@importknig

@importknig

Перевод этой книги подготовлен сообществом "Книжный импорт".

Каждые несколько дней в нём выходят любительские переводы новых зарубежных книг в жанре non-fiction, которые скорее всего никогда не будут официально изданы в России.

Все переводы распространяются бесплатно и в ознакомительных целях среди подписчиков сообщества.

Подпишитесь на нас в Telegram: https://t.me/importknig

Бранко Миланович

«Видение неравенства: От Французской революции до конца холодной войны»

Пролог

Цель этой книги - проследить эволюцию представлений об экономическом неравенстве за последние два столетия на основе работ некоторых влиятельных экономистов, чьи труды можно интерпретировать как прямо или косвенно касающиеся распределения доходов и неравенства доходов. Это Франсуа Кесне, Адам Смит, Давид Рикардо, Карл Маркс, Вильфредо Парето, Саймон Кузнец и группа экономистов второй половины двадцатого века (последние пользуются общим влиянием, хотя по отдельности не имеют такого культового статуса, как предыдущие шесть). Это книга об истории мысли в одной важной области, которая раньше занимала видное место, затем была затмена, а недавно вновь вышла на передний план экономической мысли.

При написании этой книги я использовал не совсем обычный подход. Поскольку знание того, как я подошел к решению этой задачи, имеет большое значение для понимания того, что последует далее, следует с самого начала посвятить несколько абзацев характеристикам, которые делают эту книгу отличительной. К ним относятся: пристальное внимание к распределению доходов; попытка представить идеи с точки зрения каждого мыслителя; хронологическое упорядочивание рассматриваемых концепций; безразличие к нормативным взглядам различных мыслителей на неравенство; использование определенного стандарта (моего собственного изобретения) для выделения из моря проведенных исследований неравенства тех, которые действительно важны. Рассмотрим их по очереди.

Упор на распределение доходов. Каждая глава посвящена одному мыслителю, чьи труды (часто объемные) охватывают множество тем, но цель состоит в том, чтобы извлечь только их взгляды на распределение доходов и рассмотреть, какие конкретные ответы они дают на основные вопросы неравенства. Это такие вопросы, как: Как определяется заработная плата? Существует ли конфликт между прибылью и рентой? Как будет меняться распределение доходов по мере развития общества? Будет ли прибыль или заработная плата иметь тенденцию к росту или снижению?

Естественно, это означает, что другие темы, затронутые этими мыслителями, вообще не рассматриваются. Каждый из авторов создал внушительный объем работ; можно легко увлечься и провести всю карьеру, изучая их и комментарии к ним. Если мы просто посмотрим на их труды, то они окажутся грандиозными (за исключением Рикардо, чей труд был относительно ограничен, если не учитывать его письма, и который умер молодым). Работы Маркса, о чем свидетельствует продолжающаяся сага проекта MEGA (Marx-Engels Gesamtausgabe), насчитывают около 120 запланированных томов, уменьшенных по сравнению с предыдущими 164. Собрание сочинений Парето в его многочисленных вариантах почти столь же огромно, и даже идеи Адама Смита заполняют многие тома, несмотря на то, что его неопубликованные работы и переписка были сожжены по его приказу после его смерти - отчасти из-за публикации заметок, сделанных его студентами (опубликованных как "Лекции по юриспруденции"). Случай Кесне интересен еще и тем, что его писательские отношения с Мирабо напоминают отношения между Марксом и Энгельсом: нелегко определить, где заканчивается вклад одного автора и начинается вклад другого. Собственные и совместные работы Кеснея, особенно если учесть анонимные тексты, опубликованные его "школой", вероятно, превышают две тысячи страниц. А Кузнец писал более пятидесяти лет, и за это время его вклад был чрезвычайно разнообразен: от определения национальных счетов до роста и распределения доходов, демографии и экономического развития.

Если историк мысли будет заниматься трудами Адама Смита, Маркса или Парето, охватывающими политологию, философию, социологию, эпистемологию, экономику, антропологию и даже психологию, он будет стремиться рассматривать их во всей полноте, обсуждая все или большинство этих тем в качестве генералиста. Историк экономической мысли может сосредоточиться на экономических темах (как это делал, например, Шумпетер) или более узко - на экономических темах, рассматриваемых с неоклассической точки зрения, как это сделал Марк Блауг, оставив без внимания социологические тома Парето или философию Маркса. Но я игнорирую все части работы автора, какими бы важными они ни были, которые можно логически отделить от того, что он может предложить по распределению доходов.

Например, для трудов Маркса о распределении доходов, эволюции заработной платы и тенденции нормы прибыли к падению не имеет значения, что он также придерживался трудовой теории стоимости. Тех же взглядов на эти темы могли придерживаться и другие люди с другими теориями стоимости (что, собственно, и происходило). Трудовая теория стоимости Маркса, безусловно, важна для понимания его концепций прибавочной стоимости, эксплуатации и отчуждения. Она повлияла на взгляды его многочисленных последователей относительно справедливости распределения доходов при капитализме. Но, как я объясню ниже, я не рассматриваю здесь нормативные взгляды на неравенство доходов. Его теорию стоимости можно рассматривать совершенно отдельно (то есть в стороне) от обсуждения сил, которые, по мнению Маркса, влияют на распределение доходов между классами.

Таким образом, существует множество интересных экономических тем, которые остаются за рамками этой книги. Например, расширение Парето работ Вальраса (с некоторыми изменениями) в рамках общего равновесия не имеет никакой видимой связи с его теорией распределения доходов. (Я, однако, связываю эту теорию с тем, с чем она может быть связана: с его социологическим взглядом на циркуляцию элит). Точно так же знаменитый оптимум Парето логически отделим от его теории распределения доходов. Хотя это действительно утверждение о перераспределении, и оно часто используется в дискуссиях о перераспределении через налоги и субсидии, это, по сути, нормативное утверждение (появляющееся или маскирующееся под видом позитивизма).

Одним словом, авторы, чьими идеями наполнена эта книга, возможно, и не думали (на самом деле мы знаем, что они не думали), что изучение распределения доходов между классами или отдельными людьми является самой важной частью их работы. Они также не представляли себе распределение доходов так, как мы видим его сегодня. Но все они включены в книгу по одной и той же причине: как , так и оказавшие большое общее влияние на экономику, они внесли свой вклад в понимание распределения доходов.

Изложение с точки зрения каждого автора. При изложении идей в этих главах я придерживаюсь собственной точки зрения каждого мыслителя (за одним существенным исключением, о котором речь пойдет ниже) и привлекаю критический анализ лишь в той мере, в какой он помогает прояснить их теории. Я стараюсь воздерживаться от критики недостатков и упущений, которые стали очевидны только в ретроспективе. Мое внимание сосредоточено на том, является ли подход последовательным в контексте других взглядов автора, а не на том, например, предсказал ли Кесне, как Революция изменит распределение доходов во Франции, или объясняет ли его работа уровень неравенства доходов в США сегодня. Такие абсурдные примеры полезны для того, чтобы показать, насколько неразумно оценивать работу с точки зрения настоящего: Кесне никогда не ожидал, что произойдет Революция, а тем более раздача земли крестьянам, поэтому отвергать его взгляды на распределение доходов в свете того, что произошло через тридцать лет после его написания, было бы легкомысленно, несправедливо и бессмысленно. Еще более бессмысленным было бы отвергать взгляды Кеснея на распределение доходов, потому что он не смог предвидеть рост доли верхнего одного процента населения США в XXI веке.

Моя цель - почти "быть" тем мыслителем, о котором идет речь, видеть мир, насколько это возможно, с его точки зрения, а не критиковать его за проблемы или упущения в его работах (если только эти упущения не являются логическими ошибками или упущениями в его собственной системе) или подвергать его предсказания детальному анализу. Конечно, иногда я делаю и то, и другое, и все чаще это происходит с мыслителями, более близкими к современности, как, например, с Парето и Кузнецом. Но я делаю это только тогда, когда необходимо представить более острый взгляд на распределение доходов, чем это, возможно, сделал автор, или подчеркнуть некоторые противоречия в его мышлении, или предложить возможные множественные интерпретации. Один из способов осмыслить эту книгу - представить, что каждого из рассматриваемых здесь авторов попросили ответить на один и тот же вопрос: Что ваша работа говорит о распределении доходов в том виде, в котором оно существует в ваше время, а также о том, как и почему оно может измениться?

Исключением из этого общего подхода, предполагающего принятие авторской точки зрения, является критическая позиция, занятая в главе 7, где рассматривается состояние исследований неравенства в социалистических и капиталистических странах в период с середины 1960-х до начала 1990-х годов. Тот факт, что глава 7 объединяет нескольких авторов, отражает суждение о том, что ни один человек того времени как исследователь неравенства не приближается к статусу предыдущих авторов. В то время как в других главах представлен индивидуальный вклад, цель главы 7 иная: объяснить, почему исследования распределения доходов ушли в прошлое в эпоху холодной войны. По сравнению с остальной частью книги, тон главы более категоричен и более критичен по отношению к тому типу экономики, который господствовал как на Востоке, так и на Западе в десятилетия, предшествовавшие концу коммунизма.

Короче говоря, это книга об истории экономической мысли в одной области (распределение доходов), как к ней подходили сами мыслители - насколько это возможно. Хотя иногда я критически оцениваю авторов, особенно в главе 7, мой основной подход можно назвать просто "тщательным следованием источникам", и я стараюсь принимать их труды за чистую монету.

Хронологическое упорядочение. Рассмотренная здесь эволюция мышления о неравенстве отражает представления авторов об основных расслоениях, влияющих на неравенство в их время и в их местах. Рассмотрение этих авторов в хронологическом порядке подчеркивает тот факт, что основные условия, влияющие на неравенство, и представления о нем менялись на протяжении двух столетий.

Хронологический подход, начинающийся до Французской революции и продолжающийся до конца коммунизма, имеет еще одно преимущество - он показывает нам, что неравенство в разное время и в разных местах означало очень разные вещи. Расколы между людьми, классами, полами или этническими группами, которые считались наиболее важными, не всегда были одинаковыми. Однако не стоит путать хронологический подход с телеологическим, подразумевающим постепенное продвижение к окончательной истине. Поколения до нас пытались превратить предрассудки своего времени в некую вечную истину, и мы не должны повторять эту ошибку. Напротив, хронологический подход должен подсказать нам, что ни одна концепция неравенства не существует вне своего места и времени. То, что мы сегодня считаем ключевыми факторами, вызывающими неравенство, в будущем наверняка будет восприниматься по-другому.

Структура первых шести глав, посвященных авторам, схожа: каждая открывается разделом, посвященным интересным аспектам жизни или творчества этого человека (некоторые из них, возможно, не так известны или переосмыслены здесь). Это не капсульные биографии, которые гораздо проще найти в Википедии, а описание некоторых важных личностных характеристик. Схематическая хронология жизни авторов представлена в таблице I.1.

