также не принесли ощутимых результатов.

Аллен попросил Лэнсдейла придумать более изобретательный и дерзкий проект "пси-войны". В идеале он должен был одновременно ранить Хо и убедить американцев в том, что борьба с ним жизненно важна для их свободы и безопасности. Так возникло то, что историк Бернард Фолл назвал "чрезвычайно интенсивной, хорошо проведенной и, с точки зрения своей цели, очень успешной американской операцией психологической войны". Как и в случае с пасторским письмом, которое Аллен использовал, чтобы настроить гватемальцев против Арбенса, эта операция была направлена на мобилизацию религиозных настроений в политических целях.

Лансдейл воспользовался положением Женевского соглашения, которое позволяло любому жителю Северного или Южного Вьетнама беспрепятственно переезжать в другую часть страны. На севере страны проживало более миллиона католиков. Коммунисты не очень хорошо относились к католикам в Индокитае, и сотрудники ЦРУ развернули широкомасштабную пропагандистскую кампанию, направленную на то, чтобы запугать их, заставить покинуть свои дома и бежать на юг. Они подкупали прорицателей, которые предсказывали гибель на севере, убеждали священников говорить прихожанам, что "Дева Мария бежала на юг", распространяли листовки о том, что режим Хо замышляет антикатолические погромы, пригласил в страну китайские войска, которые насилуют вьетнамских женщин, и ожидает американского ядерного нападения. На эту кампанию откликнулись десятки тысяч, а затем и сотни тысяч человек. Неся на спинах свои вещи, они хлынули в портовый город Хайфон, где их ждали военные корабли ВМС США, чтобы увезти их на юг. Считается, что это была самая масштабная военно-морская эвакуация в истории.

Лэнсдейл, хорошо знакомый с принципами рекламы и "пси-войны", пришел к выводу, что история операции "Переход к свободе" вызовет более глубокий резонанс, если он найдет единую фигуру, олицетворяющую ее. Антикоммунистический крестовый поход ассоциировался у американцев с такими мрачными ругателями, как Фостер, сенатор Маккарти и кардинал Спеллман. Лэнсдейл хотел придать этому процессу более яркое лицо.

Выбранное им лицо принадлежало молодому человеку по имени Том Дули, симпатичному выпускнику университета Нотр-Дам, который стал врачом, поступил на флот и посвятил себя благородной миссии спасения христиан из Хо. Уже через несколько месяцев после его приезда Лэнсдейл начал направлять к нему журналистов. Они обратили внимание на человеческий аспект его истории, и он быстро стал популярным героем в США.

Американцы восхищались Дули, потому что он отражал их самих, какими они себя считали. Он, как и Шейн, был идеалистом, желающим лишь помочь другим. В своем бестселлере "Избавь нас от зла" Дули описывает Хо как "московскую марионетку", которая начала свою революцию, "расчленив более 1000 местных женщин в Ханое". К счастью для вьетнамцев, "наша любовь и помощь были доступны только потому, что мы были одеты в форму ВМС США". Дули представил рассказ, способный тронуть душу американца: Христиане в чужой стране подвергаются жестокому обращению со стороны коммунистов; эти коммунисты также желают зла американцам; следовательно, Соединенные Штаты должны действовать.

"Американская пресса писала о миграции миллионов людей так, как будто это было спонтанное неприятие коммунизма и проявление естественного стремления людей к свободе", - говорится в одном из исследований. "Средства массовой информации представляли типичного беженца как набожного католика, желающего свободно исповедовать свою религию. Кинохроника показывала американские военные корабли, переполненные смиренными и голодными людьми, которых вывозили на свободу добросердечные моряки в белых мундирах. Фотографии показывали, как маленькие, сгорбленные, испуганные и оборванные вьетнамские крестьяне находят спасение в объятиях своих больших, чистых и сильных американских защитников. Однако американской общественности не говорили, что многое из того, что она видела и слышала, было результатом пропагандистской кампании, организованной ЦРУ и призванной запугать католиков в Северном Вьетнаме и вызвать к ним симпатию в США".

История с Томом Дули была мастерским ударом Аллена, Лансдейла и ЦРУ. Она могла быть запятнана, когда Дули был вынужден уйти из военно-морского флота за гомосексуализм, но факты были замалчиваемы. Опрос, проведенный в конце 1950-х годов, показал, что он входит в десятку самых уважаемых людей в США. Некоторое время после его смерти в 1961 г. католическая церковь рассматривала возможность его канонизации.

"Будучи ключевым агентом первой кампании дезинформации во время войны во Вьетнаме, - писал один из исследователей о Дули, - он выполнял важнейшую пропагандистскую функцию, заставляя американский народ знать о коммунизме в Юго-Восточной Азии и желать с ним бороться".

* * *

Пока Аллен и его агенты в Сайгоне вели тайную войну против Хо, Фостер атаковал на дипломатическом фронте. Стремясь показать, что у США все еще есть друзья в мире после фиаско в Женеве, он вылетел на встречи в Европу, но специально не включил в свой маршрут Францию. Это вызвало большое недовольство в Париже, где люди были ошеломлены потерей своей колонии в Индокитае и очень чувствительны к оскорблениям. Одна из французских газет сетовала, что Фостер проявил "поразительное отсутствие психологии".

Следующим шагом Фостера стало привлечение проамериканских правительств в новый региональный альянс - Организацию договора Юго-Восточной Азии (SEATO), созданную по образцу мощного европейского альянса НАТО. Он представлял ее как символ решимости перед лицом коммунизма и источник поддержки нового государства, создаваемого Соединенными Штатами в Южном Вьетнаме. Несмотря на его усилия, СЕАТО так и не стало крупной политической или военной силой. Его члены - Великобритания, Франция, Австралия, Новая Зеландия, Таиланд, Филиппины, Пакистан и США - обязались лишь проводить "консультации" в случае чрезвычайных обстоятельств, но не вставать на защиту друг друга во время войны и не создавать совместное военное командование.

SEATO, возможно, принесло больше вреда, чем пользы. Фостер, часто при тихой помощи Аллена, использовал все возможное давление, чтобы привлечь на свою сторону региональных лидеров. Однако наибольшей популярностью среди них пользовались нейтралисты, которые хотели, чтобы военных союзов в мире было меньше, а не больше. Среди тех, кто был глубоко недоволен появлением SEATO, были Сукарно из Индонезии, У Ну из Бирмы и принц Сианук из Камбоджи. Позднее Сианук писал о своем решении не вступать в организацию.

Госсекретарь США Джон Фостер Даллес и его брат, директор ЦРУ Аллен Даллес, посетили меня и попытались убедить меня взять Камбоджу под защиту СЕАТО. Я любезно отклонил это предложение, предпочитая занять нейтральную позицию в конфликте между нашими соседями и США. Я считал SEATO агрессивным военным союзом, направленным против соседей, идеологию которых я не разделял, но с которыми Камбоджа не имела никаких разногласий. Я достаточно ясно изложил все это Джону Фостеру, едкому, высокомерному человеку, но вскоре появился его брат с портфелем, полным документов, "доказывающих", что Камбоджа вот-вот станет жертвой "коммунистической агрессии" и что единственный способ спасти страну, монархию и себя - это принять защиту SEATO. Эти "доказательства" не совпадали с моей собственной информацией, и я ответил Аллену Даллесу так же, как отвечал Джону Фостеру: Камбоджа не желает участвовать в SEATO. Мы, как нейтралы и буддисты, сами о себе позаботимся. Шефу секретной службы ничего не оставалось делать, как собрать свои сомнительные документы и уехать.

По крайней мере, не меньший ущерб безопасности США в долгосрочной перспективе нанесла решимость Фостера привлечь в альянс Пакистан, несмотря на то, что он не находится в Юго-Восточной Азии. В основном он имел дело с пакистанскими генералами, которым обещал помощь в размере 250 млн. долл. для увеличения численности армии в четыре раза и дал понять, что считает их, а не избранное гражданское правительство, предпочтительным партнером Америки в Пакистане. Это возмутило премьер-министра соседней Индии Джавахарлала Неру, который считал, что SEATO "скорее способствует недоверию и подозрительности, чем безопасности". Неру прозорливо предупредил, что членство Пакистана ослабит зарождающуюся демократию в этой стране, подтолкнет ее к милитаризму и подвергнет бесконечному давлению со стороны Вашингтона. "Когда приходит военная помощь, вся страна становится базой", - заявил он в индийском парламенте. "Речь идет не о какой-то одной базе здесь или там. Речь идет о всей стране, которая может быть использована для целей, поставленных другими народами и странами".

Газета "Нью-Йорк Таймс" сообщала, что "ничто в сфере иностранных дел не вызывало такого волнения у Индии с тех пор, как она стала свободной, как предложение о предоставлении военной помощи Пакистану со стороны США", и что SEATO привело к "резкому ухудшению отношений между Индией и США". Это вполне устраивало Фостера, который с отвращением относился к Неру. Он поощрял пакистанских генералов к таким действиям, которые деформировали политическую систему их страны и в конечном итоге привели США к большому горю. Даже в то время это казалось труднопостижимым, и Уолтер Липпманн спросил его об этом в одном из интервью.

"Послушайте, Уолтер, - сказал ему Даллес, - я должен направить на юг Азии несколько настоящих бойцов. Единственные азиаты, которые действительно могут воевать, - это пакистанцы. Вот почему они нужны нам в альянсе. Без гуркхов нам не обойтись".

"Но Фостер, - ответил Липпманн, - гуркхи - не пакистанцы".

"Ну, может быть, они и не пакистанцы, но они мусульмане".

"Нет, боюсь, что они тоже не мусульмане. Они индусы".

"Неважно!" ответил Фостер и начал получасовую лекцию об опасности коммунизма в Азии.

Фостер находился на учредительном заседании СЕАТО в Маниле, когда 3 сентября 1954 г. артиллерийские батареи материкового Китая обрушили шквал огня на небольшие острова Куэмой и Мацу, расположенные недалеко от материка, но контролируемые националистическим режимом на Тайване. Ведущий "ястреб" администрации адмирал Рэдфорд увидел в этом шанс развязать войну, к которой он и другие члены "китайского лобби" стремились. Поддержанный двумя из трех других начальников штабов (несогласным был генерал Мэтью Риджуэй из армии), он призвал Эйзенхауэра бомбить Китай в качестве ответной меры. Фостер отнесся к этому с пониманием и предложил использовать ядерное оружие, которое, по его словам, могло бы "полностью уничтожить военные цели, не подвергая опасности не связанные с ними гражданские центры". Он отказался от этого предложения после того, как аналитики ЦРУ подсчитали, что ядерное нападение на Китай приведет к гибели от 12 до 14 млн. мирных жителей. Эйзенхауэр почувствовал облегчение.

"Мы не говорим сейчас об ограниченной войне с применением кистеня", - заявил президент на заседании Совета национальной безопасности. "Речь идет о том, чтобы подойти к порогу третьей мировой войны".

В этом мини-кризисе Фостер вел себя так же, как и во время дебатов по поводу Дьенбьенфу несколькими месяцами ранее. Его инстинктом было отвечать на глобальные вызовы применением военной силы или, по крайней мере, угрозой ее применения. Эйзенхауэр был более осторожен, предпочитая перемещаться по "узким и опасным водам между умиротворением и глобальной войной".

Однако Фостеру удалось убедить Эйзенхауэра в том, что он не должен приносить "Красному Китаю" извинения за тайные полеты над китайской территорией - даже если это могло бы привести к освобождению двух захваченных ЦРУ летчиков.

В конце 1954 г. китайское правительство объявило, что двое, Джон Дауни и Ричард Фекто, чей самолет был сбит во время выполнения задания по доставке курьера ЦРУ в Китай, предстали перед судом, были признаны виновными в шпионаже и приговорены к длительным срокам заключения. Оба признали свою вину. Премьер-министр Чжоу Эньлай заявил, что готов вести переговоры об их освобождении, и даже пригласил родственников этих людей навестить их. Фостер запретил эти визиты и осудил китайцев за "предосудительное" заключение двух американцев в тюрьму по "сфабрикованным обвинениям". Он мог бы использовать это дело для начала диалога с Китаем. Однако, как он показал, отвергнув Чжоу в Женеве несколькими месяцами ранее, он был настроен противоположным образом.

В 1957 г. Чжоу сделал еще одно предложение, предложив освободить двух летчиков, если Фостер разрешит делегации американских журналистов посетить Китай, но Фостер презрительно отверг это предложение, назвав его "шантажом". Так дело и пролежало более десяти лет, пока китайско-американская враждебность, наконец, не стала ослабевать. В более теплом климате, который был связан с визитами президента Никсона в Пекин в начале 1970-х годов, США наконец-то сделали признание, которого так ждал Китай: эти два человека были сотрудниками разведки. Фекто был освобожден в 1971 году. Дауни вернулся домой два года спустя.

"Чтобы полностью понять сложный и неутешительный ход "дела заключенных", нужно обратиться к государственному секретарю Джону Фостеру Даллесу", - заключало одно из исследований спустя годы.

Чрезвычайная враждебность министра к китайским коммунистам и коммунизму в целом, а также его склонность к чрезмерному упрощению и преувеличению исключали возможность сотрудничества с китайцами. Будучи моралистом до конца, Даллес последовательно рассматривал дело Дауни-Фекто как борьбу между добром и злом, между добром и злом, и поэтому компромисс никогда не был реальной возможностью. Кроме того, сильная приверженность Даллеса консервативному "китайскому лобби" и маккартизму в Вашингтоне придавала его моральному отвращению к китайцам определенную политическую легитимность. Хотя эти характеристики могли быть обычными для американских чиновников 1950-х годов, личность Даллеса как госсекретаря (да еще пользующегося непоколебимым доверием президента) оказывала исключительное влияние на американскую политику и действия. Таким образом, Джону Дауни и Ричарду Фекто не повезло, но не случайно, что в разгар холодной войны, когда госсекретарем США был упрямый, антикоммунистический и антикитайский деятель, они оказались в тюрьме на два десятилетия после тайного полета над Китаем.

Поскольку мало кто из лидеров других стран считал мир столь же непримиримо разделенным, как Фостер, он часто оказывался в изоляции. Особенно плохими были его отношения с Великобританией. Он считал министра иностранных дел Идена мягким, слабым и не желающим противостоять советской угрозе - едва ли лучше, чем французы, решение которых оставить Индокитай он считал непростительным. По словам одного из близких помощников Фостера, он "абсолютно не считался" с позицией Идена по мировым вопросам и считал, что "на британцев просто нельзя положиться". Иден, который безрезультатно умолял Фостера смягчить его отношение к Китаю, в ответ так же низко оценил его. Он считал Фостера узколобым идеологом и осуждал его яркие разоблачения коммунизма. Согласно воспоминаниям одного из советников Идена, британский министр иностранных дел считал Фостера "всегда готовым к буйству".

Черчилль согласился. После одной из их встреч он заметил: "Фостер Даллес - это единственный известный мне случай, когда бык носит с собой свою посудную лавку".

Хотя Фостер и Аллен продолжали придерживаться практически одинакового мировоззрения, их личная жизнь оставалась такой же разной, как и прежде. Аллену нравилось быть в центре внимания на ужинах и вечеринках, где он мог произвести впечатление на мужчин и пофлиртовать с женщинами. Иногда он не только флиртовал. Одной из женщин, с которой, по некоторым данным, у него был роман в середине 1950-х годов, была Клэр Буф Люс, жена его старого друга Генри Люса, который в то время встречался с давней партнершей Аллена Мэри Бэнкрофт. По некоторым данным, еще одной его избранницей была королева Греции Фредерика, в прошлом немецкая принцесса. Возможно, Люс пошутил, когда поместил Фредерику на обложку Time с надписью "Моя сила - любовь народа".

Один иностранный корреспондент, освещавший в этот период события на Ближнем Востоке, встретил Аллена на приеме в Каире, где тот пытался организовать свержение президента Гамаля Абдель Насера. "Мы оживленно беседовали об арабо-израильских проблемах, - писал потом корреспондент, - когда мимо прошла длинноногая шведская блондинка, показала в широкой улыбке все зубы и сказала: "А, Аллен Даллес!". Он как выстрел метнулся в ее сторону".

Фостер умел отдыхать по-другому. Раз в несколько месяцев они с Джанет уезжали в свою хижину на острове Дак в озере Онтарио. На это время он прекращал контакты с Вашингтоном, отказывался от визитов и посвящал себя парусному спорту, рыбалке, пешим прогулкам и всему остальному, что могло отвлечь его от работы и навеять воспоминания о детстве. В 1955 г. ему исполнилось шестьдесят семь лет, но он выглядел удивительно бодрым.

"Если учесть, что у него был тромбоидный флебит, очень плохие глаза, малярия, вывих диска, дивертикулит, довольно серьезная сенная лихорадка, если он не следил за ней, и, наконец, рак, то есть целый комплекс физических заболеваний, то удивительно, как он не позволял им ограничивать его деятельность или затуманивать его мозг", - удивлялась впоследствии его сестра Элеонора. "Он получал от своего тела и разума примерно столько, сколько мог".

Отдых Фостера на острове Дак и его непрекращающиеся зарубежные поездки были отчасти способом убежать от своих административных обязанностей, к которым он не испытывал никакого интереса. Он хотел управлять миром, а не Государственным департаментом. На окружающих он производил впечатление, которое один из современников назвал "тяжелой непроницаемостью большого медведя - массивного по телосложению, энергичного, работоспособного, уверенного в себе". Близость к Эйзенхауэру делала его влиятельным, но он оставался замкнутым, отстраненным человеком, каким был всегда. Однажды он попросил помощника составить список интересных гостей, которые могли бы оживить официальные ужины, устраиваемые им для высокопоставленных гостей. Когда он увидел в списке имя Марлен Дитрих, он был потрясен.

"Возможно, департамент зашел слишком далеко, - сказал он.

* * *

Блистательные, в вышитых халатах, развевающихся на тропическом ветру, в шафрановых пижамах, какие носят буддийские монахи, и даже, в некоторых случаях, в деловых костюмах и шляпах-котелках, лидеры двадцати девяти стран Азии и Африки собрались в провинциальном индонезийском городе Бандунг на один из самых примечательных саммитов ХХ века - Азиатско-Африканскую конференцию. Если и был исторический момент, когда зародился современный "третий мир" или "движение неприсоединения", то это был именно он. Никогда прежде лидеры стольких бывших колоний - в их странах проживало 1,6 млрд. человек, т.е. более половины человечества, - не собирались вместе, чтобы определить общий курс. Большинство из них разделяли нейтралистские настроения своего хозяина, президента Индонезии Сукарно, который приветствовал их 18 апреля 1955 года речью, призывающей крупные державы отказаться от интервенционистского мышления и принять принцип "живи и дай жить".

"Как потрясающе динамично наше время!" воскликнул Сукарно. "Мы можем мобилизовать всю духовную, всю моральную, всю политическую мощь Африки и Азии на стороне мира. Да, мы! Мы, народы Азии и Африки!"

Фостер считал нейтрализм проектом Кремля, а Бандунгскую конференцию - "коммунистическим роуд-шоу", как назвал ее Time. В своей речи, транслировавшейся по национальному радио и телевидению, он предупредил американцев, чтобы они не обманывались тем, что может получиться из "так называемой афро-азиатской конференции". Он рассматривал эту конференцию не как возможность для лидеров развивающихся стран встретиться и выступить за перемены, а как часть советских усилий по соблазнению и завоеванию стран третьего мира. В частном порядке его помощники презрительно называли это мероприятие "балом тёмных горожан".

Как и опасался Фостер, звонкая доктрина нейтрализма взбудоражила делегатов в Бандунге. Они приветствовали Неру, когда он сказал: "Я не верю ни в коммунистический, ни в антикоммунистический подход". Насер настаивал на том, что "игра в политику силы, в которой малые народы могут быть использованы как инструменты, должна быть прекращена". Наиболее интригующе выглядело выступление премьер-министра Китая Чжоу Эньлая, который во второй раз за столько лет появился на крупной конференции и в нескольких задумчивых речах настаивал на том, что китайское руководство "не хочет войны с США" и желает "обсудить вопрос о снижении напряженности на Дальнем Востоке". Чжоу встретился с дипломатами многих стран, выслушал их опасения по поводу Китая, снял многие из них и показался им, по словам министра иностранных дел Филиппин Карлоса Ромуло, "приветливым в манерах, умеренным в речах". Корреспондент журнала Economist отметил, что Чжоу "разыграл свои карты с превосходным мастерством".

"Он вел себя очень скромно и ставил шестисотмиллионное население Китая на один уровень, скажем, с Цейлоном или Лаосом", - писал корреспондент. "Бандунг сравнивали с Магна Картой и Геттисбергской речью, и в нем было то же вечное качество уверенности. Для китайских коммунистов это был мастерский ход - поставить себя в центр такого собрания".

Лидеры африканских и азиатских стран встретились в Бандунге в то время, когда в США начинало развиваться движение за гражданские права. В 1953 г. Национальная книжная премия за художественную литературу была присуждена "Человеку-невидимке", пронзительному бестселлеру Ральфа Эллисона о взрослении чернокожих в Америке. Через год Верховный суд признал сегрегацию в школах неконституционной, а затем предписал проводить интеграцию "со всей продуманной скоростью". Убийство в штате Миссисипи чернокожего подростка Эммета Тилла вызвало волну возмущения летом и осенью 1955 года. Она едва успела утихнуть, когда женщина из Алабамы Роза Паркс отказалась пересесть на заднюю площадку сегрегированного автобуса, как того требовал закон, что привело к бойкоту автобусов в Монтгомери, продолжавшемуся более года. Глубоко укоренившаяся парадигма американской жизни была поставлена под сомнение.

Лидеры движения за гражданские права в США вскоре начнут связывать свою кампанию с более масштабным транснациональным движением, зарождавшимся в постколониальных странах. Это был огромный скачок сознания. Отчасти это можно объяснить Бандунгом и его влиянием на американских борцов за гражданские права.

Организаторы Азиатско-Африканской конференции предложили Соединенным Штатам направить наблюдателей. Конгрессмен Адам Клейтон Пауэлл-младший из Гарлема призвал Фостера собрать "не полностью белую команду Госдепартамента, а команду, состоящую из негров и белых, евреев и язычников, протестантов и католиков", чтобы мир увидел, "что Америка - это демократия народа". Фостер ответил, что он не намерен признавать конференцию или посылать кого-либо представлять Соединенные Штаты.

"Государственный департамент сознательно и расчетливо поставил под угрозу будущее Соединенных Штатов, возможно, на всю оставшуюся жизнь", - писал Пауэлл в своих мемуарах. "Когда я понял, что глупость нашего правительства не позволит ему послать наблюдателя на эту, одну из самых значительных конференций современности, я сообщил администрации, что все равно поеду в Бандунг и сам оплачу свой путь. И тут же начался настоящий ад".

В день открытия конференции сдвоенные заголовки на первой полосе единственной англоязычной газеты Индонезии "Обсервер" гласили: "Соединенные Штаты отказываются направить послание на Азиатско-Африканскую конференцию" и "Наилучшие пожелания Азиатско-Африканской конференции от Союза Советских Социалистических Республик". Пауэлл писал, что "ни один журналист в Бандунге не мог понять, почему наше правительство было так слепо", и заключил: "Мы упустили лодку в Бандунге". После возвращения он направил Эйзенхауэру ряд рекомендаций, включая предложение посетить страны, освободившиеся от колониализма, и рассмотреть возможность созыва собственного саммита стран третьего мира. Эйзенхауэр отверг все рекомендации, кроме одной: набрать в дипломатический корпус больше чернокожих, чтобы в американских посольствах не было сплошь белых лиц.

После возвращения Пауэлл заехал в штаб-квартиру ЦРУ, чтобы встретиться с Алленом.

"Аллен Даллес был замечательным, целеустремленным человеком, обычно одетым в твидовый костюм и всегда курящим трубку", - писал он. "Я сидел рядом с ним, а за остальными столами - высшие руководители шпионажа нашей страны. Звуконепроницаемая комната охранялась. Я начал рассказывать Аллену Даллесу о заключительном коммюнике, выпущенном азиатско-африканскими державами. Он заволновался и спросил: "Где вы это взяли?" Я ответил: "Они были отпечатаны на английском языке и лежали на столе в информационном центре для всех желающих". Он стукнул по столу.... Он, глава Центрального разведывательного управления, не был проинформирован о ее выпуске".

Другим влиятельным чернокожим американцем, которого обещания Бандунга заинтриговали настолько, что он отправился туда, был страстный романист и социальный критик Ричард Райт, который, как и Пауэлл, видел связь между структурами американской власти внутри страны и теми, которые она навязывает за рубежом. Райт отправился в Бандунг и взял интервью у многих делегатов.

"В ней было что-то внеполитическое, внесоциальное, почти внечеловеческое; она напоминала приливные волны, природные силы", - писал он впоследствии. "Помимо толп ожидающих, заполнивших улицы Бандунга, конференция оказала глубочайшее влияние на миллионы людей во всех странах мира, сознающих цвет кожи".

Малкольм Икс не присутствовал на конференции, но она произвела на него сильное впечатление. Он сказал своим последователям, что это была "первая за много веков встреча чернокожих людей, посвященная единству, и если вы изучите то, что произошло на Бандунгской конференции, и ее результаты, то она фактически послужит моделью для той же процедуры, которую мы с вами можем использовать для решения наших проблем".

Дипломатия Фостера в послебандунговский период была направлена не на смягчение столкновения между сверхдержавами, как того хотели нейтралисты, а на его обострение. Одной из его тактик было создание антисоветских союзов, что в прессе называли "пактоманией". Создав в 1954 г. СЕАТО, он в 1955 г. приступил к созданию СЕНТО - Организации центрального договора, учредителями которой стали Великобритания, Турция, Ирак, Иран и Пакистан. Она начала разваливаться всего через три года, когда из нее вышел Ирак, и так и не смогла оказать существенного влияния на региональные события.

Хотя Фостер охотно вел переговоры с небольшими странами, многие из которых не имели другого выбора, кроме как принять его условия, он продолжал выступать против прямых переговоров с советским противником. Однако в 1955 году Эйзенхауэр отступил от своего решения и согласился на встречу с постсталинскими руководителями Советского Союза. Встреча на высшем уровне, открывшаяся в Женеве 18 июля 1955 г., проходила в напряженной обстановке. За восемь месяцев до этого Фостер добился одобрения одного из своих самых заветных проектов - интеграции Западной Германии в НАТО, а в мае 1955 г. Советский Союз в ответ создал свой собственный военный союз - Варшавский договор. На саммите Эйзенхауэр выступил с предложением плана "Открытое небо", согласно которому Соединенным Штатам и Советскому Союзу будет разрешено фотографировать территорию друг друга с высотных самолетов, но из этого ничего не вышло. Перед началом переговоров Фостер распорядился, чтобы ни один американец не фотографировался улыбающимся или пожимающим руку русским. Эйзенхауэр подчинился с некоторым трудом; обозреватель Стюарт Алсоп позже вспоминал, что "весь его инстинкт заключался в том, чтобы улыбаться и быть дружелюбным", но вместо этого "он как бы отстранился, вспомнив слова Фостера". Этот саммит оказался лишь кратковременным "ледоколом" холодной войны.

Две встречи влиятельных лидеров, проходившие за тысячи километров друг от друга, отразили глубоко различные взгляды на мир. Лидеры, собравшиеся в Женеве, представили традиционный сценарий "холодной войны": два враждующих блока во главе с Москвой и Вашингтоном. Те, кто собрался в Бандунге, предложили контрпропаганду. Они видели мир, разделенный не между коммунистами и антикоммунистами, а между странами, выходящими из колониализма, и устоявшимися державами, которые намерены продолжать оказывать на них влияние. Встреча на высшем уровне в Женеве помогла сохранить хрупкий мир между сверхдержавами. На Азиатско-Африканской конференции возник калейдоскоп националистических страстей, которые будут определять дальнейшую судьбу мира в течение полувека.

* * *

Через год после того, как братья Даллес поставили перед собой задачу уничтожить Хо Ши Мина, он остался не только жив, но и силен, популярен и уверен в победе на общенациональных выборах, предусмотренных Женевским соглашением. Эйзенхауэр признал на пресс-конференции, что Хо получит "возможно, восемьдесят процентов" голосов. Возможно, это был момент для паузы, даже для душевного размышления. Но для Фостера и Аллена это было не так. Полные решимости блокировать или свергнуть Хо, они шли вперед.

Весной 1955 г. Фостер отправился в Париж для переговоров с французскими лидерами. Его целью было убедить французов в том, что они должны умыть руки и передать ответственность за безопасность Вьетнама Соединенным Штатам. Премьер-министр Эдгар Фор, испытывавший отвращение к Дьему, но видевший, что Соединенные Штаты настроены на то, чтобы подняться или упасть вместе с ним, нехотя согласился. Фостер не пожелал оформить это соглашение в виде договора, но вернулся домой с "своего рода джентльменским соглашением", которое давало Соединенным Штатам свободу вести войну во Вьетнаме на своих собственных условиях.

"Подавление альтернатив, как на общем, так и на конкретном уровне, привело к круговой поруке и усилению существующей политики", - говорится в выводах "Пентагон Пейперс", сделанных много лет спустя. "Мало что указывает на то, что американские политики, в мыслях которых доминировала цель сдерживания монолитного коммунистического блока, задумывались о стоимости победы в войне в Индокитае, даже когда рассматривался вопрос о прямом вмешательстве США".

23 сентября 1955 г. Эйзенхауэр сыграл двадцать семь лунок в гольф на курорте в Колорадо, а затем поужинал гамбургером с луком. Перед рассветом следующего утра он перенес то, что врачи назвали умеренным коронарным тромбозом. Из-за сердечного приступа он не смог приехать в Вашингтон в течение шести недель. Его старшие помощники приложили немало усилий, чтобы сохранить в обществе ощущение стабильности. Фостер, как и планировалось, отправился на саммит министров иностранных дел в Париж, пока его босс находился в больнице. Однако он спровоцировал бурю, дав интервью изданию Life, в котором заявил, что его дипломатия направлена на то, чтобы поставить США "на грань войны". Эти слова многих привели в ужас. Газеты всего мира осудили его - одна из лондонских назвала его "азартным игроком", а Джеймс Рестон из New York Times написал, что он стал "верховным экспертом" в искусстве дипломатических промахов.

"Он не просто натыкается на мины-ловушки", - заметил Рестон. "Он выкапывает их по размеру, тщательно изучает, а затем прыгает".

Находясь за полмира в Сайгонской военной миссии, Эдвард Лансдейл приступал к следующему этапу своей тайной войны. Он и Дьем с одобрения Фостера и Аллена решили, что всенародное голосование в июле 1956 года, предусмотренное Женевским соглашением, не должно проводиться. "Мы не будем связаны договором, который был подписан вопреки желанию вьетнамского народа", - заявил Дьем, объявляя об этом решении.

Аллен опасался, что американцев будет трудно убедить поддержать лидера, который укрепил власть путем отмены выборов. Для их же блага, а также для устранения последнего препятствия на пути американского влияния во Вьетнаме, он предложил Дьему провести референдум, на котором избирателям было бы предложено выбрать, кто будет править - он или император Бао Дай. Референдум был проведен 23 октября 1955 года. Лансдейл организовал печать бюллетеней для голосования в пользу Дьема красным цветом, который во Вьетнаме считается счастливым, а для Бао Дая - зеленым, традиционным цветом несчастья. Агитация за Бао Дая, который оставался во Франции, была запрещена. На карикатурах и других материалах, созданных людьми Лансдейла, император изображался в порнографических позах с французскими женщинами и порочил его как "навозного жука, продавшего свою страну ради личной славы". Местным чиновникам было приказано приводить крестьян на избирательные участки и говорить им, чтобы они голосовали за Дьема.

Во время голосования Лансдейл посоветовал Дьему объявить, что он набрал 60-70% голосов. Это был один из немногих случаев, когда ему не удалось склонить Дьема к своей воле. Дьем настаивал на том, чтобы ему объявили 98% голосов, а потом решили, что 98,2. В Сайгоне, где было зарегистрировано 450 тыс. избирателей, он получил более 600 тыс. голосов.

Американцы, желая верить, что нашли "чудо-человека", который оттолкнет вьетнамцев от Хо, отбросили свои сомнения и приветствовали Дьема. "Народ Вьетнама высказался, и мы, конечно, признаем его решение", - говорится в заявлении Фостера. Его посол в Сайгоне Фредерик Рейнхардт назвал референдум "ошеломляющим успехом". Газета "Нью-Йорк Таймс" назвала его "разумной демократической процедурой [и] публичной данью уважения волевому лидеру".

Через три дня после голосования Дьем провозгласил на своей половине страны Республику Вьетнам, а себя - президентом. Затем он запретил политические партии и провозгласил конституцию, которая давала ему право править по указу в течение пяти лет. Тем самым он официально отказался от проведения всевьетнамских выборов, которые должны были объединить страну в 1956 году.

Хо почти наверняка победил бы на выборах 1956 г., но никто не может знать, как бы он поступил после этого. Возможно, он установил бы коммунистический и репрессивный, но не полностью подчиненный Москве и не антиамериканский режим, как тот, который он действительно установил двадцать лет спустя. Политический класс в Вашингтоне, проявив крайнюю неспособность к воображению, не допускал такой возможности.

"Никакого систематического или серьезного изучения важности Вьетнама для Соединенных Штатов никогда не проводилось", - писал четверть века спустя Лесли Гелб, редактор "Пентагоновских документов". "Именно ритуальный антикоммунизм и преувеличенная силовая политика привели нас во Вьетнам. Это были статьи веры, и поэтому они никогда серьезно не обсуждались".

Однако в то самое время, когда Фостер и Аллен усиливали кампанию против Хо, они не только приняли, но и приняли другого коммуниста, с которым у вьетнамского лидера было много общего.

Иосип Броз Тито, лидер разрозненной Югославии, принял коммунизм в 1920 г., в том же году, что и Хо. Во время Второй мировой войны он, как и Хо, возглавил армию сопротивления, которая сковала большое количество оккупационных войск. Как и Хо, он получил поддержку Управления стратегических служб, несмотря на свои коммунистические убеждения, так как в его руках текла кровь стран "оси". После войны оба лидера создали мощные марксистские движения, тем самым сделав себя врагами США. Однако через несколько лет после прихода к власти Тито порвал с Москвой.

"Как бы ни любил каждый из нас страну социализма, СССР, он ни в коем случае не может меньше любить свою собственную страну", - писал он в письме Сталину.

Впервые Фостер рассмотрел возможность того, что коммунистический лидер может быть и подлинным националистом, а не обязательно лакеем Москвы. В конце 1955 г. он отправился в Югославию для встречи с Тито. Они сидели на террасе виллы Тито на адриатическом острове Бриони. Во время их беседы, согласно одному из рассказов, Фостер "раз и навсегда убедился в приверженности югославов идее независимости". По возвращении он убедил Эйзенхауэра, что хотя Тито и был коммунистом, он не был врагом Соединенных Штатов. В американском бюджете на следующий год было предусмотрено выделение 90 млн. долл. на продовольственную помощь режиму Тито. Это был просто немыслимый подарок, учитывая непримиримые убеждения Фостера. Он продемонстрировал нечто новое: способность различать различные виды коммунистов.

Почему Фостер мог видеть Тито таким, а Хо - нет? Лучшее объяснение - европоцентризм, который был укоренен в его личности и в личности почти всех других американских специалистов по внешней политике его эпохи. Он, его брат и Эйзенхауэр изучали историю Европы, были погружены в европейскую политику и понимали тонкие взаимосвязи, которые на протяжении веков связывали и разделяли европейские государства. О Восточной Азии, напротив, они знали мало. Ослепленные гневом из-за "потери" Китая и лишенные опыта в результате увольнения "китайских рук" из Госдепартамента, они так и не дали Хо того шанса, который дали Тито. Вместо этого они сблизились с Дьемом, своим анти-Хо.

"Мы изучаем пути и средства, позволяющие сделать нашу помощь Вьетнаму более эффективной и внести больший вклад в благосостояние и стабильность правительства Вьетнама", - писал Эйзенхауэр в письме Дьему от 23 октября, в тот же день, когда был проведен срежиссированный референдум. "В связи с этим я поручаю американскому послу во Вьетнаме обсудить с Вами в качестве главы правительства, как разумная программа американской помощи, предоставляемой непосредственно Вашему правительству, может помочь Вьетнаму в его нынешний трудный час".

Три дня спустя, в соответствии с этим предложением, министр обороны Чарльз Уилсон дал указание Объединенному комитету начальников штабов подготовить "долгосрочную программу организации и подготовки минимального количества сил свободного Вьетнама, необходимых для обеспечения внутренней безопасности". Некоторые историки считают, что решения этой недели - письмо Эйзенхауэра и директива Вильсона - положили начало обязательствам перед Южным Вьетнамом, которые в течение последующих двух десятилетий обойдутся США более чем в 100 млрд. долл. и унесут жизни более 58 тыс. солдат.

"Ни одно из действий [Фостера] Даллеса не должно было принести более мрачный урожай, чем его отказ позволить Соединенным Штатам поддержать или даже одобрить дипломатическое урегулирование французской колониальной войны в Индокитае", - писал Таунсенд Хупс два десятилетия спустя. "Хотя под жесткой риторикой он демонстрировал тактическую гибкость, Даллес упорно отказывался признать существование каких-либо разумных или законных претензий со стороны коммунистов".

За четыре года активной деятельности в качестве госсекретаря Фостер привык к тому, что его часто встречают мировые лидеры. Аллен обычно путешествовал более сдержанно, но в середине 1956 г., отчасти руководствуясь осознанием того, что он наверняка потеряет работу, если Эйзенхауэр не будет переизбран осенью того же года, он решил совершить грандиозное турне. В конце августа на борту самого лучшего самолета, которым располагали ВВС, директор центральной разведки отправился в путешествие, чтобы за пятьдесят семь дней обогнуть земной шар.

На каждой остановке Аллен встречался с начальниками участков и офицерами. Однако он не мог заставить себя оставаться в тени. Везде, где он приземлялся, его встречали высокопоставленные лица. Главы государств и премьер-министры устраивали для него официальные ужины. В Бонне его приветствовал Рейнхард Гелен, бывший нацистский разведчик, ставший одним из его ближайших соратников. Не одна, а две его близкие подруги - Клэр Бут Люс и королева Фредерика - встречали его в Афинах. Далее последовали Турция, Иран, Саудовская Аравия и Пакистан, а затем Индия, где премьер-министр Неру пожаловался ему на схематичный подход брата к миру. В Таиланде было три дня пиршеств, сопровождавшихся танцами девушек. Вьетнам был более ориентирован на работу, включая официальную встречу с президентом Дьемом и несколько встреч с Эдвардом Лансдейлом. Оттуда Аллен отправился в Манилу, Гонконг, Тайбэй, Токио и Сеул. Везде его встречали как великую фигуру.