Далее следует раздел, в котором с помощью современных данных рассказывается о том, что известно сегодня о неравенстве в странах, где жил и учился автор. Цель состоит в том, чтобы вписать их взгляды на распределение доходов в контекст того времени. В некотором смысле, благодаря эмпирическим исследованиям, проведенным в основном в последние два десятилетия, этот контекст известен нам гораздо лучше, чем им. Это справедливо для всех, кроме Кузнеца, который непосредственно работал над распределением доходов в США . Но хотя наши знания о неравенстве доходов, скажем, в Англии в XIX веке лучше, чем у Рикардо и Маркса, они должны были знать об основных тенденциях - об этом свидетельствуют их работы. Даже если Кесне не знал эмпирически уровень неравенства в дореволюционной Франции и не мог рассчитать коэффициент Джини (этот показатель был изобретен примерно 150 лет спустя), он вполне осознавал основные типы французского неравенства и социальную структуру страны и даже пытался описать ее в цифрах.

Таблица I.1 Хронология изученных авторов

Рожденный

Опубликованные основные работы

Умер

Франсуа Кесне (80)

1694

1763

1774

(За два года до обретения Америкой независимости)

Адам Смит (67)

1723

1776

(Американская независимость)

1790

(Сразу после Французской революции)

Давид Рикардо (51)

1772

1817

(Сразу после наполеоновских войн)

1823

Карл Маркс (65)

1818

(Сразу после наполеоновских войн)

1848

(Революции в Европе)

1867

(Реставрация Мэйдзи)

1883

(Незадолго до конференции по разделению Африки)

Вильфредо Парето (75)

1848

(Революции в Европе)

1896

1923

(Муссолини у власти)

Саймон Кузнец (84)

1901

1955

(Холодная война)

1985

(Горбачев у власти)

Во время написания этой книги я неожиданно столкнулся с похожей структурой в "Основных течениях марксизма" Лешека Колаковского. Это открытие, оказавшее влияние на мою работу на разных уровнях, было сделано просто благодаря тому, что я читал (или, в данном случае, перечитывал) разных авторов, пишущих о Марксе. Книга Колаковского превосходна во многих отношениях, но структурно меня привлекло то, что Колаковскому удалось представить эволюцию марксистской мысли через обсуждение отдельных вкладов во взаимосвязи. Цепочка, которая ведет нас от ранних социалистических писателей, предшествовавших Марксу, до Маркузе и Мао, практически непрерывна. И все же "Основные течения" не организованы вокруг различных мыслителей так, как, например, "Мирские философы" Роберта Хейлбронера. У Колаковского существует органическое единство между вкладом авторов и развивающейся идеологией. Конечно, Колаковскому помогло то, что его книга была исследованием одной идеологии, что позволило легче связать разных авторов и их взгляды. Когда мы изучаем подход экономистов к распределению доходов и неравенству, трудностей гораздо больше, поскольку авторы не обязательно принадлежат к одной и той же школе мысли. Тем не менее я стараюсь выявить влияние и наследование идей настолько, насколько это целесообразно: ведь цель книги - проследить интеллектуальную историю мышления о неравенстве, а не просто представить обзор идей различных экономистов.

Безразличие к нормативным взглядам на неравенство. Исследуемые здесь авторы имели различные философские и этические взгляды на распределение доходов и на то, оправданы ли определенные источники доходов и уровни неравенства в доходах, но эта книга безразлична к таким взглядам. Это сознательно инструментальный подход, который, хотя всегда принимает точку зрения автора, игнорирует все нормативные или квазинормативные утверждения о распределении доходов и фокусируется на фактическом распределении, которое выделяют авторы, на том, что, по их мнению, определяет реальные доходы отдельных людей и классов, и на том, как, по их мнению, это распределение может измениться по мере развития общества. Я отмечаю, как идеология повлияла на выводы мыслителей - например, утверждаю, что физиократия Кеснея и его взгляд на сельское хозяйство как на единственный источник экономического излишка делали его более склонным к оправданию доходов знати, и что, напротив, представление Рикардо о ренте как о монопольном доходе объяснялось желанием защитить капиталистов от помещиков. И я действительно представляю политические последствия взглядов авторов. Но я не вступаю в нормативные дебаты. Я также в значительной степени игнорирую то, что можно назвать негласными или невысказанными нормативными суждениями по таким вопросам, как кто считается для целей анализа. Большинство этих авторов сосредоточились на неравенстве между мужчинами или семьями в своих странах и не интересовались другими. Не все из них были явно озабочены положением женщин или обездоленных групп, хотя некоторые из них были.

Безразличие этой книги к нормативным взглядам также помогает объяснить мой выбор авторов для характеристики. Если бы я занимался нормативными теориями или, что несколько менее амбициозно, нормативными взглядами на распределение доходов, то место таких философов, как Платон, Аристотель, Конфуций и Руссо, а в наше время - Роулз, Хайек и Сен, было бы обеспечено. Но поскольку никто из них не описывал, как на самом деле формируется распределение доходов между людьми и классами, и тем более как эта форма будет меняться, они не вошли в книгу. Пожалуй, лучше всего это можно проиллюстрировать на примере Роулза. Его вклад в "Теорию справедливости" оказал огромное влияние на современное мышление о перераспределении доходов. Например, он выступает за налогообложение наследства и увеличение государственных расходов на образование на том основании, что они уравнивают шансы поколений для людей, которые не имеют семейных преимуществ. Тем не менее, он не высказывает никакого мнения о том, как выглядит распределение доходов в современном капитализме и как оно может измениться. То же самое можно сказать и о Сене, который много пишет о распределении доходов (как с точки зрения методологии, так и с точки зрения теории), но ничего не говорит о фактических силах, которые его формируют. Тщетно искать у Роулза или Сена мнение о том, например, откладывают ли квалифицированные рабочие достаточно средств, чтобы стать капиталистами, или какие источники дохода обогащают верхний один процент.

Наконец, учитывая инструментальный подход, который я применяю к размышлениям этих авторов о неравенстве, необходимо сделать специальный комментарий о Марксе. Читать Маркса без учета его нормативных позиций может показаться невозможным, но следует отметить, что Маркса в целом не интересовали вопросы неравенства в том виде, в каком мы ставим их сейчас. Его точка зрения, разделяемая большинством марксистов, заключалась в том, что если не будут сметены базовые институты капитализма - частная собственность на средства производства и наемный труд, - то любая политическая борьба за снижение неравенства в лучшем случае приведет к реформизму, профсоюзному движению и тому, что Ленин позже назвал "оппортунизмом". Таким образом, неравенство было производным, второстепенным вопросом, который почти не затрагивался в трудах Маркса. Описания бедности и неравенства заполняют страницы "Капитала", особенно его первого тома. Но они приводятся для того, чтобы показать реальность капиталистического общества и необходимость покончить с системой наемного труда. Они не выступают за сокращение неравенства и бедности в рамках существующей системы. Маркс не был мелиористом. Профсоюзная борьба за сокращение неравенства в лучшем случае может быть оправдана, как пишет Шломо Авинери, как средство вызвать у рабочих чувства солидарности и общности. Иными словами, это всего лишь полезная практика для нового общества, которое возникнет после ликвидации антагонистических социальных классов.

Маркс также отвергал идею о том, что его критика капитализма основана на моральных принципах, и довольно пренебрежительно писал о многих, кто критиковал капитализм с этой точки зрения. Эксплуатация (присвоение капиталистами прибавочной стоимости) была для него техническим, а не нормативным понятием. Она отражала природу системы: рабочему не платят меньше, чем стоимость его рабочей силы, поэтому нет нечестного обмена, но есть эксплуатация. Следовательно, нормативный аспект, даже если он косвенно присутствует в обсуждении Марксом положения рабочего класса (особенно в первом томе "Капитала" и некоторых других политических и дидактических работах), не влияет на его теорию. Инструментальный подход к взглядам Маркса на неравенство и игнорирование нормативного аспекта, таким образом, не только возможен, но и полностью соответствует мышлению самого Маркса.

Некоторые следы нормативного мышления о распределении появляются в рассуждениях Маркса о доходах при социализме и коммунизме, но эти замечания очень немногочисленны и условны. Как говорил сам Маркс, он не хотел иметь дело с "рецептами для поварских цехов будущего". И, очевидно, они не относятся к капитализму, которого я касаюсь в главе о Марксе (глава 4). Я включаю эти комментарии в главу 7, посвященную исследованиям распределения доходов при социализме. Однако и там я придерживаюсь инструментального подхода, рассматривая реальные силы, повлиявшие как на распределение при социализме, так и на мышление по поводу этого распределения, а не нормативные утверждения, которые партийные идеологи всегда любили вырывать из Маркса и Энгельса.

Стандарт того, что является важной работой. При выборе этих авторов и оценке их работ я также использовал какие-то определенные критерии, позволяющие судить о том, какие способы изучения распределения доходов лучше других? Да, использовал. И очень важно сказать об этом прямо - особенно потому, что это прояснит мою критику исследований неравенства эпохи холодной войны в главе 7.

На мой взгляд, лучшие исследования распределения доходов сочетают в себе три элемента: повествование, теорию и эмпирику. Только при наличии всех трех элементов мы получаем ценный результат, который я называю интегративным исследованием распределения доходов.

Нарратив неравенства - это авторский рассказ о том, как распределение доходов формируется благодаря взаимодействию определенных сил. Важно придать теории связность и объяснить читателю, каким эмпирическим данным отдает предпочтение автор. Например, авторы восемнадцатого и девятнадцатого веков в этой книге строили свои повествования вокруг классовой структуры общества, в то время как история неравенства Кузнеца сосредоточена на последствиях модернизации (урбанизация, развитие обрабатывающей промышленности). Другие описывают борьбу между организованным трудом и работодателями за долю чистого продукта, или монополистов, "поглощающих" мелких производителей, или войны и эпидемии, влияющие на распределение доходов.

Нет никаких причин, кроме удобства, называть этот элемент первым. Два других элемента не подчинены ему. Нарратив может быть продуктом эмпирики или подвергаться ее влиянию, точно так же как он может быть продиктован пониманием более масштабных исторических процессов или чем-то еще. Но нарратив должен существовать, если мы хотим убедить других в своем взгляде на мир, а не поддаться самому поверхностному эмпиризму, когда уравнения выполняются просто на основе имеющихся данных.

Теория - это то, что придает повествованию более прочную логическую основу. Например, если мы хотим рассказать убедительную историю о классовой борьбе, нам нужно разработать теорию относительных структур власти и конфликтов по поводу долей доходов между классами. Теория о ключевых силах, формирующих распределение доходов, может быть выражена математически или словесно. Это может быть экономическая, политическая, социологическая или другая теория. Но без теоретической части само по себе повествование будет слишком расплывчатым. И наконец, для получения данных, которые могут обосновать, поддержать, подорвать или пересмотреть утверждения нарратива и теории, необходима эмпирика. Это абсолютно необходимая часть. Данные не только помогают писателю убедить читателя, но и позволяют ему проверить, насколько ошибочны доказательства, используемые для выдвижения теории. Все три элемента важны в равной степени, и если хоть один из них отсутствует, подход к распределению доходов можно назвать неполным.

Возможные упущения. В книге есть, пожалуй, два заметных упущения в освещении истории исследований неравенства. Первое - это упущение писателей до Кюсне, в частности меркантилистов. Однако это не такое уж важное упущение, учитывая направленность книги. В конце концов, именно Кесне был основателем политической экономии и первым, кто ввел в свой анализ социальные классы и дал определение экономического излишка. Оба понятия сыграют огромную роль в последующем развитии политической экономии и экономики. Меркантилистов, конечно же, волновало неравенство между странами, вызванное неравными выгодами от торговли. Изучение их взглядов на неравенство внутри страны, в той степени, в которой они их придерживались, может быть интересной нишевой темой. Но, на мой взгляд, это не более чем тема.

Второе упущение более серьезное, но частичное: отсутствие латиноамериканских структуралистов и школы иждивенцев. Как будет отмечено в главе 7, экономика времен холодной войны, практиковавшаяся в капиталистических и социалистических странах примерно с 1960-х до начала 1990-х годов, была практически бесплодной почвой для серьезных исследований в области распределения доходов. Исключение составляли работы структуралистов, большинство из которых были выходцами из Латинской Америки, и тех, кто ассоциировался с неомарксистской школой зависимости. Тот факт, что Латинская Америка в этот период создала наиболее интересные работы по распределению доходов, не был случайностью. Из-за ее политической позиции, которая не была ни просоветской, ни некритично проамериканской, а также из-за того, что латиноамериканские общества имеют ярко выраженную классовую структуру, к теме неравенства в этом регионе подходили иначе и гораздо более творчески, чем в Европе (будь то Западная или Восточная) или США. В главе 7 я признаю вклад школы зависимости и, в частности, Самира Амина, за работами которого я следил на протяжении нескольких десятилетий. Но, к сожалению, мое знание работ Рауля Пребиша, Селсо Фуртадо, Октавио Родригеса и других недостаточно для того, чтобы уверенно обсуждать их. Более осведомленный комментатор уделил бы больше места в главе 7, если не дополнительную главу, обсуждению этих (и, возможно, других латиноамериканских) авторов и их вклада.

Конкурирующие представления о неравенстве

В самом начале книги читателю будет полезно получить краткое представление о том, как различаются и пересекаются представления авторов о неравенстве. Первые четыре автора - Кюсне, Смит, Рикардо и Маркс - рассматривают неравенство как в основном классовое явление. Остальные видят вещи по-другому. В случае Парето ключевой раскол проходит между элитой и остальным населением. По мнению Кузнеца, неравенство вызвано различиями в доходах между сельскими и городскими районами или между сельским хозяйством и промышленностью. Для авторов последних трех десятилетий ХХ века неравенство - явление маргинальное.

Но даже среди первых четырех авторов взгляды на классовое неравенство различаются. Для Кеснея классы определены юридически. Это наиболее очевидно в его использовании понятия "собственники" - класса, включающего духовенство, аристократию и государственных управляющих, которые по закону получают излишки. Классификация Кесне отражает фактическое положение дел до революции, когда население Франции состояло из юридически разделенных "сословий". Такое же юридическое разделение продолжало существовать почти до конца XIX века в обществах, основанных на крепостном праве, касте или принудительном труде (например, в царской России, Индии и странах Центральной Европы), а также в обществах, где сохранялось рабство (например, в США, Бразилии и колониях Карибского бассейна). В таких обществах имело смысл рассматривать классовые различия не только как экономические, но и как различия в правовом положении, которые затем трансформировались в материальные различия и различия в доходах.

Благодаря Смиту, а особенно Рикардо и Марксу, классовые различия стали полностью основаны на владении различными видами "активов": землей, капиталом и рабочей силой. Больше не существовало формальных юридических различий между классами и индивидами, но в экономической сфере активы, которыми владел человек, имели большое значение. Неравенство рассматривалось через призму того, что сегодня называется функциональным неравенством, то есть неравенства в доходах, получаемых от различных факторов производства. Именно поэтому обсуждение неравенства в трудах Смита, Рикардо и Маркса сводится к разным долям земельной ренты, прибыли от капитала и заработной платы за труд. Молчаливо предполагается, что люди получают весь или большую часть своего дохода только от одного фактора производства и что классы "ранжированы". Это означает, что практически все рабочие считаются беднее всех капиталистов, а все капиталисты - беднее всех домовладельцев. Это, конечно, очень упрощенное описание более абстрактной или теоретической работы наших авторов. Когда они, и это особенно касается Маркса, изучают конкретные исторические случаи неравенства доходов, классификация становится гораздо более детальной и нюансированной (как, собственно, и будет показано в главе 4).

С Парето мы попадаем в другой мир: классы исчезают, и на смену им приходят индивидуумы, или элита по сравнению с остальными. Почему так произошло? Хотя с чисто эмпирической или измерительной точки зрения неравенство в обществах, с которыми был знаком Парето (Италия и Франция на рубеже XX века), было близко к уровню неравенства в Великобритании на пике промышленного капитализма, классовые различия в Италии и Франции были, вероятно, менее заметны, а социальная мобильность - выше. В Италии и Франции также было меньше неравенства в богатстве. Еще одну причину забвения классового анализа можно найти в социологической теории Парето: он считал, что наиболее важное различие в обществе - между элитой и остальным населением. В капиталистическом обществе элита действительно может состоять из владельцев капитала. Но это всего лишь конкретная иллюстрация общего принципа элиты. В социалистическом обществе элита состоит из государственных бюрократов. Иными словами, основа, на которой строится элита, может меняться, но раскол между элитой и населением остается. Просто в разных обществах элита принимает разные социологические формы.

Саймон Кузнец работал и жил в Соединенных Штатах 1950-1960-х годов, в совершенно иной обстановке, чем другие рассматриваемые здесь авторы. К тому времени неравенство в стране значительно сократилось по сравнению с пиком начала XX века, Соединенные Штаты были самой богатой страной мира, и классовое расслоение в стране считалось (отчасти потому, что классовые различия были объективно ниже, чем в других странах, а отчасти благодаря мифу о Горацио Алджере) в значительной степени несущественным. Считалось, что изменения в распределении доходов вызваны сдвигами в относительных доходах городских и сельских районов и сельскохозяйственной и производственной деятельности. Это был новый взгляд на неравенство, очень тесно связанный с популярной в то же время теорией модернизации.

В период после Кузнеца - в эпоху снижения значимости исследований распределения доходов как в социалистических, так и в капиталистических странах - не было никакого организующего принципа, будь то классовый, групповой или элитарный, который стимулировал бы новые работы. На это были "объективные" причины : неравенство доходов снижалось как в социалистических экономиках, переживших революции и экспроприацию частного капитала, так и в капиталистических, создавших государство всеобщего благосостояния. Затмение исследований неравенства, однако, было в значительной степени обусловлено политическими причинами. Но он также произошел из-за очень изменившейся обстановки 1970-1990-х годов, в которой жили и работали экономисты, о которых пойдет речь в главе 7.

Наконец, недавнее возрождение исследований неравенства, о котором я рассказываю в послесловии, связано с обнаружением и документированием тенденции, которая во времена неолиберального подъема развивалась исподволь: были достигнуты очень высокие уровни неравенства, которые эффективно скрывались в условиях легкого заимствования средним и ниже среднего классами. Когда легкое заимствование закончилось, долги пришлось возвращать, и обнаружились глубинные причины низкого роста доходов среднего класса и высокого неравенства. Это помогло исследованиям распределения доходов вновь обрести популярность.

Но это возвращение происходит в совершенно иных условиях, и сегодня внимание уделяется расколам, которые (хотя их нельзя назвать новыми) в течение последних двух столетий практически игнорировались. Это расовые и гендерные расколы. Если быть справедливым к авторам XIX века, чьи работы рассматриваются здесь, никто из них не стал бы оспаривать значимость расы и пола для неравенства доходов в их время, но и эти вопросы не были неотъемлемой частью их работ. Расовая эксплуатация упоминается и Смитом, и Марксом. Смит, тщательно критикуя институт рабства, считал его ликвидацию невозможной, поскольку рабовладельцы, обладающие политической властью, никогда не проголосуют за то, чтобы лишиться своей собственности. Маркс был активным сторонником Севера, в частности Линкольна, во время Гражданской войны в США. Он рассматривал войну как способ, с помощью которого история, применяя насилие в случае необходимости, заменяет менее эффективную общественную формацию (например, рабовладельческое общество) на более прогрессивную (например, капиталистическую). И хотя Маркс к концу жизни стал уделять гораздо больше внимания внеевропейским проблемам, включая колониализм, крепостное право и рабство, эти соображения остаются периферийными в доминирующей (и небезосновательной) интерпретации Маркса как западного мыслителя. Гендерное неравенство было еще менее интегрировано в работу о распределении доходов до недавнего времени. Неявные причины их игнорирования заключались, во-первых, в том, что неравенство - это вопрос различий в семейных доходах, а во-вторых, в том, что женщины либо участвуют в доходах и богатстве семьи, либо являются "невидимками". Сегодня гендерным и расовым различиям отводится гораздо большая роль в исследованиях неравенства, чем в прошлом.

Сегодня интерес к изучению передачи доходов и богатства от поколения к поколению и того, как они усугубляют неравенство, значительно возрос. Отчасти это объясняется большей доступностью данных, а отчасти - растущим признанием преимуществ, которые регулярно передаются в семьях и поколениях, и того, как они подрывают современное общество, формально приверженное идее, что привилегии по праву рождения должны быть устранены или, по крайней мере, сведены к минимуму.

Прослеживая нити влияния

Между авторами, вошедшими в эту книгу, существуют различные связи. Книга начинается с Франсуа Кесне, основателя физиократической доктрины, а также основателя политической экономии. Адам Смит познакомился с Кеснеем во время своей двухлетней поездки во Францию в 1764-1766 годах. Мы не знаем, как часто они встречались, как много общались и какое влияние Смит мог оказать на Кесне, но мы точно знаем, что влияние Кесне на Смита было ощутимым, даже если Смит был склонен преуменьшать его (об этом говорилось в главе 2). Кажется маловероятным, что Смит оказывал большое влияние на Кесне, учитывая разницу в их возрасте и социальном статусе. Кесне был на родине, в возрасте шестидесяти одного года, и на пике своего политического влияния во Франции, в то время как Смит, почти на тридцать лет младше его, был просто гостем в чужой стране, не известным своими работами, но принятым благодаря рекомендациям Дэвида Юма. Они встретились на территории Кесне: в парижских салонах, где Кесне боготворили его культовые последователи, а Смит присутствовал, скорее всего, только для того, чтобы послушать. Непонятно, как Смит, чей французский был нестабилен, мог внести большой вклад, когда вокруг него столько людей говорили одновременно на идиоме , которую он понимал лишь в общих чертах. Как бы трудно это ни было представить - настолько высока сегодня репутация Смита - Смит мог вообще не выступать в салонах.