"В последующие годы, - писал сопровождавший его сотрудник ЦРУ Рэй Клайн, - я никогда не видел его без того, чтобы мы не вспоминали об этой знаменитой поездке, уникальной в анналах ЦРУ, до слез от смеха".

Когда Аллен вернулся в Вашингтон, кампания по переизбранию Эйзенхауэра шла полным ходом, но все надежды, которые он и Фостер питали по поводу спокойной осени, были сведены на нет внезапным взрывом двух мировых кризисов. Оба они были неожиданными, и оба подвергли Фостера и Аллена непривычной волне критики.

Кризис в Египте разразился вскоре после вступления братьев Даллесов в должность. Они с подозрением относились к полковнику Гамалю Абдель Насеру, пламенному националисту, пришедшему к власти после свержения египетской монархии в 1952 году, но какое-то время верили, что смогут с ним сотрудничать. К их разочарованию, он оказался не готов принять парадигму "холодной войны". Когда Фостер предупредил его о советской угрозе во время их первой встречи в середине 1953 г., он ответил едким замечанием, что Советы "никогда не оккупировали нашу страну, а вот британцы находятся здесь уже семьдесят лет". Аллен направил Кермита Рузвельта для помощи Насеру в создании службы безопасности и выделил Рузвельту 3 млн. долл. на любые цели, которые могли бы "использовать арабский национализм" в американских интересах. Делегация американских военачальников и сотрудников ЦРУ прибыла в Каир, чтобы предложить Насеру партнерство в сфере безопасности и военную помощь в размере 20 млн. долл. Фостер предположил, что если Насер станет союзником, то Соединенные Штаты могут даже согласиться финансировать "проект мечты" Египта - строительство Асуанской плотины, которая откроет засушливые районы вблизи Нила для продуктивного земледелия.

Надеяться на то, что все это заставит Насера отказаться от своих нейтралистских принципов, было нереально. Его дело - арабский национализм - определялось как сопротивление силовым блокам. Он так яростно отвергал идею объединения Египта с США, что его посол в Вашингтоне Ахмед Хусейн был вынужден напомнить ему, что Фостер и Аллен знали, как уничтожить непокорных лидеров.

"Помните о Гватемале", - предупредил его посол Хусейн.

"К черту Гватемалу!" ответил Насер.

Фостер был настроен не менее решительно. Он даже не ответил на подробный запрос Насера об американском оружии и назвал скрытую угрозу Насера обратиться к Советскому Союзу "аморальным шантажом". В любом случае, сказал он помощникам, эта угроза "наверняка блеф - у Советов просто нет таких излишков, которые можно было бы продать или отдать".

Стремясь усилить давление на Насера, Фостер начал отказываться от своего предложения финансировать строительство Асуанской плотины. "Вашингтон стал относиться к потребности Насера в плотине так же, как раньше относился к его потребности в оружии, оставляя его послания без ответа, а свои собственные обещания без выполнения", - писал впоследствии корреспондент New York Times Кеннет Лав. Последний удар Фостер нанес во время встречи с послом Хусейном 19 июля 1956 года.

"Пожалуйста, не говорите, что вы собираетесь отказаться от предложения", - умолял египетский посол. Похлопав по карману пиджака, он добавил: "У нас здесь лежит российское предложение по финансированию плотины".

"Ну что ж, - отрывисто ответил Фостер, - поскольку деньги у вас уже есть, в нашей поддержке вы не нуждаетесь. Предложение снимается".

Насер был возмущен: "Американцы, да захлебнитесь вы в своей ярости!" - и через шесть дней он выступил против Запада, национализировав Суэцкий канал, который контролировали Великобритания и Франция. Британцы, отчаявшись удержать свои последние крупные владения на Ближнем Востоке, решили вторгнуться в Египет в надежде сместить его. Франция, которая также была обижена на Насера за его поддержку повстанцев в контролируемом французами Алжире, согласилась присоединиться. Не остался в стороне и Израиль, который увидел шанс ослабить враждебную арабскую державу и захватить Синайский полуостров. Планирование вторжения держалось в таком секрете, что о нем не узнало даже ЦРУ.

В то время как этот кризис только начинал разгораться, другой кризис в Европе привлек внимание всего мира. Митинг протеста под руководством студентов в Будапеште 23 октября 1956 г. получил массовую поддержку и быстро перерос в восстание против просоветского режима в Венгрии. Восстали воинские части, была открыта граница с Австрией, а премьер-министр Имре Надь объявил, что Венгрия выходит из Варшавского договора и становится "нейтральной" в конфликте между Востоком и Западом. В ответ на это советские войска ввели танки в Будапешт и после нескольких дней ожесточенных уличных боев подавили восстание. Тысячи людей были убиты, в стране установился новый промосковский режим, а Надь был казнен.

Фостер неоднократно призывал к "освобождению" Восточной Европы. Аллен пошел еще дальше, направив своих агентов с целью подстрекательства к восстанию в каждой стране за "железным занавесом". Однако когда в 1953 г. в Восточной Германии вспыхнуло восстание, США отказались оказать ему помощь. Три года спустя в Венгрии произошла та же история.

В Будапеште еще продолжались уличные бои, когда 29 октября англичане, французы и израильтяне начали вторжение в Египет. Антиколониальное возмущение вспыхнуло на Ближнем Востоке и за его пределами. Эйзенхауэр был в ярости, в том числе и потому, что хотел положить конец европейскому влиянию на Ближнем Востоке, чтобы открыть этот регион для американского влияния. Он начал, как оказалось, успешные действия, чтобы заставить британцев, французов и израильтян вывести войска из Египта. Он также осознал, что вторжение сделало Насера героем эпического масштаба, и неохотно сообщил Фостеру и Аллену, что его свержение больше не является реальной возможностью.

"Президент сказал, что подобная акция не может быть предпринята при наличии столь сильной враждебности, как сейчас", - говорится в протоколе встречи. "Для того чтобы подобная акция была осуществлена без нагнетания обстановки в арабском мире, необходимо выбрать время, свободное от напряженной ситуации, приковывающей внимание всего мира, как это происходит в настоящее время".

Такой стремительный ход событий вывел Фостера и Аллена из равновесия. Их публично критиковали за то, что они не смогли предвидеть вторжение в Египет, а также за то, что они разжигали антисоветские настроения в Венгрии, а затем ничего не предприняли, когда венгры восстали против советской власти. Не успел закончиться год, как они столкнулись с новой проблемой, когда проект, который они курировали, дал результаты, которых они не ожидали.

В течение нескольких лет Аллен работал над созданием потенциала для высотной съемки. Он убедил Эйзенхауэра, что этим проектом должно заниматься ЦРУ, а не Министерство обороны, поскольку ЦРУ, не скованное требованиями контракта, могло действовать быстрее. Самолет U-2, разработанный им совместно с корпорацией Lockheed Aircraft, мог делать детальные фотографии с высоты 70 тыс. футов, за пределами досягаемости большинства зенитных орудий. 31 мая 1956 года Эйзенхауэр дал разрешение на первые полеты U-2 над Советским Союзом. Они начались через две недели, и вскоре фотоаналитики начали готовить отчеты об увиденном. Среди первых выводов было то, что Советский Союз не мог производить столько боевых самолетов, сколько предполагало ЦРУ. Джеймс Киллиан довел этот вывод до сведения Эйзенхауэра. Тот оценил его, но отказался согласиться с Киллианом в том, что завышенные оценки отражают "административную неадекватность Аллена Даллеса".

Эйзенхауэр назначил двух вдумчивых дипломатов - Роберта Ловетта, бывшего министра обороны, и Дэвида Брюса, который был офицером OSS, послом во Франции и заместителем государственного секретаря, - в недавно созданный им орган - Президентский совет консультантов по вопросам деятельности внешней разведки, а в 1956 г. попросил его подготовить доклад о ЦРУ. В докладе, представленном через несколько месяцев, содержалось предупреждение о "растущем вмешательстве во внутренние дела других стран ярких, высококлассных молодых людей, которые должны постоянно что-то делать, чтобы оправдать свое существование". Брюс, Ловетт и другие члены совета внесли ряд предложений по ограничению власти Аллена, включая перевод его офиса в Белый дом и назначение заместителя для руководства ЦРУ. Эйзенхауэр отверг их все.

В течение первых четырех лет работы Аллена на посту директора центральной разведки Эйзенхауэр неоднократно защищал его и прислушивался к его мнению. Он принял совет Аллена продолжать поддерживать Дьема в Южном Вьетнаме, хотя его личный посланник настаивал на обратном; он отклонил предложение генерала Дулиттла уволить Аллена; он проигнорировал критику Киллиана по поводу административных способностей Аллена. Следуя этой схеме, он проигнорировал совет по разведке, когда тот рекомендовал ему ограничить полномочия Аллена.

Нация, пришедшая голосовать 6 ноября 1956 г., была процветающей и в целом единой внутри страны, несмотря на шум, вызванный тем, что впоследствии станет движением за гражданские права. То, чего она опасалась, находилось за рубежом. За несколько недель до выборов советские танки вошли в Будапешт, а три страны вторглись в Египет. Это не казалось подходящим моментом для смены президентов. Эйзенхауэр был переизбран подавляющим большинством голосов, сохранив не только свою должность, но и должности госсекретаря и директора центральной разведки.

В своей второй инаугурационной речи 20 января 1957 г. Эйзенхауэр описал мир таким, каким он и большинство американцев его видели.

"Разделяющей силой является международный коммунизм и власть, которую он контролирует", - заявил он. "Замыслы этой власти, темные по цели, ясны на практике. Она стремится навсегда решить судьбу тех, кого она поработила. Она стремится разорвать узы, объединяющие свободных. Она стремится захватить и использовать в своих интересах все силы перемен в мире, особенно нужды голодных и надежды угнетенных".

Определив масштаб этой угрозы, Эйзенхауэр поклялся, что Соединенные Штаты будут противостоять ей, где бы она ни возникла. В этом заключалась суть доктрины "сдерживания", которая определяла американскую внешнюю политику на протяжении целого поколения.

"Мы признаем и принимаем свою глубокую причастность к судьбам людей во всем мире", - сказал Эйзенхауэр. "И поэтому молитва нашего народа выходит далеко за пределы наших границ, в широкий мир нашего долга и нашей судьбы".

Вьетнам был тем местом "далеко за пределами наших границ", где Эйзенхауэр вместе с Фостером и Алленом видели наибольшую опасность. Однако их усилия по подрыву Хо не увенчались успехом. Тщательно спланированные американские операции привели к гибели двух иностранных лидеров, но Хо оказался более стойким.

Это заставило Фостера и Аллена искать новую цель. В течение первых четырех лет своего пребывания в должности они почти беспрепятственно переходили от Моссадега к Арбензу и Хо. Когда президентские выборы остались позади, они приступили к выбору следующей жертвы.

8. ПРЕЗИДЕНТ В СОСТОЯНИИ АЛКОГОЛЬНОГО ОПЬЯНЕНИЯ

Редко кто из глав государств ожидал визита в США с таким нетерпением, как президент Индонезии Сукарно. Американская история завораживала его. В детстве он проводил долгие вечера в воображаемых беседах с Вашингтоном, Джефферсоном и Линкольном. В своей речи на открытии Бандунгской конференции 18 апреля 1955 г. он призвал азиатских и африканских лидеров к "битве против колониализма", а затем спросил их: "Знаете ли вы, что сегодня - знаменитая годовщина этой битвы? 18 апреля 1775 года Пол Ревир проехал в полночь по сельской местности Новой Англии, предупреждая о приближении британских войск и начале американской войны за независимость, первой успешной антиколониальной войны в истории".

Сукарно проводил большую часть своего времени в поездках по Индонезии, которые часто длились неделями, не оставляя времени для зарубежных поездок. Однако в 1956 г., после семи лет пребывания у власти и превращения в одного из самых притягательных лидеров мира, он выразил заинтересованность в посещении Соединенных Штатов. Джон Фостер Даллес отнесся к этому с сомнением. Он не любил Сукарно не только за его нейтралистскую политику, но и за его личный стиль, который был откровенно гедонистическим и сопровождался парадом жен и подруг. Тем не менее, эта возвышающаяся фигура представляла собой стратегический приз. Фостер преодолел свои сомнения и рекомендовал Эйзенхауэру пригласить его.

"Как лидер и олицетворение борьбы своего народа за независимость, президент Сукарно занимает уникальное положение в Индонезии, крупнейшем и наиболее населенном государстве Юго-Восточной Азии", - писал он в служебной записке на имя президента. "Усилия, которые он прилагал всю жизнь, чтобы отделить Индонезию от голландского политического и экономического влияния, предопределили его отношение ко многим аспектам западного экономического и политического развития.... Я считаю, что мы можем расширить его кругозор и углубить его понимание благодаря визиту в Соединенные Штаты".

Фостер и вице-президент Никсон были в Национальном аэропорту, чтобы встретить Сукарно, когда он прибыл 16 мая 1956 года. Индонезийский лидер был, как всегда, элегантен в безупречно сшитом кителе, черной фетровой шляпе, солнцезащитных очках и с инкрустированной дубинкой. Когда он увидел оживленную толпу - двадцать пять тысяч человек пришли поприветствовать его, - он оторвался от своих телохранителей и бросился внутрь, пожимая руки, целуя и даже присев на корточки, чтобы представиться маленькому мальчику в ковбойском костюме. Наконец он вернулся к протоколу и вместе с госсекретарем и вице-президентом поехал в Белый дом. Эйзенхауэр ждал его у портика.

Их встреча была приятной, хотя лидеры двух стран не смогли разрешить свои разногласия. Сукарно возражал против американской поддержки голландских притязаний на западную часть Новой Гвинеи, на которую также претендовала Индонезия. Эйзенхауэр, следуя совету Фостера, не пошел на уступки и не предложил Сукарно никакой новой помощи. Лидеры двух стран перешли к светской беседе. Эйзенхауэр рассказал, что его любимым актером является Рэндольф Скотт, что неудивительно, поскольку во многих фильмах Скотта, таких как "Пограничный маршал" и "Незнакомец с ружьем", он играл роль, которую Эйзенхауэр представлял как свою собственную: морального законника, который неохотно применяет насилие для умиротворения опасных мест.

Вечером на государственном ужине Сукарно тепло отозвался о Соединенных Штатах. "Я - коричневый человек, индонезиец, азиат", - сказал он. "Но вы принимаете меня как друга. Разве это не настоящая демократия?"

Сукарно очаровал американцев. Он сказал им, что "влюблен в вашу страну" и приехал, чтобы "оценить вас по достоинству". Репортеры роились вокруг него. Их репортажи выходили под заголовками "Сукарно покорил Вашингтон" и "Президент Индонезии поразил столицу; он прервал турне, чтобы поцеловать дам, погладить младенцев". Газета New York Times назвала его "чувствительным азиатским националистом", обладающим "открытым и демократичным характером, очень похожим на характер среднего американца". Ожидание было велико, когда он прибыл на Капитолийский холм для выступления на совместном заседании Конгресса. Он не разочаровал и неоднократно прерывался аплодисментами, даже когда утверждал, что национализм, а не коммунизм, является самой мощной политической силой в мире.

"Поймите это, и вы получите ключ к пониманию большей части послевоенной истории", - сказал он. Если этого не понять, то никакие размышления, никакие словесные потоки и никакая "Ниагара" долларов не принесут ничего, кроме горечи и разочарования".

Сукарно закончил свою речь пожеланием, чтобы Бог "дал нам, Америке и Индонезии, самую лучшую дружбу, которая когда-либо существовала между народами". На следующий день в сопровождении своего двенадцатилетнего сына Гюнтера он отправился в двухнедельное турне по США. В Нью-Йорке ему устроили парад с бегущей строкой, а затем он начал паломничество, чтобы почтить память воображаемых спутников своей юности. Он посетил Маунт-Вернон, Монтичелло, Индепенденс-холл, а также места, связанные с Линкольном, в Спрингфилде (штат Иллинойс). К ним добавились Ниагарский водопад, Гранд-Каньон и Диснейленд, где его сопровождал сам Уолт Дисней и где он сфотографировался за рулем бамперной машины "Дамбо" вместе со своим сыном. Кульминацией поездки стал Голливуд - место, о котором мечтал сам сибарит. Одна из звезд, с которой он хотел встретиться, Ава Гарднер, была в Европе и не смогла принять его, но другая его любимица, Мэрилин Монро, прилетела из Канады, где она снимала фильм "Автобусная остановка", чтобы присутствовать на вечеринке в его честь в отеле Beverly Hills и спеть для него.

В серьезных вопросах Сукарно старался не обидеть. Например, он был озадачен страхом американцев перед коммунизмом, но говорил об этом лишь косвенно. "Я нахожу у американцев только один недостаток, - заметил он. "Они слишком полны страха. Боятся передозировки. Боятся неприятного запаха изо рта. Их преследует страх, что они никогда не избавятся от перхоти. Этого состояния души я не могу понять".

Позднее Сукарно писал, что он "пытался объяснить Джону Фостеру Даллесу политическую окраску нашей страны", но пришел к выводу, что "неприсоединение легко может быть неправильно понято Америкой. Америка любит вас только в том случае, если вы на той стороне, которую она выбирает. Если же вы не идете с ней в ногу, то автоматически считаетесь вступившим в советский блок". На это г-н Даллес ответил: "Политика Америки глобальна. Вы должны быть на той или иной стороне. Нейтрализм аморален".

В молодости Сукарно будоражил толпы людей страстными обличениями колонизаторов, правивших тогда голландской Ост-Индией. Он отсидел в тюрьме и "внутренней ссылке" на Борнео, стал лидером антиколониального движения, а затем, после окончательного ухода голландцев в 1949 г., стал первым президентом Индонезии. Посвятив свою жизнь освобождению страны от поработителя, он вряд ли был готов к тому, чтобы присоединить ее к новому, даже к своим любимым Соединенным Штатам.

Это привлекло Сукарно к нейтрализму. Он называл его mendayung antara dua karang - "метание между двумя рифами". Приняв его, он прямо отверг догмы "холодной войны". Это делало его отвратительным в глазах таких военачальников "холодной войны", как Фостер и Аллен.

Индонезия огромна - тысячи островов, разбросанных по территории, почти равной по ширине Соединенным Штатам Америки, - и невообразимо разнообразна. Ее главная задача - найти объединяющую идентичность. Для этого прежде всего необходим синтез: регионов, традиций, народов, идеологий, языков, систем верований и культур. Сукарно пришел к власти во многом потому, что был мастером синтеза. Для передачи своего видения индонезийской идентичности он использовал завораживающее ораторское искусство, сочетая традиционные и современные риторические стили и зачастую вызывая неистовые призывы и отклики. Он был революционером, который представил себе формирующуюся нацию и воплотил ее в жизнь.

Успех поездки Сукарно в США позволил многим в Вашингтоне предположить, что они завоевали его расположение. Они были очень недовольны, когда всего через несколько месяцев он посетил Китай и произнес речи, восхваляющие его экономический прогресс, а затем отправился в Советский Союз и приветствовал Ленина. Кульминацией стало заявление советских руководителей о предоставлении Индонезии кредита в размере 100 млн. долл.

Для Сукарно восхваление Китая и Советского Союза после восхваления США было способом "грести между двумя рифами". В Вашингтоне это было воспринято как предательство. Американцы с горечью говорили о вероломном госте, о ноже в спину. Time сообщила, что Сукарно нашел "много общего" с коммунистическими лидерами, и предупредила, что кредит в 100 млн. долл. "разместит советских "техников" в стратегических точках разросшейся республики, где уже есть хорошо организованная коммунистическая партия".

Сукарно почувствовал себя оскорбленным и ответил ему тем же. "Для меня и Декларация независимости, и Коммунистический манифест содержат глубокие истины, но Запад не позволяет найти средний путь", - посетовал он. Запад все время угрожает: "Вы хотите, чтобы над вами господствовали коммунисты?". Мы отвечаем: "Нет, но и мы не хотим, чтобы над нами доминировали вы". По крайней мере, Россия и Китай не обзывали нас, когда мы мило улыбались Америке".

Фостер и Аллен считали поездку Сукарно за "железный занавес" унизительной неудачей. В последующие месяцы они с интересом наблюдали за двумя другими событиями, изменившими облик Индонезии. Во-первых, Сукарно выступил с речью, в которой заявил, что ему надоели межпартийные разборки и он хочет "похоронить политические партии". Вторым событием стало восстание внутри армии, выразившееся в двух попытках переворота и сепаратистских настроениях на островах Суматра и Сулавеси. Из этой речи Фостер и Аллен сделали вывод, что Сукарно готовит скачок к коммунизму. Потрясения в армии позволили предположить, что они смогут остановить его.

Ни один известный документ не фиксирует начало американской кампании против Сукарно. Скорее всего, его и не будет, поскольку идея почти наверняка возникла во время одного из бесчисленных незаписанных разговоров Фостера и Аллена в годы их пребывания у власти. Однако момент, когда эта идея перешла в плоскость действий, можно зафиксировать: ноябрь 1956 года.

В один из дней того месяца заместитель директора ЦРУ по планам Фрэнк Виснер вызвал к себе недавно назначенного начальника отдела Дальнего Востока агентства Эла Ульмера и дал ему далеко идущее задание. Ульмер понимал, что Визнер говорит от имени Аллена, а также, косвенно, от имени госсекретаря и президента.

"Я думаю, что настало время подставить ноги Сукарно под огонь", - сказал Виснер.

Тем самым Фостер и Аллен начали одну из самых масштабных тайных операций десятилетия. Используя ресурсы Госдепартамента, ЦРУ, армии, флота, ВВС и морской пехоты США, они вооружили и обучили армию повстанцев численностью более десяти тысяч бойцов, реквизировали транспортные суда, крейсеры, подводные лодки и парк из пятнадцати военных самолетов B-26, оснащенных пулеметами 50-го калибра, провели длительную бомбардировочную кампанию и даже создали, возможно, первый порнофильм, снятый ЦРУ.

Менее чем через год после того, как американцы толпами приветствовали Сукарно, он стал четвертым монстром, которого Фостер и Аллен отправились уничтожать за границу.

"В конце 1950-х годов администрация Эйзенхауэра спровоцировала и решительно поддержала крупное восстание и гражданскую войну в Индонезии, разорвавшую страну на части", - так начинается один из немногих отчетов об этой операции, опубликованный спустя сорок лет. "Как имеющиеся документальные свидетельства, так и единодушие опрошенных сотрудников Госдепартамента и ЦРУ указывают на то, что среди высших руководителей администрации Эйзенхауэра Джон Фостер Даллес был наиболее агрессивным и последовательным в проведении этой политики".

Кампания против Сукарно, получившая название "Архипелаг", оставалась секретной дольше, чем большинство других кампаний, которые проводили Фостер и Аллен. К середине 1950-х годов их участие в свержении Моссадега и Арбенза стало в Вашингтоне открытым секретом, понятным всем, кто читал газету Saturday Evening Post. Сообщения об их кампании против Хо Ши Мина периодически появлялись в прессе по мере эскалации войны во Вьетнаме. Однако "Архипелаг" практически не освещался в прессе и оставался практически неизвестным в течение десятилетий.

Если тайная история братьев Даллесов - это тайная война, которую они вели против шести врагов, то их операция против Сукарно - самый скрытый ее эпизод.

* * *

Во время визита в Каир Сукарно ожидала ночь экстаза. Будучи человеком щедрым, он решил пригласить своего хозяина, пламенного египетского лидера полковника Гамаля Абдель Насера, разделить с ним удовольствие. Возможно, он догадывался, что ЦРУ прослушивает его телефон, но это его не остановило.

"Со мной здесь три шикарные стюардессы из Pan American, и они хотели бы устроить вечеринку", - сказал президент Индонезии президенту Египта.

Насер резко отказался и повесил трубку. Это свидетельствует о том, что главы двух государств имели разный темперамент. Однако в политическом плане они были удивительно похожи. Оба они были антиколониальными фанатиками, пришли к власти в годы после Второй мировой войны, стали мировыми лидерами на Бандунгской конференции 1955 г. и считали холодную войну дорогостоящим отвлечением от истинных мировых проблем. Они были титанами нейтрализма, близнецами-кошмарами для Фостера и Аллена.

Американцы были ошеломлены, когда в 1956 г. Египет начал получать оружие из Советского Союза - не только стрелковое, но и сотни танков и реактивных истребителей МиГ. Затем, что, возможно, стало еще большим потрясением, Советский Союз согласился предоставить Египту низкопроцентный кредит в размере 1,1 млрд. долл. для начала строительства Асуанской плотины.

Это был впечатляющий триумф советских войск. Они впервые принесли свою власть в арабский мир. Самое примечательное, что это произошло не в результате переворота или подрыва слабой политической системы, а по открытому приглашению популярного лидера. Стратегия Фостера привела именно к тому результату, которого он надеялся избежать.

Новая дружба между Египтом и Советским Союзом стала отчасти результатом просчета Вашингтона, но также и первым крупным успехом изменившегося советского подхода к Третьему миру. Согласно марксистской догме, революция должна была разразиться в странах, где массы промышленных рабочих угнетаются владельцами фабрик. Это исключало Африку и большую часть колониального мира, и в сталинскую эпоху Советский Союз не оказывал никакой помощи развивающимся странам. В 1956 г., почувствовав энергию зарождающихся постколониальных правительств, Н.С. Хрущев изменил курс. Он заявил, что странам, "не входящим в мировую социалистическую систему... теперь не нужно выпрашивать у своих бывших угнетателей современное оборудование. Они могут получить ее в социалистических странах". Затем он отправился в серию поездок в нейтральные страны, включая Бирму, Индонезию и Афганистан - страны, которые, по мнению Фостера, Эйзенхауэр не должен был посещать, поскольку их лояльность была неопределенной. Внезапно у США появился активный конкурент за влияние в странах, выходящих из колониального режима.

Это могло бы заставить Фостера смягчить свой тон в отношениях со странами третьего мира. Вместо этого он поступил наоборот, разгневавшись на любой режим, который, по его мнению, заигрывал с обоими противниками в холодной войне. Это оттолкнуло некоторых националистических лидеров и дало Советскому Союзу новые возможности в Африке и Азии.

Культивируя имидж друга третьего мира, Хрущев предпринял ряд примирительных шагов в Европе. Он вывел советские войска из Австрии и Финляндии, заключил мир с нейтралистским режимом Тито в Югославии, который Сталин клеймил позором. Мир стал видеть другую Москву.

"Страны с разными социальными системами могут не только существовать бок о бок", - заявил Н.С. Хрущев. "Необходимо идти дальше, улучшать отношения, укреплять доверие между странами, сотрудничать".

Фостер и Аллен расценили это как ловкий гамбит, направленный на завоевание пропагандистских очков, без малейшей доли искренности. Они распространили разведывательные данные, предупреждавшие, что более мягкая линия Хрущева - это "стратегия поражения Запада без войны" и "еще более серьезная угроза свободному миру, чем... агрессивная послевоенная политика Сталина". Эйзенхауэр согласился с этим и посетовал на "соблазнительное качество советских обещаний и заявлений".

Эйзенхауэр и его советники рассматривали политику "мирного сосуществования" далеко не как повод для оптимизма, а как большую угрозу свободному миру, чем сталинизм", - пишет историк Кеннет Осгуд. "Для американских политиков мирное сосуществование представляло собой угрожающую стратегию политической войны самого коварного типа. Оно вызывало сомнения во всей затее "холодной войны" и порождало "ложные надежды" на то, что урегулирование путем переговоров возможно".

Однако изменение настроений в Кремле дало Аллену две новые возможности для разведки.

Первый случай произошел, когда Хрущев объявил об ослаблении ограничений на туризм в Советском Союзе, введенных Сталиным. Вместо того чтобы обучать сотрудников ЦРУ выдавать себя за туристов, Аллен решил положиться на частных лиц, которые сами решили посетить Советский Союз. Его люди опрашивали многих из них, определяли, кто из них готов сотрудничать, изучали их маршруты и давали им индивидуальные задания. Некоторых просили купить определенные товары или обратить внимание на такие детали, как цвет дыма, выходящего из промышленного предприятия. Несколько человек, в основном русскоязычные ученые, были доставлены в Вашингтон, прошли многодневную или недельную подготовку в ЦРУ и получили задание сфотографировать такие секретные объекты, как базы подводных лодок и ракетные площадки.

"Эти туристы предоставляли необычайно много информации о ценных целях", - писал позднее один из сотрудников ЦРУ. "КГБ был прекрасно осведомлен о программе ЦРУ. Они просто предпочитали закрывать глаза на нетерпеливых туристов, которые не заходили слишком далеко".

Хрущев также начал программу военной помощи нейтральным странам. Это позволило Аллену, который усердно работал над получением информации о советском оружии, приступить к получению самого оружия. Он разрешил сотрудникам ЦРУ выплачивать вознаграждение до сотен тысяч долларов за конкретные предметы. Они покупали все - от пулеметов до руководств к ракетам класса "земля-воздух". Специалисты изучали эти материалы и использовали полученные знания для реорганизации американских систем вооружения и тактической доктрины.

Египет стал одной из первых стран, извлекших политическую выгоду из нового интереса Советского Союза к странам третьего мира. Воодушевленный Москвой, Насер усилил свои призывы к революции в Саудовской Аравии, Ираке и Иордании, где правили прозападные монархи. Затем он объявил о плане разрушения границ между арабскими странами и создания гигантского панарабского государства. В Вашингтоне предполагали, что это новое государство будет просоветским. "Насер мог стать орудием русских", - сказал Фостер Эйзенхауэру. Во время визита в Каир Аллен впал в ярость, когда один из сотрудников отдела по связям с общественностью рассказал ему о растущем могуществе Насера.

"Если этот ваш полковник зайдет слишком далеко, - поклялся он, - мы переломим его пополам!"

Эта бравада улетучилась после вторжения британских войск в Египет в конце 1956 года. Эйзенхауэр и братья Даллес расценили это вторжение как недопустимую попытку утвердить европейскую власть на Ближнем Востоке. Кроме того, они разрабатывали собственный антинасеровский заговор, а после того как Насер вышел из Суэцкого кризиса героем, все перспективы мобилизовать египтян против него испарились. Однако, несмотря на эту неудачу, американцы по-прежнему были готовы нанести удар. Эйзенхауэр заявил Совету национальной безопасности, что он хочет принять "меры, даже радикальные".

Эти меры превратились в план, известный под названием "Омега". Он начинался как план уничтожения Насера, но огромная популярность Насера, закрепленная его триумфом в Суэце, заставила Фостера и Аллена скорректировать его. Они свели "Омегу" к менее масштабной операции, направленной на преследование Насера и ограничение распространения его влияния в других арабских странах. Это был давно не признаваемый эффект Суэцкого кризиса: он помог Фостеру и Аллену отказаться от тайной кампании по свержению Насера.

"С учетом концепции "Омега", - писал историк Рэй Такейх, - Суэц должен быть сведен к его надлежащему измерению: побочное шоу, которое нарушило политику Эйзенхауэра, направленную на тайный подрыв Насера и его радикальных союзников".

Программа "Омега" предусматривала кампанию эскалации принуждения, но не имела определенной цели. В разные моменты она ставила перед собой задачу заставить Насера разорвать связи с Советским Союзом, признать Израиль, прекратить субсидирование националистов в других арабских странах и отдать приказ "о публичной переориентации египетских информационных СМИ на пропаганду сотрудничества и тесного экономического взаимодействия с Западом, включая публичное заявление Насера по этому поводу". Для достижения этих целей США приостанавливали программы помощи, отказывались от продажи оружия, укрепляли проамериканские режимы в соседних странах и совместно с Великобританией противодействовали влиянию Насера во всем арабском мире.

Формирование общественного облика "Омеги" стало последним крупным дипломатическим проектом Фостера. Эйзенхауэр представил его в речи на совместном заседании Конгресса 5 января 1957 г., и он стал известен как "Доктрина Эйзенхауэра", но в основном это была работа Фостера. Ее суть отражала его любимую тему: "стремление России доминировать на Ближнем Востоке" угрожало свободе и американским интересам там.

"Теперь на Соединенные Штаты ложится большая ответственность", - заявил Эйзенхауэр. "Одних слов недостаточно".

Эйзенхауэр попросил у Конгресса 200 млн. долл. на поддержку арабских правительств, "стремящихся к сохранению национальной независимости". Аплодисменты были скромными, и когда позже Фостер появился на слушаниях в Конгрессе, он встретил большой скептицизм. Сенаторы потребовали от него объяснить, как он собирается потратить эти 200 млн. долл. Он возмутился, заявил, что не будет "телеграфировать противнику о своих ударах", и предупредил, что если Конгресс не предпримет никаких действий, то Ближний Восток вскоре охватит "максимальная катастрофа". Сенат ждал два месяца, прежде чем утвердить ассигнования.

Фостер и Аллен разработали несколько проектов "Омега", которые, как они надеялись, должны были притушить разгорающийся пожар арабского национализма. Они продвигали короля Саудовской Аравии Сауда в качестве соперника Насера; пытались спровоцировать военный переворот против пронасеровского режима в Сирии, но были поставлены в неловкое положение, когда несколько сирийских офицеров выступили по телевидению и рассказали, что получили деньги от "продажных и зловещих американцев"; и даже рассматривали возможность нанять угандийских наемников для нападения на Верхний Египет. Из этих планов ничего не вышло.

В Ливане Аллену больше повезло со старой доброй операцией по покупке голосов. Бенефициаром был христианский политик, президент Камиль Чамун, который стремился переполнить парламент, чтобы снять запрет на переизбрание президента. Чамун заключил сделку с американцами и вскоре увидел результаты, как вспоминал впоследствии человек Аллена в Бейруте:

В течение всех выборов я регулярно ездил в президентский дворец с портфелем, набитым ливанскими фунтами, а затем поздно вечером возвращался в посольство с пустым жестяным чемоданчиком, который я унес с собой, чтобы его пополнили финансисты ЦРУ. Вскоре мой золотой "ДеСото" с ярко-белым верхом стал обычным зрелищем у дворца, и я предложил Чамуну воспользоваться услугами посредника и более отдаленным местом. Когда президент стал настаивать на том, чтобы он проводил все операции самостоятельно, я смирился с тем, что любому, кому это действительно интересно, не составит труда догадаться, что именно я делаю.

Проект по фальсификации выборов в Ливане удался, но это была скромная операция по тем меркам, к которым привыкли Фостер и Аллен. Они сочли "Омегу" неудовлетворительной. Их целью больше не было уничтожение режима. Насер поставил их в тупик. Тем временем, в полумире от них, Архипелаг набирал обороты. Насер был обескураживающе силен, но Сукарно выглядел заманчиво слабым.

* * *

Когда Эйзенхауэр начинал второй срок, он и братья Даллес испытывали глубокое разочарование в связи с развитием событий в Восточной Азии. Шок от "потери" Китая все еще отдавался в Вашингтоне. Хо Ши Мин отвоевал у "свободного мира" кусок Вьетнама и превратил его в коммунистический анклав. Теперь Сукарно, казалось, отрывал Индонезию от Запада.

Фостер и Аллен провели ряд тайных операций, в том числе продолжительные кампании против двух наиболее известных нейтральных стран Восточной Азии - принца Камбоджи Нородома Сианука и принца Лаоса Суванна Пхума. Индонезия была во много раз больше, богаче и стратегически более ценной страной, чем Камбоджа и Лаос. Это делало Сукарно гораздо более привлекательной мишенью.

Сукарно не просто отвергал антикоммунизм как основу внешней политики. Он рассматривал местную коммунистическую партию, известную как Partai Komunis Indonesia, или PKI, как еще одну фракцию, которую необходимо было уравновешивать. Это была самая малочисленная из четырех основных политических партий Индонезии, и он считал, что она заслуживает влияния, соизмеримого с ее поддержкой населением. Таким образом, Фостер и Аллен завершили картину, которую они увидели при знакомстве с Индонезией.

Для них этот новорожденный и еще нестабильный гигант казался огромным домино, способным упасть с разрушительной силой. Индонезийские острова находятся в непосредственной близости от Вьетнама и Китая. Через них проходят жизненно важные морские пути. Некоторые из них ошеломляюще богаты ресурсами. Лидер этой пробуждающейся страны Сукарно не только отказался от союза с США, но и открыто заигрывал с Москвой. На родине он свободно сотрудничал с ИПК. Он национализировал несколько крупных голландских предприятий и угрожал иностранной нефтяной промышленности - не только Royal Dutch Shell, но и американским нефтяным компаниям, включая предшественников Texaco, Chevron и Mobil.

Заманчиво сделать вывод, что Фостер и Аллен выбрали Сукарно по геополитическим причинам. Они опасались, что он ведет огромную страну в орбиту Москвы. Опыт работы в Иране, Гватемале и Вьетнаме отточил их мастерство в подрыве правительств. Волнения в офицерском корпусе дали им шанс действовать. Такое стечение мотивов, средств и возможностей побудило их нанести удар по Сукарно.

Однако Индонезия и ее ослепительно харизматичный лидер представляли собой вызов не только стратегический, но и концептуальный, культурный, даже духовный. Никогда еще Фостер и Аллен не сталкивались с противником, чье мировоззрение настолько отличалось от их собственного. Они сформировались под влиянием миссионерского кальвинизма и американской традиции пионеров, верили, что на земле воюют силы божьи и сатанинские, и считали себя призванными сокрушить сатанинские силы. Сукарно был выходцем из противоположной традиции, которая подчеркивает гармонию и примирение, считает, что добро и зло смешаны повсюду, и не приемлет конфронтации. То, что Фостер и Аллен приняли за отказ Сукарно от Запада, на самом деле было его попыткой проводить внешнюю политику в соответствии с принципами, определяющими жизнь в Индонезии, и особенно на его родном острове Ява.

"Считается, что яванцу свойственно избегать формулирования долгосрочного плана действий, чтобы контролировать будущее и давать критерий для принятия сиюминутных решений", - писал один из историков. "Скорее яванец позволит окружающим его силам действовать самостоятельно".

Хотя в основе проекта "Архипелаг" лежало смелое применение силы - тайная война, - его цель, как и цель проекта "Омега", направленного против Насера, оставалась на редкость двусмысленной. Фостер и Аллен понимали, что у них мало шансов свергнуть Сукарно и заменить его на покорного клиента, как это было сделано с Моссадехом и Арбензом. Они не стали выдвигать своего кандидата на пост лидера страны, как это было во Вьетнаме. Вместо этого они решили поддержать офицеров-диссидентов в надежде напугать Сукарно, чтобы он понял, что должен заключить мир с Вашингтоном. Если бы все прошло успешно, они могли бы даже добиться распада Индонезии. В этом случае Сукарно останется под контролем Явы, где проживает большая часть населения Индонезии, но другие богатые ресурсами острова окажутся под влиянием Вашингтона.

"Не связывайте себя бесповоротно с политикой сохранения единства Индонезии", - говорил Фостер Хью Каммингу, дипломату из Вирджинии, которого он выбрал послом в Индонезии. "Территориальная целостность Китая стала шибболетом. В конце концов, мы получили территориально интегрированный Китай - в чью пользу? Коммунисты.... Что касается разницы между территориально единой Индонезией, склоняющейся и прогрессирующей к коммунизму, и распадом этой страны на расовые и географические единицы, я бы предпочел последнее".