Рикардо начал писать о политической экономии, читая Смита и делая заметки о "Богатстве народов". На протяжении всей своей жизни он оставался под влиянием Смита; можно даже сказать, что он написал "Принципы" с идеей исправить Смита там, где тот ошибался. В свою очередь, заметки Маркса по "Принципам" Рикардо столь же обширны. В "Теории прибавочной стоимости", которая является четвертым томом "Капитала", десять из двадцати двух глав, или более семисот страниц, посвящены Рикардо и рикардианским социалистам. Фактически, присутствие Рикардо ощущается на протяжении всего "Капитала". Не будет преувеличением сказать, что ни один экономист не повлиял на развитие мысли Маркса больше, чем Давид Рикардо.

Был еще Парето, чья первая книга по политической экономии "Социалистические системы" была написана с критикой социал-демократов того времени и несогласием с некоторыми основными идеями Маркса. Парето, однако, не был таким антимарксистом, каким его иногда изображают. Временами он очень хвалил Маркса и соглашался с ним в том, что классовая борьба была главной, а возможно, и основной движущей силой экономической и политической истории. Но он не соглашался с Марксом по многим другим пунктам, включая трудовую теорию стоимости Маркса и его веру в то, что при социализме общество будет бесклассовым.

Таким образом, можно проследить четкую нить через первых пять авторов, которых я рассматриваю, начиная с Кеснея в середине восемнадцатого века и заканчивая Парето в начале двадцатого. Шестой автор знаменует собой перерыв в родословной. Возможно, между Парето и Саймоном Кузнецом прошло слишком много времени, которое включало две мировые войны. Работы Кузнеца носили ярко выраженный эмпирический характер, и у него не было много (или почти ничего) общего с Рикардо или Марксом. Не было у них с Парето и других общих черт, кроме озабоченности межличностным, а не классовым неравенством и опоры на эмпирические методы. Теория распределения доходов Кузнеца была интуитивной и индуктивной теорией, которая мало чем была обязана его предшественникам в политической экономии. Теория модернизации и структурных изменений, лежащая в основе работы Кузнеца, может быть лишь смутно связана со стадиальными теориями развития Смита или Маркса. Взгляд Кузнеца на изменения был скорее экономическим, чем социальным или политическим.

Разные голоса, разные стили

Каждый из изученных здесь авторов также обладает особым стилем письма и подходом к рассматриваемым темам. Здесь, в Прологе, можно сделать то, что не сделано в отдельных главах: представить эти разные таланты и манеры бок о бок для сравнения и сопоставления.

Стиль Кеснея мутен и еще больше усложняется его многочисленными числовыми ошибками. Его читатели часто испытывают чувство некоторой разочарованности, когда он ставит вопрос, ответ на который кажется дразняще близким, только для того, чтобы раз за разом откладывать его получение с помощью сложных числовых примеров или странных (с точки зрения сегодняшнего дня) отступлений. Возникает ощущение, что вы путешествуете по привлекательному интеллектуальному ландшафту, а удовольствие от него портят повторы, противоречия, ошибки и многоточия. Гримм считал, что труды Кесне были намеренно неясными: "Господин Кесне не только неясен по своей природе; он неясен систематически, и он считает, что истина никогда не должна быть сказана ясно". В конце концов путешествие превращается в долгий, трудный путь. Выявляются необычные связи между явлениями и фактами, некоторые из них необычайно прозорливы и современно звучат, только чтобы быть "отмененными" другими утверждениями, удивительно старомодными и взятыми прямо из арсенала идей XVIII века. Можно легко спуститься в кроличью нору работ Кесне (и многие так и сделали), пытаясь понять логику его аргументов, продираясь сквозь чащу технических ошибок. Я всегда считал, что Кесне должен привлекать особую группу экономистов-мазохистов, которые становятся одержимыми исправлением его ошибок, в один прекрасный день делая шаг вперед в понимании этого сложного человека и его последователей, чтобы на следующий день отступить почти на столько же. Если они и приходят к цели, то только после долгих лет путешествий и мучений.

Стиль Адама Смита совершенно иной. Контраст между сложным, блестящим и порой запутанным умом Кеснея и язвительным, остроумным и простым умом Адама Смита поразителен. Это единственные два писателя из шести, представленных в этой книге, которые встречались лично, но остается только удивляться, как они общались между собой. Как я уже сказал, вероятно, не слишком много. Многие утверждают, что влияние Смита на экономику и социальные науки во многом объясняется его писательским мастерством, благодаря которому даже логические ошибки и противоречивые утверждения можно не заметить при первом прочтении. Следует признать, что "Богатство народов" плохо организовано и имеет свои очень утомительные и повторяющиеся части (в том числе очень длинную главу о земельной ренте в первой книге, обширное обсуждение финансовых манипуляций во второй книге и раздел, посвященный тонкостям правил британского обычая, в четвертой книге). В целом, несмотря на неуклюжую организацию, это очень хорошо написанная книга, и тот факт, что Смита так часто цитируют в самых разных контекстах, не случаен. Это свидетельство его стиля, его поразительных аналогий и универсальности его знаний.

Безудержное цитирование избранных строк из "Богатства народов", однако, идет в ущерб пониманию. Нередко предложение Смита цитируется с одной целью (что, казалось бы, вполне соответствует самому предложению), но любой, кто прочитает его в оригинальном контексте, увидит, что Смит имел в виду нечто совсем другое. Понимание или непонимание Адама Смита, а также использование отдельных цитат для обоснования своей позиции приобрело статус кустарной промышленности; это началось почти сразу после его смерти. Я принимаю участие в некоторых из этих споров, утверждая, что "Теорию нравственных чувств" и "Богатство народов" следует различать не по времени их написания, а по цели и аудитории, которую имел в виду Смит. (я не утверждаю, что это оригинальная позиция, но трудно иметь оригинальную позицию, когда речь идет о Смите). Этот аргумент представляет не просто антикварный интерес - он имеет важные последствия для нашего восприятия Адама Смита как экономиста, занимавшегося проблемами неравенства.

Стиль Рикардо все же отличается. Это математика, написанная без математических символов. Его стиль был сухим, оригинальным, который Шумпетер знаменито назвал "рикардианским пороком". Но этот сухой и беспристрастный стиль вызывал страсти на протяжении двух столетий после публикации "Принципов политической экономии и налогообложения". Человека одновременно отталкивает сухость изложения и восхищает логическая последовательность, доведенная (порой) до фригидных крайностей. Если Адама Смита читать в основном интересно, а Кесне попеременно восхищает и разочаровывает, то Рикардо никто не считает привлекательным автором. Даже сам Рикардо был довольно невысокого мнения о своих писательских и ораторских способностях, написав Джеймсу Миллю: "Я испытываю трудности с сочинением - облечением своих мыслей в слова - в той степени, которую я редко наблюдаю у других". Трудно сказать, насколько он сам верил в это, а насколько это было просто самоуничижительное жеманство, характерное для британского эпистолярного жанра XIX века. Исторических примеров Рикардо (excursi) очень мало, а те, что он приводит, выглядят просто как иллюстрации и не раскрывают ничего глубокого о реальных странах и их истории. Контраст со Смитом очень силен, особенно если учесть, что интерес Рикардо к экономике начался с внимательного и аннотированного прочтения "Богатства народов". Знание и любопытство Смита об экономических вопросах всего мира - от Римской империи и империи ацтеков до Китая и Шотландии - отличают его от Рикардо.

Но если сосредоточиться на рассматриваемом Рикардо вопросе и следовать аргументации предложение за предложением, то выигрыш будет огромным. Я бы выделил знаменитую главу XXXI, "О машинах", как лучший пример написания Рикардо: это большая тема, аргументация плотная и понятная, и Рикардо совершенно честно отказывается от своего прежнего убеждения, что внедрение машин не может повредить интересам рабочих (Маркс похвалил его за проявление "доброй воли"). Таким образом, глава объединяет Рикардо-человека, ищущего знания, куда бы оно его ни привело, и Рикардо-первоклассного мыслителя.

Числовые примеры Рикардо и Маркса - это отдельная история, не в последнюю очередь из-за частого использования дробей и устаревшей системы фунт-шиллинг-пенс. Интересно, сколько диссертаций было посвящено выяснению смысла и точности числовых примеров Рикардо и Маркса. Безусловно, их достаточно, чтобы занять годы работы. Примеры Маркса часто содержат арифметические ошибки; некоторые из них были исправлены Энгельсом, а для исправления других потребовалось сто или более лет и совместная работа переводчиков и редакторов. Некоторые ошибки, в случае Маркса, до сих пор приводят к путанице, как я заметил (не намеренно, а по необходимости) при сравнении изданий "Капитала" Маркса в Penguin с чрезвычайно полезными, но порой изобилующими ошибками электронными версиями трудов Маркса, доступными на сайте Marxists.org. Учитывая квазирелигиозный статус, который приобрели труды Маркса, возникает также вопрос о переводе его ключевых терминов на английский и другие языки. Хотя английские переводы таких важных терминов и понятий, как отчуждение, прибавочная стоимость, примитивное накопление (хотя в некоторых случаях и первичное накопление) и тенденция к падению нормы прибыли, уже стали стандартными, все еще существуют различия, которые проявляются от одной публикации к другой. Поскольку я не владею немецким языком, Маркс - единственный автор, которого я не читал в оригинале, полагаясь на смесь английских, французских и сербских переводов. К счастью для меня и других экономистов, в экономических трудах Маркса меньше терминологических проблем, чем в его философских трудах. Например, Мартин Миллиган, переводчик одной из версий "Экономико-философских рукописей 1844 года", открывает книгу четырехстраничным примечанием о переводе нескольких ключевых терминов, включая объяснение того, почему estranged ближе к немецкому оригиналу, чем более распространенное alienated.

Целью Маркса при написании первого тома "Капитала" было, по его словам, написать художественное произведение, а не просто книгу по политической экономии или даже критику политической экономии (как сказано в подзаголовке). Он выполнил эту задачу, объединив философию, литературу, историю и политическую экономию. В этом ему помогли обширные знания греческой и римской философии и литературы. (Диссертация Маркса была посвящена натурфилософии Демокрита и Эпикура). Маркс использует иронию в исключительных случаях; в качестве примера можно привести его оценку Луи Наполеона: "Как фаталист, он живет с убеждением, что существуют некие высшие силы, которым человек, особенно солдат, не может противостоять. На первом месте среди этих сил он числит сигары и шампанское, холодное мясо птицы и чесночную колбасу". Его легко узнаваемый стиль повторения антитез, особенно в политических и исторических трудах, столь же блестящ и цитируем - хотя, возможно, он прибегает к нему слишком часто, и временами он становится слишком шаблонным. Один из приятных примеров - его насмешка над британскими либералами XIX века: "Британские виги должны оказаться... деньготорговцами с феодальными предрассудками, аристократами без чувства чести, буржуа без промышленной активности, законченными людьми с прогрессивными фразами, прогрессистами с фанатичным консерватизмом, торговцами гомеопатическими фракциями реформ, поощрителями семейного кумовства, великими магистрами коррупции, лицемерами в религии, тартаурами в политике".

Однако не все были очарованы стилем Маркса, о чем свидетельствует резкая (но не совсем ошибочная) критика первого тома "Капитала" Бенедетто Кроче:

Следует учитывать странную композицию книги, представляющую собой смесь общей теории, ожесточенных споров и сатиры, исторических иллюстраций и отступлений, и расположенную так, что только [Акилле Лориа, итальянский экономист, известный своей беспорядочной прозой] может объявить "Капитал" самой прекрасной и симметричной из существующих книг; в действительности же она несимметрична, плохо скомпонована и непропорциональна, грешит против всех законов хорошего вкуса; в некоторых чертах напоминает "Новую науку" Вико. Кроме того, Маркс любил гегелевскую фразеологию, традиция которой теперь утрачена, и которую даже в рамках этой традиции он адаптировал со свободой, которая иногда кажется не лишенной элемента насмешки. Поэтому неудивительно, что "Капитал" в то или иное время рассматривался как экономический трактат, как философия истории, как сборник социологических законов... как моральный и политический справочник, и даже, по мнению некоторых, как часть повествовательной истории.

Второй и третий тома "Капитала", разумеется, так и не были закончены, их редактировал Энгельс, используя то, что сегодня мы можем назвать методом "вырезать и вставить". Их незаконченный вид имеет как преимущества, так и недостатки. Некоторые важные части (например, обсуждение тенденции к снижению нормы прибыли) явно незакончены. Некоторые части третьего тома - это просто длинные цитаты из бесконечных дискуссий, проходивших в различных комитетах Вестминстерского парламента. Но преимущество их незаконченности в том, что в некоторых частях мы можем видеть и восхищаться блестящим умом на пике его силы и вдохновения. Некоторые отрывки (то же самое можно сказать и о "Грундриссе") - настоящие бриллианты в необработанном виде, и я уверен, что Маркс никогда их не перечитывал и не исправлял. Кажется, что они были опубликованы в том виде, в каком были написаны, одним махом, в порыве вдохновения, в какой бы день это ни было, в захламленной комнате Маркса в Лондоне или за столом, который он считал своим собственным в Британском музее.

Огромная жажда знаний Маркса, охватывающая все - от публицистики до политики, экономики и философии, - неудивительно, что тысячи людей потратили в общей сложности миллионы часов работы, а некоторые и всю свою жизнь, на изучение его трудов. (Некоторые люди, конечно, даже умерли за Маркса или из-за него - чего нельзя сказать ни об одном другом писателе, о котором пойдет речь в этой книге). В своей недавней статье, комментируя публикацию новых томов собрания сочинений, Хайнц Курц пишет об относительной стерильности последних лет жизни Маркса, которую он объясняет описанием ненасытной жажды познания Маркса. Маркс погрузился в литературу не только обо всех сферах социального бытия человека - включая изучение новых языков, таких как русский, - но и о математике, химии (в зрелом возрасте), геологии и других естественных науках. Создается впечатление, что, если бы можно было заключить соглашение о том, что мир должен быть остановлен на месте, как это было в 1870 году, и дать Марксу два столетия для его анализа, он не смог бы выполнить эту задачу. Стремление впитать в себя все знания мира помешало Марксу закончить многие части своих трудов. Если бы не его неожиданная слава, вызванная тем, что после Октябрьской революции он стал не просто основателем республики или монархии, а основателем нового общественного строя, которому суждено было распространиться на всю Землю, многие из его трудов никогда бы не увидели свет. (Например, его рукописи 1844 года, Grundrisse и большая часть его переписки, скорее всего, не были бы опубликованы в виде книг, за исключением, возможно, некоторых очень специализированных изданий). Как бы то ни было, его собрания сочинений, многие из которых были всего лишь заметками или каракулями, все еще печатаются спустя полтора столетия после его смерти.

Труды Парето пронизаны любовью автора к парадоксам, поиском противоречий и стремлением опровергнуть буржуа, хотя в большинстве своих работ он отстаивал их буржуазные достоинства. Механистическое письмо Парето, чрезмерно упорядоченное по разделам, таким как "3.2A.4" (без особых видимых причин), и его неинтуитивная терминология делают его работу трудной для чтения; она требует от читателя высокого уровня заинтересованности и терпения и часто взывает к разъяснениям. Лучшие части Парето - это когда он забывает о своем обычном желании шокировать парадоксами, или дисциплинировать инженерным делением текста, или впечатлить греческими неологизмами, и позволяет выразить свое мнение более "естественным" способом. Несмотря на недостатки, труды Парето обладают определенной извращенной притягательностью. Жаль, что сегодня его так мало читают, хотя он мог бы так не думать. Как любитель парадоксов, обладающий аристократическим складом ума, он мог бы гордиться отсутствием популярности и привлекательности для масс.

Стиль письма Кузнеца, пожалуй, наименее интересен из шести авторов, рассматриваемых в этой книге. Отчасти он отражает самого человека - осторожный, размеренный, скучный, а отчасти - эволюцию экономики, когда она постепенно превращалась из широкой социальной науки в узкую область, изучающую лишь часть человеческого существования. Кузнец действительно интересовался демографией, часто признавал важность политики, социальных факторов и даже психологии, но не писал в этих областях. Возможно, чтобы сохранить кажущуюся научность, он излагал свои сложные идеи в предложениях, полных оговорок и оговорок, что еще больше усложняло их. Нередко Кузнец начинал предложение, вроде бы аргументируя в пользу А, но к концу нагромождал столько проблем, с которыми сталкивается А, что читатель начинал верить, что А должно быть неправильным, а Б - более правильным. Стили Парето и Кузнеца представляют собой антиподы: один провокативен, а другой старается быть как можно менее провокативным. Однако оба они, рассматривая вопросы неравенства и распределения доходов, старались не преувеличивать свои возможности. Это особенно заметно на примере Парето, который был более склонен делать сильные заявления, чтобы потом отказаться от них, хотя бы частично.

Неравномерная интеграция нарратива, теории и эмпирики

Ранее я изложил свой собственный стандарт того, что представляет собой содержательная работа по неравенству: в ней есть убедительное повествование, хорошо разработанная теория и эмпирические данные. Если рассматривать всех наших авторов с учетом этого стандарта, то можно утверждать, что у Кеснея, Смита и Рикардо были очень сильные и четкие повествования и хорошая связь между повествованиями и теорией (это, вероятно, наиболее очевидно в случае Рикардо), но мало эмпирических данных. Отсутствие эмпирики объясняется тем простым фактом, что большинство необходимых данных в их время не существовало. Поэтому Рикардо пришлось почти полностью прибегнуть к иллюстративным расчетам и числовым примерам. Некоторые данные о ренте, прибыли и заработной плате все же существовали, но их источники были фрагментарны и разрозненны - даже в работах таких авторов, как Мальтус, который был заинтересован в эмпирических данных больше, чем Рикардо, и искал их практически в любой публикации, которую мог найти. Эмпирики было мало по сравнению с тем, что мы ожидаем сегодня.

В работе Маркса, а тем более Парето, присутствуют все три составляющие. Использование Марксом данных и фактов ознаменовало собой значительное улучшение по сравнению с Рикардо и Смитом. Парето вывел это на новый уровень благодаря доступу к фискальным данным о распределении доходов. (Как будет показано в главе 4, Маркс тоже ссылался на фискальные данные о распределении доходов в Англии и Ирландии - те же самые данные, которые три десятилетия спустя составят эмпирическое ядро утверждений Парето). И у Маркса, и у Парето были четкие нарративы и теории. И то же самое верно для Кузнеца: все три компонента "хорошего" подхода присутствуют.

Но с началом холодной войны и с экономикой, которая в то время практиковалась в социалистических и капиталистических странах, все стало иначе. Я не сразу понял это, когда столкнулся с проблемой, как объяснить внезапное затмение исследований распределения доходов примерно после 1960 года на Западе. На Востоке это затмение произошло еще раньше, но в последнем случае объяснение можно найти в убеждении, что социальные классы были упразднены, и в политическом давлении, не позволяющем проводить исследования, которые могли бы опровергнуть это (навязанное) убеждение. Что же касается Запада, то было ли что-то в неоклассической экономике и политическом климате, вызванном холодной войной, что настроило его экономистов против изучения неравенства в их капиталистических и демократических странах?

Загадка разрешилась, когда я понял, что экономическая дисциплина в том виде, в каком ее преподавали и изучали на Западе в 1960-1990 годах, действительно была рассчитана на период холодной войны. Впрочем, политические элементы были не единственными значимыми; был и объективный элемент, поскольку в этот период наблюдалось значительное сокращение неравенства. Неравенство казалось проблемой, которая уходит в прошлое, и это снизило интерес к его изучению. В этом также можно обвинить абстрактный поворот в экономике и финансирование исследований богатыми людьми, но политический климат был, пожалуй, самым важным определяющим фактором. В той экономической теории, которая развивалась на Западе во время холодной войны, не было места исследованиям классового неравенства, а значит, и серьезному изучению распределения доходов - по крайней мере, до тех пор, пока коммунистические страны по ту сторону "железного занавеса" утверждали, что упразднили классы. Каждая сторона должна была настаивать на том, что она более равна и менее классово ориентирована, чем другая.