Камминг разделял чувство предательства, охватившее официальный Вашингтон после того, как Сукарно пересек "железный занавес" и похвалил коммунистических лидеров. Его гнев, как и гнев Фостера, усилился, когда Сукарно пригласил американского и советского президентов посетить Индонезию. Советский президент Климент Ворошилов, официально являвшийся председателем Президиума Верховного Совета, согласился и совершил поездку. Фотографии, на которых он обнимает Сукарно, появились во всех индонезийских газетах. Эйзенхауэр так и не посетил страну.

По мере формирования "Архипелага" Фостер отозвал посла Камминга и назначил его начальником Бюро разведки и исследований Госдепартамента, в обязанности которого входила координация проектов, осуществляемых совместно Госдепартаментом и ЦРУ. На этом посту Камминг настолько увлекся Индонезией, что некоторые называли его "помощником секретаря, отвечающим за Индонезию". Он помог написать тревожный доклад, который Фостер и Аллен представили Совету национальной безопасности 14 марта 1957 года.

"Процесс дезинтеграции продолжается в Индонезии до такой степени, что только остров Ява остается под контролем центрального правительства", - утверждалось в докладе. Это было сильно преувеличено, поскольку сепаратисты появились лишь на нескольких островах и не контролируют ни одного. Это также противоречило депешам нового американского посла в Индонезии Джона Эллисона, который представлял страну как стабильную и призывал к политике "терпения и понимания".

Фостер охотно следил за "диссидентствующими полковниками" на Суматре и Сулавеси с момента их появления в конце 1956 года. Когда посол Эллисон попытался организовать встречу, на которой полковники могли бы сгладить свои разногласия с Сукарно, Фостер приказал ему отказаться от этой затеи. Затем, в середине 1957 г., офицеру ЦРУ на Суматре сообщили, что полковник Малудин Симболон, самый влиятельный командир диссидентов, желает встретиться с кем-то из сотрудников агентства. Встреча была организована. Обе стороны выразили заинтересованность в партнерстве.

В последующие несколько месяцев контакты между сотрудниками ЦРУ и мятежными индонезийскими полковниками активизировались. ЦРУ стало направлять диссидентам деньги, оружие и советников. У них были разные, но пересекающиеся цели. Американцы хотели ранить Сукарно, так как считали его дурочкой коммунистов. Их новые индонезийские друзья хотели сделать это, потому что стремились к большей власти для себя - Сукарно отказался назначить полковника Симболона начальником штаба - и для внешних островов. Казалось, что это вполне подходящий вариант.

Летом 1957 г. Сукарно продолжил реализацию планов по формированию четырехпартийного правительства, в состав которого должна была войти ИПК, добившаяся высоких результатов на выборах в местные органы власти. Вице-президент Мохаммад Хатта, считавшийся оплотом против коммунизма и защитником внешних островов, стал проявлять недовольство и в конце концов ушел в отставку. Американские аналитики пришли к выводу, что строительство на одном из островов на западе Индонезии является подготовкой к созданию нового аэропорта, который, по их мнению, может стать базой для советских истребителей. В Вашингтоне ЦРУ подготовило документ National Intelligence Estimate, в котором прогнозировалось "постоянное усиление коммунистического влияния" в Индонезии.

Пока люди Аллена работали тайно, Фостер оказывал дипломатическое и политическое давление. Он заблокировал продажу запасных частей для вооружения индонезийской армии американского производства. Он дал указание своему новому заместителю, заместителю государственного секретаря Кристиану Хертеру, не останавливаться в Индонезии во время своей запланированной поездки по Восточной Азии. Затем, отвергнув настоятельный совет посла Эллисона, он использовал американское влияние в ООН, чтобы заблокировать обсуждение претензий Индонезии на западную часть Новой Гвинеи.

Фостер держал "Архипелаг" в секрете от посла Эллисона и почти всех остальных, кто участвовал в формировании официальной американской политики в отношении Индонезии. 3 сентября, не посоветовавшись с Эллисоном и не уведомив его, он обратился в Совет национальной безопасности с просьбой санкционировать "все возможные тайные средства" для содействия военному мятежу в Индонезии. Всякий раз, когда они с Алленом представляли столь далеко идущий план, все понимали, что президент Эйзенхауэр его одобрил и что они должны проголосовать за него положительно. Они так и поступили, без обсуждения. Аллен немедленно направил полковнику Симболону 50 тыс. долл.

"Пришлите еще книг", - написал Симболон после получения.

Не зная о том, что "Архипелаг" находится в стадии разработки, посол Эллисон предложил Сукарно сделку: Соединенные Штаты направят ему щедрую помощь в обмен на обещание "строго контролировать всю коммунистическую деятельность в Индонезии". Фостер и Аллен, как и в Гватемале, столкнулись с послом, который предпочитал дипломатию тайному вмешательству.

"Эллисон продолжал поднимать назойливые вопросы на протяжении всей разработки операции", - вспоминал впоследствии один из сотрудников ЦРУ. "Мы решили эту проблему, уговорив Аллена Даллеса, чтобы его брат освободил Эллисона от должности".

После отъезда хлопотливого посла - его отправили в Чехословакию - люди Аллена приступили к интенсивной фазе обучения и снабжения. Они использовали порты, аэродромы и секретные базы на Филиппинах, Тайване, Сингапуре, Таиланде, Окинаве, Гуаме и Сайпане. Фрэнк Виснер позже вспоминал, что когда он вручил Аллену ваучер на 10 млн. долл. в качестве первого платежа за все это, Аллен подписал его "с легким торжеством".

Одна из идей Аллена заключалась в том, чтобы использовать бабство Сукарно против него самого. Сначала он одобрил распространение новостей о стюардессе российской авиакомпании, которая, по всей видимости, вступила в связь с Сукарно. Затем он задумал один из самых странных своих проектов - порнографический фильм с участием актера, загримированного под Сукарно.

Аллен рассудил, что фильм будет казаться реальным, учитывая то, что все знали о привычках Сукарно, и решил, что его можно использовать для подрыва авторитета Сукарно. В фильме под названием "Счастливые дни" снимался актер в латексной маске, изготовленной отделом технических услуг ЦРУ, с лысой головой, поскольку Сукарно якобы очень трепетно относился к своему облысению. Отпечатки были незаметно разбросаны по всей Восточной Азии, но явного эффекта не произвели.

Гораздо более мощными были тонны оружия, выливавшиеся на причалы и падавшие с неба в удерживаемую повстанцами Индонезию благодаря ЦРУ. Только одна крупная партия, доставленная на барже в начале 1958 г., включала восемнадцать тысяч гранат, четыре тысячи винтовок и карабинов, более двух тысяч мин, сотни пулеметов, реактивных снарядов и минометов. Начальник военно-морских операций адмирал Арли Берк приказал оперативной группе во главе с крейсером "Принстон", на борту которого находились морские пехотинцы и двадцать вертолетов, подойти к индонезийскому побережью.

Фостер с напряженным интересом наблюдал за происходящим. Он начал надеяться, как он сказал заместителю министра Гертеру, что конфликт в Индонезии может "дойти до такой точки, когда мы сможем с полным основанием отозвать наше признание правительства Сукарно и предоставить его диссидентским элементам на Суматре, а также высадить войска для защиты жизни и собственности американцев - использовать это как предлог для того, чтобы произвести там серьезные изменения". В своих публичных заявлениях он говорил, что в Индонезии скоро может появиться новое правительство, "которое будет отражать реальные интересы и желания индонезийского народа", и что это сделает его "очень счастливым".

Энтузиазм Вашингтона, естественно, передался сотрудникам ЦРУ на местах, а через них - недовольным индонезийским полковникам, которые стали их клиентами. 10 февраля 1958 г. со своей базы на Суматре полковники выдвинули публичный ультиматум: Сукарно должен уволить министра обороны, восстановить в должности вице-президента Хатту и объявить ИПК вне закона. Первые два требования были их собственными. Третье требование предложили их новые американские друзья.

Диссиденты дали Сукарно пять дней на выполнение требований. Он их проигнорировал. В ответ они провозгласили себя Революционным правительством Индонезии. На пресс-конференции, состоявшейся на следующий день в Вашингтоне, Фостер заявил, что на такую крайность их толкнуло "беспокойство по поводу растущего влияния коммунистов".

"Мы не принимаем никакого участия и не вмешиваемся в эти внутренние государственные проблемы", - поспешил добавить он.

Сукарно, всегда ловкий и примирительный, предпочитал игнорировать волнения на внешних островах и относился к несчастным полковникам не как к врагам, а как к заблудшим овцам. Но когда они объявили о своем отделении, у него не осталось другого выхода, кроме как применить силу. На его сторону встали военачальники. Начальник штаба армии генерал Абдул Харис Насутион объяснил, почему.

"Если правительство позволяет нескольким подчиненным ему командованиям предъявить ему ультиматум, а затем выполняет их требования, то мы можем оценить, что ни одно будущее правительство не устоит", - заявил генерал Насутион в своем выступлении. "Что бы ни случилось, подобная ситуация должна быть осуждена".

Генерал Насутион начал действовать более решительно, чем ожидали Фостер и Аллен. Он направил на Суматру пять батальонов десантников и морских пехотинцев, приказал блокировать море и начал планировать кампанию воздушных бомбардировок. Американцы ответили на это новыми десантами и отправкой новой флотилии с двумя батальонами морской пехоты в воды близ Индонезии. На нескольких островах начались столкновения, приведшие к сотням жертв.

Фостер и Аллен работали над разжиганием гражданской войны в Индонезии. Теперь она началась.

* * *

Однажды поздно вечером на открытой правительственной заставе в Южном Вьетнаме два испуганных западных туриста были вынуждены укрыться, когда в их машине закончился бензин. В темноте их разговор перешел на растущую роль США во Вьетнаме. Один из них, идеалистически настроенный молодой американец, сказал, что Соединенные Штаты вмешиваются в ситуацию потому, что вьетнамцы "не хотят коммунизма". Затем он добавил: "Если Индокитай уйдет...".

"Я знаю этот рекорд", - перебил его пожилой британский собеседник. "Сиам уходит. Малайя уходит. Индонезия идет. Что означает "уходит"?"

"Они будут вынуждены верить в то, что им говорят, им не позволят думать самостоятельно".

"Вы думаете, крестьянин думает о Боге и демократии, когда заходит ночью в свою глинобитную хижину?" - недоверчиво спрашивает пожилой мужчина. "Я знаю, какой вред приносят либералы, но у меня нет особого желания видеть вашу победу".

Эта вымышленная сцена стала точкой опоры для угрюмого шедевра Грэма Грина "Тихий американец", ставшего бестселлером в 1957 г. и перенесшего многих американских читателей в незнакомое им место. Географически это был Вьетнам, но политически он был еще более странным и сложным для понимания. Пожилой мужчина рассказывает своему молодому американскому другу о том, что внешние силы всегда в конечном итоге угнетают людей, которым они приходят на помощь, и ненавидят их за это. Американец, который, как постепенно выясняется, является сотрудником ЦРУ, вроде бы искренне верит, что помогает Вьетнаму, но в итоге его самонадеянность и "половинчатые идеи" приводят к катастрофе.

"Я знаю, что твои мотивы хороши, они всегда хороши", - говорит ему пожилой человек. Позже он размышляет: "Его невинность меня возмущала... Но разве он не был прав, когда был молод и заблуждался?"

Книга "Тихий американец" вызвала бурю протеста. Среди возмущенных был и человек Аллена в Сайгоне, Эдвард Лэнсдейл, который, по мнению некоторых, послужил образцом для изображенного в книге благонамеренного ЦРУшника. Другим был Джозеф Л. Манкевич, продюсер, режиссер и сценарист, снявший такие голливудские хиты, как "Все о Еве" и "Филадельфийская история". Сотрудничая с лоббистской группой "Американские друзья Вьетнама", связанной с ЦРУ, Манкевич приобрел права на экранизацию "Тихого американца". Он сказал друзьям, что "полностью изменит" смысл книги, и так и сделал. В фильме снялся герой войны Оди Мерфи (Audie Murphy) в роли американца во Вьетнаме, который теперь изображен как самоотверженный защитник свободы, а не как заблуждающийся империалист. Лэнсдейл, помогавший писать сценарий, оценил его как "превосходное изменение по сравнению с романом отчаяния мистера Грина". Грин был потрясен. Так же, как несколькими годами ранее с "Фермой животных", ЦРУ помогло превратить глубокомысленную книгу об опасностях власти в простодушную басню времен холодной войны.

Роман "Тихий американец" еще не успел войти в списки бестселлеров, когда в Литл-Роке (штат Арканзас) произошел взрыв насилия в реальной жизни. Многие американцы были потрясены графическими изображениями толпы, пытавшейся помешать чернокожим детям поступить в государственную школу. Еще более сильный эффект эти кадры произвели за рубежом, где они были восприняты как свидетельство расизма в США и с ликованием использованы левыми. Фостер, видя нанесенный ущерб, испытывал горечь.

"Эта ситуация разрушает нашу внешнюю политику", - сказал он Эйзенхауэру. "Последствия этого в Азии и Африке будут для нас хуже, чем Венгрия для русских".

Вечером 4 октября 1957 г. миллионы американцев, желая отдохнуть от жизненных неурядиц, уселись перед телевизорами, чтобы посмотреть премьеру нового комедийного сериала "Оставьте это Биверу". Однако незадолго до премьеры дикторы вечерних новостей сообщили о поразительном событии: Советский Союз запустил космический корабль, и сейчас он кружит над Землей. Многие зрители выбежали на улицу. Они были ошеломлены, увидев, что по небу движется маленькая светящаяся точка. Это был Спутник, первый искусственный спутник Земли, запущенный страной, которую большинство американцев считали отсталой и лишенной науки.

Фостер стремился преуменьшить значение запуска Спутника, говоря о том, что его важность "не следует преувеличивать", и заверяя американцев в том, что их правительство имеет собственную космическую программу, которая "находится в стадии планомерного развития". Эйзенхауэр сомневался в целесообразности запуска "одного маленького шарика в воздух". Ни тот, ни другой не предвидели "паники по поводу Спутника", охватившей страну. Казалось, что Советский Союз внезапно контролирует небо. Многие американцы опасались, что это лишь вопрос времени, когда противник использует это преимущество для шпионажа, запугивания или бомбардировок.

Давайте не будем делать вид, что "Спутник" - это не что иное, как поражение Америки", - мрачно заключил Лайф.

Особенно тяжело новость о запуске Спутника была воспринята в ЦРУ. Один из офицеров в отчаянии сказал коллеге, что, несмотря на все, что сделали их руководители, чтобы пробудить их, американцы все еще недооценивают смертельную опасность коммунизма, который, по его словам, "подобен раковой опухоли". Позже коллега написал, что этот офицер "был не одинок в своем пессимизме. Казалось, что все ведомство пронизано им. Мы все боялись, что наш образ жизни, наша свобода, наши религии напрямую подвержены раковой опухоли.... Мы в агентстве чувствовали, что битва за свободу мира теперь, в значительной степени, в наших руках".

Опасения усилились через два месяца, когда на мысе Канаверал собрались толпы людей, чтобы увидеть запуск ракеты-носителя "Авангард", которая должна была вывести в космос первый американский спутник. Последовали постоянные задержки, и в конце концов запуск был отменен. Фостер был в ярости. На следующий день на заседании Совета национальной безопасности он назвал отмену запуска "катастрофой для США", которая "превратила нас в посмешище для всего свободного мира". Худшее было еще впереди. Когда ракета была наконец запущена, и миллионы людей наблюдали за этим по телевидению, она на несколько мгновений зависла над стартовой площадкой, а затем взорвалась.

Эти события вызвали волну реакций в Вашингтоне, включая создание Национального управления по аэронавтике и исследованию космического пространства. Они также усилили распространившееся ощущение, что и президент, и госсекретарь стали слабыми и усталыми. За двадцать шесть месяцев, прошедших после инфаркта Эйзенхауэра, он перенес и илеит - воспаление кишечника, и легкий инсульт. Его речь ощутимо замедлилась. На публике он иногда казался отрешенным и отрешенным.

Фостер также утратил свой пыл и начал замедляться. Мир вступал в период глубоких перемен, а он застыл в непримиримости. Он относился к Никите Хрущеву так же, как и к Сталину: как к врагу человечества. В свое время он публично отверг предложение Москвы о возможности визита министра обороны СССР в Вашингтон. Его враждебность к "красному Китаю" оставалась страстной, доводя его до таких крайностей, как отказ разрешить американскому зоопарку ввезти панду из Китая и утверждение обвинительного заключения против торговца марками, продававшего китайские марки. Он постоянно ездил по Европе и уделял пристальное внимание вопросам европейской безопасности, но не мог или не хотел вступать в борьбу с идеалами национализма и нейтрализма, пробивавшимися в странах третьего мира. Сенатор Джозеф Кларк из Пенсильвании в своей широко освещаемой речи утверждал, что Фостер потерял доверие союзников Америки и "многих из нас в Конгрессе". Консерваторы, такие как обозреватель Джозеф Алсоп, и либералы, такие как сенатор Хьюберт Хамфри из Миннесоты, призывали к его отставке.

За годы пребывания у власти у Фостера сложился образ чопорного, запретного и ненавидящего развлечения человека. В последние годы жизни он казался еще кислее, чем когда-либо. Молодая восходящая комедиантка Кэрол Бернетт воспользовалась этим имиджем и написала песню, сатирическую на хиты ду-воп конца пятидесятых годов, в которой девушки пели о том, что мгновенно влюбляются в романтичных и сексуальных парней. Поскольку Фостер был известен как полная противоположность романтичным и сексуальным парням, песня-шутка Бернетт захватила воображение публики и стала хитом эпатажа.

Впервые я увидел его в ООН.

О, я никогда не была в восторге от мужчин.

Но я упал в обморок, и барабаны начали стучать, а потом

Я выставил себя на посмешище из-за Джона Фостера Даллеса.

Большинство американцев понимали, что ослабление Эйзенхауэра было вызвано, по крайней мере, частично, болезнью. Лишь немногие знали, что то же самое происходило и с Фостером. В конце 1956 г. после жалоб на боли в животе ему была сделана трехчасовая операция. Врачи обнаружили рак. Фостер несколько недель лечился в Ки-Уэсте, после чего вернулся к работе. В течение следующего года он медленно слабел.

Когда 1957 год подошел к концу, Фостер присоединился к остальным членам клана Даллесов на рождественском ужине в доме Элеоноры в Маклейне. Он был в хорошем настроении и сытно поел. Его подарки Элеоноре были классическими: несколько желтых юридических блокнотов - он купил их в большом количестве - и чек, на который она могла купить новый радиоприемник.

У Фостера был обычный набор забот. Он только что вернулся с саммита НАТО в Париже и отбивался от нового витка предложений по нейтрализации Германии. Лидеры стран третьего мира, собравшиеся в Каире, приняли резолюции, осуждающие ядерные испытания и подтверждающие право правительств национализировать иностранные предприятия. В прессу просочилась информация о том, что угроза войны с Советским Союзом может "стать критической" в течение одного-двух лет, что вызвало новую дрожь страха в стране, а также секретный доклад, подготовленный для президента Эйзенхауэра.

Это опасение способствовало давлению на американского и советского лидеров в пользу встречи на высшем уровне. Фостер всегда выступал против таких встреч на высшем уровне, и в своей первой речи 1958 года он повторил свою точку зрения. "Большой выгодой для Советов будет встреча, на которой, как я уже сказал, будут произноситься банальные слова о мире, - предупреждал он, - и подразумеваться, что больше нет необходимости вести военную подготовку, платить налоги для того, чтобы иметь программу взаимной безопасности и т.п. Если Хрущеву удастся добиться этого, то это будет величайшим триумфом его карьеры".

Вскоре после произнесения этой речи Фостер вылетел с визитом к своему верному союзнику, шаху Ирана, а затем в Турцию. Вскоре после его прибытия в американское посольство в Анкаре в здании, расположенном на его территории, прогремел взрыв. Улицы заполнили враждебные демонстранты.

В поисках более спокойного приема Фостер совершил следующую поездку в Западный Берлин, где его сестра была чем-то вроде героини, а сам он был более популярен, чем где-либо еще на земле, включая Вашингтон. Его, как всегда, тепло приняли. Джанет воспользовалась случаем, чтобы съездить в Мюнстер к их сыну Эйвери, который учился там в иезуитской семинарии.

25 февраля 1958 г. Фостер отметил свое семидесятилетие. В том же году исполнился пятьдесят первый год со дня его первой дипломатической миссии в качестве секретаря Джона Уотсона Фостера на Гаагской мирной конференции. Весной он отправился в Принстон на пятидесятую встречу выпускников. Аллен, для которого это была сорок четвертая встреча выпускников, сопровождал его. Ему было легче, чем брату.

Напряженность в семье ослабла, так как Аллен и Кловер пришли к соглашению, которое освобождало его от большинства супружеских обязанностей. По одной из версий, они "на самом деле не разошлись; скорее, у них сложились отдельные жизни, которые часто сходились, но при этом шли разными путями". Аллен жил как кокетливый холостяк, каким он себя всегда представлял.

Почти так же ловко он управлялся с Конгрессом. Бюджет ЦРУ вырос примерно до 350 млн. долларов, что в начале XXI века было примерно в восемь раз больше. Эта цифра никогда не обнародовалась. Ассигнования скрывались на счетах, предназначенных для Пентагона, Госдепартамента и других ведомств. Конгресс утверждал их на секретных слушаниях. По словам административного помощника Аллена Лоуренса Уайта, члены Конгресса не задавали никаких существенных вопросов.

Директор всегда начинал с краткого изложения ситуации в мире в самых общих чертах. Но то, как он это говорил, звучало очень внутренне и конфиденциально. Как правило, на этом все и заканчивалось. [Председатель комитета по ассигнованиям Палаты представителей] Кларенс Кэннон чаще всего говорил: "Теперь я хочу задать один вопрос. Достаточно ли у вас денег для нормального ведения дел?". И Даллес отвечал: "Я думаю, господин председатель, я попросил столько, сколько смогу потратить с умом. Если у меня возникнут проблемы, я вернусь в ваш комитет". И Кэннон стукнул молотком: "Заседание закрыто". Вот и все.

Иногда конгрессмен или сенатор действительно задавал вопрос, обычно о том, что они прочитали в газете. Но так же часто сенатор [Ричард] Рассел или Кэннон перебивали: "Не надо нам об этом рассказывать, если нам это не нужно знать".

Время от времени Аллену удавалось отдохнуть от проведения секретных операций и игры в вашингтонскую политику. Одна из его любимых подруг, королева Греции Фредерика, приехала в США с гастролями вместе со своим сыном, будущим королем Константином II, и как раз когда поездка подходила к концу, она без объяснения причин объявила, что останется еще на неделю. Она приехала в Вашингтон, обсудила "духовные ценности" с президентом Эйзенхауэром в Овальном кабинете, а затем посетила Аллена. Они пробыли наедине в его кабинете около часа, когда в кабинет постучал помощник. Не услышав ответа, он вошел. Кабинет был пуст, но он услышал шум из прилегающей гардеробной. Позже из нее вышли Аллен и королева. Когда ее везли обратно в греческое посольство, королева предложила одну из причин столь прочных греко-американских отношений.

"Мы просто обожаем этого человека!" - воскликнула она.

* * *

Когда в начале 1958 г. в Индонезии начались боевые действия, Аллен заявил президенту Эйзенхауэру и Совету национальной безопасности, что у повстанцев есть "разумные шансы на победу". Сукарно предпочел сопротивляться, а не добиваться мира. Фостер и Аллен смели надеяться, что смогут победить его.

Начало этой войны заставило нервничать весь мир. Time поместил Сукарно на обложку, вызывающе смотрящегося на темном неспокойном фоне. Внутри была помещена двухстраничная карта, на которой значками были отмечены ресурсы Индонезии, включая не только нефть, уголь, каучук, золото, никель и бокситы, но и орангутангов, комодских драконов и охотников за головами. В сопроводительной статье восстание изображалось так, как того хотели Фостер и Аллен: как патриотическое восстание против коммунизма, без намека на вмешательство извне.

На прошлой неделе Индонезия, охваченная гражданской войной, оказалась под угрозой раскола на части.... Все, о чем просили повстанцы, - это чтобы президент Индонезии 1) вел себя конституционно, 2) отказался от партнерства с коммунистической партией ...

Восстание в Индонезии - это не столько революция против Сукарно, сколько последняя попытка встряхнуть опьяневшего президента и привести его в состояние трезвого рассудка, а также надежда на то, что призыв к созданию нового правительства может привести его к очищению собственного.

Прислушается ли к нему Сукарно, волнует весь свободный мир. Из всей вереницы островов, опоясывающих великий азиатский континент, - Японии, Окинавы, Формозы, Филиппин, Индонезии - только Индонезия не привержена Западу. Если, что представляется вполне возможным, Сукарно приведет свою страну к коммунизму, коммунисты совершат гигантский прыжок через стратегический барьер.

В течение следующих нескольких недель войска Сукарно наносили удары по повстанцам, применяя бомбардировки, десанты и высаживая парашютно-десантные войска. Многие солдаты повстанцев оказались плохо обученными школьниками. Их вооружение не соответствовало местным условиям, и они пользовались лишь скромной поддержкой населения. Еще более губительным оказался неконфронтационный характер индонезийской идентичности. Когда им приказали стрелять в индонезийских солдат, некоторые повстанцы не захотели этого делать. Их страна только что родилась после ожесточенной борьбы, и воевать, чтобы разрушить ее, казалось бесчестным. Религия также сдерживала их, как сообщил один из офицеров ЦРУ: "Они сказали, что не будут сражаться со своими братьями-мусульманами".

Неприятности нарастали по мере того, как секретность операции Аллена по поставкам оружия постепенно нарушалась. В начале 1958 года две баржи с оружием средь бела дня прибыли в суматранский порт Паданг и были перегружены на грузовики, за чем наблюдали жители деревни. Затем, 12 марта, правительственные десантники ворвались на базу, куда только что прибыл самолет ЦРУ. Они обнаружили двадцать поддонов с пулеметами, винтовками, базуками и пачками денег. Сукарно предостерег США от "игры с огнем" и заметил, что если гражданская война в Индонезии примет международный характер, то он легко сможет привлечь тысячи "добровольцев извне".

В частной записке Фостер пришел к выводу, что в условиях утечки информации об американском вмешательстве остается "две возможности: (а) предоставить диссидентам самолеты... (б) самим проводить бомбардировочные операции". На публике он продолжал настаивать на том, что конфликт в Индонезии является "внутренним делом" и что Соединенные Штаты "не вмешиваются во внутренние дела этой страны". Эйзенхауэр был столь же неискренен и добавил свою изюминку.

"Наша политика - это осторожный нейтралитет и корректное поведение, чтобы не принимать ничью сторону там, где это нас не касается", - сказал он на пресс-конференции. "С другой стороны, в каждом восстании, о котором я когда-либо слышал, есть свои солдаты удачи.... Люди искали хорошей драки и ввязывались в нее, иногда в надежде на вознаграждение, а иногда просто так. Так, вероятно, происходит каждый раз, когда возникает восстание".

Сукарно с ликованием продемонстрировал оружие, поставленное ЦРУ, которое захватили его десантники, но не стал напрямую обвинять Соединенные Штаты. Вместо этого он вызвал американского посла и обратился к нему с простым протестом.

"Американская пресса называет меня коммунистом, и даже госсекретарь Даллес говорит, что Индонезия движется к коммунизму", - сказал он. "Я не коммунист. Каждое слово, сказанное мною в Америке, я по-прежнему поддерживаю".

Это заявление не возымело никакого эффекта в Вашингтоне. Однако Аллен забеспокоился, узнав, что репортеры из Knight Newspapers и U.S. News and World Report опубликовали материалы о тайном вмешательстве США в дела Индонезии. В ответ на это он позвонил Джеймсу Найту, исполнительному вице-президенту Knight Newspapers, и Дэвиду Лоуренсу, президенту и редактору U.S. News and World Report, и оба согласились на то, чтобы оскорбительные материалы были уничтожены или подвергнуты серьезной редактуре. Газета Chicago Daily News намекнула на происходящее - она сообщила, что оружие для индонезийских повстанцев падает с неба "как манна небесная", - но ни одна другая газета не пошла даже на такой шаг. Многие газеты были избавлены от необходимости решать, что печатать, поскольку их корреспонденты сами подвергали себя цензуре.

"Мы не писали об этом", - признался спустя годы один из репортеров Associated Press. "Возможно, нас удерживал от этого своего рода патриотизм".

Отсутствие честного освещения событий укрепило все еще широко распространенное мнение о том, что американские официальные лица не лгут. Это привело к вспышке негодования в адрес Сукарно за смелость выдвигать обвинения, которые, как выяснилось, были совершенно справедливы.

"Прискорбно, что высокопоставленные чиновники индонезийского правительства еще больше распространили ложное сообщение о том, что правительство США санкционирует помощь индонезийским повстанцам", - пишет в редакционной статье New York Times. "Позиция правительства Соединенных Штатов была ясно изложена, причем неоднократно. Наш государственный секретарь категорически заявил, что наша страна не будет отступать от правильного нейтралитета. Таковы неопровержимые факты".

Пока общественность переваривала эти отрицания вмешательства США в дела Индонезии, Фостер и Аллен искали способы активизировать это вмешательство. В субботу в начале апреля они встретились в доме Фостера, чтобы обсудить возможные варианты с Объединенным комитетом начальников штабов и несколькими другими официальными лицами. Как сообщил Фостер через несколько дней британским дипломатам, они пришли к трем вариантам: признать повстанческие силы законной воюющей стороной, чтобы открыто снабжать их оружием; способствовать "отделению Суматры от Республики Индонезия, которую мы тогда признаем и гарантируем ее независимость"; и/или склонить индонезийскую армию к нападению на американские предприятия, "чтобы нанести такой ущерб американской собственности, что пришлось бы послать туда американские войска".

Не успев опробовать ни одну из этих тактик, решетка обмана, на которой держался "Архипелаг", рухнула. Учитывая масштабы и небрежность, с которой она была реализована, это, вероятно, было неизбежно. Катастрофа произошла всего через несколько недель после того, как Фостер и его начальник выступили с обманчивыми публичными заявлениями, и через несколько дней после того, как New York Times вынесла свой презрительный вердикт.

Перед рассветом 18 мая 1958 г. летчик Аллен Поуп, уроженец Флориды, получивший в Корее Крест за выдающиеся заслуги, а затем перешедший на работу в ЦРУ, пересек взлетно-посадочную полосу на авиабазе Кларк на Филиппинах и сел в кабину своего бомбардировщика B-26. Поуп уже совершил несколько вылетов на бомбардировку индонезийских повстанцев. В этот раз, уничтожив грузовик и два самолета на правительственной базе, он заходил на очередной круг, когда над ним появился боевой самолет. Завязался бой, и B-26 Поупа вспыхнул. Это было первое и единственное поражение самолета в тайной индонезийской войне.

Поуп катапультировался из самолета, сломав при этом ногу, и выбросился с парашютом в кокосовую рощу. Его быстро схватили. Дознаватели выяснили, что вместо "стерильного" полета, как полагается пилотам ЦРУ, он имел при себе не менее тридцати компрометирующих документов. Среди них было удостоверение личности, дающее право доступа на авиабазу Кларк, копия секретного приказа о назначении на Архипелаг и бортовой журнал, в котором фиксировались его прошлые вылеты. Он бомбил военные базы, корабли, склады, мост и даже, случайно, церковь, что привело к большим потерям в самом ярком злодеянии войны.

"Скажите мне, почему!" гневно потребовал Сукарно от вновь прибывшего американского посла Говарда Джонса. "Почему он это сделал?"

"Потому что он слышал, что вы коммунист, - ответил Джонс, - и хотел внести свой вклад в борьбу с коммунизмом".

Известие о катастрофе дошло до Аллена в течение нескольких часов. По словам референта ЦРУ, который принес ему эту новость, он слушал ее, попыхивая трубкой, и оставался "совершенно спокойным". Затем он снял трубку своего стационарного телефона и позвонил брату.

"Фостер, ситуация такова, - начал он. Последовало несколько обрывистых фраз. Затем Аллен положил трубку и повернулся к офицеру.

"Мы отключаемся", - сказал он. На следующий день он сообщил своим подчиненным неприятную новость.

"Это самое трудное послание, которое я когда-либо отправлял", - написал он. "Оно отправляется только под влиянием настоятельной необходимости и в соответствии с тем, что мы все здесь считаем высшими национальными интересами".

Аллен, предоставивший Эйзенхауэру оптимистичные отчеты по "Архипелагу", потерпел свое первое крупное поражение на посту директора центральной разведки. Такого грандиозного провала агентство не терпело со времен неудачной попытки развязать гражданскую войну в Советском Союзе десятилетием ранее. Самая крупная тайная операция, которую ЦРУ когда-либо начинало - если словом "тайная" можно описать проект, включающий многотысячную армию, активы почти в дюжине стран и все - от порнографии до Седьмого флота, - потерпела крах.

Неудача в свержении Хо Ши Мина была не столь болезненной, поскольку конфликт во Вьетнаме еще бурлил и можно было надеяться, что Хо еще может быть побежден. Сукарно, напротив, вышел триумфатором. Он подавил восстание и сохранил единство своей молодой страны. При этом он укрепил свою репутацию в мире, разоблачил своих главных критиков как агентов иностранной державы, привлек на свою сторону армию и утвердился в роли спасителя Индонезии. Из слабого лидера, вынужденного примирять враждующие группировки, он быстро превратился в сильного человека, который правит по команде. Аллен перевел на другую должность двух офицеров, курировавших эту катастрофу, - начальника отдела Дальнего Востока Эла Улмера и заместителя директора по планам Фрэнка Виснера.

В этой неудаче братья Даллес виноваты больше, чем в любой другой, постигшей администрацию Эйзенхауэра. Они не смогли сдержать себя, чтобы не нанести удар по Сукарно, когда им представилась такая возможность. В своем рвении они слишком упростили сложный политический ландшафт нового независимого государства, начали крупную операцию без четкой цели, недооценили решимость армии предотвратить распад Индонезии и неправильно поняли своих клиентов, которые, несмотря на большое количество оружия, не хотели воевать.

Не прошло и недели после авиакатастрофы самолета Аллена Поупа, как из Вашингтона появились первые признаки примирения. США возобновили продовольственную помощь Индонезии, сняли запреты на экспорт стрелкового оружия и деталей самолетов, объявили, что помогут оплатить несколько десятков дизельных электростанций и автостраду на Суматре. Это был поразительный разворот: от борьбы с Сукарно до решения, что он может быть чем-то вроде партнера. Фостер придал новой политике официальный характер, пригласив индонезийского посла посетить его в Госдепартаменте.

"Я определенно убежден, что отношения улучшаются", - сказал посол после встречи.

* * *

Одной из причин, по которой Фостер и Аллен были готовы признать поражение в Индонезии, было то, что на Ближнем Востоке вновь начались волнения. Насер продемонстрировал свое пренебрежение к правилам мировой торговли, национализировав принадлежащие Великобритании и Франции промышленные предприятия в Египте. Он продолжал реализовывать свой план по объединению Египта и Сирии в новую Объединенную Арабскую Республику и дал понять, что хочет присоединить к ней и другие страны. Панарабисты в Ливане начали проводить марши с требованием присоединения Ливана. Их протесты переросли в гражданский конфликт. Затем, перед рассветом 14 июля 1958 г., националистически настроенные офицеры в Ираке свергли проамериканскую монархию. Вскоре после этого они казнили короля, кронпринца и премьер-министра Нури ас-Саида, который был откровенно прозападным и самым сильным арабским врагом Насера.

Фостер и Аллен рассматривали переворот в Ираке как геополитическую потерю для США, что так и было, и как часть большого заговора Насера и Советов по переходу Ближнего Востока под контроль Москвы, чего не было. Сразу же после получения информации об этом они начали опасаться за судьбу своего клиента в Ливане, президента Камиля Шамуна. Вмешательство в ситуацию с целью спасения Чамуна было бы мягко говоря нежелательным, поскольку он стремился остаться на своем посту, несмотря на конституционный запрет на переизбрание. Однако новый президент не был бы надежно проамериканским и даже мог бы симпатизировать Насеру, которого Фостер теперь характеризует как "экспансионистского диктатора, несколько похожего на Гитлера".

Через несколько часов после иракского переворота Фостер заявил на экстренном заседании Совета национальной безопасности, что он должен санкционировать вооруженное вмешательство в дела Ливана. "Более важным, чем второй срок Чамуна, является дальнейшее существование подлинно независимого Ливана, проводящего прозападную политику", - утверждал он. "Если мы примем доктрину, что Насер может разжечь гражданскую войну без нашего вмешательства, наши друзья потерпят поражение".

Американское вторжение в Ливан - единственная военная операция, начатая в поддержку внешнеполитической доктрины, разработанной Фостером, - прошла на редкость мирно. Оно началось на следующее утро после переворота в Ираке, когда морские пехотинцы США вышли на берег пляжей к югу от Бейрута, наблюдая за изумленными купальщиками. Через несколько часов другие американские войска высадились в Иордании, где также произошли столкновения националистов с полицией.

Эта операция вызвала антиамериканские выступления в ряде арабских столиц. Хрущев полусерьезно предупредил, что раз американцы вмешиваются в дела Ливана, то он может послать "добровольцев" для поддержки националистической стороны. В конце концов было достигнуто соглашение, согласно которому Чамун был освобожден от должности и назначены новые выборы - формула, которую Фостер отверг, когда Насер предложил ее в начале кризиса.

Члены Конгресса необычайно критически отнеслись к вторжению в Ливан. Сенатор Джон Ф. Кеннеди из Массачусетса, готовившийся к президентской кампании, утверждал, что недооценивать разрушительную силу арабского национализма - "полное заблуждение", и говорил, что США должны перестать рассматривать Ближний Восток "почти исключительно в контексте борьбы между Востоком и Западом" и начать "вести дела с Насером". Сенатор Уэйн Морс из штата Орегон сетовал на "смешение американской крови с арабской нефтью на Ближнем Востоке". Когда Аллен заявил в сенатском комитете, что за иракским переворотом стоят "действия толпы", сенатор Уильям Лангер из Северной Дакоты оспорил его определение понятия "толпа".

"Вы имеете в виду патриотически настроенный народ Ирака, которому надоело, что те, кто контролирует Ирак, подкуплены правительством США?" спросил Лангер.

Этот эпизод также иллюстрирует изменение имиджа Израиля в США. Президент Трумэн одобрил создание Израиля в 1948 г., опровергнув мнение своего госсекретаря Джорджа Маршалла и министра обороны Джеймса Форрестала, которые предсказывали, что существование еврейского государства приведет к бесконечным конфликтам на Ближнем Востоке. Многие первые поселенцы в Израиле были социалистами, и в первые годы независимости Израиль дружественно относился к Советскому Союзу. Это поддерживало прохладные отношения между Вашингтоном и Тель-Авивом. Как и убежденность Фостера, которую разделяли многие сотрудники Госдепартамента, в том, что существование Израиля осложнит выработку американской внешней политики.

"Я знаю, как практически невозможно в этой стране проводить внешнюю политику, не одобренную евреями", - заявил он на пресс-конференции во время Суэцкого кризиса. "Маршалл и Форрестал это поняли. Я собираюсь попытаться добиться этого.... Я очень обеспокоен тем фактом, что еврейское влияние здесь полностью доминирует на сцене и делает практически невозможным заставить Конгресс сделать что-либо, что они не одобряют.... Израильское посольство практически диктует Конгрессу через влиятельных еврейских людей в этой стране".

Однако появление в середине 1950-х годов Насера и его националистической идеологии заставило Фостера изменить свою точку зрения. Он считал арабский национализм нелегитимным и по своей сути антизападным. Советские лидеры, почувствовав перспективу, отказались от Израиля и поддержали арабское дело. Фостер, ранее не симпатизировавший сионизму, вступил в стратегический вакуум и направил Соединенные Штаты на путь неуклонного сближения с Израилем.

Таким образом, Фостер и Аллен стали повивальными бабками двух отношений, которые определили подход Америки к Ближнему Востоку на следующие полвека: с Саудовской Аравией и с Израилем.

Омега" и более широкая панорама политики Фостера и Аллена в арабском мире основывались на тщетной надежде, что они смогут укротить арабский национализм и придать ему форму, соответствующую потребностям Америки в холодной войне. В Ливане они использовали американские мускулы, но ценой разжигания арабских толп и создания у них - у многих впервые - ощущения, что Соединенные Штаты являются имперской державой, столь же навязчивой, как французы и британцы. Ничто из того, что они сделали, не ослабило Насера. Более того, он вышел из "Омеги" еще более сильным, чем прежде, упиваясь своим имиджем триумфального защитника арабов от хищных иностранцев.

В Египте Фостер и Аллен действовали в соответствии со своими глубочайшими инстинктами. Хаос и беспорядок были самыми страшными врагами корпоративного глобализма, который был их кредо. Арабский национализм и его паладин Насер представлялись им носителями этого хаотического беспорядка, и они яростно выступили против них.

* * *

Вскоре после того, как Аллен приказал "замять" свой антисукарновский заговор, сотрудник индонезийского министерства иностранных дел получил список американских дипломатов, прибывших в инспекционную поездку. Одно имя привлекло его внимание: Элеонора Лансинг Даллес. В тот момент ее фамилия не была популярной в Индонезии, и когда она прилетела, в аэропорту даже не появился клерк, чтобы ее поприветствовать. В ответ она не проявила ни малейшего внимания. Во время выступления Сукарно она сказала сотруднику американского посольства, что он говорит "как Гитлер", а затем заявила, что хочет немедленно покинуть страну и улететь на Бали. Офицер сказал ей, что ее уход не только будет замечен, но и может вызвать международный инцидент.

"Слушайте внимательно", - наконец сказал он. "Подождите минуту-другую, а потом схватитесь за живот, как будто вам очень больно, издайте соответствующие стоны страдания, и я помогу вам выйти из зала".

Это решило проблему Элеоноры. Оставалась, однако, более серьезная проблема, связанная с заключенным в тюрьму пилотом ЦРУ Алленом Поупом. Его судили и приговорили к расстрелу, но Сукарно не захотел подписывать смертный приговор. Когда он заколебался, Аллен приказал усиленно проработать операцию "похищения", в ходе которой Поуп будет вырван из тюрьмы - фактически это был свободный домашний арест - низко летящим самолетом. Это оказалось ненужным. Сукарно, признававшийся, что "когда дело касается женщин, я слаб", принял жену и сестру Поупа и не смог сдержать их слез. Он помиловал пилота личным посланием: "Потеряй себя в США тайно. Не показывайся публично. Не сообщайте новостей. Не делай заявлений. Просто вернись домой, спрячься, потеряйся, и мы забудем обо всем этом".

Некоторое время Поуп выполнял свою часть сделки. Однако спустя годы, когда операция в Индонезии стала достоянием общественности, он возмутился тем, что Ричард Бисселл назвал ее "полным провалом".

"Мы убили тысячи коммунистов, - сказал Поуп, - хотя половина из них, вероятно, не знала, что такое коммунизм".

Восстания на Суматре и Сулавеси продолжались несколько лет. Однако американская поддержка сделала их возможными, и после того, как она была прекращена, боевые действия представляли собой не более чем серию стычек. Последние члены злополучного Революционного правительства Индонезии капитулировали в 1961 году.

Архипелаг породил трех победителей: Сукарно, индонезийская армия и ИПК. Все они считали, что завоевали право на большую власть. Они вступили в обостряющийся конфликт, кульминацией которого стал неудавшийся переворот ИПК в 1965 г. и ошеломляюще жестокий ответ генералов, захвативших власть и руководивших расправой над сотнями тысяч членов ИПК и другими людьми. Сукарно оставался у власти в течение нескольких лет в качестве фигуранта, а затем был смещен. Он умер в 1970 году.

Помимо разжигания внутренних конфликтов, которые спустя несколько лет выльются в чудовищное насилие, американская интервенция оказала влияние на индонезийскую политику еще одним решающим образом. Оно привело к тому, что один из исследователей назвал "длительным исключением из национальной жизни некоторых наиболее талантливых и способных лидеров Индонезии из-за их связи с восстанием и Соединенными Штатами". Привлечение умеренных в антисукарновский проект ЦРУ казалось перспективной стратегией. Однако после того, как проект провалился, умеренные были разоблачены как пособники США и вытеснены из политики. Вакуум заполнили коммунисты.

Братья Даллес нанесли удары по Моссадегу и Арбензу по причинам, восходящим к временам их работы в компании Sullivan & Cromwell. Их третья цель, Хо Ши Мин, был пожизненным коммунистом. Сукарно был другим. Паника, невежество и упрямство заставили Фостера и Аллена атаковать лидера, который не представлял реальной угрозы для американской безопасности. Сукарно предупреждал их, чтобы они не пытались поместить индонезийцев в "аккуратные, упорядоченные западные голубиные ямы", но каждый их порыв толкал их к этому. Они никогда не пытались понять ни Сукарно, ни индонезийский национализм.

"Я очень уважал Фостера и Аллена Даллеса, но они плохо знали азиатов и всегда были склонны судить о них по западным стандартам", - заметил много лет спустя Джон Эллисон, посол, которого они сняли с должности в Индонезии. "Они оба были активистами и настаивали на том, чтобы делать что-то сразу".

В свою очередь, Сукарно не переставал сетовать на проблемы, возникшие в отношениях с Соединенными Штатами. Он считал их совершенно ненужными, результатом колоссального недопонимания. Но, как ни странно, он принимал свою долю вины на себя.

"Если возникает вопрос о том, кто начал перекличку между Сукарно и Вашингтоном, то я должен признать, что это был Сукарно", - писал он в своих мемуарах. "Но посмотрите, Сукарно - крикун. Он эмоционален. Если он сердится, он стреляет молниями. Но гремит он только на тех, кого любит. Я бы с удовольствием помирился с Соединенными Штатами Америки.... О, Америка, что с тобой такое? Почему ты не могла быть моим другом?"

9. ВЫСОКИЙ, КОЗЛИНЫЙ РАДИКАЛ

Танцовщицы с обнаженной грудью в юбках из травы несли королевского гостя на руках по забитым улицам Леопольдвиля, столицы новой независимой Республики Конго. Толпы людей приветственно кричали. Объект их обожания, сияя от благодарности, махал рукой в ответ со своего красного кожаного трона. Он был не простым принцем или королем, а монархом мирового масштаба: Луи Армстронг, провидец джаза и главный культурный посол Америки.

Джаз был мощным оружием в арсенале Америки времен холодной войны, а Сачмо стал, пожалуй, самым любимым музыкантом в мире. Он выступал перед восхищенными толпами по всей Америке и Европе, снимался в кино, выпускал хитовые пластинки, такие как "Mack the Knife", и стал первым джазовым музыкантом, попавшим на обложку журнала Time. Его радостная музыка создавала образ Соединенных Штатов как открытого, счастливого места. Его звездный час свидетельствовал о том, что американское общество свободно от расовых предрассудков. Не зря Государственный департамент спонсировал его гастроли. Газета "Нью-Йорк Таймс" назвала его "секретным оружием Америки".

В 1957 г. Армстронг согласился представлять Соединенные Штаты в новаторском турне по Советскому Союзу, но в гневе отказался от участия в нем, когда президент Эйзенхауэр не захотел поддержать интеграцию государственных школ в Литл-Роке, штат Арканзас. Три года спустя, когда интеграция школ наконец-то началась на большей части Юга, он согласился. На этот раз Госдепартамент хотел, чтобы он совершил поездку не в Советский Союз, а в Африку, где давно колонизированные страны стремились к независимости. Это стало трехмесячной феерией с посещением двадцати семи городов.

Встреча Армстронга в Леопольдвиле 28 октября 1960 года была одной из самых ликующих. Пиком его концерта, проходившего на переполненном стадионе, стало проникновенное исполнение песни "What a Wonderful World".

Я вижу небо голубое, облака белые

Светлые благословенные дни, темные священные ночи,

И я думаю про себя: какой удивительный мир.

Мир премьер-министра Патриса Лумумбы, избранного лидера Конго, в тот момент был далеко не прекрасен. Лумумба находился в плену в своей официальной резиденции, недалеко от стадиона, где выступал Армстронг. Он был одним из самых известных заключенных в мире, поэтому Армстронг должен был либо знать о его положении и рационализировать его, либо умышленно оставаться в неведении.

При других обстоятельствах Армстронг, возможно, встретился бы с Лумумбой. Вместо этого после концерта он ужинал со звездным американским поклонником по имени Ларри Девлин, который представился и, узнав, что у великого человека нет планов на ужин, пригласил его на ночь в город.

Армстронг не мог этого знать, но Девлин был начальником отделения ЦРУ в Леопольдвиле. Когда 28 октября 1960 г. трубач обедал с секретным агентом, он невольно преломил хлеб с офицером ЦРУ, получившим приказ убить одного из героев Африки.

В начале того года за пределами Конго о Лумумбе почти никто не слышал. К середине лета многие влиятельные американцы стали считать его новым страшным врагом. 18 августа президент Эйзенхауэр сделал частные замечания - они не были записаны, - которые Аллен Даллес и другие присутствующие восприняли как приказ убить Лумумбу. Неделю спустя Специальная группа - подкомитет Совета национальной безопасности, рассматривавший возможность проведения тайных операций, - собралась для обсуждения Лумумбы, и советник Эйзенхауэра по национальной безопасности Гордон Грей сообщил, что президент испытывает "чрезвычайно сильные чувства по поводу необходимости очень прямолинейных действий".

Эйзенхауэр создал Специальную группу в 1955 г. своим указом, который Аллен позже назвал "одним из самых секретных документов в правительстве США". В ее состав входило всего пять человек: президент, его советник по национальной безопасности, заместители министров иностранных дел и обороны, а также директор центральной разведки. Его заявленной целью было санкционирование тайных операций, но он также служил Эйзенхауэру связующим звеном для тайных действий. "С политической и дипломатической точек зрения было бы неприлично и подстрекательно для президента отдавать приказы о переворотах, убийствах и других злодеяниях", - писал один историк. "Специальная группа действовала как его доверенное лицо. Но в конечном итоге ее действия - ее решения, ее одобрения - принимались от имени президента, с его ведома и одобрения".

Аллен не мог ошибиться в послании, которое он вынес из заседания Специальной группы 18 августа 1960 года. Он обещал отнестись к нему "очень серьезно" и действовать "настолько энергично, насколько позволит или потребует ситуация". На следующий день он направил Девлину телеграмму с приказом нанести удар по Лумумбе.

"В высших кругах страны существует однозначный вывод, что если он продолжит занимать высокий пост, то неизбежным результатом будет в лучшем случае хаос, а в худшем - прокладка пути к коммунистическому захвату Конго с катастрофическими последствиями для престижа ООН и интересов свободного мира в целом", - писал Аллен. "Следовательно, мы приходим к выводу, что его устранение должно быть срочной и первостепенной задачей и что в существующих условиях это должно быть главным приоритетом наших тайных действий. Вы можете действовать по своему усмотрению, если время не позволяет направить Вас сюда".

19 сентября Девлин получил вторую, более загадочную телеграмму из штаб-квартиры ЦРУ. В ней сообщалось, что ему следует ожидать курьера по имени "Джо из Парижа", который привезет настолько секретные заказы, что их можно передать только устно. Через неделю, когда Девлин выходил из американского посольства, где он работал под прикрытием должности консула, к нему подошел человек и представился "Джо из Парижа". Он узнал в посетителе доктора Сиднея Готлиба, химика из ЦРУ, руководившего проектом по контролю над сознанием MKULTRA. Аллен назначил его руководителем "комитета по изменению здоровья", которому было поручено подготовить токсины и инкапаситирующие препараты для возможного использования в операциях ЦРУ.

Они уехали на машине Девлина. Готлиб сразу перешел к делу. Он вез с собой смертельный яд, в том числе одну дозу, подмешанную в тюбик зубной пасты. Девлин должен был использовать его для убийства Лумумбы.

"Ответственность за проведение операции лежит только на вас", - сказал Готлиб. "Детали зависят от вас, но все должно быть чисто - ничего, что можно было бы отследить до правительства США".

Один из конголезских агентов Девлина имел доступ в резиденцию, где содержался Лумумба, но не мог попасть в ванную комнату, где он мог бы подложить отравленную зубную пасту. Сотрудники ЦРУ часами обсуждали другие способы осуществления убийства. Тем временем Луи Армстронг со своей улыбкой шириной в милю давал конголезцам понять, что каждый американец их любит.

Контраст между идеализированным и реальным лицами власти - древний архетип. В американской и конголезской истории он редко был более резким, чем осенью 1960 года. Американец, воплотивший в себе наиболее привлекательные качества своей страны, завоевал сердца конголезцев. В то же самое время и в том же самом месте горстка других американцев замышляла убийство самого популярного лидера Конго.

Аллен выступил против Лумумбы с такой же страстью, как и против других иностранных лидеров, которых он считал чудовищами. Его тактика была хорошо отработана. Однако в одном эта кампания отличалась от других. В прошлом на стороне Аллена всегда был Фостер. Они нападали, как змеи: две челюсти, не связанные органически, но работающие в полной гармонии. На этот раз Аллен был один.

* * *

Тесное партнерство, которое руководило Фостером и Алленом на протяжении всех лет их пребывания у власти, не было поколеблено неудачей компании Archipelago в Индонезии. Аллен назвал это решение самым сложным для себя, но ни один из братьев не воспринял его как повод для глубоких размышлений. Их сестра Элеонора нашла их близкими, как никогда.

"Они любили разговаривать допоздна", - вспоминала она. "Фостер звонил Аллену, чтобы перекинуться парой слов по телефону или попросить его приехать в Департамент или к нему домой в любой момент, когда условия ставили его перед новой ситуацией или нарастающим кризисом".

Одной из причин такого сближения братьев в этот период было то, что их некогда могущественное влияние на Вашингтон ослабевало. Оба они все больше и больше теряли хватку: Фостер - потому что не мог творчески реагировать на советские заявления или на усиливающиеся проблемы национализма в странах третьего мира, Аллен - потому что не мог эффективно управлять разросшимся бюрократическим аппаратом ЦРУ. Аллена еще больше ослабили сообщения о том, что сотрудники ЦРУ в Индокитае пособничали торговле героином, которую вели их племенные союзники. Появились новые призывы разделить ЦРУ на две части, отделив сбор и анализ разведданных от тайных действий.

Во время официального визита в Южную Америку летом 1958 г. вице-президент Никсон подвергся нападению демонстрантов, а Фостер и Аллен были обвинены в том, что подвергли его опасности и не смогли защитить имидж США. Никсон впоследствии утверждал, что нападение было организовано "коммунистическим высшим командованием в Южной Америке". Аллен был более реалистичен. Выступая в сенатском комитете по международным отношениям, он сделал проницательное замечание - очевидное для некоторых, но редко высказываемое в Вашингтоне - о том, что у латиноамериканцев могут быть причины злиться на Соединенные Штаты. Среди этих причин, по его мнению, могут быть "наша поддержка диктаторов на Кубе, в Доминиканской Республике и Парагвае", а также "поддержка компании United Fruit и интервенция в Гватемалу".

По мере того как оба брата подвергались все большей критике со стороны общественности, стали распространяться слухи об их политическом крахе. По слухам, Эйзенхауэр был готов назначить генерала Альфреда Грюнтера, верховного главнокомандующего союзными войсками в Европе, своим новым государственным секретарем. Генерал Марк Кларк, командовавший союзными войсками в Корее, был, как утверждалось, выбран им в качестве нового директора центральной разведки. Никогда прежде подобные спекуляции не касались ни Фостера, ни Аллена.

Раздираемая насилием поездка Никсона по Латинской Америке, крах "Архипелага", свержение и убийство проамериканских лидеров в Ираке, высадка морского десанта в Ливане - всего этого было более чем достаточно, чтобы занять обоих осажденных братьев в течение весны и лета 1958 года. Затем, в конце августа, Китай возобновил обстрел спорных островов Куэмой и Мацу. Спустя три месяца Н.С. Хрущев выступил с речью, в которой заявил, что всем иностранным державам пора выводить свои войска из Берлина. Он заявил, что если США хотят продолжать оккупацию части города, то они должны вести переговоры с правительством Восточной Германии, которое Соединенные Штаты не признают.

Другой государственный секретарь в другую эпоху мог бы преуменьшить значение этих вызовов. Фостер же воспринял их как серьезные стратегические угрозы и воспользовался ими, чтобы обострить чувство надвигающейся опасности, которое он всегда стремился внушить американцам. Он драматизировал "кризис офшорных островов" и "берлинский кризис" как угрозы жизненно важным американским интересам. Они месяцами занимали первые полосы газет.

На конференции Всемирного совета церквей в Кливленде Фостеру удалось спастись от этого противостояния. Среди делегатов были видные богословы и религиозные лидеры, многих из которых он знал много лет. Он надеялся найти среди них как духовное, так и политическое утешение, но не нашел ни того, ни другого. Делегаты вежливо выслушали его речь, а затем, в течение нескольких часов, приняли резолюцию, призывающую США признать Китайскую Народную Республику и поддержать ее вступление в Организацию Объединенных Наций. Фостер был потрясен.

"Для него это была настоящая и глубоко прочувствованная обида", - писала Элеонора.

Она также сообщила, что у Фостера был еще один источник личных неприятностей: "По предписанию врачей он бросил курить, поэтому вынужден был потягивать свой вечерний бренди без сигары, которой обычно наслаждался. Ему это было трудно, и это способствовало появлению повторяющегося кошмара. В нем он потягивал бренди в компании мужчин, и ему предложили сигару. Когда он потянулся за ней, то проснулся весь в поту".

Когда осень перешла в зиму, Фостер почувствовал усиливающиеся боли в животе. Несмотря на это, он отправился в Мехико, чтобы присутствовать на инаугурации президента Адольфо Лопеса Матеоса. Там он долго беседовал со своим сыном Джоном, горным инженером из Монтеррея, который прилетел к нему. Он был явно нездоров. По дороге домой он остановился на несколько дней на ранчо Smoke Tree Ranch в Палм-Спрингс, Калифорния. Облегчения он не нашел. 6 декабря он поступил в Медицинский центр армии Уолтера Рида в Вашингтоне для недельного "отдыха и обследования".

В конце той недели Фостера прямо из Уолтера Рида отвезли в Национальный аэропорт, откуда он вылетел в Париж на встречу НАТО. Эйзенхауэр, очевидно, почувствовав, что конец близок, одолжил Фостеру свой личный самолет и пилота. Поездка оказалась тяжелой. Вместо того чтобы вернуться в Вашингтон, Фостер полетел на Ямайку, где провел две недели в поместье финансиста Кларенса Диллона.

"Я чувствую себя в состоянии продолжать работу", - сказал он журналистам по возвращении в Вашингтон.

В конце января 1959 г. Фостер вылетел в Европу, что стало его последней зарубежной поездкой. Его здоровье ухудшилось настолько, что он не мог самостоятельно мыться и одеваться. В Бонне он встретился со своим старым товарищем, канцлером Аденауэром, и, как оба предполагали, в последний раз. Он мог есть только кашу.

10 февраля Фостер вернулся в госпиталь Уолтера Рида. Там ему была сделана операция по удалению грыжи, а также проведено зондирование на предмет рака. Выйдя из больницы, он потребовал от врачей правды о своем состоянии. Они были уклончивы.

"Фостер знал о некоторых медицинских фактах и о своих тяжелых физических страданиях, - писала впоследствии Элеонора, - но, похоже, он не предполагал, что его работа на земле должна закончиться".

30 марта, после нескольких дней отдыха во Флориде, Фостер решил, что у него нет сил продолжать работу на этом посту. Он попытался написать заявление об отставке на одном из своих всегдашних желтых блокнотов, но его почерк оказался слишком неустойчивым. Тогда он надиктовал его Джанет. Она напечатала его на машинке и передала Аллену, который доставил его Эйзенхауэру. Президент ответил письмом, в котором поблагодарил Фостера за то, что он был "стойким оплотом нашей нации против махинаций империалистического коммунизма".

Три женщины бдительно следили за палатой Фостера. Джанет была тихо убита горем, Элеонора - стоически спокойна, а Кловер - обезоруживающе весела, рассказывая о чудесных исцелениях и глупости врачей. Пока они ждали, Фостер прошел курс лучевой терапии, но отказался от наркотических обезболивающих. Рак дал метастазы в кости. Он умер вскоре после рассвета 24 мая 1959 года. Народ оплакивал его так, как мало кто ожидал.

"За несколько недель до этого его имя было синонимом непримиримости, жесткости, негибкости до такой степени, что он предпочитал вооруженный конфликт уступкам", - писал один из комментаторов. "Теперь молодые мужчины и женщины плакали над его телом".

Американцы воспринимали Фостера так, как дети воспринимают старого строгого школьного учителя. В конце жизни он казался застывшим в неподвижности, анахронизмом, пленником прошлого. Однако когда его не стало, нация почувствовала себя обделенной. Долгие годы он возглавлял сопротивление смертельной опасности. Его смерть заставила многих задуматься о том, что они пережили страшный период, и в этом была немалая его заслуга. Практически каждый американец знал его имя. Как и большинство грамотных людей на Земле. Когда он умер, мир вдруг стал казаться другим.

Аллен предложил почтить память брата на небольшой частной службе, но его предложение было отклонено. Его опасения оправдались, когда в день похорон стояла сильная жара, собралась огромная толпа, а причитания были нескончаемыми.

"Какой-то парень встал и прочитал весь Ветхий Завет", - ворчал бывший госсекретарь Дин Ачесон за бокалом вина. "Потом кто-то другой, не уступая, прочитал весь Новый Завет. К тому времени я так устал, что едва мог это вынести. А сколько было хвалебных речей - вы не поверите: "Самой большой ошибкой было то, что я не умер на посту".

Аллен, естественно, был потрясен смертью человека, с которым он был связан как лично, так и профессионально всю свою жизнь. Он больше не был частью дуэта, способного потрясти мир. Эйзенхауэр стал реже приглашать его в Белый дом и сказал помощникам, что при каждой встрече Аллена с ним должен присутствовать еще один человек.

Некоторые полагали, что Эйзенхауэр может назначить Аллена преемником своего брата, предоставив ему пост, о котором он давно мечтал, но это так и не стало реальной перспективой. В итоге Эйзенхауэр остановил свой выбор на заместителе министра Кристиане Хертере, патриции из Новой Англии, который, как известно, морщился от некоторых воинственных высказываний Фостера.

"Кристиан Хертер так и не заменил Даллеса", - пишет историк Бланш Визен Кук. "Никто не заменил. Жесткий парень, который огрызался, ушел".

Первой новой фигурой, появившейся на мировой арене во время пребывания Хертера на посту президента, стал тот, кто будет десятилетиями досаждать и одерживать американских лидеров: Фидель Кастро. 1 января 1959 г. Кастро захватил власть на Кубе, свергнув военного диктатора Фульхенсио Батисту. В течение многих лет Батиста был верным слугой США, а люди Аллена обучали его тайную полицию, которая прославилась пытками и убийствами революционеров. Уже одно это придавало Кастро угрожающую ауру. В первые месяцы своего пребывания у власти он воздерживался от прямой конфронтации. Затем, когда Фостер умирал в клинике Уолтера Рида, он объявился в Нью-Йорке.

Одиннадцатидневный визит Кастро стал сенсацией. Молодой, бородатый, длинноволосый и невероятно романтичный, он принимал гостей в легендарном отеле "Тереза" в Гарлеме, присутствовал на бейсбольном матче на стадионе "Янки", посетил зоопарк Центрального парка, ел хот-доги и гамбургеры и был поцелован королевой красоты. "Он пришел, он увидел, он покорил", - писала газета Daily News.

Эйзенхауэр избегал встреч с иностранными лидерами, лояльность которых была неопределенной, и поручил встречу с Кастро вице-президенту Никсону. Они беседовали в течение трех часов. В своем отчете Никсон написал, что Кастро "обладает теми неопределенными качествами, которые делают его лидером людей", и выразил опасение, что США не смогут "сориентировать его в правильном направлении".

"В своем отношении к коммунизму, - заключил Никсон, - он звучал почти так же, как Сукарно".

Это оказалось провидением. В течение нескольких месяцев после возвращения из Нью-Йорка Кастро провел масштабную земельную реформу, запретил иностранцам владеть собственностью и подписал торговое соглашение с Советским Союзом. Казалось бы, произошло немыслимое: страна, находящаяся на пороге Соединенных Штатов, попала под советское влияние.

Хотя Эйзенхауэр был почти в панике от такой перспективы, он направил свой гнев на Кастро, а не на Советский Союз. Более того, когда его антикастровский пыл нарастал, он решил пригласить Никиту Хрущева в Вашингтон - что было бы немыслимо еще при жизни Фостера.

Когда 15 сентября 1959 г. Хрущев прибыл в США, он стал первым советским лидером, ступившим на американскую землю, и объектом огромного восхищения. Эйзенхауэр пригласил его на отдых в Кэмп-Дэвид, но Хрущев хотел сначала увидеть Соединенные Штаты. Орда репортеров следила за каждым его шагом. Один из них, Мюррей Кемптон, позже написал, что это был "самый интересный публичный опыт в нашей жизни".

В Нью-Йорке Хрущев побывал на вершине Эмпайр-стейт-билдинг, осмотрел штаб-квартиру IBM, принял Элеонору Рузвельт и пообщался с магнатами в таун-хаусе Аверелла Гарримана. Он посетил ферму в Айове и супермаркет в Сан-Франциско. Его фотографии были на первых полосах газет каждый день: он обнимает живую индейку, заглядывается на девушек из хора, похлопывает по животу толстяка, даже делает вид, что крадет в магазине держатель для салфеток, засунув его под пиджак. Он познакомился с Фрэнком Синатрой, Бобом Хоупом и Ширли Маклейн. Газетные заголовки варьировались от "Хрущев - шоумен по прибытии" и "Турне Хрущева по США напоминает передвижной цирк" до таких странных, как "Увидев К. по телевизору, он убивает двоих" и классических "Отказавшись от экскурсии в Диснейленд, К. взрывает макушку".

Этот визит принес Хрущеву именно то, чего опасался Фостер. Он создал для него образ нормального человека, который может быть одновременно обаятельным, вспыльчивым, вспыльчивым, угрожающим и успокаивающим. Фотографии Эйзенхауэра и Хрущева вместе - пара лысеющих дедушек с широкими улыбками - подрывали предпосылку враждебности, которая определяла ход холодной войны.

В Кэмп-Дэвиде Эйзенхауэр показал фильм "Шейн" своему гостю. Возможно, он хотел передать какое-то послание. Хрущев угрожал вытеснить западные державы из Берлина, и фильм изобилует такими фразами, как "Мы не можем отдать эту долину и не собираемся этого делать". Саммит не привел ни к каким прорывам, но угрозы Хрущева по поводу Берлина развеялись в том, что некоторые назвали "духом Кэмп-Дэвида". Это было то, что не могло произойти при жизни Фостера: Хрущев блефовал, Эйзенхауэр делал вид, что ничего не замечает, прошло время, и обе стороны молчаливо согласились забыть весь этот эпизод.

Однако визит Н.С. Хрущева не ослабил страха перед Кастро, царившего в Вашингтоне. В январе 1960 г. Аллен создал оперативную группу по Кубе и поручил ей разработать план тайных действий на Кубе. Когда план был готов, Эйзенхауэр утвердил его.

В то время как тайная война против Кастро обретала форму, произошли два события, которые отвлекли внимание Аллена и его начальника. 1 мая во время высотного полета над Советским Союзом пропал самолет-шпион U-2. Аллен предположил, что он взорвался. Он помог придумать легенду, и Эйзенхауэр согласился ее использовать. Государственный департамент опубликовал заявление, в котором говорилось, что пилот "метеорологического самолета" "сообщил о проблемах с кислородным оборудованием", и что самолет мог "продолжить полет на значительном расстоянии в автоматическом режиме и случайно нарушить советское воздушное пространство". Позже пресс-секретарь добавил: "Нелепо говорить, что мы пытаемся обмануть весь мир по этому поводу.... Не было абсолютно никакой преднамеренной попытки нарушить советское воздушное пространство, и никогда не было". Через несколько дней Хрущев нанес ответный удар.

"Я должен открыть вам секрет", - с улыбкой сказал он на пресс-конференции в Москве. "Когда я делал свой первый доклад, я намеренно не сказал, что пилот жив и здоров".

Оказалось, что, хотя летчику Фрэнсису Гэри Пауэрсу был выдан полый серебряный доллар, содержащий смертельную дозу яда, он не воспользовался им, когда его самолет был сбит. Хуже того, при падении самолет практически не пострадал, а все его шпионские камеры остались целыми. Хрущев с явным азартом высмеивал американских лидеров за "глупости", которые они говорили, чтобы скрыть правду.

"Весь мир знает, что Аллен Даллес - не метеоролог, - добавил он.

Эйзенхауэра уличили в том, что он сказал американцам и всему миру огромную ложь. Его сын Джон призвал его уволить Аллена, который подтолкнул его к этому. "Я не собираюсь перекладывать вину на своего подчиненного", - ответил президент.

"Если вы, господа, шпионы, а я - правительство, - размышлял Эйзенхауэр на пресс-конференции, - и вас поймают, я могу сказать, что никогда не слышал о вас и не видел вас раньше. Но если вы пристегнете к спине U-2, то не признать и не взять на себя ответственность будет, мягко говоря, сложнее".

Эйзенхауэр заранее договорился о встрече с Хрущевым в Париже 18 мая и попросил Аллена проследить за тем, чтобы ничто не помешало проведению саммита. После катастрофы U-2, как и опасался Эйзенхауэр, Хрущев отказался от встречи. На гневной пресс-конференции советский лидер пригрозил "взять американских агрессоров за шиворот, немного встряхнуть их и дать им понять, что они не должны совершать подобных актов агрессии против Советского Союза, и что если они придут еще раз, то получат еще один удар".

Хотя снимки, сделанные самолетами U-2, давали ценные разведданные, было практически неизбежно, что в какой-то момент один из них будет сбит. Когда это произошло, напряженность в "холодной войне" обострилась. Эйзенхауэр надеялся завершить свой срок на фоне улучшения советско-американских отношений. Вместо этого они оказались почти такими же холодными, как и в момент его вступления в должность.

"Этот эпизод унизил Хрущева и дискредитировал его относительно умеренную политику", - писал Джордж Кеннан. "Он вынудил его для защиты собственной политической позиции перейти к более воинственному антиамериканскому тону публичных выступлений".

В то время как разворачивался кризис с U-2, в Конго неожиданно появился Патрис Лумумба, бросивший вызов западной власти. Он привел в ужас многих в Вашингтоне. Война с Кастро оставалась приоритетной задачей, но в середине 1960 г. остановить Лумумбу стало еще более актуальным. Аллен увидел возможность начать дерзкую операцию. На заседании Совета национальной безопасности, состоявшемся всего через три недели после инаугурации Лумумбы, он привлек всеобщее внимание фразой, рассчитанной на то, чтобы вселить ужас в коллективное сердце Вашингтона. Лумумба, по его словам, был "Кастро или еще хуже".

* * *

Никогда страна не была описана с такой безжалостной точностью, как в романе Джозефа Конрада, назвавшего Конго "сердцем тьмы". В некоторых людях оно проявляет самые худшие качества. Возможно, причиной тому - впечатляющее богатство ресурсов. Считается, что Конго - самый богатый географический участок на Земле. Когда в 1885 г. бельгийский король Леопольд II присвоил его себе, он назвал его "великолепным куском пирога". За время своего семидесятипятилетнего правления бельгийцы нажили в Конго огромные состояния. Миллионы конголезцев погибли в результате резни или рабского труда. Это был самый кровавый эпизод в истории европейского колониализма.

Фостер и Аллен считали себя антиколониалистами и полагали, что африканские страны должны стать независимыми. Однако две из первых стран, которые сделали это в конце 1950-х годов, привели к появлению ярко выраженных националистических лидеров: Кваме Нкрума в Гане и Ахмед Секу Туре в Гвинее. Они считали себя социалистами и отказывались идти на союз с Вашингтоном. Это смущало обоих братьев.

Как и все мудрые сторонники статус-кво, Фостер и Аллен выступали за размеренные, контролируемые перемены. Они ненавидели популистский национализм, который для них был не ответом на историю и условия жизни коренного населения, а дымовой завесой, за которой сбрендившие демагоги могли вершить дела Москвы. Они уже боролись с национализмом в Иране, Гватемале, Вьетнаме, Индонезии и на Ближнем Востоке. В последние годы жизни Фостера он вспыхнул в Африке. Это должно было стать его следующим полем боя. Вместо этого она досталась Аллену.

Не только гигантские по своим масштабам убийства стали наследием Бельгии в Конго. Пожалуй, еще никогда страна не получала независимость, не имея достаточной подготовки. Бельгия отказалась от образования своих конголезских подданных; в 1960 г., по одним данным, на тринадцать миллионов населения страны приходилось всего семнадцать выпускников колледжей. Ни один конголезец не имел значительного опыта работы в органах власти или государственного управления. Не было конголезских врачей, юристов или инженеров. Экономика почти полностью находилась в руках иностранцев. Граждане были разбросаны по территории страны размером с Западную Европу и представляли собой причудливое многообразие племен, культур и языков. В стране не было ни образованной элиты, ни среднего класса. Поскольку бельгийское военное командование отказывалось продвигать местных солдат выше сержантского звания, в стране не было ни одного конголезского офицера.

Даже с учетом этих недостатков Конго могло бы выжить в условиях мира, если бы чужаки оставили его в покое. Это было невозможно по двум причинам. Во-первых, у Конго слишком много богатых ресурсов, чтобы его можно было оставить в покое. Во-вторых, оно возникло как государство, когда шла холодная война, и не могло оставаться в стороне от глобального противостояния.

К моменту рождения Лумумбы в 1925 г. в Конго установилось бельгийское господство. Он посещал религиозные школы и, окончив эквивалентную трем годам среднюю школу, начал учиться. Он много читал, заочно учился на курсах французского языка, стал добровольным библиотекарем, писал стихи. Сдав строгий экзамен, он получил назначение на должность почтового клерка - одну из немногих вакансий на государственной службе, доступных местным жителям. Позже он стал продавцом пива, что дало ему возможность объехать все Конго и отточить свой талант оратора-убедителя. В этот период он приобрел тот облик, который впоследствии узнали миллионы людей во всем мире: высокий, худой, прямой, обычно в темном костюме, тонком галстуке и накрахмаленной белой рубашке, с небольшими усами и козлиной бородкой, аккуратно подстриженными волосами и напряженными глазами за очками в оправе.

В конце 1950-х гг. в Африке вспыхнули движения за независимость, и в Бельгийском Конго Лумумба стал неутомимым активистом. Неизбежно он был арестован, и судья приговорил его к шести месяцам каторги по обвинению в подстрекательстве к насилию. Он находился в тюрьме, когда в январе 1960 г. бельгийский король Бодуэн созвал более восьмидесяти конголезских граждан на конференцию в Брюсселе, чтобы обсудить пути предоставления Конго независимости. Быстро стало ясно, что без Лумумбы конференция не состоится. В конце концов бельгийцы согласились освободить его.

За один головокружительный день Лумумба прошел путь от тюремной камеры в Конго до элегантного конференц-зала в Брюсселе, от каторги до главного переговорщика за независимость своей страны. Прежде чем он сел за стол переговоров, бельгийский врач втер мазь в его запястья, где кандалы резали кожу, и обработал шрамы от порки, которые тянулись по его спине.

После нескольких поколений, в течение которых в Конго не происходило никаких политических изменений, да и вообще никакой политики, события начали развиваться с бешеной скоростью. Участники переговоров в Брюсселе согласовали формулу независимости. Конголезский народ впервые пришел на избирательные участки.

"Человеком, который должен был победить, стал 34-летний Патрис Лумумба, высокий конопатый радикал из Стэнливилля, который на прошлой неделе промчался по сельской местности в кабриолете кремового цвета", - сообщает Time.

Партия Лумумбы одержала победу, победив "умеренную" партию, которой отдавали предпочтение многие бельгийцы, и он приготовился занять пост премьер-министра. Мало кто осмеливался предположить, что может произойти дальше. Африка к югу от Сахары уже породила двух вызывающе нейтральных лидеров. Лумумба был готов стать мировой фигурой большего масштаба, чем любой из них.

"Господин Патрис Лумумба - живое доказательство того, что события создают людей так же, как люди создают события", - писал корреспондент лондонской "Таймс". "Этот высокий, стройный молодой человек с маленькими усиками и козлиной бородкой, с большими жестикулирующими руками, убежденно светится из-за своих очков.... Бельгийцам придется быть очень умными, чтобы перехитрить господина Лумумбу".

Ни один конголезец не разбирался в искусстве управления государством лучше, чем Лумумба. Однако это означало лишь то, что вместо полного отсутствия понимания у него была лишь малая толика. Его мечта была потрясающе амбициозной: построить независимое государство, регулировать эксплуатацию природных ресурсов, не допустить в свою страну конфликта времен "холодной войны". Однако отсутствие опыта и соотечественников, обладающих опытом, делало эту мечту практически неосуществимой, тем более что она предполагала конфронтацию с Бельгией и США.