Искоренение социальной или классовой градации во время холодной войны становится очевидным, когда мы смотрим на историческую эволюцию, которую претерпели сами исследования распределения доходов. Кесней, Смит, Рикардо и Маркс использовали социальные классы как способ организации своего мышления об экономике. Классы были естественными понятиями, вокруг которых "строилось" распределение доходов. Парето перешел к межличностному неравенству, но не забывал о социальной структуре. Место социальных классов заняла элита (высший класс), а место остального населения - точнее, в зависимости от политической системы, элитой могли стать разные социальные слои. Капиталисты в одной системе, бюрократы в другой. Только с появлением Кузнеца социальные классы и элиты исчезли, и внимание переключилось на индивидов, социально дифференцированных по месту жительства (сельские и городские), по роду занятий (сельское хозяйство, промышленность или сфера услуг) и по уровню образования (квалифицированные и неквалифицированные). Но ни одна из этих групп не представляла собой социальный класс в том смысле, в каком его рассматривали классики, - играя определенную роль в процессе производства, - и не составляла элиту. Тенденция к снижению роли социальных маркеров как первичных категорий, через которые мы понимаем неравенство, началась с Кузнеца и продолжилась после него еще сильнее, и, на мой взгляд, это одна из причин регресса исследований распределения доходов во второй половине XX века.

Были и другие причины, по которым исследования распределения доходов отошли на второй план под эгидой экономики холодной войны. Этому посвящена глава 7. Однако здесь стоит отметить, что желательная трехсторонняя структура распалась. Чисто эмпирические исследования (которых было множество) стали не связаны с нарративом, будь то политическим, классовым или международным. Чаще всего нарратив вообще отсутствовал. А там, где нарратив был, как в "теории мировых систем", эмпирики было очень мало. Теоретические исследования, тем временем, становились чрезмерно упрощенными и нереалистичными в своих предположениях, а также телеологическими, поскольку сами предположения диктовали конечные результаты. В таких теоретических исследованиях не было ни нарративной, ни эмпирической части. Ситуация развалилась также из-за чрезмерной специализации в работе над распределением доходов, где ни одно из многочисленных направлений не смогло охватить все три измерения.

Версия экономики холодной войны существовала и в социалистических странах. Эта версия представляла собой упрощенный догматический марксизм, лишенный классового анализа в применении к социалистическим обществам. Как и в западной экономике, неравенство и его причины игнорировались. Нарративные и теоретические части были вытеснены нормативными взглядами на распределение доходов, а эмпирические исследования (в отличие от западных) были немногочисленны из-за отсутствия данных, а если данные и существовали, то были окутаны тайной. Таким образом, исследования распределения доходов в социалистических странах имели в лучшем случае некоторое, часто слабое, эмпирическое содержание, но практически не содержали описаний и теории.

В некоторых странах третьего мира, в частности в Латинской Америке, ситуация была лучше. В течение долгого времени латиноамериканские авторы проводили эмпирические исследования неравенства доходов в своих странах. Но их главное преимущество перед западными экономистами времен холодной войны заключалось в способности привязать эти исследования к структуралистскому нарративу, который связывал международное экономическое и политическое положение этих стран с анализом их внутренних (классовых) структур. Таким образом, теория была гораздо богаче, чем в неоклассической экономике времен холодной войны.

А как насчет исследователей? Кейнс знаменито писал о "редком сочетании даров", которыми должен обладать великий экономист. На мой взгляд, исследователи неравенства доходов должны хорошо знать политику и историю общества, которое они изучают, а также владеть математикой и эмпирическими методами. Они также должны обладать широким "видением" изучаемой темы и знать экономическую историю зарубежных стран, включая их экономическую литературу. Такие качества, объединенные в одном авторе, были в дефиците, возможно, из-за системы образования, которая делала чрезмерный упор на разделение труда и необоснованную специализацию.

Взгляд на наши собственные видения

Преимущество данного подхода заключается в том, что он позволяет нам понять не только авторов, но и наши собственные предубеждения, когда мы рассматриваем неравенство сегодня. Он также позволяет нам лучше понять историческую специфику наших сегодняшних проблем, связанных с неравенством. Наши собственные взгляды не имеют универсального значения, а являются выражением того, что мы видим сегодня в качестве наиболее важных сил, определяющих равенство. Историчность" должна помочь нам осознать, что силы, формирующие неравенство, могут быть разными в разных обществах и в разные времена.

При этом я должен признать, что в этой книге я иногда буду называть наблюдаемый эффект законом - например, упоминать закон Маркса, согласно которому норма прибыли имеет тенденцию к снижению, или закон Парето, или закон, подразумеваемый перевернутой U-образной кривой Кузнеца. Во всех этих случаях правда заключается в том, что это гипотезы и, в лучшем случае, когда они кажутся подтвержденными, тенденции. Термин "закон" заимствован из естественных наук и используется для удобства, но претендует на слишком многое; очевидно, что социальные явления не поддаются столь же предсказательным утверждениям.

Каждое поколение фокусируется на том, что оно считает основными чертами неравенства или его главными причинами. Рассматривая, как наиболее важные экономисты размышляли об этом в прошлом, мы изучаем историю и косвенно задаемся вопросом - или, скорее, отмечаем, - что наш собственный подход ограничен как нашим представлением о современном обществе, так и тем, что мы сегодня считаем ключевыми маркерами неравенства.

Авторы XVIII и XIX веков (как отмечалось выше) почти не занимались вопросами расового и гендерного неравенства, а также тем, как они пересекаются и влияют на общее неравенство. И то, и другое упоминается лишь вскользь. Даже неравенство между нациями, о котором они явно знали (и которое все больше играло роль в мышлении Маркса), не занимало того места, которое оно занимает сегодня. На протяжении большей части XVIII и XIX веков равенство перед законом было лишь желаемой целью.

Хотя почти все обсуждаемые здесь писатели лично сталкивались с юридическим неравенством, оно не играло существенной роли в их творчестве. Кесней считал само собой разумеющимся, что юридическое равенство социальных классов не может существовать; Смит не имел права голоса в Шотландии; Рикардо не постеснялся купить место в парламенте и, по-видимому, никогда не посещал свой избирательный округ; отец Маркса был вынужден перейти в протестантизм, чтобы продолжать работать адвокатом; Парето не мог жениться на женщине, которую любил, пока, почти в конце жизни, ему не удалось найти место в Истрии, где разведенным разрешалось снова жениться; Кузнец был мигрантом, который первоначально, после прибытия в Соединенные Штаты, счел разумным изменить свою фамилию с русской Кузнец на английскую Смит (семантически они одинаковы).

Суть в том, что восприятие неравенства меняется со временем, и на каждого автора, рассматриваемого на этих страницах, влияли условия времени и места. Осознание этого позволяет нам понять важную истину: любое неравенство - это исторический феномен; его движущие силы меняются в зависимости от общества и эпохи, а восприятие неравенства зависит от идеологии, которой мы придерживаемся. Таким образом, мы не можем говорить о неравенстве в общих или абстрактных терминах; мы можем говорить только о специфических чертах каждого неравенства.

Цель этой книги - выявить эти особенности, характерные для конкретного времени и места, и дать читателям возможность осознать, как наши собственные представления о неравенстве зависят от ключевых особенностей наших обществ. Принятие того факта, что наша собственная концепция неравенства формируется под влиянием исторического и географического контекста, может улучшить нашу способность мыслить перспективно, ориентируясь на проблемы, которые принесет будущее.

Глава 1. Фран с Франсуа Кесне. Социальные классы в «богатом сельскохозяйственном королевстве»

Франсуа Кесне и физиократы по праву могут считаться основателями политической экономии. Это была группа ученых, среди которых наиболее известны Кесней и Мирабо-отец, которых первоначально называли "кономистами" (les é conomistes) - это был первый случай использования такого названия. Лишь позднее они стали известны как физиократы - термин, вероятно, придуманный самим Кеснеем и относящийся (как следует из подзаголовка его книги) к "естественным законам управления, наиболее выгодным для человеческого рода": уважение свободы и частной собственности, основанной на создающей богатство силе сельского хозяйства.

Вклад физиократов важен в трех отношениях. Во-первых, они (в частности, Кесне) первыми стали рассматривать экономический процесс как кругооборот, подчиняющийся регулярным ритмам. Во-вторых, они первыми увидели, что излишки создаются в рамках экономического процесса, а не за счет торговли, как утверждали меркантилисты. Хотя они действительно считали, что излишки возникают только в сельском хозяйстве, где силы природы ("неисчерпаемые силы почвы", по выражению Адама Смита) объединяются с трудом рабочих для производства продукции, их основная идея о том, что излишки создаются в процессе производства, оказалась чрезвычайно важной и до сих пор сохраняется в наших современных концепциях добавленной стоимости и валового внутреннего продукта. Более того, некоторые экономисты видят в работах физиократов предшественников современного национального счетоводства. В-третьих, и это нас интересует больше всего, физиократы создали "Экономическую таблицу" (Le Tableau économique), которая отображает числовые отношения в экономике и определяет социальные классы и их доходы таким образом, что сегодня мы имеем эмпирическую основу для изучения неравенства доходов в дореволюционной Франции. Это было первое четкое определение социальных классов в экономике и, возможно, первое определение классового конфликта.

Неравенство во Франции во времена Кеснея

Кесне был личным врачом мадам де Помпадур при дворе Людовика XV в те времена, когда Франция была самой густонаселенной страной в Европе. Франция была большим сельскохозяйственным королевством с королем во главе и формальным юридическим различием между тремя сословиями: духовенством, дворянством и высшим сословием. К последнему относились все остальные: буржуазия, рабочие, крестьяне, нищие и бродяги. Эта формализованная классовая структура повлияла, как будет показано ниже, на собственное представление Кеснея о классовых различиях.

Неравенство доходов во Франции, как мы можем судить по налоговым данным и социальным таблицам, было очень высоким. Французское неравенство считалось более высоким, чем неравенство в Англии. Коэффициент Джини для Франции, рассчитанный на основе современных источников, включая данные, предоставленные самим Кеснеем, колеблется между 49 и 55, в то время как английский коэффициент Джини, по оценкам, в то время был меньше или около 50. Уровень неравенства, на который указывает показатель Джини выше 50, конечно, не является неизвестным сегодня; именно такой уровень неравенства мы наблюдаем в таких латиноамериканских странах, как Колумбия, Никарагуа, Гондурас и Бразилия. Как следует из этих современных примеров, это очень высокий уровень неравенства. Морриссон и Снайдер в подробном исследовании французского неравенства за два столетия оценивают долю доходов верхнего дециля в 1760-1790 годах в 56 % (см. также главу 5 ниже). Поскольку богатство обычно распределяется более неравномерно, чем доход, люди, входящие в верхний дециль по уровню благосостояния, могли владеть до 70 % национального богатства.

Более того, средний доход в дореволюционной Франции был гораздо ниже, чем в современных латиноамериканских обществах, а значит, и дореволюционное "реальное" неравенство было гораздо больше. Более высокий показатель Джини в более бедном обществе по отношению к более богатому означает, что элита способна приблизить фактическое неравенство к максимально возможному неравенству. ("Максимально возможное неравенство" определяется как неравенство, при котором все, кроме крошечной, а в пределе - бесконечно малой элиты, живут на уровне прожиточного минимума). Это делает более бедное общество с тем же Джини более "эксплуататорским". Коэффициент извлечения неравенства" - отношение фактического уровня неравенства в обществе к максимально возможному уровню - в дореволюционной Франции, по оценкам, достигал 70 процентов. Тот же показатель Джини в современной Бразилии означает, что коэффициент извлечения неравенства составляет около 55 %. Другими словами, французская правящая элита доводила неравенство до максимально возможного уровня - конечно, не до 100 %, как это было во многих колониях, но и не очень далеко от него.