У обеих стран были очевидные причины для противодействия Лумумбе. Бельгия опасалась, что он перекроет богатые концессии, от которых долгое время получали выгоду бельгийские корпорации. Соединенные Штаты видели в нем врага времен "холодной войны". За обоими этими интересами и в переплетении с ними стояла уникально богатая ресурсная база Конго. Эйзенхауэр часто говорил о том, что Западу необходимо обеспечить безопасность стратегических полезных ископаемых, и понимал, что по мере ускорения промышленного прогресса эта потребность будет становиться все острее. Конго, в частности юго-восточная провинция Катанга, являлась бесценным источником промышленных алмазов и стратегических металлов, таких как медь, марганец, цинк, кобальт и хром. Кроме того, она стала главным в мире источником неожиданно ценной руды - урана. Мало кто знал, что уран, использовавшийся в качестве топлива для первого американского ядерного реактора, построенного в Чикаго, а также уран, использованный в атомных бомбах, сброшенных на японские города Хиросима и Нагасаки, был получен из Конго. Богатство ресурсов сделало бы новую страну стратегическим призом, даже если бы не разгоралась холодная война.

Независимость пришла в Конго 30 июня 1960 года. Церемония, состоявшаяся во Дворце нации в Леопольдвиле, должна была стать не более чем формальной передачей власти. Лумумба превратил ее в эпохальный переломный момент.

У входа в богато украшенный салон стояла бронзовая статуя короля Леопольда II, которого история считает виновным в жестокостях в Конго, не поддающихся человеческому воображению. Вошли бельгийские сановники. За ними следовали члены вновь избранного правительства. Дипломаты и журналисты стояли в стороне. Король Бодуэн начал свою приветственную речь с того, что отдал дань уважения своему деду-геноциду, назвав независимость Конго "результатом начинания, задуманного гением короля Леопольда II". Он назвал независимость подарком, который Бельгия преподносит Конго. Затем он обратился к новым лидерам страны.

"Не ставьте под угрозу будущее поспешными реформами и не заменяйте структуры, переданные вам Бельгией, пока не убедитесь, что можете сделать это лучше", - посоветовал король. "Не бойтесь обращаться к нам. Мы останемся рядом с вами, будем давать вам советы, готовить вместе с вами технических специалистов и администраторов, которые вам понадобятся".

Следующий оратор, Джозеф Касавубу, которому предстояло вступить в должность церемониального президента новой Республики Конго, был краток и малоинформативен. Затем неожиданно поднялся еще один конголезский сановник, чтобы вызвать докладчика, имя которого не значилось в официальной программе. Патрис Лумумба, лидер крупнейшей политической партии Конго и будущий премьер-министр, проследовал к микрофону. На груди у него красовалась лента ордена Короны - широкий малиновый кушак, пожалованный ему королем.

Первые слова Лумумбы были громовыми: независимость - это не подарок Бельгии, а триумф "страстной, идеалистической борьбы", в результате которой мы наконец-то сбросили "унизительное рабство, навязанное нам силой". По одной из версий, король Бодуэн "смертельно побледнел". Лумумба продолжал:

Наши раны слишком свежи и болезненны, чтобы мы могли изгнать их из своей памяти.... Мы знали сарказм и оскорбления, терпели удары утром, днем и ночью, потому что мы были "черномазыми". ... Мы видели, как наши земли расхищались на основании якобы национального закона, который признавал право только сильнейшего. Мы видели, что для белого этот закон был совершенно иным, чем для черного: для первого - удобным, для второго - жестоким и бесчеловечным. Мы видели ужасные страдания тех, кто был осужден за свои политические взгляды или религиозные убеждения.... И, наконец, кто может забыть массовые убийства, в которых погибло так много наших братьев, камеры, куда власти бросали тех, кто не хотел подчиняться правилу, в котором "справедливость" означала угнетение и эксплуатацию? Все это, братья мои, мы пережили. Но мы, которые голосованием избранных вами представителей получили право руководить нашей дорогой страной, мы, которые душой и телом страдали от колониального гнета, мы громко говорим вам: всему этому пришел конец!

Конголезцы, находившиеся в зале, и тысячи людей, слушавших репродукторы на улице, не менее восьми раз прерывали выступление Лумумбы взрывами аплодисментов и радостных возгласов. Многие слушатели по радио доходили до исступления. Никто и никогда не слышал, чтобы африканец обращался к колониальной власти в выражениях, даже отдаленно похожих на эти, тем более в присутствии царствующего монарха.

В одно мгновение бывший почтовый служащий и продавец пива возвел себя в ранг мифа.

Поначалу казалось, что переходный период пройдет гладко. Эйзенхауэр послал на инаугурацию Лумумбы дипломата-ветерана Роберта Мерфи с бюстом Линкольна и предложением обучить триста конголезских студентов в университетах США. "К удивлению многих белых, ожидавших грабежей и оскорблений со стороны новых независимых чернокожих, - пишет Time, - в стране царила всеобщая межрасовая вежливость и даже открытое товарищество".

Неприятности начались быстро. Лумумба, согласившийся сохранить бельгийские войска при условии, что они будут находиться под его полным контролем, назначил комиссию для реорганизации армии и рассмотрения вопроса о возможности избрания солдатами своих офицеров. Генерал Эмиль Янссенс, бельгийский командующий, считавший конголезские войска "тупым сбродом", направил ему короткую записку, в которой посоветовал воздержаться и просил "считать это последним и окончательным предупреждением".Затем Янссенс собрал конголезские войска, сказал им, что "в армии белые всегда будут превосходить черных", и знаменито написал на доске мелом "До независимости=после независимости".

Солдаты, и без того раздраженные тем, что Лумумба отказался повысить им жалованье, восстали против этой попытки Бельгии сохранить контроль над конголезской армией. Некоторые из них были движимы племенными страстями, особенно в тех регионах, которые считали себя недостаточно представленными в кабинете Лумумбы. Распространялись недисциплинированность и мятежи. Некоторые солдаты избивали, похищали, терроризировали и насиловали европейцев. Кадры, на которых белые семьи, спасаясь от жестоких африканцев, толпились в аэропортах и набивались на паромы, транслировались по всему миру. За несколько дней из двадцати пяти тысяч бельгийцев, проживавших в Конго, исчезли все, кроме нескольких сотен, включая почти всех врачей, государственных служащих и технических специалистов. 10 июля, ссылаясь на необходимость защиты мирного населения, бельгийские коммандос начали десантироваться на парашютах в отдаленные районы Конго.

Первые десять дней независимости стали для Лумумбы и его страны беспрецедентной катастрофой. На одиннадцатый день произошел решающий удар. Местный деятель из провинции Катанга Мойзе Тшомбе объявил Катангу независимой и провозгласил себя ее лидером. Катанга - центр минеральных богатств Конго, и спонсором Тшомбе выступила могущественная бельгийская горнодобывающая компания Union Minière du Haut Katanga, которая эксплуатировала эти богатства на протяжении многих поколений. Бельгийский военный командир в Катанге полковник Люсьен Шампион уволил сотни солдат, преданных Лумумбе, и набрал на их место европейцев. Бельгийское правительство отправило ему девять тонн боеприпасов. "В одночасье Тшомбе стал самым непопулярным и ненавистным чернокожим лидером в Африке", - сообщал один из сотрудников ЦРУ. Лондонская газета Daily Telegraph описывала его как "находящегося под властью бельгийских чиновников".

Как только вспыхнуло сепаратистское восстание, Лумумба захватил самолет и вылетел в Катангу. Он рассчитывал, что сила его воли и способность мобилизовать зарождающийся конголезский патриотизм позволят ему переломить ситуацию в свою пользу. Его самолету не разрешили приземлиться. Вернувшись в Леопольдвиль, он гневно объявил, что Конго разрывает дипломатические отношения с Бельгией. "Мы обвиняем бельгийское правительство в тщательной подготовке отделения Катанги с целью удержать нашу страну", - написал он. Затем он обратился к Организации Объединенных Наций с просьбой направить в Конго войска, чтобы изгнать бельгийцев.

К сожалению, Лумумба сделал и еще один шаг: он направил телеграмму советскому лидеру Никите Хрущеву. "Мы просим Вас ежечасно следить за развитием ситуации в Конго", - говорилось в телеграмме. "Мы можем быть вынуждены обратиться к Советскому Союзу с просьбой о вмешательстве, если западный лагерь не прекратит агрессивные действия против суверенной Республики Конго".

Советский Союз, как и американцы, практически не обращал внимания на Конго. Обе сверхдержавы предполагали, что бельгийцы договорятся о передаче власти доверенному конголезскому приспешнику, и даже не предполагали, что позволят появиться такому человеку, как Лумумба. Хрущев был занят другими вопросами: обострением отношений с Кубой, зарождающимся соперничеством с Китаем, продолжающимся кризисом с U-2, последствиями сбитого 1 июля второго американского самолета-разведчика. Тем не менее, он не мог проигнорировать предложение Лумумбы и заверил нового конголезского лидера, что Советский Союз окажет ему "любую помощь, необходимую для торжества Вашего правого дела". Если Вашингтон пропустил это тревожное сообщение, Лумумба повторил его публично в речи перед парламентом 15 июля.

"У нас нет оружия, но мы обратимся к любым дружественным странам, которые захотят нам помочь", - сказал он. "Если потребуется, мы обратимся к дьяволу".

Через неделю Лумумба отправился в Нью-Йорк, чтобы представить свою позицию в Организации Объединенных Наций. Его прибытие вызвало бурю внимания. В аэропорту Айдлуайлд его встретил салют из девятнадцати пушек. Генеральный секретарь Даг Хаммаршельд тепло приветствовал его и после первой же встречи заявил, что он "очень оптимистичен, очень доволен".

Лумумба провел несколько пресс-конференций, как в Нью-Йорке, так и в Вашингтоне, где он остановился в следующий раз. На одной из них репортер спросил, как он представляет себе свое личное будущее. Он ответил задумчиво.

"Если я завтра умру, - сказал он, - это будет из-за того, что иностранец вооружил конголезца".

За закрытыми дверями визит Лумумбы в Вашингтон прошел неудачно. Он чувствовал себя в осаде - злой, подозрительный, подавленный темпом событий. Он никак не мог понять комплекс опасений американцев и усвоить лексику, с помощью которой он мог бы их успокоить. Он обратился к госсекретарю Гертеру с просьбой о предоставлении технических средств, займа, небольшого самолета, чтобы он мог свободно перемещаться по своей стране, и, прежде всего, о помощи в вытеснении бельгийских войск из Конго. Гертер бесхитростно ответил, что все эти вопросы относятся к компетенции Организации Объединенных Наций.

Заместитель Хертера, Дуглас Диллон, позже свидетельствовал, что официальные лица, встречавшиеся с Лумумбой, пришли к выводу, что он "просто не является разумным существом... человеком, с которым невозможно иметь дело". Рассекреченные стенограммы свидетельствуют о том, что реальной проблемой могли быть взгляды Лумумбы, особенно его упорный отказ исключить возможность обращения за военной помощью к Советскому Союзу. Новичок на мировой арене, не знавший истин "холодной войны", он так и не понял, как пугались и злились США, когда правительство начинало заигрывать с Москвой. Когда он заявил, что готов пригласить советскую военную мощь в самый богатый африканский регион, он, возможно, полагал, что лишь ищет пути восстановления единства своей страны.

Однако по американским меркам Лумумба выглядел опасно вызывающе. Эйзенхауэр отказался встречаться с ним. Вашингтон опасался, что он готовится вручить Советам историческую победу.

"На нас напали, потому что мы больше не будем преклоняться!" заявил Лумумба, вернувшись в Леопольдвиль. "На нас нападают, потому что члены конголезского правительства - честные люди.... Они пытались купить меня за миллионы. Я отказался".

Ларри Девлин, глава представительства ЦРУ в Леопольдвиле, предупреждал, что Лумумба служит "русскому медведю", и почувствовал себя оправданным фиаско в Вашингтоне. Девлин был классически ориентированным на действия офицером, проникнутым духом холодной войны и жаждущим проведения тайных операций. Он пришел в агентство так же, как и большинство офицеров его поколения. Когда он учился в Гарварде, один из его профессоров пригласил его и еще трех других студентов на благородную вербовочную сессию, которую проводил Макджордж Банди, член Совета по международным отношениям и будущий советник президента Кеннеди по национальной безопасности. Банди описал миссию ЦРУ как "противодействие амбициям Москвы, стремящейся к мировому господству, не прибегая к открытым военным действиям". Девлину только это и нужно было услышать. Он служил на нескольких постах в Европе, а в 1960 г., став полевым командиром Аллена в Конго, считал свою миссию неотложной защитой свободы. Спустя полвека он был менее уверен в этом.

"Оглядываясь назад, я думаю, что действия и заявления Лумумбы вполне могли быть следствием его ограниченного образования и полного отсутствия опыта общения с искушенными лидерами и правительствами", - писал Девлин в своих мемуарах. "Лумумба вел себя не так, как любой другой государственный лидер, с которым были знакомы американские официальные лица. Он производил впечатление непредсказуемого вольного стрелка.... При полной поддержке штаб-квартиры станция начала работу над планом отстранения Лумумбы от власти".

Внутри Конго государственное управление было разрушено, полицейские силы испарились, а безработица стремительно росла. Лумумба оказался не готов или не в состоянии навести порядок среди непокорных солдат, отчасти потому, что считал их общественным движением и не желал приказывать им вновь подчиниться бельгийским офицерам. Один из взводов избил экипаж канадских и американских летчиков, доставлявших груз продовольствия из ООН. Сепаратисты сохранили контроль над Катангой, а вторая провинция, Касаи, центр бельгийских алмазодобывающих интересов, также отделилась. Анархия витала в воздухе.

Эйзенхауэр решил вызвать американского посла в Конго Клэр Тимберлейк для личного доклада. 1 августа Тимберлейк выступил перед Советом национальной безопасности. После его выступления Совет принял решение о том, что США должны быть готовы "в любой момент предпринять соответствующие военные действия, чтобы предотвратить или разгромить советскую военную интервенцию в Конго". В тот же день советское руководство объявило, что готовит "решительные меры для отпора агрессорам... которые на самом деле действуют при поддержке колониальных держав НАТО".

Около трехсот иностранных журналистов съехались в Леопольдвиль для освещения "конголезской катастрофы". Они собирали пресс-конференции Лумумбы и сделали его, по словам одного из них, "самым обсуждаемым человеком в мире". Time заказал портрет для обложки журнала от 22 августа. На нем Лумумба выглядел напряженным и целеустремленным на фоне бушующего леса, символизирующего неспокойное Конго.

Статьи о Лумумбе, большинство из которых сопровождались фотографиями, появлялись в каждом номере Time с момента обретения независимости, т.е. в течение лета 1960 г. журнал уделял больше внимания, чем любой другой истории. Он стал центром напряженных дебатов в США по вопросам расы, деколонизации и прав развивающихся стран. Перспектива попасть на обложку "Тайм" расстроила посла Тимберлейка, который с отвращением относился к человеку, которого он называл "Лумумбавичем". Тимберлейк прибыл с визитом в Бельгию, когда журнал готовился к печати, и поделился своим разочарованием с Уильямом Берденом, американским послом в Брюсселе.

"Журнал Time планирует сделать статью о Лумумбе с его фотографией на первой странице журнала", - негодует Тимберлейк. "Знаменитости на родине сделают его еще более сложным в обращении. Он и так первоклассная головная боль".

"Тогда почему бы вам не замять эту историю или, по крайней мере, не изменить ее?" Burden asked.

"Я до посинения пытался убедить сотрудника "Тайм" в Леопольдвиле. Но он сказал, что ничего не поделаешь, потому что материал уже отправлен в Нью-Йорк".

Берден принадлежал к той небольшой клике аристократов, которые определяли американскую внешнюю политику на протяжении первых двух третей ХХ века. Он родился в богатстве, учился в Гарварде, женился на внучке Корнелиуса Вандербильта, входил в Совет по международным отношениям, был помощником министра ВВС и даже занимал пост президента Музея современного искусства, сменив на этом посту своего друга Нельсона Рокфеллера. За несколько недель до визита Тимберлейка он отправил в Вашингтон яркие телеграммы с предупреждением о том, что Лумумба "угрожает нашим жизненно важным интересам в Конго и в Африке в целом" и что "поэтому главной целью наших политических и дипломатических действий должно быть уничтожение правительства Лумумбы".

Выслушав жалобу Тимберлейка, Берден снял трубку и через несколько минут вызвал на связь Генри Люса из Нью-Йорка. Он объяснил Люсу, чего требуют интересы Соединенных Штатов: Лумумба не должен появляться на обложке журнала Time. Люс ответил, что обложка не может быть изменена, так как журнал готовится к печати. Берден продолжал настаивать.

"Да ладно, Генри, - сказал он. "У вас, должно быть, есть в запасе другие истории прикрытия".

Они проговорили еще несколько минут. Как только Люс положил трубку, он распорядился, чтобы на готовящейся обложке вместо портрета Лумумбы был портрет Дага Хаммаршельда. Не было времени даже поменять фон. Хаммаршельд появился перед поваленными бурей деревьями, нарисованными первоначально для Лумумбы.

Ни Фостер, ни Аллен не знали и не интересовались Африкой. До 1957 г. в Госдепартаменте не было бюро по делам Африки. Аллен действовал еще медленнее, управляя Африкой как филиалом своего ближневосточного отдела, пока, наконец, не создал в середине 1959 г. отдел Африки. До приезда Ларри Девлина в июле 1960 г. он не имел прямых подчиненных в Конго.

Девлин и горстка других сотрудников ЦРУ, которых Аллен спешно направил в Конго, представляли собой лучшие и худшие образцы ЦРУ: мастера своего дела, но не знающие страны, которая их окружала. Они были кукловодами власти. Все, что Аллен и его люди знали или хотели знать о Конго, было связано с холодной войной. В их глазах Лумумба был новейшим воплощением глобальной угрозы, которой они поклялись противостоять.

"Никто из нас не имел реального представления о том, за что он выступал, - вспоминал один из них. "Он был просто неуравновешенным бывшим почтовым служащим с большой политической харизмой, который склонялся к коммунистическому блоку. В терминах холодной войны он представлял другую сторону. Тот факт, что он был прежде всего африканским националистом, использовавшим соперничество между Востоком и Западом для продвижения своего дела, бельгийцы преуменьшали, сильно опасаясь его".

Сначала Девлин поставил перед собой задачу "выяснить, кто на самом деле является движущей силой, что заставляет их действовать и что они планируют делать". Затем он и его люди вербовали информаторов и провокаторов в политических партиях, профсоюзах, молодежных группах, парламенте и кабинете министров. Один из сотрудников вспоминал, что "вербовал агентов и управлял ими в условиях массовых беспорядков, которые заставили бы других спасаться бегством". Станция организовывала шумные демонстрации протеста, арендовала конспиративные квартиры, устанавливала подслушивающие устройства и предоставляла "антилумумбовские сюжеты" дружественным или подкупленным журналистам. Политики, поддерживавшие Лумумбу, стали покидать его. Появились анонимные листовки с предупреждениями о том, что Лумумба "дьявол" и скоро "продаст ваших жен русским". Дестабилизационная машина Аллена заработала.

В середине лета Хаммаршельд вылетел в Конго, чтобы попытаться выступить посредником между Лумумбой и сепаратистами. Ему это не удалось. Лумумба хотел, чтобы войска ООН вошли в сепаратистские провинции и вернули их под власть центрального правительства. Однако это потребовало бы от ООН действий против интересов Бельгии и Запада, что было нереально. Лумумба был в ярости. Он считал, что одержал победу, когда Совет Безопасности приказал бельгийским войскам покинуть Конго и заменил их пятнадцатитысячным контингентом ООН, но вскоре пришел к выводу, что силы ООН - это просто еще одна форма западной оккупации. Видя повсюду врагов, он ввел в стране чрезвычайное положение.

18 августа Девлин направил Аллену срочное предупреждение.

"Посольство и станция считают, что Конго переживает классическую попытку коммунистов захватить власть", - писал он. "Антизападные силы быстро усиливают власть в Конго, и поэтому может остаться мало времени для принятия мер, чтобы избежать повторения Кубы".

Позже в то утро - согласно журналу Белого дома, это было время с 11:10 до 11:23 - президент Эйзенхауэр провел "встречу без протокола" с Алленом, Ричардом Бисселлом и еще шестью высокопоставленными сотрудниками органов национальной безопасности. Аллен не мог не представить телеграмму Девлина. Спустя годы следователи Конгресса назвали этот день днем, когда Эйзенхауэр "иносказательно" отдал приказ об убийстве Лумумбы.

Став первым американским президентом, отдавшим такой приказ - насколько известно, Эйзенхауэр провел короткую встречу с отбывающим послом Эквадора, пообедал, а затем отправился в Burning Tree Country Club в штате Мэриленд на восемнадцать лунок для гольфа. Аллен передал приказ Девлину.

"Я был уполномочен тратить до 100 тыс. долл. по собственному усмотрению на любую операцию, которая представлялась мне целесообразной", - вспоминал впоследствии Девлин. "Насколько мне известно, ни одному начальнику станции не предоставлялась такая свобода действий.... Если требовались дополнительные доказательства того, что Вашингтон поддерживает наше собственное заключение о замене Лумумбы, то это было именно так".

При подготовке заговора против иностранного лидера Аллен обычно действовал совместно с Государственным департаментом. Его отношения с Фостером означали, что ЦРУ и Госдепартамент функционировали как единое ведомство, без обычных трений и споров, которые в противном случае могли бы их разделить. Такая близость не могла пережить смерть одного из партнеров. Гертер понимал, что Эйзенхауэр желал ухода Лумумбы, и был готов сделать все возможное, чтобы помочь ему. Тем не менее он был полон решимости вновь утвердить интересы и позиции Госдепартамента как отличные от интересов и позиций ЦРУ. Это была радикальная перемена.

"Как только они узнали об этом, заместители помощников секретарей и сотрудники дипломатической службы начали маневрировать, добиваясь большей независимости между двумя ведомствами, считая, что они могут позволить себе более твердо придерживаться позиций, которые они считали подходящими для своих собственных ведомств", - вспоминал позднее Бисселл. "В результате возникли тонкие разногласия, связанные с ощущением того, что предполагаемой тесной связи на самом верху больше не существует".

В конце августа в Леопольдвиле посол Тимберлейк нанес сдержанный визит президенту Касавубу. Тимберлейк, по одним данным, "высказал мнение, что Лумумба - опасный человек, и намекнул, что ему не следует оставаться на посту премьер-министра". Касавубу, как обычно, оставался бесстрастным. Однако он понимал, чего от него хотят Соединенные Штаты, и Тимберлейк дал понять, что готов к сотрудничеству.

Лумумба и Касавубу были соперниками, которых столкнула политика. Некоторое время они неловко сотрудничали, но когда внешние силы решили нанести удар по Лумумбе, они нашли в Касавубу готового партнера. Он был одним из многих активов, которые они использовали в те суматошные летние дни.

"В посольстве и на станции царила оживленная атмосфера, - вспоминает Девлин.

Прежде чем отправиться на подавление восстаний в Катанге и Касаи, Лумумба провел в Леопольдвиле массовые митинги в поддержку, собравшие десятки тысяч человек. Затем он начал реквизировать у Air Congo транспортные самолеты для своего наступления. Напряжение еще более возросло, когда в Леопольдвиле появились десять небольших самолетов из Советского Союза. Каждый из них мог взять на борт двадцать солдат.

Советские руководители уделяли Африке южнее Сахары так же мало внимания, как и их американские коллеги, и так же мало знали о ней. Первым их начинанием в Африке была помощь бывшей французской колонии Гвинеи, которая лишилась поддержки Франции после отказа присоединиться к франкофонному сообществу, ориентированному на Париж. В 1957 году Хрущев привез в школы Советского Союза тысячу африканских студентов. Затем он объявил о создании Университета дружбы народов, предназначенного для обучения студентов из Африки и других стран третьего мира. В том же году Лумумба вышел на мировую арену. В считанные недели он стал самым известным африканцем в мире и ярким символом сопротивления западной власти. Естественно, Советский Союз обратил на него внимание.

Некоторые из друзей Лумумбы, в частности, откровенно нейтральный президент Ганы Нкрума, предупреждали его, что ни в коем случае нельзя приглашать неафриканцев для вмешательства в дела Конго. Лумумба колебался недолго, а затем, столкнувшись с восстанием сепаратистов, решился на роковой шаг - попросил советские самолеты. Вместе с самолетами прибыли пилоты, экипажи и советники. Некоторые из них, по возможно преувеличенным данным западной прессы, распространяли среди конголезских войск брошюры и произносили речи о марксизме. В журнале Time появилась тревожная статья под заголовком "Красные сорняки растут на новой почве".

Вечером 5 сентября президент Касавубу приехал на главную станцию Леопольдвиля "Радио Лео" и передал руководителю станции кассету с экстренным сообщением для нации. Затем он благоразумно уехал. Через двадцать минут урок английского языка был прерван, и прозвучала запись Касавубу. Он объявил, что увольняет Лумумбу и назначает нового премьер-министра.

Лумумба немедленно созвал свой кабинет и единогласно принял решение об отставке Касавубу. Затем он провозгласил это решение в яркой речи на радио "Лео", обвинив "бельгийских и французских империалистов" в разжигании кризиса. На следующий день солдаты ООН закрыли радио "Лео", лишив Лумумбу национального голоса. Затем они закрыли все аэропорты в Конго, что сделало невозможным его турне по стране и мобилизацию поддержки.

8 сентября в Вашингтоне состоялось заседание Специальной группы, на котором обсуждались эти драматические события. Гордон Грей, советник Эйзенхауэра по национальной безопасности, прибыл, чтобы передать "мнение высшего руководства Вашингтона, что энергичные действия не будут лишними". Аллен заверил его, что пока посол Тимберлейк пытается организовать отстранение Лумумбы от власти путем парламентского голосования или другими квазизаконными способами, сотрудники ЦРУ действительно предпринимают "энергичные действия".

Президент Касавубу назначил мягкотелого солдата и профессионального машиниста Джозефа Мобуту командующим формирующейся конголезской армией - этот пост он занимал и при Лумумбе. Девлин немедленно начал передавать ему денежные суммы, затем посетил его и договорился о сделке. Мобуту согласился возглавить переворот и захватить власть. В обмен на это Девлин пообещал, что США быстро признают его правительство.

"Переворот произойдет в течение недели", - пообещал Мобуту. "Но мне потребуется пять тысяч долларов, чтобы обеспечить моих старших офицеров".

Таким образом, сделка была заключена. 14 сентября Мобуту нанес удар. В своем обращении по вновь открытому радио "Лео" он заявил, что принял решение "нейтрализовать" Лумумбу и Касавубу, закрыть парламент и назначить Коллегию комиссаров для управления страной. Он приказал закрыть советское посольство и дал гражданам коммунистических стран сорок восемь часов на выезд. Когда парламент попытался собраться вопреки его приказу, он послал солдат блокировать вход.

Девлин ликовал, но не мог сразу же добиться американского признания нового режима. Во-первых, сказал он Мобуту, необходимо найти способ "узаконить незаконное", предпочтительно "де-нейтрализовать" президента Касавубу и восстановить его в должности титульного лидера Конго. Во-вторых, Мобуту должен изменить название своего совета управляющих, поскольку слово "комиссар" звучит "слишком по-русски, слишком по-коммунистически".

Мобуту некоторое время сопротивлялся, но вскоре "денейтрализовал" Касавубу, восстановил его в должности церемониального президента и объявил, что новый руководящий совет Конго будет переименован в Коллегию комиссаров. И ее президент, и вице-президент состояли на службе в ЦРУ.

Тем самым Соединенные Штаты признали правительство Мобуту. Лидеры многих других стран завыли в знак протеста. Премьер-министр Индии Джавахарлал Неру потребовал возобновить работу конголезского парламента и провести голосование по вопросу о руководстве Лумумбы. Мировые державы - в данном случае США, Бельгия и другие европейцы, имеющие интересы в Африке и действующие через Организацию Объединенных Наций, - не имели причин прислушиваться к этому.

Несмотря на то, что Лумумба был свергнут, Аллен продолжал испытывать беспокойство. "Талант и динамизм Лумумбы, похоже, являются решающим фактором в восстановлении его позиций каждый раз, когда они кажутся наполовину утраченными", - сообщил один из его помощников по телеграфу на станцию в Конго. "Другими словами, каждый раз, когда у Лумумбы появляется возможность сказать последнее слово, он может переломить события в свою пользу".

Этим проникновенным посланием Аллен сообщил своим людям в Конго, что их работа еще не закончена.

В течение недели после переворота Лумумбу дважды арестовывали, но оба раза он выходил на свободу. После этого он скрылся в своей официальной резиденции - элегантном трехэтажном особняке, где когда-то жили бельгийские генерал-губернаторы. Командиры Объединенных Наций поняли опасность и выставили поблизости охрану в голубых касках. Вскоре появились солдаты, верные Мобуту. Не сумев захватить добычу, они расположились неподалеку. Лумумба оказался окружен внутренним кольцом солдат, защищавших его, и вторым, внешним кольцом, жаждавшим схватить или убить его.

Как ни странно, телефон Лумумбы не был отключен, и он провел много часов, общаясь со своими сторонниками. Он планировал, что будет делать, когда вернется на свой пост. В какой-то момент он обратился к ООН с просьбой одолжить ему самолет, чтобы он мог прилететь в Нью-Йорк и представить свою позицию на Генеральной Ассамблее, но Хаммаршельд и Джеймс Уодсворт, новый американский посол в ООН, сделали все возможное, чтобы самолет не был предоставлен. В качестве еще более ясного знака американских намерений Аллен направил на свою станцию в Конго грубую телеграмму.

"Мы желаем оказать всяческую поддержку в устранении Лумумбы от любой возможности вернуться на правительственный пост", - писал он.

Лумумба оставался в своей резиденции. По сообщению Time, он "бродил по балкону", чтобы выпустить пар. Возможно, его изоляция спасла ему жизнь, поскольку именно в этот период сотрудники ЦРУ пытались найти способ отравить его. Они не смогли проникнуть сквозь два кольца охраны и скопление друзей, окружавших намеченную жертву.

Аллен предложил офицерам своего участка в Леопольдвиле подумать над тем, как убить Лумумбу. Не имея возможности сделать это с помощью яда, они обсуждали другие варианты. В какой-то момент они задумались о том, чтобы выманить Лумумбу из укрытия и использовать для его поимки "группу коммандос". Позже они предложили нанять снайпера, оснащенного "мощной винтовкой иностранного производства с оптическим прицелом и глушителем".

"Охота здесь хороша, когда светло", - услужливо писал один из офицеров в телеграмме в Вашингтон.

Эти идеи пришлись по душе Аллену. По его указанию Ричард Бисселл направил двух тайных оперативников в Конго с приказом полностью сосредоточиться на подготовке плана убийства. "Бисселл вызвал меня и сказал, что хочет, чтобы я отправился в Бельгийское Конго, бывшее Бельгийское Конго, и устранил Лумумбу", - рассказывал впоследствии один из оперативников. "Я сказал ему, что я абсолютно не буду участвовать в убийстве Лумумбы.... Что я хотел сделать, так это вытащить его, обмануть, если удастся, а затем передать его ... законным властям, и пусть он предстанет перед судом.... И я не против смертной казни".

Именно в этот момент, когда Лумумба находился в задумчивом заключении, а ЦРУ замышляло его убийство, в Конго прибыл Луи Армстронг. Вместо того чтобы играть для аудитории, в которую входил Лумумба, он играл для аудитории, в которую входили Девлин и посол Тимберлейк.

Музыка отвлекла Леопольдвиль лишь на короткое время. Через несколько дней после отъезда Армстронга президент Касавубу отправился в Нью-Йорк с важнейшей дипломатической миссией. Он обратился в ООН с просьбой лишить конголезского посла полномочий и аккредитовать нового, лояльного режиму Мобуту. Несколько африканских и азиатских стран выступили против. Против был и советский блок. В итоге они уступили силе друзей Мобуту: Бельгии - его главного спонсора, США, которые платили ему и видели в нем стратегический оплот, и Франции, которая всегда стремилась не допустить распространения национализма в Африке.

22 ноября Генеральная Ассамблея проголосовала за признание режима Мобуту и аккредитацию его посла. Вскоре после этого изгнанный Лумумбой посол Томас Канза позвонил Лумумбе в его окруженную резиденцию в Леопольдвиле. Канза - первый конголезец, получивший университетское образование, известный своей мудростью, - умолял Лумумбу набраться терпения.

"Подождите, даже на неопределенный срок, разрешения конголезского кризиса", - призвал он.

"Нет", - ответил Лумумба. "Вам будет трудно понять, что один из нас должен умереть, чтобы спасти дело нашей родины".

Лумумба отверг советы не только своего друга, но и африканского лидера, которым он больше всего восхищался, президента Ганы Нкрумы, советовавшего ему оставаться "хладнокровным как огурец" и ждать развития ситуации. Он также отверг возможность бегства. Сторонники предлагали ему попросить дипломатического убежища в посольстве Ганы или Гвинеи. Когда его жена уехала в Швейцарию, его итальянский врач предложил ему уехать вместе с ней. Он не поддался искушению. Мученичество превратилось в некую смесь предчувствия и желания.

Через пять дней после дипломатического триумфа в Нью-Йорке президент Касавубу устроил в Леопольдвиле торжественный прием по этому поводу. Гости пребывали в праздничном настроении. Однако в то время как они поднимали тост за свой успех, их заклятый враг, который, как они считали, находился в безопасном заточении, организовал контрзаговор. Коллегия комиссаров узнала об этом на следующее утро из короткой, но поразительной записки.

"Большой кролик сбежал", - говорится в сообщении.

* * *

Аллену нравилось общаться с богатыми людьми, и в последние годы своей работы он иногда уезжал на выходные в поместье Чарльза Райтмана, нефтяника и коллекционера произведений искусства, украшавшего свои стены картинами Ренуара и Вермеера, в Палм-Бич. Среди соседей, которых он регулярно навещал, был отставной посол Джозеф П. Кеннеди. Часто в доме бывали и другие члены клана Кеннеди, в том числе сенатор Джон Ф. Кеннеди. Во время одного из визитов молодая жена сенатора Жаклин Кеннеди преподнесла ему подарок.

"Вот книга, которая должна быть у вас, господин директор", - сказала она.

Это был роман Яна Флеминга "Из России с любовью" о британском секретном агенте Джеймсе Бонде, чей кодовый номер 007 дает ему право убивать на службе государству. Сенатор Кеннеди уже был убежденным поклонником Бонда - впоследствии он назвал "Из России с любовью" одной из своих любимых книг, - и Аллен тоже быстро стал его поклонником. Он покупал каждую книгу серии, как только она выходила, и часто посылал Кеннеди записки со своим анализом. Ян Флеминг, который сам был бывшим офицером разведки, узнал о его интересе.

"По мере того как росло наше знакомство, Флеминг снисходительно включал в свои книги упоминания о ЦРУ и его сотрудниках", - писал позднее Аллен. "Иногда сотрудники ЦРУ даже присоединялись к Джеймсу Бонду в его подвигах - разумеется, в подчиненной роли, но в конце концов, с большой by-line.... Я был бы рад нанять несколько Джеймсов Бондов".

Аллен находил Бонда бесконечно интригующим. Он даже попросил техников ЦРУ попробовать воспроизвести некоторые приспособления, которыми пользовался Бонд во время своих подвигов. Большинство из них, например, устройство самонаведения, которое Бонд подкладывал в машины врагов, чьи передвижения он хотел отследить, оказалось неработоспособным. Аллен признавал, что эпатажный Бонд "очень мало похож" на настоящего шпиона, но в какой-то степени и он, и Кеннеди путали реальность с романами о Бонде. Триумфы Бонда укрепляли их веру в тайные действия. Это был тот случай, когда жизнь подражает искусству, как, например, когда гангстеры смотрят фильмы о гангстерах, чтобы узнать, как им следует себя вести.

"Даллесу нравился Бонд, потому что сериал был нескрываемым торжеством шпионского бизнеса", - пишет историк разведки Кристофер Моран. 007" проецировал образ западных спецслужб как благородной группы решительных и мужественных патриотов, сражающихся с врагом в лице Советского Союза, который обладал своего рода бесцеремонной, неизбирательной воинственностью".

Под романами о Бонде скрывается соблазнительное предположение. В каждом из них шпионский начальник посылает бесстрашного агента в далекую страну, и тот втайне от всех приступает к уничтожению великой угрозы цивилизации. Такова была шпионская профессия, как ее представлял себе Аллен: временами жестокая, но необходимая для мира во всем мире, и всегда с благополучным концом. Ни Бонд, ни его начальство никогда не задумываются о долгосрочных последствиях своих действий, да их и не бывает.

Один из наиболее значимых реальных офицеров Аллена, Фрэнк Виснер, предложил радикально иное изложение жизни шпиона.

Виснер был одним из "старичков" ОСС, которые составили ядро раннего ЦРУ. В качестве заместителя директора по планам он занимал самую ответственную должность в агентстве. Список мест, где он помогал руководить тайными операциями, - мечта адепта разведки: Албания, Берлин, Китай, Гватемала, Венгрия, Индонезия, Иран, Корея, Польша, Румыния. После Венгрии он уже никогда не был прежним.

В течение многих лет Виснер неустанно работал над планами освобождения "пленных народов" Восточной Европы. Когда в 1956 г. его венгерские оперативники начали восстание, он направил Аллену поток телеграмм с просьбой о помощи. Он даже составил "ультиматум" Советскому Союзу, который должен был выполнить Эйзенхауэр. Никто не обратил на это внимания. Советы жестоко подавили венгерское сопротивление. Виснер, не без оснований, винил себя. Он чувствовал себя преданным Алленом и всеми в Вашингтоне, которые, как он с острой болью осознавал, никогда не предполагали, что их призывы к "освобождению" Восточной Европы будут восприняты всерьез. Это мучило его.

Другие неудачи, особенно неудача в Индонезии, после которой Аллен снял его с должности заместителя директора по планам и назначил его преемником Ричарда Бисселла, еще больше подтолкнули Виснера к сумасшествию. После того как ему был поставлен диагноз "психотическая мания" и он перенес шестимесячную госпитализацию, включавшую лечение электрошоком, Аллен предоставил ему новую работу в качестве начальника лондонской станции. Оказалось, что он не выздоровел, и его пришлось отозвать. Дома он обрушил свой гнев на Аллена, который, по его мнению, цинично посылал на смерть партизан-антикоммунистов.

"Фрэнк Виснер пришел ко мне домой, сел на террасе, выпил мой ликер и сказал, что мой брат - ничтожество!" - вспоминала Элеонора после их встречи. вспоминала Элеонора после одной из их встреч.

Виснер потерял контроль над реальностью, или, возможно, был подавлен ею. В конце концов он ушел из ЦРУ. В возрасте пятидесяти шести лет он покончил жизнь самоубийством, выстрелив из ружья своего сына. Ничего подобного не было в романах о Джеймсе Бонде.

Однако если некоторых практиков шпионского ремесла мучает присущая ему жестокость, то Аллен не принадлежал к их числу. Как и Бонда, его не беспокоил сопутствующий ущерб. Неудачи разочаровывали, но не беспокоили его.

"Он оставался актером, мистером Чипсом, занимающимся разведкой", - писал историк Бертон Херш о последних годах пребывания Аллена в должности. Он получал такое очевидное, мальчишеское удовольствие от всех "побочных" действий, связанных с этой должностью, - от поездок на лимузине, от секретной печати, от кругосветных инспекционных поездок, сопровождавшихся взлетами глубокой ночью в тот момент, когда он поднимался на борт в сшитом на заказ комбинезоне". Сейчас он был занят накладками на семиэтажный памятник гражданской разведке, возводимый в Лэнгли, штат Вирджиния. Это должно было институционализировать его работу".

Вскоре после прихода к власти Аллен решил, что агентству необходима новая штаб-квартира взамен разрозненного комплекса зданий, которые оно занимало в Вашингтоне. Он задумал создать кампус в лесном массиве, нашел уединенный участок в северной Вирджинии, где когда-то находилось поместье Лэнгли, пролоббировал в Конгрессе выделение 65 млн. долл. и лично занялся проектированием. Кампус площадью 258 акров получился на редкость холодным и неприветливым, но хорошо спрятанным. Эйзенхауэр заложил краеугольный камень 3 ноября 1959 года.

Собралось пять тысяч человек. Сенаторы и другие высокопоставленные лица смешались с сотрудниками ЦРУ и членами их семей. Журналисты добавили к тому, что они уже знали о бюджете агентства, то, что они увидели в тот день - зал на пятьсот мест, кафетерий на тысячу человек, гараж на три тысячи машин - и пришли к выводу, что в ЦРУ, вероятно, работает около тридцати тысяч человек по всему миру.

"По своей природе работа этого агентства требует от его сотрудников высочайшей самоотдачи, способностей, надежности и самоотверженности, не говоря уже о мужестве самого высокого уровня, когда это необходимо", - сказал Эйзенхауэр в своей речи. "Успех нельзя рекламировать, а неудачу нельзя объяснить. В работе разведки герои не украшены и не воспеты, часто даже среди своего собственного братства. Репутация вашей организации, работающей под руководством вашего директора, г-на Аллена Даллеса, отличается качеством и совершенством".

Эта дань уважения, несомненно, была искренней, но с уходом Фостера влияние Аллена в Вашингтоне заметно уменьшилось. То же самое произошло и с Элеонорой. Она провела последнее "ура" в своем любимом Берлине, посвятив ему проспект, который мэр Вилли Брандт назвал улицей Джона Фостера-Даллеса, а затем была отправлена в отставку. Гертер отправил ее в турне по сорока странам для оценки влияния советской помощи на страны третьего мира.

Во время перелета из Сайгона в Пномпень, который она совершала вместе с курами и домашним скотом, Элеонору поразил кишечный приступ. Несмотря на явные боли и не желая, чтобы ее считали доказательством того, что женщины не могут справиться с напряженной работой, она продолжала лететь через Бангкок, Рангун, Дели, Карачи, Тегеран, Анкару и остальные запланированные остановки. По возвращении в Вашингтон она легла в клинику, месяц лечилась и восстанавливалась, а затем приступила к написанию отчета. Ей было шестьдесят четыре года, и она могла бы уйти на пенсию, но была полна решимости сделать все возможное, чтобы сделать свою карьеру и оставить пример для подражания.

Лучшей надеждой Аллена вернуть расположение Эйзенхауэра было избавление мира от проблемного Лумумбы, и во второй половине 1960 г. он активно работал над этой задачей. Тем не менее, он всегда был начеку и искал любую возможность нанести рану коммунистическим гигантам. В конце 1960 г. китайско-советский раскол стал достоянием общественности, когда Хрущев резко отозвал всех советских советников из Китая, который оказался более радикальным из двух стран. Это событие усилило интерес к тайным действиям в этой стране. Аллен приветствовал это. Его план разжигания гражданской войны в Китае путем нападения из Бирмы провалился, но, не устояв, он решил повторить попытку за тысячу миль, в Тибете.

В 1950-х годах тибетцы сопротивлялись попыткам Китая подчинить и ассимилировать их, и некоторые из них перешли к восстанию. ЦРУ, всегда готовое к тому, чтобы создать проблемы в коммунистическом сердце, начало работать с тибетскими повстанцами в 1957 г. и в итоге перевезло более 250 из них в Форт-Хейл (штат Колорадо) для секретной подготовки по ведению боевых действий в горах. Самолеты ЦРУ сбрасывали оружие в укрытия, расположенные в Гималаях, в основном из запасов, предназначавшихся для Индонезии еще до распада Архипелага. На пике этой "войны за крышу мира" ЦРУ поддерживало армию в четырнадцать тысяч человек. В конце концов, восстание было подавлено подавляющей мощью Китая. Десятки тысяч человек были убиты. Далай-лама, главный лидер Тибета, бежавший от репрессий в 1959 году, позже заметил, что помощь американцев его делу была "скорее отражением их антикоммунистической политики, чем реальной поддержкой восстановления независимости Тибета". По мнению Аллена, операция была оправдана, поскольку она подтолкнула китайцев к жестоким репрессиям и, следовательно, имела "пропагандистское значение".

* * *

В ночь на 27 ноября 1960 г., когда конголезская драма вступила в завершающую фазу, на Леопольдвиль обрушился тропический ливень. Обе группы охранников, окружавших резиденцию Лумумбы, укрылись в небольшом убежище. Лишь несколько человек из них зашевелились, когда около девяти часов из темноты показался универсал Chevrolet Лумумбы. Шофер сказал, что едет за сигаретами. Ему помахали рукой. На полу машины, за передним сиденьем, свернувшись калачиком, лежал Лумумба.

Лумумба начал планировать этот побег сразу же после того, как узнал, что Организация Объединенных Наций ратифицировала решение о свержении его правительства. Он связался с несколькими близкими друзьями и привлек их к реализации плана, который был настолько же прост, насколько и безумен. Он должен был тайком покинуть резиденцию, ставшую его тюрьмой, бежать из Леопольдвиля, воссоединиться со своими сторонниками в сельской местности, проехать 750 миль до своей базы в Стэнливиле и оттуда возглавить движение, которое восстановит его власть.

После короткой остановки в гвинейском посольстве Лумумба отправился в путь в колонне из трех легковых автомобилей и грузовика. Его поездка превратилась в одиссею арестов, побегов, блокпостов на залитых дождем дорогах, переправ через реки на паромах и каноэ. В некоторых местах местные жители требовали, чтобы он выступил перед ними. Новости об этих импровизированных митингах давали властям представление о том, где он находится. Девлин, по его собственному признанию, "тесно сотрудничал" с конголезской полицией, "чтобы перекрыть дороги" и отрезать "возможные пути отхода".

29 ноября преследователи Лумумбы установили его местонахождение с помощью самолета-ретранслятора. Он был предоставлен, как говорится в одном из отчетов, "европейской авиакомпанией", в комплекте с "европейским пилотом, специалистом по разведывательным полетам на малых высотах".

Солдаты, верные Мобуту, подошли и остановили колонну. Они вытащили Лумумбу из машины и подвергли его тому, что один из европейских свидетелей назвал "очень плохими пятнадцатью минутами". После торопливых консультаций его посадили на самолет DC-3 авиакомпании Air Congo, направлявшийся в Леопольдвиль. Там, со связанными за спиной руками, его провели через толпу, которая оглашалась криками, и отвезли на военную базу.

"Полковник Мобуту, сложив руки, спокойно наблюдал за тем, как солдаты бьют и издеваются над пленником", - сообщает Associated Press.

После того как Лумумбу бросили в кузов пикапа, один из солдат предъявил копию заявления, в котором он заявлял, что по-прежнему является законным премьер-министром Конго. Солдат прочитал его вслух, затем скомкал бумагу и засунул ее в рот пленнику. Лумумба, руки которого были связаны за спиной, оставался бесстрастным. Телевизионные камеры зафиксировали эту сцену. В тот вечер ее увидели миллионы американцев.

В военной тюрьме Лумумба регулярно подвергался избиениям. Весть о его мучениях просочилась наружу, и призывы к его освобождению зазвучали по всему миру. Лидеры Марокко, Ганы и Мали потребовали от "незаконных банд Мобуту" освободить его.

Мобуту и его иностранные спонсоры, представленные ЦРУ и его бельгийским аналогом, Государственной службой, желали смерти Лумумбы, но в то же время хотели избежать позора, связанного с его убийством. Пока они размышляли над выбором, время стало поджимать. Президент Касавубу предложил провести переговоры за круглым столом с участием всех политических группировок, в том числе, вероятно, и группировки Лумумбы. Организация Объединенных Наций проголосовала за создание "примирительной комиссии" для рассмотрения возможности формирования нового конголезского правительства. Африканские лидеры, симпатизирующие Лумумбе, провели экстренный саммит в Касабланке, и ходили слухи, что они могут попытаться поднять восстание с целью его освобождения. Хуже всего было то, что Джон Кеннеди был избран президентом США и вскоре должен был вступить в должность. Младший брат Кеннеди Эдвард сопровождал миссию по установлению фактов в Конго, которая выслушивала мольбы от имени Лумумбы. Казалось правдоподобным, что новый президент может отменить смертный приговор, вынесенный Эйзенхауэром.

"Нынешнее правительство может пасть в течение нескольких дней", - писал Девлин Аллену 15 января 1961 года. "Такие условия почти наверняка обеспечат [Лумумбе] победу в парламенте.... Отказ от решительных шагов в это время приведет к поражению политики в Конго".

Враги Лумумбы нашли элегантное решение. Они решили выдать его сепаратистам в Катанге - инструментам западной власти, которые одновременно являлись его самыми жестокими племенными и политическими врагами.

Рано утром 17 января Лумумбу и двух его товарищей втащили в самолет. Все трое были прикованы наручниками к креслам, и в течение шестичасового полета их непрерывно избивали. Пилот, бельгиец, закрылся в кабине, чтобы избежать этого зрелища. Его радиста, также бельгийца, вырвало.

Когда самолет приближался к Элизабетвилю, столице Катанги, пилот передал по радио: "У меня на борту три ценных пакета". Пленники были близки к смерти. Офицер ЦРУ, находившийся на месте происшествия, передал Девлину в Леопольдвиль: "Спасибо за Патриса. Если бы мы знали, что он прилетит, мы бы испекли змею". Полвека спустя Брайан Уркхарт, сотрудник Организации Объединенных Наций, рассказал о том, что произошло дальше:

После того как Лумумбу и двух его спутников, окровавленных и растрепанных, бросили в глухом углу аэродрома Элизабетвиль, их снова избили прикладами, бросили в джип и отвезли за две мили от аэропорта в пустой дом в буше, где командовал опытный бельгийский офицер, капитан Жюльен Гат. В дом нагрянули гости - печально известный катангский министр внутренних дел Годефроид Мунонго и другие министры, сам Тшомбе и различные высокопоставленные бельгийцы, - чтобы позлорадствовать над пленниками, которых снова избили.....

[Заключенных погрузили в машину вместе с капитаном Гатом и комиссаром полиции Франсом Вершере, и в колонне, в которой также находились Тшомбе, Мунонго и еще четыре "министра", на большой скорости отвезли на отдаленную поляну в пятидесяти километрах в лесистой саванне. Первым перед расстрельной командой предстал бывший заместитель председателя Сената Жозеф Окито, затем Морис Мполо, первый командующий Конголезской национальной армией, и, наконец, Патрис Лумумба. Их трупы были брошены в наспех вырытые могилы.....

Бельгийцы также решили, что трупы должны исчезнуть раз и навсегда. Два бельгийца и их помощники-африканцы на грузовике с демиджонами серной кислоты, пустой двухсотлитровой бочкой и ножовкой выкапывали трупы, резали их на куски и бросали в бочку с серной кислотой. Когда запас кислоты закончился, попробовали сжечь останки. Черепа измельчали, а кости и зубы разбрасывали на обратном пути. Задача оказалась настолько отвратительной и тяжелой, что бельгийцам пришлось напиться, чтобы выполнить ее, но в итоге от Патриса Лумумбы и его спутников не осталось и следа. Лумумбе было тридцать шесть лет....

Убийство Патриса Лумумбы было непростительным, трусливым и отвратительно жестоким актом. Основную ответственность за это злодеяние несут Бельгия, Касавубу и Мобуту, а также Мойсе Тшомбе. Соединенные Штаты, а возможно, и другие западные державы, молчаливо поддержали это преступление и ничего не сделали, чтобы его остановить.

Через три дня состоялась инаугурация Джона Ф. Кеннеди. Он неоднократно говорил о необходимости поддержать перемены в Африке, а 9 февраля публично озвучил возможность, которую Эйзенхауэр никогда бы не рассмотрел: Лумумба должен быть освобожден и включен в состав нового конголезского правительства. Это было замечательное изменение позиции Соединенных Штатов, но оно произошло слишком поздно.

Через несколько часов после обращения Кеннеди сепаратисты в Катанге объявили, что Лумумба сбежал. Через несколько дней они заявили, что его убили враждебно настроенные жители деревни. К тому времени он был мертв уже месяц. Кеннеди воспринял эту новость, как выразился его пресс-секретарь, "с огромным шоком".

Шок вышел далеко за пределы Вашингтона. Разъяренные толпы пронесли портреты Лумумбы по улицам Лондона, Парижа, Вены, Варшавы, Москвы, Дамаска, Лагоса и Нью-Дели. Полмиллиона человек прошли маршем в Шанхае. В Белграде маршал Тито заявил, что это убийство "не имеет прецедента в современной истории", а толпа ворвалась в бельгийское посольство. То же самое произошло в Каире, где после того, как в посольстве сорвали портрет короля Бодуэна и заменили его портретом Лумумбы, участники беспорядков подожгли здание. В ряде городов нападению подверглись французское и американское посольства, а также офисы ООН. Один из участников акции протеста у штаб-квартиры ООН в Нью-Йорке нес плакат с надписью УБИЙСТВО ЛУМУМБЫ ВЫЯВЛЯЕТ ИСТИННУЮ ПРИРОДУ КОЛОНИАЛИЗМА.

Жан-Поль Сартр оплакивал потерю "метеора на африканском небосклоне". Малкольм Икс назвал Лумумбу "величайшим чернокожим человеком, который когда-либо ходил по африканскому континенту". Эме Сезер, ведущий темнокожий представитель французской культуры, писал, что Лумумба был "непобедим, как надежда народа, как пожар в прерии, как пыльца на ветру, как корни в слепой земле". В Африке его именем названы улицы, больницы и школы, в его честь выпущены марки, а новорожденных детей родители окрестили "Лумумбой". Н.С. Хрущев объявил, что Московский университет дружбы народов отныне будет называться Университетом Патриса Лумумбы.

Самым странным лидером культа Лумумбы стал новый силовик Джозеф Мобуту. Вместо того чтобы стремиться очернить образ Лумумбы для оправдания собственного захвата власти, Мобуту поступил наоборот. Ведя себя так, будто он скорбит не меньше всех в Конго, он объявил Лумумбу национальным героем, приказал воздвигнуть ему статую и даже переименовал в его честь столицу Катанги, где он был убит. Элизабетвиль стал Лумумбаши.

"Я ничего не имею против него", - пожал плечами Мобуту, когда его спросили о его признании в восхищении человеком, которого он предал смерти.

Впоследствии Ларри Девлин пришел к мнению, что страхи Америки перед Лумумбой были "надуманными", но рассматривал их в контексте той эпохи.

"В те дни, когда все воспринималось в терминах "холодной войны", мы были убеждены, что наблюдаем начало масштабных усилий СССР по установлению контроля над ключевой страной в Центральной Африке в качестве плацдарма для выхода на остальной континент", - писал Девлин. "Мы почти не сомневались в том, что Конго является стратегическим стержнем в этой эпической борьбе".

Если это был просчет, то просчет колоссальный. Убийство Лумумбы ошеломило весь мир и вызвало волну антизападных страстей в Африке и за ее пределами. В последующие десятилетия Конго превратилось в ад репрессий, нищеты, коррупции и насилия. Есть много оснований считать, что это убийство, по мнению бельгийского ученого Людо де Витте, было "одним из самых важных политических убийств ХХ века".

Лумумба, как теперь ясно, не имел долгосрочной геополитической стратегии. Двести дней с момента инаугурации до своей смерти он провел, судорожно импровизируя, реагируя на надвигающиеся события. То же самое делал и Хрущев.

Первым проектом советской помощи Африке стала поставка снегоуборочных машин для Гвинеи, где никогда не выпадало ни снежинки. Далее следовал груз пшеницы для "угнетенных рабочих и крестьян" Конго, который не мог быть использован, поскольку в Конго не было мукомольных заводов. Агитационные листовки, которые советские советники раздавали конголезским солдатам, были написаны на английском языке, на котором мало кто из конголезцев мог читать. Все это, как признавал впоследствии Девлин, "ясно показывало, что наши противники в холодной войне не были десяти футов ростом". В то время, однако, они казались таковыми.

Если главной ошибкой Лумумбы было убеждение в том, что он может сам выбирать себе союзников в условиях "холодной войны", то другой его важной ошибкой было доверие к Организации Объединенных Наций. Он совершенно не понимал ее предназначения. В его воображении она представлялась ему наднациональным органом, обладающим волей и силой, способным сокрушить всех, кто стремится расколоть народы. Слишком поздно он осознал ее как инструмент, который могущественные страны могут использовать для навязывания своей воли.

Оказавшись в Конго, силы ООН эффективно защищали сепаратистов в Катанге. Они помогли обеспечить поражение Лумумбы, не позволив ему воспользоваться радиосетями или прилететь в города, где он мог бы собрать своих сторонников. Бельгия также несет большую ответственность за это преступление. Бельгийские офицеры присутствовали при его казни. Роковые выстрелы были произведены конголезцами, поэтому они и их начальники, особенно Мобуту и Тшомбе, разделяют вину.

ЦРУ активно работало над тем, чтобы отстранить Лумумбу от власти, и получило от Эйзенхауэра разрешение на его убийство. Однако в итоге его сотрудники оказались лишь младшими партнерами более решительных и находчивых бельгийцев. В результате получилось то, чего хотели и Бельгия, и США.

Менее чем через два года Аллен вскользь признал, что, возможно, преувеличивал опасность, которую Лумумба представлял для Запада. Телевизионный интервьюер Эрик Севарейд спросил его, не пришел ли он к выводу, что какие-либо из его тайных операций были излишними. Он назвал только одну.

"Я думаю, что мы переоценили опасность, скажем, в Конго", - сказал Аллен. "Казалось, что они собираются предпринять серьезную попытку захвата власти в Бельгийском Конго. Но из этого ничего не вышло. Может быть, они и собирались это сделать, но ситуация им показалась неподходящей, и они поспешно ретировались".

10

БОРОДАТЫЙ СИЛАЧ

Менее чем через сорок восемь часов после победы на президентских выборах 8 ноября 1960 г. Джон Ф. Кеннеди вышел из своего дома на берегу моря в Хианнис-Порте, штат Массачусетс, чтобы встретиться с журналистами. В маленькую деревушку съехалось более сотни человек, и единственным местом, где они могли разместиться, был арсенал Национальной гвардии. Они ждали на складных стульях, чтобы услышать, что скажет избранный президент.

Кеннеди выиграл выборы отчасти благодаря своему динамичному имиджу, и он использовал эту пресс-конференцию, чтобы объявить, что уже подобрал ключевых членов своей новой команды. Один из репортеров написал, что он перечислял имена "стремительной чередой". Первая фамилия была знакомой.

"Я попросил г-на Аллена Даллеса остаться на посту директора центральной разведки, и он удовлетворил эту просьбу", - сказал Кеннеди. "Он служил всем президентам, начиная с Вильсона, в самых разных качествах, и сохранение стабильности и руководства на этом посту крайне необходимо".

Решение Аллена согласиться на повторное назначение на этот пост должно было в корне изменить его место в истории. После восьми лет пребывания на посту руководителя разведки Эйзенхауэра у него сложилась солидная репутация. О его триумфах ходило много слухов, о его неудачах мало кто знал, а его отсутствие интереса к управлению разросшимся ЦРУ было очевидно только для вашингтонских инсайдеров. Судя по всему, он был одновременно и блестяще успешным разведчиком, и благородным джентльменом. Если бы он ушел в отставку в этот момент, то мог бы до конца жизни наслаждаться восхищением.

Кловер убеждала его уйти в отставку. Но в конце концов он не смог заставить себя оставить жизнь, которую любил. Ему предстояло еще многое сделать. Он хотел успеть к открытию новой штаб-квартиры ЦРУ в Лэнгли. Его отделение в Лаосе открывало новый фронт в войне против Хо Ши Мина. А главное, он замышлял уничтожить еще одного "монстра".

Аллен только что помог разгромить Лумумбу, но не мог считать это настоящей победой ЦРУ, поскольку решающий удар нанесли бельгийские агенты. Его операции в Тибете и Лаосе шли с перебоями. Жаждая решительного триумфа, он выступил против Фиделя Кастро, молодого радикала, захватившего власть на Кубе.

Возвышение Кастро вызвало всплеск контролируемой паники в Вашингтоне. Эйзенхауэр поручил Аллену разработать план тайных действий против него. Вместо того чтобы разработать план, Аллен сделал нечто совершенно новое. Он перепоручил операцию своему подчиненному и удалился в свой личный "кокон". При планировании этой далеко идущей и очень сложной операции ЦРУ его директор был почти полностью отстранен. Он никогда не концентрировался на замысле. Временами он даже как бы отстранялся от него, словно это было не его дело. Проворонив эту историю, Аллен помог Соединенным Штатам потерпеть сокрушительное поражение, которое навсегда запятнало его наследие.

* * *

Куба занимает уникальное место в американском воображении. Она расположена так близко к Соединенным Штатам, обладает такими богатыми ресурсами и стратегическими преимуществами, что долгое время казалась естественным кандидатом на присоединение к США. Президенты, начиная с Томаса Джефферсона, мечтали о ней.

"Я откровенно признаюсь, что всегда смотрел на Кубу как на самое интересное дополнение, которое когда-либо можно было сделать к нашей системе государств", - писал Джефферсон. "Контроль, который этот остров вместе с Флоридой даст нам над Мексиканским заливом, странами и перешейками, граничащими с ним, а также всеми теми, чьи воды впадают в него, восполнит меру нашего политического благосостояния".

В 1898 году президент США Уильям Маккинли направил американские войска на Кубу, чтобы помочь повстанцам свергнуть испанское господство. Они добились успеха. Сразу после этого Конгресс США проголосовал за отказ от своего обещания, закрепленного в законе в виде поправки Теллера, вывести войска после победы и уважать независимость Кубы. Маккинли назначил американского военного губернатора. В дальнейшем США предоставили Кубе ограниченное самоуправление, но высаживали войска в тех случаях, когда американские интересы казались им угрожающими. Так было в 1906, 1912 и 1917 годах, когда государственный секретарь Роберт Лансинг отправлял оккупационные войска по предложению своего племянника Джона Фостера Даллеса, клиенты которого из Sullivan & Cromwell хотели обеспечить сохранение у власти режима, уважающего их инвестиции.

На протяжении большей части ХХ века Куба оставалась квазиколонией США. В 1950-е годы последний из ее покорных диктаторов Фульхенсио Батиста заключил выгодные сделки с американскими гангстерами, которые построили роскошные отели и казино, заполнили их американскими туристами и превратили Гавану в самый аляповатый и греховный город полушария. Американский бизнес, в том числе клиенты Sullivan & Cromwell, доминировал в стране. Им принадлежала большая часть сахарных плантаций - две крупнейшие из них принадлежали компании United Fruit, а также значительные инвестиции в нефтяную промышленность, железные дороги, коммунальное хозяйство, горнодобывающую промышленность и животноводство. Восемьдесят процентов кубинского импорта поступало из США. Когда в 1957 г. компания International Telephone & Telegraph обратилась к Батисте с просьбой одобрить резкое повышение тарифов, Фостер направил ему послание, в котором сообщал, что это повышение будет отвечать "интересам Кубы". Батиста одобрил это решение. В знак благодарности - эта сцена стала центральной в фильме "Крестный отец, часть II" - руководители компании ITT подарили ему золотой телефон.

Хотя большинство американцев не могли или не хотели этого замечать, коррумпированная тирания на Кубе становилась все более непопулярной. В течение 1958 года партизаны Кастро одержали ряд побед. В последний день года Батиста подал в отставку. Перед рассветом 1 января 1959 года он бежал в Доминиканскую Республику, прихватив с собой несколько сотен миллионов долларов. Через неделю, после ликующей поездки по острову, Кастро прибыл в Гавану и начал политическую карьеру, которая определит ход мировой истории.

В момент захвата власти Кастро Фостер находился на лечении на соседней Ямайке. "Я не знаю, хорошо это или плохо для нас, - размышлял он, узнав новость.

Через три месяца Кастро совершил свой бурный визит в США. Зарождающаяся контркультура приняла его в свои объятия. Аллен Гинзберг и Малкольм Икс пришли к нему в отель в Гарлеме. Сторонники приветствовали его на улице. Один из них нес табличку с надписью MAN, LIKE US CATS DIG FIDEL THE MOST-HE KNOWS WHAT's HIP AND WHAT BUGS THE SQUARES.

Вернувшись на родину, Кастро выступил с речью, в которой презирал вице-президента Никсона, самого высокопоставленного американца, с которым он встречался, как "непримиримого ученика мрачного и упрямого Фостера Даллеса". Вскоре после этого он конфисковал американские инвестиции на сотни миллионов долларов, нанеся серьезный ущерб клиентам Sullivan & Cromwell, а также таким гангстерам, как Лаки Лучано и Мейер Лански. Он заключил в тюрьму тысячи подозреваемых в контрреволюции, в том числе и тех, кто имел тесные связи с США, и казнил несколько сотен человек.

Time утверждал, что "бородатый силач" укрепляет свою "хаотическую диктатуру" с помощью иностранных коммунистов и денег, конфискованных у богатых кубинцев. "Очернение США нарушило все границы дипломатии и даже здравомыслия", - писал журнал после одного из его выступлений. "Никто не знает, куда дальше заведет Кастро его безумие".

Антикастровский террор начался вскоре после революции. В Гаване загорелся большой универмаг, в порту был взорван корабль, погибло более ста человек, горели сахарные плантации, а самолеты из Флориды сбрасывали бомбы и таинственно исчезали. Возможно, некоторые из первых атак были осуществлены вольными изгнанниками, но вскоре Аллен взял кампанию под свой контроль. Первым его решением было передать ее Ричарду Бисселлу, заместителю директора по планам.

"На встрече в штаб-квартире ЦРУ 8 января 1960 г. обсуждалась ситуация на Кубе", - писал один из докладчиков. "Директор попросил Дика Бисселла организовать специальную рабочую группу, чтобы убедиться, что мы атакуем эту ситуацию со всех возможных сторон".

"Дики" Бисселл был одним из беспокойных сыновей привилегий, которых Аллен нанял для помощи в управлении ЦРУ. Он происходил из богатой коннектикутской семьи, окончил Гротон и Йельский университет, работал на "План Маршалла" и Фонд Форда, оба из которых тесно сотрудничали с ЦРУ, и работал в стильном "джорджтаунском наборе" Аллена. В должности заместителя директора по планам он курировал одну из самых разветвленных разведывательных сетей в истории, в которой тысячи сотрудников работали из пятидесяти пунктов по всему миру. Бисселл не только принял этику ЦРУ, предполагающую постоянное действие, но и физически воплотил ее в жизнь. Он беспрестанно вышагивал и носился по коридорам. Когда ему приходилось сидеть, он направлял свою нервную энергию на то, чтобы шаркать ногами, разминать руки, крутить скрепки и бросать карандаши.

"Бисселл проводил мало времени в Конгрессе, но много времени с президентом на встречах без протокола", - писал один из историков. Что происходило на этих встречах, никто не знал, но, скорее всего, это было интересно". Многие считали, что рядом с президентом Эйзенхауэром Ричард Бисселл обладает большей необработанной властью, способной заставить события происходить, способной изменить форму мира, чем любой другой человек в Вашингтоне".

15 января Аллен обратился в Специальную группу - секретный орган, рассматривавший секретные операции, - за разрешением начать заговор против Кастро. Эйзенхауэр заявил, что он будет рад любому заговору, направленному на то, чтобы "вышвырнуть Кастро", поскольку он "безумец". К середине января ЦРУ имело восемнадцать сотрудников в Вашингтоне и еще двадцать два на Кубе, разрабатывавших "предполагаемые операции на Кубе".

Привычка отрицать тайные операции выработалась у Эйзенхауэра в течение всей его военной карьеры, и он сохранил ее, став президентом. Менее чем через две недели после того, как он санкционировал заговор против Кастро, он заявил журналистам, что хотя он "обеспокоен и озадачен" антиамериканскими заявлениями Кастро, Соединенные Штаты не будут предпринимать никаких действий против него. На заседании Специальной группы 17 февраля он отмахнулся от предложения Аллена, согласно которому ЦРУ должно было саботировать работу кубинских сахарных заводов, и поручил ему выдвинуть более дерзкие идеи, "включая даже, возможно, радикальные". Однако, отвечая на вопрос о Кубе во время поездки по странам Латинской Америки в марте, он настаивал на том, что у США "нет никаких мыслей о вмешательстве".

Эйзенхауэр начал операцию против Кастро с решимостью и целенаправленным энтузиазмом. Он отдавал свои приказы непосредственно Аллену и Бисселлу. "Существовала неформальная, но понятная короткая цепочка командования", - заключил позднее внутренний историк ЦРУ. "Основные решения принимались на уровне ДДП, ДСИ или президента".

Аллен представил "Программу тайных действий против режима Кастро", написанную Бисселлом, на совместном заседании Специальной группы и Совета национальной безопасности 17 марта 1960 года. В ней предлагалось провести многоступенчатую операцию "по замене режима Кастро на более преданный интересам кубинского народа и более приемлемый для США, причем таким образом, чтобы избежать любой видимости вмешательства США". ЦРУ должно было создать тайную сеть на Кубе, насытить остров антикастровской пропагандой, внедрить небольшие группы партизан, использовать их для организации восстания внутри страны и обеспечить "ответственный, привлекательный и единый" новый режим.

Эйзенхауэр задал несколько вопросов, затем сказал, что не может представить себе "лучшего плана", и одобрил его. При этом он настаивал на одном условии: Американское участие должно быть строго засекречено.

"Большая проблема - это утечка информации и нарушение безопасности", - сказал он. "Каждый должен быть готов поклясться, что ничего об этом не слышал".

Тем самым Эйзенхауэр сделал свержение Кастро официальной, хотя и секретной целью американской политики. На этой встрече произошло и нечто другое, почти столь же судьбоносное. Аллен говорил первым, но когда возникали вопросы, он отступал перед Бисселлом. Это был первый признак того, что Аллен не будет руководить этой операцией.

Антикастровский заговор был настолько амбициозным проектом, за который ЦРУ когда-либо бралось. От его результатов зависело многое. Однако Аллен парил над всем этим. Каждый раз, когда он и Бисселл приезжали в Белый дом, чтобы проинформировать Эйзенхауэра о ходе работ, Бисселл брал на себя инициативу, а Аллен слушал. Когда 8 апреля Бисселл проводил брифинг для Объединенного комитета начальников штабов, Аллен даже не присутствовал на нем.

Когда-то Аллен играл роль тайного формирователя мира и, как предполагалось, второго по значимости человека в Вашингтоне. В конце 1950-х годов он уступил ее Бисселлу. Это было поразительное угасание, углубление черт характера - рассеянности, неспособности сосредоточиться, невнимания к деталям, неприятия жестких дискуссий, - которые окружающие давно заметили.

Истории о поведении Аллена распространялись негласно. Однажды в 1958 г. аналитик принес ему новую партию фотографий U-2, но обнаружил, что тот не желает выключать радиоприемник, по которому транслировалась игра "Вашингтон Сенаторз". Он не обратил внимания на фотографии и остался поглощен игрой, бормоча комментарии типа: "Он не смог бы попасть банджо в задницу быку". С такой же крайней невнимательностью он отвлекся от планирования вторжения в залив Свиней.

"Он передал все дела Дику Бисселлу на три четверти", - сказал впоследствии Уильям Банди, советник Кеннеди. "У меня было ощущение, что к тому времени он немного замедлился. Подумав об этом, после того как все закончилось, я пришел к выводу, что он был не совсем тем человеком, которого я знал. На протяжении всего времени он не был в курсе всех событий, как я ожидал".

Бисселл руководил разработкой самолета-шпиона U-2, но его более значимым опытом было руководство театрализованной "повстанческой авиацией", которая помогла отстранить Хакобо Арбенса от власти в Гватемале в 1954 году. Большинство офицеров, которых он собрал для своей антикастровской операции, также были ветеранами гватемальской кампании. Трейси Барнс, Дэвид Этли Филлипс, Джей Си Кинг и Э. Говард Хант получили роли, близкие к тем, которые они играли во время операции "ПБ/Успех". Руководитель их группы Джейкоб Эстерлайн руководил вашингтонским завершением гватемальского переворота, а затем стал начальником отделения ЦРУ в Гватемале.

Все они обладали достаточным опытом, чтобы осознать существенные различия между Гватемалой 1954 года и Кубой 1960 года.

Один из ближайших соратников Кастро, партизан Че Гевара, уроженец Аргентины, был в Гватемале в 1954 году и стал свидетелем переворота против Арбенса. Позже он рассказал Кастро о причинах его успеха. По его словам, Арбенс по глупости допустил существование открытого общества, в которое проникло ЦРУ и совершило подрывную деятельность, а также сохранил действующую армию, которую ЦРУ превратило в свой инструмент. Кастро согласился с тем, что революционный режим на Кубе должен избежать этих ошибок. Придя к власти, он подавил инакомыслие и провел чистку армии. Многие кубинцы поддерживали его режим и были готовы его защищать. Все это делало перспективу его смещения поистине пугающей.

Однако большинство "лучших людей" ЦРУ были выходцами из среды, где все было возможно, ничто не шло всерьез наперекосяк, а катастрофические повороты судьбы случались только с другими. Мировые лидеры пали перед их властью. Они никогда не верили, что свергнуть Кастро будет легко, но с удовольствием принимали вызов. Именно поэтому они пришли в ЦРУ.

Тихо, но под пристальным наблюдением шпионов Кастро, офицеры ЦРУ проникали в кубинские районы Майами, где разгорался антикастровский пыл. Они завербовали несколько изгнанников для создания политического фронта контрреволюционного движения и еще несколько десятков желающих воевать. Будущие партизаны были доставлены в лагеря во Флориде, Пуэрто-Рико, Гватемале и зоне Панамского канала и обучены различным тактическим приемам - от воздушных атак до подводных подрывов.

Напряженность в отношениях между Гаваной и Вашингтоном неуклонно возрастала. Куба признала Китайскую Народную Республику и подписала торговое соглашение с Советским Союзом. На Кубу стали прибывать танкеры с советской нефтью. Американские нефтяные компании отказались ее перерабатывать. Кастро национализировал непокорные компании. США перестали покупать большую часть кубинского сахара. Куба начала продавать сахар Советскому Союзу.

В середине 1960 г. эта враждебность вышла за рамки политики и экономики и проникла в кубинскую душу. Администрация Эйзенхауэра заставила Международную лигу, одну из ведущих бейсбольных лиг, объявить о выводе из Гаваны своей бейсбольной команды "Шугар Кингз". Любовь к бейсболу глубоко укоренилась в психике кубинцев. Кастро, заядлый болельщик, который, как известно, прерывал заседания кабинета министров, чтобы посмотреть игру "Сахарных королей", выразил протест, что этот удар нарушает "все нормы спортивного поведения". Он даже предложил оплатить долги команды. Но это было безрезультатно. В итоге "Сахарные короли" превратились в "Джерси Сити Джерси", которые на следующий год обанкротились. Кубинский народ потерял одну из самых крепких душевных связей с США.

"В отношениях с революционными странами, которыми изобилует мир, мы ни в коем случае не должны загонять их за железный занавес, воздвигнутый нами самими", - предупреждал Уолтер Липпманн в своей колонке после ухода "сахарных королей". "Напротив, даже если их соблазнили, подмяли под себя и увлекли за черту, правильнее всего будет оставить открытым путь для их возвращения".

* * *

Опасения по поводу угрозы со стороны Кубы охватили Вашингтон. Как и опасения по поводу бушующего национализма в Конго. Однако Аллена больше всего занимала третья страна: Лаос.

История пестрит названиями небольших населенных пунктов, которые внезапно оказываются в центре мирового внимания. Так было и с Лаосом в конце 1950-х годов. Некоторые американцы стали рассматривать его как уязвимый форпост свободы, которому угрожала коммунистическая агрессия. Аллен был одним из них. В джунглях Лаоса он и его люди начали самую крупную военизированную операцию, которую только задумывало ЦРУ.

Лаосские лидеры стремились оградить свою страну от конфликта между Востоком и Западом, и американский посол Хорас Смит советовал Вашингтону принять нейтральный Лаос. Однако Эйзенхауэр отверг нейтралитет, поскольку он предполагал сотрудничество с коммунистами. Посол Смит был отстранен от должности. Сотрудники ЦРУ сформировали из нескольких тысяч соплеменников тайную армию и поддержали роялистские группировки в гражданской войне против нейтралистов и коммунистов. Хо Ши Мин направил части северовьетнамской армии для участия в боевых действиях в Лаосе. В страну хлынуло американское и советское оружие. Упорные бои предвещали грядущую кровавую бойню во Вьетнаме.

"Мы не должны допустить, чтобы Лаос оказался в руках коммунистов, - сказал Эйзенхауэр помощникам в Белом доме, - даже если это повлечет за собой войну".

Хотя Аллен впоследствии никогда не говорил об этой "тайной войне", его правая рука Бисселл пришел к выводу, что она могла быть неправильно понята. "Наша неспособность поддержать [нейтралитет] отражала неспособность Вашингтона понять ситуацию в Лаосе", - писал он позднее. "Если бы мы проявили больше непредвзятости (что не всегда совместимо с управлением кризисом), советы и мнения экспертов по лаосской политике, истории и культуре могли бы привлечь больше внимания".

* * *

23 июля 1960 г. Аллен вышел из курьерского самолета и сел в машину, которая доставила его в порт Хайаннис, куда он прибыл для проведения брифинга с сенатором Кеннеди. Это было частью традиционных усилий, направленных на поддержание минимальной вежливости между кандидатами в президенты по вопросам национальной безопасности. Аллен знал Кеннеди еще со времен их отдыха во Флориде, и их общее увлечение тайными операциями обеспечило им особую связь. В тот летний день директор центральной разведки провел два часа с кандидатом в президенты от демократов. По его собственному признанию, он упомянул Кубу, но ничего не сказал о "планах или программах действий нашего правительства". На улице они общались с журналистами.