Уровень доходов во Франции был ниже, чем в Англии. По оценкам (основанным на тех же источниках, что и при оценке неравенства), средний доход французов составлял от 3,3 до 3,8 раза больше прожиточного минимума. Средний доход англичан в то же время был примерно в шесть раз выше прожиточного минимума. Аналогичным образом, по оценкам проекта Мэддисона, основного источника исторических данных по национальным счетам, в обновленной версии за 2020 год английский ВВП на душу населения в 1760 году составлял около 3 000 долларов (в международных долларах), а французский ВВП на душу населения - 1 700 долларов. Это согласуется с мнением Кеснея: "Уровень процветания, который мы предполагаем [для Франции], гораздо ниже того, что является реальностью для нации, о которой мы только что говорили [Англия]". Разница в доходах хорошо отражена во впечатлениях Франса-Рена де Шатобриана по возвращении во Францию в 1800 году после периода изгнания в Англии:

Меня поразил вид нищеты в стране: в порту виднелось лишь несколько мачт. ... На дороге почти не было видно мужчин; женщины... с темной от загара кожей, босыми ногами, непокрытыми головами или только закутанными в платки, пахали поля: их можно было принять за рабынь".

Этот контраст неоднократно отмечал и британский писатель Артур Янг, который путешествовал по французским городам, поселкам и сельской местности в годы, непосредственно предшествовавшие революции. Впечатления Янга о Франции, возможно, излишне негативны, но, тем не менее, рисуют устойчивую картину бедности, сосуществующей с огромным богатством, как в этой цитате (которая довольно забавно касается родового замка Шатобриана в Нормандии):

Я сказал господину де ла Бурдоне, что его провинция Бретань, как мне кажется, не имеет ничего, кроме привилегий и нищеты, он улыбнулся и дал мне несколько важных объяснений; но ни один дворянин никогда не сможет прозондировать это зло, как оно должно быть сделано, в результате чего привилегии достаются им самим, а нищета - народу.

Интересно отметить, что всего два поколения спустя ситуация изменилась. Хотя Англия продолжала считаться лидером в промышленном прогрессе и даже в политическом развитии, и ею восхищались многие французские мыслители, включая Алексиса де Токвиля, возникла загадка. Англия, будучи экономически более развитой страной, в то же время отличалась гораздо более глубокой бедностью, чем Франция. Так, в 1835 году Шербурская академия поручила Токвилю отправиться в Англию и изучить британскую бедность. Он написал небольшой черновик "Mémoire sur le pauperisme", но так и не завершил эссе; оно было передано в Академию и опубликовано только после его смерти (на французском языке в 1911 году, а на английском - только в 1968 году). Хотя Токвиль не смог дать полностью удовлетворительного объяснения причин столь глубокой и повсеместной английской бедности (возможно, это объясняет, почему эссе не было официально опубликовано при его жизни), ясно, что он считал, что ситуация в основном была вызвана перемещением рабочей силы из сельского хозяйства в промышленность: люди, которые раньше занимались земледелием и пользовались умеренным благосостоянием (включая достаточное питание), были вытеснены из сельской местности и втиснуты в новые промышленные центры. Первородство, энтитеты и "импровизационное" поведение нового пролетариата, лишенного имущества, были, по мнению Токвиля, главными причинами бедности.

Тяжелое положение британского пролетариата во время промышленной революции произвело впечатление на многих наблюдателей, включая, конечно, Фридриха Энгельса, который опубликовал свой знаменитый памфлет на эту тему в 1845 году. Аналогичным образом она повлияла на Карла Маркса и его собственные взгляды на углубление классовой поляризации и пауперизации рабочих во время Промышленной революции (эта тема будет рассмотрена в главе 4). Напротив, французское крестьянство, получившее землю после революции, теперь выглядело относительно благополучным, а британский пролетариат - обнищавшим и перегруженным работой.

Но это было не так в середине XVIII века, когда главной целью физиократов было повлиять на экономическую политику и помочь Франции стать "богатым сельскохозяйственным королевством" и догнать Англию. Их главной целью было не создание новой науки, а влияние на политику, хотя они считали себя "учеными", а свой подход - научным. Они выступали за "laissez-faire, laissez-passer" - выражение, придуманное Кеснеем. Laissez-faire означало, как и сегодня, свободу предпринимательства без вмешательства государства. Laissez-passer означало свободу от внутренних тарифов, которые ограничивали перемещение товаров и, в частности, зерна внутри Франции.

Физиократы, в нарушение традиций, также считали богатство бедных слоев населения лучшим показателем богатства страны и были обеспокоены недостаточным потреблением, если доходы бедных слишком низки. Это проявляется в "Максиме XX" Кеснея (одном из тридцати в его списке "максим экономического правления"): "Пусть благосостояние [ aisance ] низших слоев граждан не уменьшается, потому что сокращение потребления ими продуктов нации приведет к сокращению воспроизводства и доходов нации". Забота о благосостоянии низших классов была новой идеей и заметным отступлением от прежних меркантилистских взглядов, согласно которым богатство высшего класса или богатство государства, выраженное в запасах золота и положительном торговом балансе, было барометром экономического успеха. По мнению физиократов, которое, как мы увидим, еще более решительно выразил Адам Смит, условия жизни большинства населения являются ключевым показателем богатства страны и правильности ее экономической политики.

На физиократов оказала большое влияние идея Китая (как его понимали в Европе того времени) по понятным причинам: как и Франция, это было сельскохозяйственное королевство, управляемое абсолютным правителем, который, в принципе, был благосклонен и заинтересован в благополучии своих подданных. Кроме того, предполагалось, что для проведения политики в интересах общества этот император содержит орган знатных ученых, которые не только консультируют его, но и коллективно, в определенной степени, ограничивают его самодержавные полномочия. Неудивительно, что физиократы представляли себе ту же роль, что и китайский мандариат. В монографии под названием "Деспотизм Китая" Кесне посвятил восемь глав самым разным темам - от религии до отчетности по государственным расходам в Китае - и подверг критике Монтескье и других, утверждавших, что деспотизм Китая противоречит прогрессу.

Не все были согласны с тем, чего добивались физиократы. В книге "Древний режим и Французская революция", опубликованной через шестьдесят лет после Французской революции, Токвиль весьма критически отзывался о физиократах. Он презирал их догматизм и стремление переделать все институты общества и навязать свой образ мышления всем остальным, равнодушно относясь к политической свободе: "По мнению экономистов [физиократов], функция государства заключалась не только в управлении нацией, но и в переделке ее по заданному образцу, в формировании менталитета всего населения в соответствии с заранее определенной моделью и в привитии всем идей и настроений, которые они считали желательными". Самое важное, что идеологически либеральный Токвиль, поклонник британской системы, считал физиократов интеллектуально "заточёнными" в рамках традиционной и иерархической монархической системы. Обратите внимание на сильную долю сарказма в описании Токвилем восхищения физиократов Китаем, чья система его особенно не привлекала:

Они впадали в экстаз от страны, чей правитель, абсолютный, но свободный от предрассудков, отдает дань уважения утилитарным искусствам, вспахивая поле раз в год; где кандидаты на государственные должности должны сдавать конкурсный экзамен по литературе; где философия заменяет религию, а единственная аристократия состоит из литераторов.

Помимо интереса к Китаю, Кесней нашел подтверждение важности сельского хозяйства и пагубности высокого неравенства и показного городского потребления в историческом опыте упадка и падения Римской республики. Господство сельского хозяйства и мелких крестьянских хозяйств было славой Римской республики и основой ее могущества. Но когда богатство накопилось и крупные землевладельцы покинули сельскую местность, чтобы собраться в Риме и потратить свои деньги на "искусства роскоши и произведения изобретательной промышленности" (вместо того чтобы вкладывать их в сельское хозяйство), они оставили завоеванные земли обрабатывать наемным рабочим и рабам, и урожаи пострадали. Поскольку Рим стал зависеть от поставок зерна из-за границы, а сельскохозяйственные знания и обычаи были забыты, упадок был неизбежен:

Таково было плодотворное происхождение Римской республики, которая сначала состояла из разбойников и злоумышленников, более чем непродуктивного класса, но вскоре по необходимости преобразовалась и посвятила себя исключительно сельскому хозяйству; благодаря продуктам сельского хозяйства, которые всегда были в большом почете, и благодаря тому, что в течение более пятисот лет она была защищена внутри страны, ее население и слава постоянно увеличивались, и она стала самым счастливым, самым богатым и самым могущественным государством известного мира. ... Но когда крупные землевладельцы собрались в Риме и тратили там свои доходы, когда провинции были отданы под тиранию налоговых фермеров, а сельскохозяйственные работы оставлены в руках рабов; когда для пропитания капитала, который был вынужден полагаться на торговый флот, приходилось обращаться к кукурузе Египта; Когда искусство роскоши и труды изобретательной промышленности сделали горожан важными, а capita censi [низшее сословие] - ценными людьми, когда это множество причин, отступив от естественного порядка вещей, привело к разрушению нравов, государство, ослабленное на всех фронтах, просто ждало - не могло и не должно было не ждать - разорения и порабощения.

В соответствии со своими заботами о сельском хозяйстве, физиократы демонстрировали сильную антигородскую направленность, порой с едва скрываемым презрением к городским обывателям. Это было несколько странное отношение, учитывая, что их труды были направлены на городскую литературу или двор, элиту французского общества (хотя некоторым членам этой группы, возможно, нравилось воображать себя "сельскими жителями", а Версаль служил диснейлендовской версией французской деревни).

Социальные классы и источники их доходов

В классовой структуре, введенной физиократами, мы впервые в экономической науке видим очень четкое разграничение основных экономических классов. В таблице 1.1 показано распределение доходов по факторам, представленное в книге "Деревенская философия", опубликованной в 1763 году. Книга была написана в основном Мирабо, но автором седьмой главы, посвященной распределению доходов, был Кесне. В отличие от "Экономической таблицы", где количественные показатели носили лишь иллюстративный характер, здесь целью было отобразить реальное положение дел во французской экономике. Мирабо и Кесне, прежде чем выбрать окончательное название книги, думали назвать ее Le Grand Tableau Économique. Сама книга была амбициозным проектом, возможно, самым амбициозным из всех, когда-либо предпринятых экономистами. Это было "изложение, чистое и простое, магическое и полное, ... высшей истины, принципы которой должны быть применимы ко всем странам и всем временам". Это должно было стать Пятикнижием будущей секты.