"Я просто рассказал Кеннеди, что он может прочитать в утренней "Таймс", - сказал им Аллен.

Вокруг этого брифинга было много споров. Противник Кеннеди, вице-президент Ричард Никсон, позже предположил, что это могло стоить ему президентства. В администрации Эйзенхауэра Никсон активно содействовал заговору против Кастро, но при этом он дал клятву хранить тайну. Он подозревал, что Кеннеди понял это после брифинга Аллена. В предвыборных речах Кеннеди смело клялся, что никогда не потерпит "враждебного и воинственного коммунистического спутника" или "потенциальной вражеской базы ракет или подводных лодок всего в девяноста милях от наших берегов". Никсон не смог ничего ответить.

"Они там падают замертво?" спросил Никсон у помощника, расстроенный бездействием ЦРУ. "Что они там делают, на что уходят месяцы?"

Американские газеты внимательно следили за ходом президентской кампании. Кроме того, они сообщали много новостей из других стран: о расколе между Китаем и Советским Союзом, о начале войны в Индокитае, об отголосках кризиса с самолетом-шпионом U-2. Однако одна историческая история осталась неопубликованной и оставалась секретной на протяжении десятилетий.

Именно этим летом Эйзенхауэр дважды совершил то, что, как известно, не делал ни один предыдущий американский президент: одобрил планы убийства иностранного лидера.

В соответствии с древними принципами государственного устройства Эйзенхауэр никогда не отдавал прямого распоряжения о чьей-либо смерти. Понимание его намерений появилось из частных бесед с Алленом и из его завуалированных комментариев на небольших совещаниях. Кастро был первым, кому он, казалось, вынес приговор. 13 мая 1960 г., после брифинга Аллена, Эйзенхауэр сказал Специальной группе, что хочет "отпилить" кубинского лидера. Вторая его цель, Лумумба, еще не пришла к власти.

Спустя годы Ричард Бисселл, который привел в действие оба плана покушения, дал показания, что Аллен приказал ему это сделать. Оба раза, по его словам, Аллен говорил ему, что приказы были одобрены "на самом высоком уровне".

"В тот период истории его смысл был бы понятен", - вспоминает Бисселл. "За улыбкой Эйзенхауэра скрывался жесткий человек".

Поскольку ни один сотрудник американской разведки никогда не был послан убить иностранного лидера, Бисселл должен был придумать, как нанести удар по Кастро. Его идея была то ли гениальной, то ли смехотворной: нанять мафию.

Американские гангстеры заключили выгодное партнерство с Батистой и потеряли все, когда к власти пришел Кастро. Бисселл увидел, что ему нужно: люди, достаточно злые на Кастро, чтобы желать ему смерти, и достаточно опытные, чтобы знать, как его убить. Он отправил посредника на встречу с "Красавчиком" Джонни Розелли, щеголеватым мафиози, которого ФБР связывало с тринадцатью убийствами. Розелли привлек к участию в заговоре других гангстеров. В какой-то момент ЦРУ передало им шесть таблеток с ядом, приготовленных доктором Сиднеем Готлибом, руководителем "комитета по изменению здоровья". Аллен не следил за этим проектом. Бисселл однажды упомянул ему о нем, и он "только кивнул".

18 августа 1960 г., когда разворачивался заговор с целью убийства Кастро, Эйзенхауэр вынес ему второй смертный приговор. Стремительный взлет Лумумбы в Конго привел Вашингтон в ужас. Это на время отвлекло Эйзенхауэра. Он оказался вовлечен в две операции по смене режима, обе из которых были связаны с убийством.

После победы Кеннеди на президентских выборах в ноябре Эйзенхауэр мог бы заморозить антикастровскую операцию или, по крайней мере, попросить Аллена проверить заинтересованность Кеннеди. Вместо этого он расширил ее. Он одобрил то, что Бисселл позже назвал "изменением концепции": вместо того, чтобы переправлять на Кубу небольшие группы лазутчиков, ЦРУ должно было начать полномасштабное вторжение, возможно, при поддержке американских вооруженных сил. Советник Эйзенхауэра по национальной безопасности Гордон Грей предложил инсценировать нападение кубинцев на американскую базу в Гуантанамо, чтобы использовать его в качестве предлога для войны.

На этом фоне Аллен и Бисселл 18 ноября прилетели в Палм-Бич, чтобы проинформировать избранного президента Кеннеди об операциях ЦРУ по всему миру. Они сидели возле бассейна, сгорбившись над картой. Что именно было сказано, остается неясным. По большинству предположений, сотрудники ЦРУ упомянули о заговоре против Кастро, но не впечатлили Кеннеди его масштабами.

29 ноября Эйзенхауэр проснулся от радостной новости, что Лумумба арестован. Спустя много лет реконструкция ЦРУ антикастровского заговора включала такой фрагмент: "29 ноября 1960 года уровень интереса правительства США резко возрос в связи с внезапным оживлением интереса со стороны президента Дуайта Дэвида Эйзенхауэра. В отличие от периода с июля 1960 г. до президентских выборов начала ноября, когда, как отмечалось ранее, на уровне Белого дома внимание к разрабатываемой антикастровской программе было минимальным, внезапно президент стал одним из главных лиц, принимающих решения... Когда Джейка Эстерлайна, тогдашнего руководителя [оперативной группы ЦРУ по Кубе], попросили объяснить причину этого внезапного оживления, он заявил: "Я не могу этого объяснить".

Одно из объяснений кроется в том, что тогда могло быть известно лишь нескольким людям. В начале 1960 г. Эйзенхауэр одобрил тайные действия против Кастро, но внезапное появление Лумумбы в Конго отвлекло его. Когда он получил известие о том, что Лумумба захвачен в плен, он понял, что выиграл свою африканскую битву. Он немедленно вернулся на Кубу. Он вызвал Аллена и Бисселла в Белый дом и приказал им повторить на Кубе то, чего ЦРУ только что добилось в Конго. "Больше рискуйте и будьте агрессивны", - сказал он им.

В этот день - 29 ноября 1960 г. - один "монстр" Даллеса попал в руки смертельных врагов, а президент Эйзенхауэр приказал удвоить тайные действия против другого.

Подготовка к вторжению на Кубу неуклонно усиливалась. Бисселл и его люди укрепляли свою армию в изгнании в секретном тренировочном лагере в Гватемале. Они позаимствовали у Национальной воздушной гвардии Алабамы несколько старинных бомбардировщиков B-26, перекрасили их в кубинские эмблемы и приготовились использовать их для воздушных рейдов, которые должны были быть представлены как работа перебежавших кубинских летчиков. В качестве базы для своих подпольных "воздушных сил" и пункта высадки армии изгнанников они выбрали отвесную скалу вблизи Пуэрто-Кабесаса - тихого городка на Карибском побережье Никарагуа. Это место получило кодовое название "Счастливая долина".

Аллен понимал, что все это происходит, но все это не было результатом его решений или указаний. Он наблюдал за происходящим со стороны. Лишь однажды за несколько месяцев планирования вторжения на Кубу он представил Специальной группе независимый отчет. Это не имело никакого отношения к самой операции, но свидетельствовало о том, насколько близкими оставались его старые друзья с Уолл-стрит.

"Во время заседания Специальной группы 21 декабря 1960 г. Аллен Даллес проинформировал присутствующих о встрече, в которой он участвовал накануне в Нью-Йорке с группой американских бизнесменов", - говорится в отчете ЦРУ, который оставался секретным почти полвека. "На встрече присутствовали вице-президент по Латинской Америке компании Standard Oil of New Jersey, председатель Кубино-американской сахарной компании, президент Американской сахарной компании Domino Refining Company, президент American & Foreign Power Company, председатель Freeport Sulphur Company, представители Texaco, International Telephone and Telegraph и других американских компаний, имеющих деловые интересы на Кубе. Суть беседы сводилась к тому, что США пора выйти из тупика и предпринять какие-то прямые действия против Кастро".

На следующем заседании Специальной группы, состоявшемся 28 декабря, обсуждались военные требования к вторжению в изгнание. На этот раз Аллен обратился не к Бисселлу, а к полковнику Джеку Хокинсу, эксперту по амфибийным боевым действиям корпуса морской пехоты, который был откомандирован для организации высадки. Хокинс был решительным и леденяще пророческим.

"При проведении амфибийных операций аксиомой является необходимость контроля воздушного и морского пространства в районе цели", - сказал он. "Кубинская авиация и корабли ВМС, способные противостоять нашей высадке, должны быть выбиты или нейтрализованы до того, как наши десантные суда совершат последний бросок к берегу. Если этого не будет сделано, мы навлечем на себя катастрофу..... Операция [должна быть] прекращена, если политика не предусматривает использование адекватной тактической воздушной поддержки".

События стремительно развивались, когда 1960 год перешел в 1961-й. В Гаване началась выгрузка оружия из коммунистических стран. Американский авианосец "Франклин Д. Рузвельт" с морскими пехотинцами и эсминцами начал маневры у берегов Кубы. Разговорчивый лидер эмигрантов в Майами хвастался журналистам, что его бойцы "готовы к вторжению". Кубинцы строят баррикады вдоль береговой линии.

Под Новый год в Гаване взорвалась мощная бомба. "Это американское посольство платит террористам за то, чтобы они закладывали бомбы на Кубе!" заявил Кастро на следующий вечер ликующей толпе. Затем он заявил, что больше не позволит Соединенным Штатам размещать в своем посольстве в Гаване более 11 дипломатов. В ответ на это Эйзенхауэр полностью закрыл посольство и разорвал дипломатические отношения с Кубой. Кастро предупредил кубинцев, что это означает неизбежность вторжения.

"Мы не знаем, о чем они говорят", - заявил журналистам в Вашингтоне пресс-секретарь Эйзенхауэра.

На заседании Специальной группы 4 января ЦРУ распространило служебную записку, в которой излагалась "подготовка к проведению амфибийно-десантной и тактической воздушной операции против правительства Кубы".

"Первоначальной задачей сил вторжения будет захват и оборона небольшого района", - говорилось в меморандуме. "Ожидается, что эти операции спровоцируют всеобщее восстание на Кубе и приведут к восстанию значительной части кубинской армии и милиции.... После этого будет подготовлена почва для военной интервенции США с целью умиротворения Кубы, что приведет к быстрому свержению правительства Кастро".

Через шесть дней газета "Нью-Йорк Таймс" вышла с потрясающим заголовком: "США помогают готовить антикастровские силы на секретной гватемальской авиабазе". Статья сопровождалась картой, на которой был отмечен лагерь ЦРУ, где, как говорилось, "силы, похожие на коммандос, обучаются тактике ведения партизанской войны иностранным персоналом, в основном из США".

Это был не первый признак нарушения оперативной безопасности. Газета Miami Herald подготовила аналогичный материал, но утаила его после того, как Аллен предупредил редакторов, что публикация "нанесет огромный ущерб национальным интересам". Аллену также удалось добиться уничтожения статьи в Washington Post. Однако большая часть материалов, содержащихся в этих замалчиваемых материалах, всплыла в других изданиях. В газете The Nation был опубликован репортаж под заголовком "Мы готовим кубинских партизан?". Гватемальская газета La Hora направила репортеров в лагерь ЦРУ и опубликовала множество подробностей. Слухи о планируемом вторжении пронеслись по Майами. Аллен убедил газету "Нью-Йорк Таймс" сократить свою статью - она заняла одну колонку в центре первой полосы, а не четыре колонки вверху, - но об операции уже было известно так много, что редакторы "Таймс" сочли оправданным опубликовать то, что у них было.

"Я решил, что мы вообще ничего не должны говорить об этой статье, - писал позднее Эйзенхауэр.

Это было странное решение. Эйзенхауэр неоднократно предупреждал, что операция против Кастро может быть успешной только при условии сохранения секретности американского участия. Теперь же всякая надежда на секретность исчезла. Осознав это, Эйзенхауэр или Аллен - или оба они - могли бы отступить и пересмотреть план. Вместо этого они пошли вперед, полные решимости бороться и успокоенные рассеянным, сверхрациональным предположением, что американская сила всегда в конце концов одержит верх.

"Желание сдержать распространение коммунизма в нашем полушарии усилилось в свете продолжающихся вторжений в Африку и Азию", - писал позднее Бисселл. "Благодаря импульсу нашего планирования операция превратилась из партизанского движения в полномасштабное вторжение.... Кеннеди унаследовал некоторые политические решения предыдущей администрации и находился под давлением, требующим их выполнения".

В девять часов утра 19 января 1961 г., в последний день пребывания Эйзенхауэра у власти, он приветствовал Кеннеди в Белом доме. Прибывший и уходящий президенты провели вместе около трех часов. Первым внешним кризисом, который они обсудили, был кризис в Лаосе. Кеннеди заговорил об очевидном следующем.

"Должны ли мы поддерживать партизанские операции на Кубе?" - спросил он.

"В высшей степени", - ответил Эйзенхауэр. "Мы не можем допустить, чтобы там продолжало действовать нынешнее правительство".

* * *

В первые дни своего президентства Кеннеди узнал подробности заговора против Кастро. Внимательные американцы тоже узнавали подробности. Time сообщил о "лагерях подготовки партизан во Флориде и Гватемале, о катерах PT, перевозящих оружие и совершающих в среднем один рейс в неделю на Кубу, [и] об авиагруппе из примерно 80 летчиков, которые, как сообщается, совершают полеты с таинственного поля в Ретальхулеу в Гватемале и с недействующей авиабазы морской пехоты США Опа-Лока во Флориде".

Кеннеди оказался в беспроигрышной ситуации. Он был молод, неопытен в мировых делах и недавно занял свой пост. Во время своей предвыборной кампании он пообещал противостоять Кастро. Многие американцы хотели, чтобы он так и поступил. Теперь Аллен - а Бисселл всегда был рядом с ним - предлагал ему план.

Аллен напомнил Кеннеди, что отмена операции поставит его перед проблемой "утилизации". Кубинских изгнанников, находящихся в лагере в Гватемале, придется выписать. Многие из них вернутся в Майами. Их история будет звучать так: "Мы собирались свергнуть Кастро, но Кеннеди потерял самообладание и не дал нам попробовать". Эта история станет частью постоянного наследия Кеннеди.

"Мы ясно дали понять президенту, что отмена операции привела бы к очень неприятной ситуации", - сказал позднее Аллен.

Кеннеди вступил в должность, решив перестроить отношения между США и Латинской Америкой. 1 марта он подписал указ о создании Корпуса мира и призвал добровольцев, "готовых пожертвовать своей энергией, временем и трудом во имя мира во всем мире и прогресса человечества". Две недели спустя на блестящем приеме в Белом доме, рассчитанном на 250 гостей, он представил "Альянс ради прогресса" - новую амбициозную программу помощи, направленную на преобразование Латинской Америки и доказывающую, что "свобода и прогресс идут рука об руку". Однако в то время как Кеннеди представлял себе новую эру сотрудничества между полушариями, план вторжения на Кубу набирал обороты.

"Аллен и Дик не просто проинформировали нас о кубинской операции, они продали нам ее", - ворчал впоследствии один из помощников Кеннеди. По словам другого, эти два сотрудника ЦРУ "влюбились в план и перестали критически его осмысливать". Аллен согласился с их мнением.

"Вы представляете план, и не ваша работа - говорить: "Ну, это гнилой план, который я представил", - рассуждает он. "При изложении достоинств плана всегда есть тенденция - поскольку вы встречаете позицию, вы встречаете эту критику и ту критику - быть втянутым в работу по продаже больше, чем следовало бы".

Никто из советников Кеннеди по безопасности не высказывал серьезных сомнений по поводу этого плана, но некоторые люди на задворках власти все же сомневались. Один из помощников Белого дома, Артур Шлезингер-младший, направил Кеннеди служебную записку, в которой предупредил, что в любом вторжении на Кубу обязательно обвинят США, и это "закрепит в сознании миллионов злобный образ новой администрации". Сенатор Дж. Уильям Фулбрайт из Арканзаса, председатель сенатского комитета по международным отношениям, посоветовал ему относиться к Кастро как к "занозе в плоти, но не как к кинжалу в сердце". Когда бывший госсекретарь Дин Ачесон посетил Белый дом, Кеннеди рассказал ему, что ЦРУ готовит вторжение на Кубу, и набросал план. Ачесон был потрясен.

"Вы серьезно?" - спросил он. "Не нужно быть Прайсом Уотерхаусом, чтобы понять, что пятнадцать сотен кубинцев не так хороши, как двадцать пять тысяч".

У Кеннеди были сомнения по поводу плана вторжения, и Бисселл удовлетворил каждое из них. Согласно плану, изгнанники должны были высадиться вблизи города, расположенного под суровыми горами Эскамбрай, но Кеннеди опасался, что это будет слишком "шумно". Бисселл удовлетворил его, выбрав отдаленный пляж в ста милях к востоку, в заливе Свиней. Когда Кеннеди забеспокоился, что использование шестнадцати замаскированных самолетов для первой волны авиаударов увеличит вероятность того, что роль ЦРУ станет очевидной, Бисселл согласился сократить флот до восьми. Кеннеди настаивал на том, что вооруженные силы США не должны участвовать в операции; Бисселл заверил его, что в этом нет необходимости.

Историки давно задаются вопросом, почему Бисселл позволил провести операцию, несмотря на эти серьезные изменения, вместо того чтобы сообщить Кеннеди, что они значительно снижают шансы на успех.

"[Он] все еще считал, что она будет успешной, даже в измененном виде", - писал один из историков. "Личная гордость и амбиции, возможно, также побуждали Бисселла принимать все новые изменения и риски. От этой операции зависела его репутация в ЦРУ и администрации Кеннеди, а также его положение как наследника Аллена Даллеса. Отказ от операции был бы равносилен конфискации. Ничто в характере Бисселла не указывает на то, что такой исход был бы для него приемлемым. Другая возможная причина... заключалась в том, что Бисселл полагал, что президент Кеннеди не допустит провала операции - сделает все необходимое для ее успеха, даже если это будет означать отправку американских вооруженных сил на помощь. Возможен и другой вариант: Бисселл полагал, что мафия наконец-то возьмет себя в руки и уберет Кастро до вторжения или одновременно с ним".

Бисселл проигнорировал последнее, самое важное предупреждение. Оно прозвучало утром в воскресенье, 9 апреля, всего за восемь дней до того, как армия изгнанников должна была ворваться на берег залива Свиней. Бисселл находился у себя дома в районе Кливленд-Парк в Вашингтоне, когда в его дверь позвонили. За дверью стояли Джейкоб Эстерлайн, сотрудник ЦРУ, которого он назначил ответственным за операцию, и полковник Джек Хокинс, старший военный планировщик. Они были явно перевозбуждены после мучительной ночи. Бисселл ввел их в кабинет, и они излили ему душу. Они рассказали ему то, что он уже знал: новый десантный пляж изолирован, на нем нет местного населения, которое могло бы поддержать захватчиков, и мало путей отхода; не будет достаточного воздушного прикрытия, чтобы предотвратить контратаку Кастро; секретность, которая была важной частью первоначального плана, испарилась. Учитывая эти новые условия, говорили они Бисселлу, вторжение наверняка закончится "ужасной катастрофой". Если Бисселл не отменит его, они уйдут в отставку.

Даже это обращение двух самых важных специалистов по планированию операции не заставило Бисселла сдвинуться с места. Он сказал им, что заговор слишком далеко зашел, чтобы его можно было отменить, и, по словам Хокинса, "убедительно попросил нас не бросать его на произвол судьбы в столь позднее время". В конце концов, его призыв к патриотизму и чувству собственного достоинства одержал верх. Когда они отъезжали от его дома, последний шанс исчез вместе с ними.

"Мы совершили плохую ошибку, не придерживаясь своего мнения и не уйдя в отставку", - сетовал позже Хокинс.

Не менее поразительно и то, что оба офицера считали Бисселла единственным объектом своего обвинения. Аллен настолько дистанцировался от планирования операции, что они и не думали обращаться к нему.

На пресс-конференции 12 апреля Кеннеди заявил, что "интервенции на Кубу со стороны вооруженных сил США не будет ни при каких условиях". На следующее утро самолеты ЦРУ начали перебрасывать кубинских изгнанников из тренировочного лагеря в Гватемале на базу Хэппи-Вэлли на Карибском побережье Никарагуа. Перед рассветом 17 апреля эмигрантский контингент численностью около четырнадцатисот человек высадился на берег залива Свиней. Тысячи кубинских солдат контратаковали. Командовать войсками прибыл сам Кастро.

Когда эти новости дошли до Вашингтона, полковник Хокинс сделал звонок, разбудив своего начальника, генерала Дэвида Шоупа, командующего Корпусом морской пехоты. Он сообщил Шоупу, что все будет потеряно, если американским самолетам не будет отдан быстрый приказ нанести удар по войскам Кастро.

"Вы должны связаться с президентом", - умолял Хокинс. "Мы потерпим неудачу".

"Бог свидетель, я ничего не могу сделать", - ответил Шуп.

Кеннеди ясно дал понять, что не будет использовать американскую военную мощь для поддержки вторжения. Но когда наступил решающий момент, он отказался изменить свое решение. Сообщение о его решении было передано по радио из Вашингтона на базу в Хэппи-Вэлли. Старший офицер там, полковник Стэнли Бирли, командующий Национальной воздушной гвардией штата Алабама, с досадой бросил фуражку на землю.

"Вот и вся война, мать ее!" - поклялся он.

В тот мучительный день силы вторжения были рассеяны кубинской артиллерией, атакованы кубинскими бомбардировщиками и перебиты кубинскими войсками. Аллен был рядом. Он не находился в самолете-наблюдателе или на борту одного из многочисленных американских военных кораблей, стоявших у побережья Кубы. Вместо этого он находился в Сан-Хуане (Пуэрто-Рико), где вместе с Маргарет Мид и доктором Бенджамином Споком выступал на съезде молодых бизнесменов. Московское радио сообщило, что он прибыл в Сан-Хуан, чтобы "лично командовать агрессивными действиями против Кубы". Это было логичным предположением: что еще делать руководителю секретной службы в то время, когда его служба начинает свою самую малозаметную операцию в истории? Правда оказалась более прозаичной. Аллен занимался тем, чем и должен был заниматься: произносил безвкусную речь, в то время как люди, которых он помог отправить на войну, умирали на пляже неподалеку.

"Ну, как дела?" - спросил он помощника, который встречал его самолет поздно вечером в Балтиморе.

"Не очень хорошо, сэр", - последовал ответ.

"Ах, вот как?"

По дороге в дом Аллена в Джорджтауне они общались. Когда они приехали, Аллен пригласил своего помощника выпить. За виски он сместил тему разговора с Кубы и начал бесцельно болтать. Позже помощник описал этот момент одним словом: "нереально".

На следующий день на совещаниях в Белом доме Кеннеди отбивался от очередных просьб направить американские войска на поддержку захватчиков залива Свиней. Самые сильные из них исходили от начальника военно-морских операций адмирала Арлея Берка, который пришел в Овальный кабинет поздно вечером вместе с не менее взволнованным Бисселлом.

"Позвольте мне взять два истребителя и сбить эти вражеские самолеты", - умолял Берк.

"Нет", - ответил Кеннеди. "Я не хочу втягивать в это Соединенные Штаты".

"Могу ли я не посылать воздушный удар?"

"Нет."

"Можем ли мы прислать несколько самолетов?"

"Нет, потому что они могут быть идентифицированы как Соединенные Штаты".

"Можем ли мы закрасить их номера?"

"Нет."

В поисках вариантов Берк спросил, разрешит ли Кеннеди артиллерийские удары по кубинским войскам с американских эсминцев. Ответ был один и тот же: "Нет".

Позже в тот же день Кеннеди сказал одному из помощников: "Я, вероятно, совершил ошибку, оставив Аллена Даллеса". К тому времени Аллен также осознал масштабы катастрофы. Он отправился в дом одного из своих старых друзей, Ричарда Никсона. Никсон сразу увидел, что Аллен находится в состоянии "сильного эмоционального стресса", и предложил ему выпить.

"Мне очень нужен один", - ответил Аллен. "Это худший день в моей жизни".

"Что случилось?"

"Все потеряно".

Так и случилось. Более ста захватчиков погибли. Большинство остальных были схвачены и посажены в тюрьму. Для Кастро это был высший, экстатический триумф. Кеннеди был ошеломлен.

"Как я мог быть таким глупым?" - размышлял он вслух.

Другие были не менее ошеломлены. Критика ЦРУ как в прессе, так и в Конгрессе достигла небывалого накала. Не обошли стороной и Аллена. Статья на обложке журнала Time, озаглавленная "Кубинская катастрофа", поставила под сомнение саму концепцию разведки.

"На прошлой неделе ЦРУ вновь оказалось в центре внимания - и, вероятно, останется там на некоторое время, пока не будет решен основной вопрос, который давно и горячо обсуждается", - пишет Time. "Должна ли любая организация, занимающаяся сбором разведывательной информации, нести также оперативную ответственность? Британцы долгое время говорили "нет", утверждая, что сочетание этих функций дает такой организации оперативную заинтересованность в том, чтобы доказать правильность своих разведданных. Эта двойная функция, по-видимому, и стала одной из причин кубинской трагедии".

Выступая перед журналистами в Белом доме, Кеннеди взял на себя "единоличную ответственность" за неудачу. "У победы сто отцов, а поражение - сирота", - размышлял он.

Аллен впал в шоковое состояние. Роберт Кеннеди позже писал, что он "выглядел как живая смерть... у него была подагра, ему было трудно ходить, и он постоянно опускал голову на руки". Однако в последующие недели его, как обычно, приглашали на встречи в Белый дом. Не было сказано ни одного резкого слова.

1 мая комитет по международным отношениям Сената провел закрытые слушания по поводу фиаско в заливе Свиней. Аллен настаивал на том, что в этом виноваты военные, а не ЦРУ. "Мы прислушались к самым высоким, самым лучшим военным советам, которые только могли получить", - заявил он. "В их число входили, конечно, офицеры, которые помогали разрабатывать планы, а также Объединенный комитет начальников штабов".

Высшее военное командование США было возмущено. Адмирал Берк резко осудил Аллена.

"Дело в том, что он просто не участвовал в этой операции", - сказал Берк. "Он появлялся на совещаниях и сидел там, покуривая свою трубку.... Я виню его за то, что его там не было".

Страсти улеглись, когда над Вашингтоном наступила весна. Аллен считал, что пережил бурю. Он стал околачиваться на строительной площадке в Лэнгли, где возводилась новая штаб-квартира ЦРУ. Выход на пенсию, говорил он друзьям, состоится через два года, когда ему исполнится семьдесят лет.

Если Аллен еще не осознал последствий катастрофы в заливе Свиней, то Кеннеди осознал. В частной беседе он проклинал "ублюдков из ЦРУ" за то, что они втянули его в это дело, и желал "расколоть ЦРУ на тысячу кусков и развеять их по ветру". Однажды в августе, решив, что прошел приличный промежуток времени, он вызвал Аллена в Белый дом.

"При парламентской системе правления именно я должен был бы покинуть свой пост", - сказал он Аллену. "Но при нашей системе уходить должны вы".

* * *

Кеннеди разрешил Аллену оставаться на своем посту до тех пор, пока не будет проведена церемония открытия новой штаб-квартиры в Лэнгли. Она была назначена на 28 ноября 1961 года. На церемонии присутствовали сотни сотрудников ЦРУ. Кеннеди выступил с легкомысленной речью.

"Ваши успехи не оглашаются, а о ваших неудачах трубят", - сказал он собравшимся. "Иногда я и сам испытываю такое чувство".

Рядом с Кеннеди сидел новый директор ЦРУ Джон Маккоун, бывший председатель Комиссии по атомной энергии. Ричард Бисселл, которого Кеннеди вместе с Алленом вывел из состава агентства, находился неподалеку. Это был момент залечивания семейных ран.

"Вы не могли бы выйти вперед, Аллен?" спросил Кеннеди, закончив свою речь.

Когда Аллен поднялся на трибуну, Кеннеди достал медаль "За национальную безопасность" - высшую награду для сотрудников американской разведки. Он прикрепил ее к лацкану Аллена и сказал: "Я не знаю ни одного человека, который бы с большим чувством личной преданности относился к своей работе, который бы меньше гордился своим постом, чем он".

Затем занавес откинулся, открыв высеченный в граните стих из Библии. Он и по сей день украшает стену у входа: "И познаете истину, и истина сделает вас свободными".

Через год Кастро освободил узников залива Свиней в обмен на продовольствие и медикаменты на сумму 52 млн. долл. Однако на этом эпизод не был исчерпан. Его последствия отразились в истории. Впервые ЦРУ было полностью разоблачено, пытаясь свергнуть лидера небольшой страны, преступление которого заключалось в неповиновении Соединенным Штатам. Это стало осуждаемым символом империалистической интервенции. По всему миру прокатилась новая волна антиамериканизма.

В 1965 г. два бывших помощника Кеннеди, Теодор Соренсен и Артур Шлезингер-младший, опубликовали статьи, в которых значительная часть вины за фиаско в Заливе Свиней возлагалась на Аллена. Соренсен писал, что Кеннеди спросил Аллена, уверен ли он в успехе вторжения, и Аллен ответил: "Я стоял прямо здесь, за столом Айка, и сказал ему, что уверен в успехе операции в Гватемале. И, господин президент, перспективы этого плана даже лучше, чем у того".

Аллен приступил к работе над резким опровержением под названием "Мой ответ на "Залив свиней"". "Миф о том, что президент Кеннеди был уверен в успехе кубинской операции, диаметрально противоположен фактам", - писал он. "У нас были шансы на успех, и не более. Такова была моя позиция по отношению к Кубе в высших советах нашего правительства".

Сестра Аллена Элеонора считала, что он "уже начал терять контроль над своей памятью и идеями", и убеждала его не публиковать эту статью. Она сохранилась - в виде мешанины машинописных и рукописных заметок - только в его личном архиве. В одной из них можно найти ответ на вопрос, почему он позволил осуществить вторжение в залив Свиней, несмотря на явные признаки его провала.

"Мы считали, что когда дело дойдет до кризиса - когда кризис возникнет в реальности, - любые действия, необходимые для достижения успеха, будут разрешены, а не допустят провала предприятия", - писал Аллен. "Мы считали, что во время кризиса мы приобретем то, что могли бы потерять, если бы спровоцировали спор".

Восьмилетний опыт работы под руководством Эйзенхауэра заставил Аллена поверить в это. Он полагал, что Кеннеди, как и Эйзенхауэр, сделает все необходимое для обеспечения победы, как только тайная операция будет начата. Очевидно, он никогда не воспринимал всерьез клятву Кеннеди не втягивать Соединенные Штаты в войну на Кубе.

Элеонора стала еще одной жертвой перемен в Вашингтоне. В начале 1962 года государственный секретарь Дин Раск вызвал ее в свой кабинет и сказал: "Белый дом попросил меня избавиться от вас". Частично толчком к этому мог послужить генеральный прокурор Роберт Кеннеди, который был возмущен провалом операции в заливе Свиней и, по одной из версий, "не хотел больше видеть рядом с собой семью Даллесов". Элеонора неохотно покинула Государственный департамент после пятнадцати лет работы. Она продолжила преподавать в Дьюке и Джорджтауне, написала несколько книг и много путешествовала, чаще всего в Германию, в том числе вместе с президентом Линдоном Джонсоном на похороны Конрада Аденауэра в 1967 году. Ее телосложение оказалось более крепким, чем у ее братьев, и она оставалась активной до самого конца жизни, который наступил в 1996 г., когда ей был 101 год.

Выйдя на пенсию, Аллен стал востребованным оратором после ужина. Кроме того, он с увлечением занялся писательской деятельностью. Его книга "Ремесло разведки" была не слишком впечатляющей - несколько глав были написаны призраком его товарища по ЦРУ Э. Говарда Ханта, - но два сборника шпионских историй, собранных им из исторических и художественных произведений, продавались хорошо. Он провел время в Швейцарии, где его сын находился в санатории, и на Багамах. Кловер путешествовала вместе с ним. Он радовался внукам. Дважды, совершенно неожиданно, президент Джонсон давал ему деликатные поручения, которые возвращали его к общественной жизни.

Аллен находился в своем доме в Ллойд-Неке, когда 22 ноября 1963 г. получил известие об убийстве Джона Кеннеди. Неделю спустя позвонил Джонсон. Он хотел, чтобы Аллен вошел в состав высокопоставленной комиссии по расследованию убийства - Комиссии Уоррена.

Джонсон сказал друзьям в Конгрессе, что убийство Кеннеди имело "некоторые иностранные осложнения, ЦРУ и другие вещи". Включение Аллена в состав комиссии Уоррена гарантировало, что эти "осложнения" останутся в тайне. Аллен никогда не говорил другим членам Комиссии Уоррена о том, что ЦРУ замышляло убийство Кастро, и не раскрывал того, что ему было известно об обвиняемом в убийстве Кеннеди Ли Харви Освальде. Он советовал другим членам комиссии, как задавать вопросы сотрудникам ЦРУ, и в то же время подсказывал им, как отвечать. По одной из версий, он "систематически использовал свое влияние, чтобы удержать комиссию в рамках, важность которых мог оценить только он сам". С самого начала, еще до изучения всех доказательств, он настаивал на окончательном вердикте, что Освальд был сумасшедшим стрелком, а не агентом национального и международного заговора".

Аллен оказался в уникальном положении: бывший директор центральной разведки, уволенный президентом Кеннеди, помогал расследовать убийство Кеннеди, одновременно охраняя собственные замыслы ЦРУ. Некоторым это показалось подозрительным.

Когда комиссия Уоррена завершала свою работу, Джонсон попросил Аллена взять на себя совсем другую миссию. 20 июня 1964 г. в штате Миссисипи пропали трое борцов за гражданские права. Джонсон хотел отправить посланника и остановил свой выбор на Аллене, поскольку тот не примыкал ни к одной из сторон в споре о гражданских правах. Аллен протестовал против своей неосведомленности - он даже не знал имени губернатора Миссисипи, - но согласился. Он провел в Миссисипи два дня, встретился с черными и белыми лидерами и представил скупой доклад, в котором предупредил о поляризации между сторонниками сегрегации и "новой породой негритянских агитаторов". Это не возымело никакого эффекта и было быстро забыто.

Как только эти проекты остались позади, Аллен совершил сентиментальную поездку в Аскону на юге Швейцарии, где двадцать лет назад он помогал в организации "тайной капитуляции" нацистских войск. Там его встретили другие ветераны операции. Среди них был Карл Вольф, бывший "второй человек СС". У Вольфа были основания для благодарности. Документы, опубликованные спустя десятилетия, свидетельствуют о том, что Аллен сыграл ключевую роль в том, чтобы оградить его от преследования на Нюрнбергском трибунале после Второй мировой войны; более десяти лет держать его на свободе, пока западногерманский суд не признал его виновным в соучастии в геноциде; а после освобождения обеспечить, чтобы ему не запретили работать как осужденному военному преступнику.

В конце 1960-х годов Аллен ослабел. Его тело болело. Шквал книг, статей и расследований, направленных против ЦРУ, дезориентировал его. Он начал терять дорогу на улицах Джорджтауна. "Возможно, это было то, что мы сегодня называем болезнью Альцгеймера", - предположил позже родственник, ухаживавший за ним.

Когда утром 1967 г. Аллен пришел в штаб-квартиру ЦРУ для последнего чествования, он был бледен и тучен, с трудом ходил и выглядел на все свои семьдесят четыре года. Ричард Хелмс, директор центральной разведки, тепло приветствовал его, а затем открыл новый памятник. Это был профиль Аллена, высеченный в барельефе, над простой надписью:

АЛЛЕН УЭЛШ ДАЛЛЕС

Директор Центральной разведки 1953-1961 гг.

Его памятник вокруг нас

Аллен говорил о написании мемуаров, но так и не написал. "Я слишком стар, я многое забыл", - говорил он историкам, обратившимся к нему в последние годы жизни. Он перенес несколько инсультов. После последнего из них он был помещен в Армейский медицинский центр Уолтера Рида. Его палата находилась рядом с той, в которой десять лет назад испустил последний вздох его брат. Он умер там незадолго до полуночи 29 января 1969 г. от гриппа, осложненного пневмонией.

Панихида по Аллену, как он и хотел, была небольшой. На ней присутствовало лишь несколько высокопоставленных лиц во главе с вице-президентом Спиро Агнью, представлявшим президента Никсона. Высказывания были теплыми, но краткими. Газета Washington Post назвала Аллена "самым творческим, влиятельным и выдающимся сотрудником американской разведки последнего времени".

Он обладал изюминкой в романтике тайной работы, которую редко можно встретить на вершине разведывательной бюрократии", - заключает "Пост". С другой стороны, "Залив свиней" - еще один продукт ЦРУ Даллеса - принято считать величайшей ошибкой американской разведки".

ЧАСТЬ

III

. ОДИН ВЕК

11. ЛИЦО БОГА

Одним из самых ярких произведений политического искусства ХХ века является "Славная победа" - впечатляющая фреска мексиканского мастера Диего Риверы. Это масштабная панорама на льне длиной 16 футов, изображающая переворот 1954 года в Гватемале. На переднем плане - язвительные карикатуры на тех, кто его совершил.

В центре - Джон Фостер Даллес, одетый в бронежилет и жестоко ухмыляющийся. Аллен Даллес усмехается сзади, упираясь подбородком в плечо Фостера. На поясе у него висит портфель с деньгами. Улыбающееся лицо Дуайта Эйзенхауэра украшает заложенную перед ними бомбу. У их ног лежат мертвые гватемальские дети. На заднем плане рабочие сгибаются под тяжестью мешков с бананами, которые они несут к грузовому судну, украшенному американским флагом.

Ривера был одним из многих латиноамериканцев, возмущенных тем, что Соединенные Штаты организовали свержение правительства Гватемалы. 2 июля 1954 г. он вместе со своей женой Фридой Кало, несмотря на тяжелую болезнь Кало, принял участие в марше протеста в Мехико. Через одиннадцать дней она умерла. Вскоре после этого он приступил к написанию картины "Славная победа".

Аллен нашел фреску восхитительной. Может быть, Ривера и считал, что документирует историческое преступление, но он был коммунистом, и Аллен упивался его враждебностью. Он даже заказал малоформатные копии "Славной победы" и с гордостью раздавал их друзьям.

Ривера отправил свою фреску на выставку в Варшаву, а затем она была доставлена в Советский Союз. Однако там она так и не была показана, поскольку свободный коммунистический стиль Риверы не соответствовал вкусам Кремля, и его сочли непригодным. В течение полувека его местонахождение было неизвестно. Наконец, после окончания холодной войны мексиканские искусствоведы обнаружили ее в хранилище Пушкинского музея в Москве. Они организовали ее показ в Мексике в 2007 году, а затем в Гватемале.

После этих показов фреска была возвращена в Москву. Внимательно посмотрев на репродукции, я захотел увидеть оригинал и обратился в Пушкинский музей, чтобы договориться о посещении.

"Я вынужден сообщить Вам, что большая картина Диего Риверы "Славная победа" недоступна для просмотра, так как хранится в виде огромного рулона, намотанного на вал", - ответил заместитель директора музея. "Мы можем сделать так, что вы сможете увидеть этот рулон, но открыть его мы не можем, потому что у нас нет достаточного пространства для его разворачивания".

В начале своего путешествия по жизни этих необычных братьев я искал бюст Джона Фостера Даллеса в аэропорту, носящем его имя, и обнаружил, что он был помещен в закрытую комнату рядом с выдачей багажа. Когда мои поиски закончились, я узнал, что такая же судьба постигла и "Славную Победу". Пушкинский музей, как известно, бережно относится к произведениям, хранящимся в его запасниках, так что, скорее всего, этот шедевр не пропадет. Однако никто не может сказать, когда и будет ли он вновь показан публике.

Оба эти произведения - "Бюст" и "Славная победа" - должны были придать братьям Даллес некую степень бессмертия, к лучшему или худшему. Теперь оба произведения заперты и забыты. Они заслуживают большего.

* * *

Джон Фостер Даллес и Аллен Даллес вели свою страну по миру в эпоху крайностей. С течением времени и окончанием "холодной войны" трудно осознать глубину страха, охватившего многих американцев в 1950-е годы. Фостер и Аллен были главными проводниками этого страха. Они, как никто другой, способствовали формированию противостояния Америки с Советским Союзом. Их действия способствовали возникновению одних из самых глубоких долгосрочных кризисов в мире.

Жизнь братьев уникально подходила к той роли, которую они играли. От своей замечательной семьи они впитали веру в то, что Провидение предназначило Соединенным Штатам особую роль в мире. Они также были погружены в миссионерский кальвинизм, согласно которому мир - это вечное поле битвы между святыми и демоническими силами. Наконец, оба брата десятилетиями служили глобальным интересам богатейших американских корпораций и полностью усвоили мировоззрение Уолл-стрит.

"Как только вы касаетесь биографий людей, - заметил Уолтер Липпманн, когда братья Даллес были у власти, - представление о том, что политические убеждения логически обусловлены, рушится, как надутый воздушный шарик".

Фостер и Аллен придерживались беспощадно конфронтационного взгляда на мир. Они рассматривали его как театр конфликта между двумя могущественными империями, одна из которых в конечном итоге должна победить другую. Эта парадигма стала набирать популярность в годы после Второй мировой войны. К моменту прихода к власти Фостера и Аллена она была близка к национальному консенсусу.

После Первой мировой войны не было такой же спешки в отношении глобального участия. Многие американцы были довольны тем, что вернулись к мирной жизни и позволили другим странам самим определять свою судьбу. В течение короткого периода после Второй мировой войны казалось, что так будет и в дальнейшем. В 1952 г. сенатор Роберт Тафт выдвинул свою кандидатуру на пост президента от республиканцев, призывая проводить внешнюю политику, более близкую к изоляционизму, чем к империализму. Его поражение ознаменовало конец серьезного несогласия с распространяющимся консенсусом. Либеральный интернационализм, агрессивная вовлеченность и корпоративный глобализм Фостера и Аллена стали триумфальными.

Вскоре после того, как они стали госсекретарем и директором центральной разведки, Фостер и Аллен провалили свой первый концептуальный тест. Сталин умер в Москве 5 марта 1953 г., и в последующие месяцы и годы его преемники периодически делали предложения Западу. Фостер и Аллен категорически отвергали их. Они считали каждый советский призыв к "мирному сосуществованию" уловкой, призванной убаюкать американцев ложным чувством безопасности. Не сумев изучить возможности новых отношений между сверхдержавами в период после смерти Сталина, братья Даллес, возможно, обострили и удлинили холодную войну.

Следующей большой неудачей их воображения стала неспособность понять национализм стран третьего мира. Они слишком быстро увидели руку Москвы за криками о независимости и социальных реформах в Латинской Америке, Азии и Африке. Эти континенты были для них не более чем полем боя холодной войны. Они никогда не стремились творчески отнестись к чаяниям сотен миллионов людей, освобождающихся от колониализма и ищущих свое место в неспокойном мире. Вместо этого они вели разрушительные кампании против иностранных "монстров", которые никогда по-настоящему не угрожали Соединенным Штатам.

Историки признают эти два далеко идущих промаха в суждениях. С течением времени стало ясно и третье. Фостер и Аллен не представляли себе, что их вмешательство в дела иностранных государств будет иметь столь разрушительные долгосрочные последствия - что, например, Вьетнам будет ввергнут в войну, унесшую более миллиона жизней, или что Иран окажется в руках яростных антиамериканских фанатиков, или что Конго погрузится в десятилетия ужасающего конфликта. Они не имели понятия об "ответном ударе". Отсутствие предвидения привело их к безрассудным авантюрам, которые на протяжении десятилетий заметно ослабляли американскую безопасность.

Одна из причин, по которой Фостер и Аллен так и не пересмотрели свои предположения, заключалась в том, что эти два человека настолько полно дополняли друг друга. Их мировоззрение и оперативные коды были идентичны. Глубоко близкие друг другу с детства, они превратили Госдепартамент и ЦРУ в гулкую эхо-камеру для своих общих убеждений.

"Я всегда считал большой ошибкой то, что эти два человека занимали эти два поста одновременно", - размышлял после выхода в отставку Джон Эллисон, посол, которого Фостер в 1957 г. отстранил от должности в Индонезии. "Потому что, хотя я высоко ценил их обоих, было вполне логично, что Фостер прислушивался к Аллену раньше, чем к кому-либо еще. И он предпочитал мнение Аллена мнению любого другого".

Одно из самых интригующих частных высказываний Эйзенхауэра о братьях Даллес появилось в мемуарах американского дипломата Дэвида Брюса. Он вспоминает беседу с сэром Кеннетом Стронгом, который во время Второй мировой войны был начальником разведки Эйзенхауэра и оставался его близким человеком. "[Стронг] сказал мне, что президент Эйзенхауэр однажды сказал ему, что он хотел бы назначить Аллена Даллеса государственным секретарем вместо Фостера", - пишет Брюс. "Я всегда считал, что Аллен, благодаря его гораздо более высоким навыкам работы с людьми, был бы предпочтительнее на этом посту, но такая возможность никогда не рассматривалась, поскольку Фостер, как старший по рангу, всегда жаждал этой должности".

В период пребывания Фостера на посту госсекретаря и на протяжении последующих десятилетий многие историки и журналисты считали его истинным концептуализатором американской внешней политики 1950-х годов. "Даллес, а не Эйзенхауэр, был главным движителем американской внешней политики", - говорится в биографии, опубликованной на следующий год после его смерти. "Именно он ее сформировал. Именно он убедил президента. Именно он проводил ее в жизнь". Это сделало Даллеса эффективным командующим американской державой на протяжении шести лет его секретарства. И мир признал его таковым".

Эта точка зрения решительно изменилась. По общему мнению ученых XXI века, Эйзенхауэр сам формировал свою внешнюю политику, направляя Фостера "скрытой рукой" и проницательно используя его в качестве "глобальной атакующей собаки".

"Уже нет никаких сомнений в том, что Эйзенхауэр, а не Даллес был ключевой фигурой в формировании американской политики в 1950-е годы", - утверждается в учебнике для колледжей, опубликованном в 2012 году.

Другой текст, опубликованный примерно в то же время, сообщает о втором консенсусе: помимо того, что Фостер был менее могущественным, чем казалось, он также был менее мудрым и успешным. "Вдохновленный манихейской концепцией добра и зла и мессианской преданностью делу расширения границ того, что он называл "свободным миром", новый госсекретарь бросил вызов всем иностранным государствам, поставив их перед выбором: присоединиться к американской кампании за мировую справедливость или подчиниться советскому господству", - говорится в этом тексте. Ослабление напряженности в мире датируется саммитом Эйзенхауэра и Хрущева в сентябре 1959 г., причем отмечается, что этот саммит состоялся вскоре после "смерти в мае 1959 г. Джона Фостера Даллеса, главного символа менталитета "холодной войны" в американском правительстве".

Повествование о постоянной угрозе, которое неустанно пропагандировал Фостер, не было надуманным, поскольку советские амбиции были вполне реальными. Однако он и другие люди в Вашингтоне преувеличивали опасность и позволяли частным предрассудкам искажать их представление о советских намерениях. Период, когда советская власть опустилась на Восточную Европу и когда коммунистические силы вторглись в Южную Корею, был также периодом, когда Соединенные Штаты отразили советский вызов в Иране, Турции, Греции и Берлине. Каждая сторона опасалась другой. Это классическая дилемма безопасности: государства чувствуют угрозу, действуют в целях самозащиты, соперники воспринимают их действия как агрессивные и отвечают взаимностью. Холодная война была продуктом этой спирали. В 1950-е годы Фостер попал в нее.

Окончание "холодной войны" позволило ученым изучать давно засекреченные архивы в бывших коммунистических странах. В 1996 году историк Мелвин Леффлер подвел итоги первой волны их исследований. В его обзоре показан мир, совершенно отличный от того, который видели Фостер и Аллен.

Советские лидеры не ставили перед собой задачу продвижения мировой революции. Они были озабочены в основном конфигурацией власти, защитой ближайшей периферии страны, обеспечением ее безопасности и сохранением своего правления. Управляя страной, разрушенной двумя мировыми войнами, они опасались возрождения мощи Германии и Японии. Они чувствовали угрозу со стороны США, которые одни из участников войны вышли из нее более богатыми и вооруженными атомной бомбой. У советских руководителей не было заранее обдуманных планов по превращению Восточной Европы в коммунистическую, по поддержке китайских коммунистов или по войне в Корее.

Слова и дела США значительно усилили тревогу в мире и впоследствии способствовали гонке вооружений и распространению "холодной войны" на страны третьего мира.... В первые годы "холодной войны" американские чиновники действовали осмотрительно, но их действия усилили недоверие, обострили трения и повысили ставки. Впоследствии их неустанное проведение политики силы и контрреволюционной войны могло принести больше вреда, чем пользы русским и другим народам бывшего Советского Союза, а также восточноевропейцам, корейцам и вьетнамцам. В довольно большом количестве новых книг и статей высказывается мысль о том, что американская политика затрудняла реформаторам внутри Кремля завоевание высоких позиций.... Преемники Сталина, возможно, и хотели бы стабилизировать отношения и свернуть конкуренцию с Западом, но ощущаемая угроза, исходящая от США, сдерживала их.

Документы из зарубежных архивов, говорится в обзоре, говорят о том, что "вместо того, чтобы поздравлять себя с окончанием холодной войны, американцы должны признать как негативные, так и позитивные последствия действий США и более тщательно изучить последствия внешней политики своей страны". Фостер был главным американским "холодным воином" той эпохи. Если американские лидеры допускали просчеты, способствовавшие усилению глобальной напряженности, то никто не нес за это большей ответственности, чем он.

"Моральная вселенная г-на Даллеса делает все совершенно ясным, слишком ясным", - писал Рейнхольд Нибур в 1958 году. "Ибо самоправедность - это неизбежный плод простых моральных суждений, поставленных на службу моральному самодовольству".

Фостер регулярно выступал перед американским народом, часто с разборной трибуны, которую он возил с собой в самолете, чтобы делать "заявления об отъезде" и "заявления о прибытии", периодически обращался к европейцам, но на этом его коммуникативные усилия не заканчивались. Когда он обращался к остальному миру, он использовал суровый тон проповедника. Его послания обычно были мрачными, воинственными и неясно угрожающими, редко поднимающими настроение или вдохновляющими.

"До тех пор, пока в наших зарубежных передачах, дипломатических заявлениях и открытых действиях на международной арене будет односторонне подчеркиваться наше ядерное превосходство, наша готовность к массированному возмездию и наша решимость защищать американские интересы, где бы они ни находились, - предупреждал социальный психолог Ури Бронфенбреннер после посещения Советского Союза в 1960 г., - мы только подтверждаем образ агрессивной неуступчивости в глазах не только коммунистического мира, но, что, пожалуй, важнее, и некоммунистических стран".

Неспособность Фостера сопереживать массам людей в меняющемся мире лишила Соединенные Штаты исторического шанса. Он создал жесткий, рычащий образ, который оттолкнул от себя миллионы людей и способствовал формированию антиамериканизма у многих поколений.

Хотя Фостер не дожил до падения своей репутации, Аллен дожил. Его последняя и самая известная операция - вторжение в залив Свиней - стала грандиозной катастрофой, унизившей его и его страну перед всем миром. Он потерял работу и ушел из общественной жизни. Мало кто скучал по нему.

Аллен, возможно, был мастером своего дела, но его более широкое наследие омрачено. Он разделял замкнутый образ мышления своего брата. Это привело к тому, что он, как и Фостер, отверг возможность сотрудничества с Советским Союзом и отказался от контактов с растущим Третьим миром. Известно также, что он никогда не задумывался о возможных долгосрочных последствиях своих тайных операций.

Еще до создания ЦРУ Аллен разработал масштабную концепцию того, каким оно должно быть и чем заниматься. В 1947 г., увлеченный оперативной работой, он помог убедить Конгресс наделить новое агентство возможностями для тайной деятельности. Это позволило ему, когда он стал директором, превратить ЦРУ из разведывательной службы, осуществлявшей эпизодические тайные заговоры, в глобальную силу, постоянно участвующую в военизированных кампаниях и кампаниях по смене режимов.

По настоянию Аллена сотрудники ЦРУ по всему миру приняли активистский менталитет, при котором, как вспоминал один из них, "нужно было развивать операции, иначе ты исчезнешь". У себя дома он требовал анализа, подтверждающего его мнение о постоянно агрессивном Советском Союзе. "Мы создали для себя картину СССР, и все, что происходило, должно было вписываться в эту картину", - сказал один из его аналитиков, Эббот Смит, ставший впоследствии директором Управления национальных оценок. "Вряд ли оценки разведки могут совершить более отвратительный грех".

К моменту ухода Аллена в отставку фиаско в заливе Свиней подорвало репутацию его любимого ЦРУ. Оно так и не вернулось на пик своего могущества и влияния, которым обладало в период его пребывания на посту директора. За это он несет немалую ответственность.

Под безразличным руководством Аллена в агентстве бесконечно терпели неудачников. Даже на высоких должностях нередко можно было встретить людей с явной ленью, алкоголизмом или просто некомпетентных. Аллен никогда не наводил дисциплину в агентстве. Он ненавидел увольнять людей. "Мы слишком далеко завели наших ходячих раненых", - писал позднее генеральный инспектор ЦРУ.

По прошествии лет выяснилось, что Аллен несет частичную ответственность за эпическую "охоту на кротов", которая сотрясала ЦРУ более десяти лет. Именно в последние месяцы его директорства, в 1961 г., его начальник контрразведки Джеймс Иисус Энглтон начал ставший навязчивым поиск советских агентов внутри ЦРУ. Эта драма разворачивалась вдали от посторонних глаз, но она вывела агентство из равновесия и, по словам одного из сотрудников, "создала хаос" на многие годы.

Репутация Аллена еще больше подорвалась после того, как некоторые из его неблаговидных операций стали достоянием гласности. Его участие в заговорах с целью убийства иностранных лидеров постепенно документировалось, и президент Джонсон в частном порядке пожаловался, что ЦРУ управляет "проклятой компанией Murder Inc. на Карибах". Следователи также раскрыли MKULTRA - операцию по введению психоактивных препаратов неосознанным жертвам. Семья Фрэнка Олсена, офицера ЦРУ, который, как сообщалось, прыгнул в воду во время одного из таких испытаний в 1953 году, подала иск, утверждая, что он не прыгал, а был убит после возвращения из поездки по Европе, взволнованный увиденным в секретных тюрьмах.

В докладе Сената в 1970-х годах годы руководства Алленом ЦРУ были охарактеризованы как "упущенная возможность".

"Веселый, общительный и экстравертный в высшей степени, Даллес не любил и избегал конфронтации на всех уровнях", - говорится в заключении отчета. "Он не смог обеспечить даже минимальное руководство разведывательными компонентами министерства в то время, когда возможности разведки претерпевали значительные изменения".

Аллену было присуще хладнокровие, необходимое руководителю разведки, но не хватало интеллектуальной строгости и любознательности. Увлекшись игрой в плащ и кинжал, он потерял из виду границы возможного в тайных операциях.

Его собственный послужной список говорит о том, насколько суровы эти границы. Он не был тем блестящим шпионом, за которого многие его принимали. На самом деле все обстоит с точностью до наоборот. Почти все его крупные тайные операции провалились или почти провалились. Его заговор в Гватемале был на грани срыва из-за потери самолетов ЦРУ, но увенчался успехом только после того, как Эйзенхауэр согласился прислать запасные самолеты, а у президента Арбенса от провидения сдали нервы. В Иране только фатальная ошибка националистов позволила второму перевороту ЦРУ добиться успеха после краха первого. Отсюда география оперативного провала Аллена распространяется по всему миру: Берлин, Восточная Европа, Советский Союз, Китай и Тайвань, Вьетнам, Лаос, Бирма, Индонезия, Тибет, Египет, Сирия, Ирак, Куба и другие страны.

Аллен представлял себя современным воплощением сэра Фрэнсиса Уолсингема, руководителя шпионской сети королевы Елизаветы в XVI веке, который продвигал английскую власть с помощью ловких комбинаций интриг и насилия. Правда оказалась более прозаичной. Аллен много времени проводил в мире самоусиливающихся фантазий. Он создал для себя образ и поверил в него.

"Аллен Даллес был легкомысленным человеком", - заключил Артур Шлезингер-младший. "Он был очень умным и обаятельным человеком, в отличие от своего брата. Но он был легкомысленным в том смысле, что принимал такие решения, которые касались жизни людей, и никогда не продумывал их до конца. Он всегда оставлял это кому-то другому".

В конечном счете, Фостер и Аллен во всем зависели от Эйзенхауэра. Они не смогли бы вести свою тайную войну без его одобрения. Тем не менее они решающим образом повлияли на то, как Соединенные Штаты использовали власть в разгар холодной войны. Их неспособность приспособиться к меняющемуся миру или даже увидеть, что он меняется, укрепила инстинкты Эйзенхауэра. Так же как и их вера в тайные действия.

Фостер и Аллен родились в привилегированном обществе и прониклись духом первопроходцев и миссионеров. Они десятилетиями продвигали деловые и стратегические интересы США. Как никто другой из деятелей своего времени, они были сосудами американской истории. Ни один другой госсекретарь и директор центральной разведки не смог бы сделать то, что сделали они. Этого могли добиться только братья - и только эти двое.

* * *

Уникальные биографии - это часть того, что привело Фостера и Аллена к неправильной оценке мира. Второй фактор - психология человека. В 1950-е годы Соединенные Штаты были охвачены диффузным, но интенсивным комплексом ужасов. Когда Фостер предупредил американцев, что враг со "склизкими, похожими на щупальца осьминога" щупальцами угрожает им "черной чумой советского коммунизма", они услышали и испугались.

Фостер и Аллен считали, что большинство вызовов Соединенным Штатам являются частью генерального плана, разработанного в Москве. Однажды один из иностранных послов спросил Фостера, откуда ему известно, что Советский Союз связан с земельной реформой в Гватемале. Он признал, что "представить доказательства невозможно", но сказал, что доказательства и не нужны, поскольку "мы глубоко убеждены, что такая связь должна существовать". Именно так он воспринимал национализм стран третьего мира.

"Все это - часть единой схемы, - настаивает он.

Из этого предположения вытекало второе: поскольку кремлевские лидеры замышляют мировое господство, они никогда не пойдут на добросовестные переговоры. "Неизбежно, что ортодоксальный коммунизм должен отвергнуть мирные пути, за исключением вопроса временной целесообразности, потому что он отвергает моральные предпосылки, которые только и делают возможной постоянную организацию мира", - рассуждал в свое время Фостер.

Фостер часто противопоставлял советский цинизм американской добродетели. "Политика Соединенных Штатов заключается в том, чтобы не вмешиваться во внутренние дела других стран", - утверждал его пресс-секретарь на пике своей интервенционистской кампании. Был ли это просто секрет или он действительно убедил себя в том, что это так, неизвестно. Однако, когда его провоцировали, он становился нетерпеливым.

Во время одной из встреч с религиозными лидерами видный методист, епископ Бромли Окснан, заметил, что Соединенные Штаты сами повинны в нетерпимости и агрессии. Фостер был возмущен.

"Почему мы должны это преуменьшать?" - спрашивал он. "Зачем представлять себя таким ужасным видом существ?"

Братья Даллес не были искусны в синтезе, компромиссах, умении слушать, адаптироваться или развиваться. Политические нюансы редко омрачали их мировоззрение. Не было и моральной двусмысленности.

"Для нас в мире существует два типа людей", - сказал однажды Фостер. "Есть те, кто исповедует христианство и поддерживает свободное предпринимательство, и есть другие".

Историки называют такой подход к глобальной политике тропом "холодной войны", который братья Даллес восприняли с особым рвением. Наука дает другое объяснение. Нейрофизиологи, эволюционные биологи, социальные и когнитивные психологи сделали замечательные открытия о работе мозга, которые имеют самое непосредственное отношение к истории "холодной войны". Они также дают интригующее представление о том, как братья Даллес воспринимали реальность.

Исследователи выяснили, что мозг человека запрограммирован на предпочтение информации, подтверждающей то, во что он уже верит. Противоречивая информация грозит когнитивным диссонансом. Мозг восстает против нее.

Социологи давно используют примеры времен холодной войны для иллюстрации синдромов группового мышления, подавления мышления, проекции отрицания, структурной слепоты и даже массовой истерии. В 1960 г. психолог Чарльз Осгуд писал, что тяга к последовательности "может поражать как большие, так и маленькие умы, как на высоких, так и на низких постах". Свое первое доказательство он назвал "Образец 1: международные дела".

"Выступая перед делегатами ООН, Хрущев делает масштабные предложения по мировому разоружению", - рассуждает Осгуд. "Значительная часть американской прессы пишет в редакционных статьях об обманчивом характере этих предложений, о том, что вместо искреннего стремления к мирному решению проблем, его предложения являются тщательно спланированными ходами в холодной войне. Для нас когнитивно несовместимо думать о том, что люди, которых мы недолюбливаем и которым не доверяем, делают честные, примирительные шаги.... Мы стремимся поддерживать внутреннюю согласованность наших взглядов и убеждений, часто ценой искажения реальности".

В XXI веке открытия, касающиеся работы мозга, вызвали мини-бум книг, стремящихся донести эти открытия до простых читателей. Они представляют собой скачок в понимании не просто психологии и поведения человека, а силы, которая порой оказывает влияние на мировую историю. Одним из таких периодов была холодная война. Все эти наблюдения, сделанные учеными и исследователями, в полной мере относятся и к братьям Даллес.

- Люди мотивированы принимать те утверждения, которые соответствуют их прежним убеждениям; принятие этих утверждений улучшает их самочувствие, а принятие конкурирующих утверждений ухудшает их самочувствие.

- Диссонанс устраняется, когда мы ослепляем себя противоречивыми предложениями. И мы готовы заплатить очень высокую цену за сохранение наших самых заветных идей.

- Моральное лицемерие - это глубинная часть нашей природы: склонность судить других за какие-то моральные проступки более строго, чем себя.

- Групповое мышление приводит ко многим проблемам принятия некачественных решений, включая неполное исследование альтернатив и целей, неспособность изучить риски предпочтительного выбора, плохой поиск информации, избирательное предубеждение при обработке информации и неспособность оценить альтернативы.

- Мы часто уверены в себе даже тогда, когда ошибаемся.... Заявления о высокой уверенности в себе в основном говорят о том, что человек выстроил в своем сознании связную историю, а не о том, что эта история правдива.

- Определенные убеждения настолько важны для общества или группы, что они становятся частью того, как вы доказываете свою идентичность.... Правда заключается в том, что наше сознание просто не приспособлено к тому, чтобы быть измененным простыми доказательствами.

Все это не освобождает братьев Даллес от ответственности за принятие рациональных решений. Как и большинство взрослых людей, они обладали способностью уравновешивать свои эмоциональные реакции с познанием и корректировать свое поведение в зависимости от обстоятельств. Тем не менее оба они остро страдали от того, что психологи называют "предвзятостью подтверждения" - склонности отвергать противоречивую информацию. Когда их собственные посланники советовали им проявить терпимость к Моссадегу и Арбензу или принять нейтралистские режимы в Индонезии и Лаосе, они не слушали их. Вместо них они заменили посланников на других, которые докладывали им то, что они хотели.

Опыт сформировал братьев Даллес, но и частная психология тоже. Люди могут быть глухи, когда их глубокие убеждения подвергаются сомнению. У братьев Даллес это качество проявилось в полной мере.

Американский политолог Оле Холсти изучил, как Фостер принимает решения, и обнаружил, что он справляется с "противоречивой информацией" путем "дискредитации источника новой информации; переинтерпретации новой информации таким образом, чтобы она соответствовала его системе убеждений; [или] поиска другой информации, соответствующей ранее существовавшим установкам".

"Даллес был архетипом внутренне ориентированного человека", - писал Холсти. "К советам подчиненных не обращались активно, а если и обращались, то они часто имели большой вес".

Первые астрономы находили хаос звезд непреодолимым и придумали идею созвездий как способа навязать небесам определенный дизайн. Как и они, Фостер и Аллен тяготели к структуре, порядку и предсказуемости. Их глубинные побуждения заставляли их искать закономерности в калейдоскопическом мире.

* * *

Вымышленный представитель эпохи Даллеса, Кролик Ангстрем, является центральным персонажем серии романов Джона Апдайка. В романе "Rabbit Redux" Ангстрем удивляется роли Америки в мире.

"Америка не подвластна власти, она действует как во сне, как лик Божий", - размышляет он. "Там, где есть Америка, есть свобода, а там, где ее нет, безумие правит цепями и тьма душит миллионы".

Фостер и Аллен воспринимали мир именно так. Их сияющая самооценка была окончательным оправданием всех их поступков. Почему они так поступали? Часть ответа лежит в их личной биографии, часть - в области психологии. Но самое важное объяснение, возможно, заключается в следующем: они делали это потому, что они - это мы. Если они были недальновидны, открыты к насилию и слепы к тонким реалиям мира, то только потому, что эти качества определяют американскую внешнюю политику и сами Соединенные Штаты.

Братья Даллес олицетворяли собой идеалы и черты, которые разделяли и продолжают разделять многие американцы в 1950-е годы. Они не колонизировали американское сознание и не перекраивали внешнюю политику Соединенных Штатов. Напротив, они олицетворяли собой национальный этос. Чего хотели они, того хотели и американцы.

Фостер и Аллен считали, что они знают, что лучше для всех людей. Они считали Соединенные Штаты инструментом судьбы, благословленным Провидением. Это придавало им глубокую уверенность в себе и ощущение безграничных возможностей. Когда они жестоко обращались с другими народами, то утешали себя мыслью, что в конечном счете все это было во благо. Они чувствовали благородный, цивилизаторский призыв. "Исключительность" - мнение о том, что Соединенные Штаты имеют право навязывать свою волю, потому что они знают больше, видят дальше и живут на более высоком моральном уровне, чем другие страны, - была для них не банальностью, а организующим принципом повседневной жизни и мировой политики.

Во всем этом братья Даллес были едины со своими соотечественниками-американцами. Их взгляды были укоренены в американском характере. Они были чистым продуктом Соединенных Штатов.

Преувеличение угроз братьями Даллес также не было чем-то новым в американской истории. Теории заговора так же стары, как и Республика. Большинство из них предполагают наличие тайного заговора - католиков, евреев, мусульман, масонов, анархистов, банкиров, - который готовит мировую революцию. Фостер и Аллен видели такой заговор в 1950-х годах.

"Международный коммунизм - это заговор, состоящий из определенного числа людей, имен которых я не знаю, и многие из которых, как я полагаю, являются секретными", - заявил Фостер однажды в комитете Конгресса. "Они получают контроль над одним правительством за другим".

Никакая тайная группа не витала над странами и не манипулировала ими в 1950-е годы. Однако вера в это успокаивала американцев. Фостер помог убедить их в том, что их беды в мире отражают не разочарование миллионов людей или концептуальные провалы их лидеров, а слепую ненависть нескольких непонятных фанатиков.

Один историк назвал парадигму холодной войны "одним из наиболее мощно разработанных национальных нарративов в истории". По словам другого историка, она захватила американцев в пугающую эпоху, поскольку предлагала "всеобъемлющий способ понимания мира.... Страх служил эмоциональным клеем, который удерживал этот мир вместе: страх перед советским экспансионизмом, коммунистической подрывной деятельностью внутри страны, ядерной войной".

Теоретики разных эпох считали, что для сохранения сплоченности и внутренней силы нации нужны враги. Фостер глубоко верил в это. Он поощрял проекты "готовности", такие как строительство бомбоубежищ и проведение учений по борьбе с воздушными налетами, и доносил до людей масштабы угрозы, разрешив прямую телевизионную трансляцию испытаний ядерного оружия в пустыне Невада. Состояние страха, в котором находилась Америка в 1950-е годы, было для него не досадным побочным продуктом "холодной войны", а необходимым условием победы.

"Если не будет явной угрозы со стороны Советского Союза, - рассуждал он, - наша воля к сохранению единства и силы может ослабнуть".

Даже после того, как Фостер и Аллен всю жизнь служили делу экономического колониализма, они считали себя антиколониалистами. Они оправдывали применение насилия убежденностью в том, что их цель - раз в тысячелетие возникающее противостояние между цивилизацией и варварством - настолько трансцендентна, что оправдывает любые крайности. Многие американцы согласились с ними.

Фостер и Аллен привлекли США к партнерству с диктаторами в ряде стран мира, а в некоторых странах они вмешались, чтобы заменить демократические правительства тираниями. Тем не менее они считали себя паладинами свободы. По некоторым меркам, такой логический скачок превращал их в лицемеров. Они оправдывали его, применяя особое определение свободы. Оно не имело ничего общего с гражданскими правами или социальным обеспечением. В их понимании свобода была прежде всего экономической: страна, лидеры которой уважают частное предпринимательство и приветствуют транснациональный бизнес, - это свободная страна.

Это тоже отражало широко распространенное в Америке убеждение.

"Лишение индивида права собственности в пользу коллектива, даже во имя социальной справедливости, как это сделал бы коммунизм в абстрактном смысле, кажется американцам изначально неправильным - и это понятно, учитывая американский опыт", - писал после выхода на пенсию Пол Каттенбург, референт Госдепартамента по Индокитаю в 1950-е годы. "То, что это не кажется неправильным миллионам людей в мире, которые не разделяли американских щедрот и американского опыта и никогда не владели собственностью или чем-либо еще, очевидно, не поражает многих американцев".

Была еще одна составляющая свободы в понимании Фостера и Аллена: религия. Страны, в которых поощряется религиозная преданность и во главе которых стоят люди, находящиеся в хороших отношениях с христианскими священнослужителями, были для них свободными странами. Используя эти два критерия - отношение к бизнесу и отношение к религии - они нашли объяснение тому, почему они осуждали одни диктатуры, но не осуждали другие.

Сенатор Фулбрайт однажды пожаловался, что Фостер "вводит общественное мнение в заблуждение, запутывает его [и] кормит его чушью". Тем не менее, многие американцы были поглощены его рассказом. Оно соответствовало их собственным представлениям о жизни и истории.

Казалось, миру угрожают злоумышленники. Кто-то должен был их сокрушить. Фостер говорил американцам, что провидение наделило Соединенные Штаты этой миссией. Этими рассуждениями он затронул аккорды коллективной памяти, связывающие американцев с войнами с индейцами, войнами на полях, пограничными маршалами, перестрелками, морскими десантами на чужие берега и богатством судьбы. Его мир был очень похож на долину в фильме "Шейн" или на терроризированный городок в фильме "Высокий полдень": некогда мирное место, которому угрожает зло и которое нуждается в спасителе.

Американцы по своей природе не терпеливы. Когда мы сталкиваемся с проблемой или вызовом, наш импульс - действовать. Мы любим делать, а не понимать. Реальность не ограничивает наши амбиции. Более того, иногда мы склонны верить, что можем переделать реальность под свои нужды. Это еще одна национальная черта, которую прекрасно воплотили в себе Фостер и Аллен.

В качестве примера можно привести их подход к Вьетнаму. В середине 1950-х годов Уинстон Черчилль советовал своим американским друзьям признать, что Хо Ши Мин был непобедим, принять его победу и постараться извлечь из нее максимальную пользу. Братья Даллес не могли этого сделать, потому что они были американцами. На стороне Черчилля была только негативная, депрессивная, пораженческая реальность Старого Света. Фостер и Аллен рассчитывали на нечто более мощное - на гений Америки. Они верили, что огромные ресурсы, целенаправленная энергия, бесконечная изобретательность и огромная материальная мощь их страны позволят ей достичь того, чего не смогут достичь другие. Этот оптимизм, находящийся где-то между творчеством и бредом, был не просто своеобразным продуктом летнего отдыха с "дедушкой Фостером" и десятилетий работы в Sullivan & Cromwell. Он был и остается центральным элементом идеи Америки.

В некоторых странах американское нетерпение имело сильную политическую подоплеку. Например, Фостер и Аллен считали президента Гватемалы Арбенза отвратительным, но срок его полномочий заканчивался, и его, скорее всего, сменит более проамериканский деятель. Однако Фостер и Аллен не могли ждать. Упорядоченная передача власти в Гватемале показала бы, что избиратели страны могут выбрать социализм, а затем свободно вернуться к традиционному капитализму. Это подорвало бы модель холодной войны, которая исходила из того, что социалистическому влиянию необходимо противостоять, поскольку достижения социализма всегда необратимы.

Фостер и Аллен не могли допустить, чтобы история доказала их неправоту, и решили изменить ее. Выступать против реальных или воображаемых врагов, как это делали они, - типично американское поведение. Спокойно наблюдать за развитием истории - нет.

"К концу 1950-х годов Соединенные Штаты установили интервенционистскую политику с глобальным охватом", - пишет историк Одд Арне Вестад. "Жизнеспособными считались только те режимы, которые принимали американскую гегемонию во внешней политике и в стратегии развития, а некоторые "нежизнеспособные" государства осуждались за то, что они вольно или невольно открылись для коммунизма и тем самым спровоцировали вмешательство США". Даже в таких случаях, как Индонезия, где стратегия Вашингтона не сработала, сожаления были невелики. Для администрации Эйзенхауэра было важнее испортить шансы на успех левой стратегии развития, чем навязывать свою версию развития новым независимым странам".

Американцам часто трудно представить, как другие люди видят Соединенные Штаты, мир или саму жизнь. Фостер и Аллен являлись примером такого национального эгоизма. Эмпатия была за пределами их эмоционального диапазона. Сочувствие к огромным сложностям, с которыми сталкиваются лидеры развивающихся стран, потребовало бы от них считать этих лидеров независимыми агентами, а не инструментами советской власти. Навязчивое упрощение мира не позволяло им увидеть его богатое разнообразие. И в этом они были квинтэссенцией американского характера.

Их мировоззрение соответствовало эпохе. Американцы всего на несколько лет пережили травму Второй мировой войны, которая научила их ужасам глобальных конфликтов. Подстрекаемые Фостером, Алленом и другими людьми в Вашингтоне и за его пределами, они проецировали преступления своих врагов во Второй мировой войне на Советский Союз. Поскольку Япония напала на Соединенные Штаты без предупреждения, они предполагали, что Советский Союз может поступить так же; поскольку Гитлер использовал переговоры как тактику, дающую ему возможность начать войну, они презирали дипломатию.

Полувековая история, развернувшаяся после ухода Фостера и Аллена со сцены, позволяет предположить, что они несут ответственность за многое, что пошло не так в мире. Однако вина не исчерпывается ими. Смотреть на их портреты и думать: "Это они сделали", - было бы успокаивающе. Но это было бы и несправедливо. Американцам, стремящимся понять корни проблем своей страны в мире, следует смотреть не на портреты Фостера и Аллена, а в зеркало.

Фостер и Аллен являли собой пример нации, которая их породила. Иной тип лидера потребовал бы иного типа Соединенных Штатов.

История братьев Даллес - это история Америки. Их стремление проецировать власть - это тот же импульс, который толкал поселенцев через прерии и горы, отвоевывал у Мексики богатые территории, подавлял сопротивление коренных американцев и втягивал Соединенные Штаты в войны от Центральной Америки до Сибири. Он по-прежнему силен. Пока американцы верят, что их страна имеет жизненно важные интересы в любой точке земного шара, ими будут руководить люди, которые верят в то же самое.

Фостер и Аллен многое рассказывают американцам о себе. Не все из них утешительны. Возможно, отчасти именно поэтому они так малоизвестны. Забвение их геополитических грехов позволяет Соединенным Штатам забыть о своих собственных.

Одним из способов заставить американцев задуматься о своем прошлом и будущем могло бы стать возрождение памяти о братьях Даллес. Их действия определяют грандиозную дискуссию о роли Америки в мире, которая никогда не была по-настоящему объединена в Соединенных Штатах. Фундаментальные постулаты, определяющие американскую внешнюю политику, не претерпели существенных изменений с тех пор, когда они находились у власти. Многие американцы по-прежнему превозносят провидческую "исключительность" своей страны. Братья Даллес придерживались этой парадигмы. Понимание того, что и почему они делали, - это шаг к пониманию того, почему Соединенные Штаты ведут себя в мире так, как они ведут себя.

Для того чтобы вернуть Фостеру и Аллену их заслуженное место в национальном сознании Америки, необходимо принять положительное решение. А лучше - два.

Бюст Джона Фостера Даллеса, который когда-то был центральным элементом Международного аэропорта имени Даллеса, должен снова стать центральным элементом. Он мог бы стать мини-мемориалом с текстами, объясняющими карьеру Фостера таким образом, чтобы американцы могли задать себе вопросы об идентичности своей страны и ее роли в мире.

За ним на стене должна быть изображена яркая красочная фреска Диего Риверы "Славная победа". Ривера хотел выставить ее в Советском Союзе, но публика, которая должна ее увидеть, находится в США. В подвале Пушкинского музея она лежит без дела. В шумном международном аэропорту, обслуживающем Вашингтон, она стала бы провокационным уроком истории.

Сокрытие этих двух объектов от посторонних глаз позволяет американцам не замечать реальности, которую многие хотят игнорировать. Это поощряет детскую веру в то, что раз плохие вещи делаются плохими людьми, то они перестанут происходить, когда плохих людей не станет. Восстановление бюста Фостера на прежнем месте и украшение его "Славной победой" стало бы ударом по амнезии, которая позволила нации забыть двух людей, помогавших ей руководить в решающий момент.

Подход братьев Даллесов к миру не принес Соединенным Штатам ничего хорошего. В результате они исчезли из национальной памяти. Однако вместо того, чтобы забывать или очернять их, американцам следует принять их. Их истории наполнены глубоким смыслом для Соединенных Штатов. Они - это мы. Мы - это они.