Физиократы определяют четыре источника дохода - заработную плату, прибыль, процент и чистый излишек - и (как минимум) четыре социальных класса (см. табл. 1.1). Если разделить правящую элиту на составные части (помещики, государственные чиновники и духовенство), то получится шесть социальных классов. 31 Рабочий класс состоит из сельскохозяйственных рабочих и низкоквалифицированных работников вне сельского хозяйства (gagistes inférieurs), которые в совокупности составляют 70 % активного населения. Их доходы составляют от половины до 60 процентов от общего среднего уровня. Далее следуют самозанятые, составляющие 10 процентов населения и относящиеся к двум группам. Одни - сельскохозяйственные рабочие, причем Кесне предполагает, что все виноделы владеют землей и используют собственный капитал. a Другие - производственные рабочие, ремесленники и мастера (gagistes supérieurs). b Виноградари первой группы живут не намного лучше обычных рабочих, но ремесленники второй группы намного богаче, их средний доход в 2,3 раза превышает средний. Капиталисты или фермеры-арендаторы, получающие вознаграждение за управление хозяйством (то есть прибыль) и процент на капитал, который они авансируют рабочим, все заняты в сельском хозяйстве. Они имеют самый высокий доход среди всех классов (в 2,7 раза выше среднего) и составляют 8 процентов населения.

Таблица 1.1 Краткое описание структуры классов в "Деревенской философии

Социальный класс

Более подробные социальные группы

Доход в пересчете на среднее общее значение

Доля населения (в %)

Рабочие

Сельскохозяйственные рабочие

Производство низкоквалифицированных рабочих

( gagistes inférieurs )

0.5

0.6

48

22

Самостоятельная работа

Самостоятельная работа в виноградарстве

Ремесленники и мастера на производстве

( gagistes supérieurs )

0.8

2.3

6

4

Капиталисты

Капиталисты (фермеры-арендаторы)

2.7

8

Элита

Собственники (помещики, духовенство, государственные служащие)

2.3

12

Всего

1

100

Примечание: Категории и значения отражают распределение зарабатывающих (людей с положительным чистым доходом), а не всего населения.

Важно отметить, что единственными капиталистами в физиократической системе являются фермеры-арендаторы, арендующие землю у лендлордов. c Классовый конфликт происходит, как и у Рикардо (см. главу 3), между фермерами-арендаторами и лендлордами. Рабочие не участвуют в этом конфликте, поскольку предполагается, что их заработная плата равна или близка к прожиточному минимуму, независимо от того, как распределяется рента арендодателя и прибыль фермеров-арендаторов. Как пишет Вагги, Кесней поначалу был склонен встать на сторону фермеров-арендаторов, поскольку считал их деятельность крайне важной для расширения сельскохозяйственного производства. Он выступал за более долгосрочную аренду земли и большую стабильность в отношениях между двумя классами, поскольку, очевидно, если фермеры-арендаторы не могли рассчитывать на прибыль от своих инвестиций, они вряд ли стали бы их делать. Он даже рассматривал фермеров-арендаторов и дворян как совладельцев земли: "В сельском хозяйстве владелец земли и владелец средств, необходимых для ее обработки, являются в равной степени собственниками, и в этом отношении достоинство каждой стороны одинаково". Это было не что иное, как призыв к изменению французской правовой системы, которая проводила резкое различие между духовенством и дворянством и всеми остальными. Это не могло понравиться ни могущественной аристократии, к которой принадлежал сам Кесне, ни королю, и постепенно Кесне стал выступать в защиту капиталистов все более мягко.

Примечательно, что капиталистов вне сельского хозяйства в этом мире не существует. Вне сельского хозяйства существуют только самозанятые ремесленники и мастера и, конечно, наемные рабочие. Как пишет Вейлерзе:

Физиократы, считающие промышленность "наемным работником" сельского хозяйства, не представляют себе, что этот порядок вещей может быть обращен вспять; что предприниматели-производители получат реальную чистую прибыль, а крестьяне и сами собственники будут низведены до состояния, более близкого к наемному труду, чем к их прежнему экономическому первенству. Гипотеза общества, в котором богатые производители будут поддерживать сельское хозяйство, кажется им неправдоподобной и, так сказать, чудовищной, по крайней мере, в стране с такой обширной и плодородной территорией, как Франция.

Три класса, которые не были непосредственно вовлечены в процесс производства (помещики, чиновники и духовенство), Кесней называет "собственниками" (propri é taires). В целом они совпадают с первым и вторым государством - формально двумя высшими социальными классами Франции. Собственники получают свои доходы из излишков: домовладельцы получают ренту, правительственные чиновники получают зарплату из налогов, а духовенство - из другого налога (десятины). Собственников довольно много (12 % населения), и в среднем их доход в 2,3 раза выше среднего. Как легко заметить, классовая структура, определенная физиократами, в точности соответствовала официальной классификации классов, существовавшей в дореволюционной Франции.

Теперь рассмотрим более подробно состав и уровень доходов каждого класса, начиная с рабочих. Есть три типа рабочих: наемные работники в сельском хозяйстве; женский сельскохозяйственный труд ( servantes de basse cour ), чья очень низкая зарплата составляет лишь четвертую часть зарплаты неквалифицированных рабочих; и неквалифицированные рабочие в обрабатывающей промышленности. d Мы можем предположить, что зарплата последних находится на уровне прожиточного минимума, хотя это никогда не указывается четко. Двусмысленность в вопросе о прожиточном минимуме - черта, которая, как мы увидим, присуща многим классическим авторам. Разумеется, под прожиточным минимумом следует понимать, как утверждал в своих многочисленных работах Роберт Аллен, не только прожиточный минимум для работника, но и прожиточный минимум для работника и его семьи.

Капиталисты или фермеры-арендаторы, согласно "Таблице" Кеснея, владеют разным количеством капитала, поэтому различия в доходах проистекают непосредственно из различий в их богатстве. Они получают доход как от капитала, которым владеют (процент), так и от плодов своего хозяйствования (прибыль). Капиталисты также применяют капитал в различных отраслях производства, но везде они получают одинаковую норму прибыли - 10 процентов в год. Не стоит слишком серьезно относиться к этой конкретной норме прибыли; важно отметить выравнивание нормы прибыли, которое распространяется не только на различные сферы сельского хозяйства, но и на торговлю и производство. Иными словами, капитал мобилен.

В принципе, большая часть неравенства доходов может быть обусловлена различиями внутри класса капиталистов (фермеров-арендаторов). На рисунке 1.1 представлена более подробная картина неравенства доходов, в которой различаются разные капиталисты. Как видно из рисунка, самый богатый класс - это капиталисты, вкладывающие деньги в производство зерна, лесное хозяйство и торговлю; их доход в среднем примерно в 3,8 раза выше среднего. Поскольку мы уже приняли предположение о том, что норма прибыли одинакова для всех сфер инвестиций, более высокий доход этих капиталистов просто обусловлен большими объемами капитала, вложенного в производство зерна, лесное хозяйство и торговлю. Предположительно, Кесней счел эти отрасли более капиталоемкими, чем другие.

Доходы собственников одинаковы. Отсутствие дифференциации доходов среди трех высших классов (если не принимать во внимание дифференциацию доходов внутри каждого из этих классов, которая также должна была быть значительной) является, вероятно, самым большим и самым неудачным упрощением Кеснея. Высший класс, включающий в себя как очень богатых аристократов, так и довольно скромных или даже бедных бюрократов и священников, был неоднороден. В этом объединении "элиты" мы видим главный источник общей недооценки Кеснеем неравенства доходов французов.

Если взять все классы, показанные на рисунке 1.1, то разница в доходах между самыми богатыми и самыми бедными составляет более семи к одному. Но хотя в целом классы ранжированы по уровню доходов: рабочие находятся внизу, капиталисты - в середине, а собственники - наверху, при более детальном рассмотрении эта ранжировка не всегда выдерживается. Капиталисты могут иметь как большие, так и меньшие доходы, чем собственники, а самозанятые в производстве (ремесленники), которые неплохо зарабатывают сами, получают больше, чем некоторые группы капиталистов. Существует также внутриклассовое неравенство: капиталисты, как мы видели, зарабатывают разные суммы в зависимости от того, сколько капитала они вложили, а среди рабочих (если мы включим служанок) одни получают больше, чем другие.

Рисунок 1.1. Более подробная социальная структура (двенадцать классов)

Примечание: TF означает фермеров-арендаторов, или земельных капиталистов. Классы ранжированы слева направо по уровню дохода. Доли населения показаны столбиками. Относительный доход (к среднему значению) показан линией. Это распределение всего населения, поэтому доли классов не обязательно такие же, как в таблице 1.1. Например, слуги и крестьяне составляют 44 % всего населения на рисунке 1.1, но 48 % всех зарабатывающих в таблице 1.1.

Источник данных: Мирабо и Кесне, "Деревенская философия".

Доходы в сельском хозяйстве дифференцированы, но за его пределами классовая структура довольно примитивна. Несельскохозяйственная сфера считается "стерильной", поскольку не приносит излишков трем высшим классам. Предполагается, что несельскохозяйственное производство не приносит духовенству ни налогов, ни ренты, ни десятины; оно просто покрывает затраты на труд и среднюю норму прибыли на капитал. Нет никаких остаточных претендентов, то есть помещиков, государственных чиновников или духовенства, претендующих на излишки. В качестве альтернативы, и, возможно, более точной, можно сказать, что важна не внутренняя продуктивность сельского хозяйства (земля работает вместе с рабочим, перефразируя Кеснея), а тот факт, что в производстве не существует институционализированных иерархических отношений, которые позволили бы кому-либо, не участвующему непосредственно в производстве, получать от него доход. Мы можем просто представить, что производство в мире Кеснея платит нулевые налоги (и действительно, Кесне выступал за единый налог на землю) и свободно от любой институционализированной силы, стоящей над ним и заставляющей его передавать часть своего дохода людям, не вовлеченным непосредственно в производство.

Важность излишков

Важно понимать, что для Кеснея целью экономической деятельности было производство прибавочной стоимости (как и сегодня), но эта прибавочная стоимость определялась гораздо более узко, чем сегодняшняя добавленная стоимость, поскольку не включала в себя заработную плату и доход на капитал. Это кажется странным с сегодняшней точки зрения, но не с точки зрения Кеснея: заработную плату и процент можно рассматривать как просто необходимые издержки производства (учитывая, что ни один юридически свободный рабочий не предоставляет труд без оплаты, и ни один капиталист не дает деньги в долг или авансирует капитал без компенсации). Но для Кеснея этого было недостаточно. Чтобы общество существовало и процветало, оно должно было генерировать излишек, достаточный для поддержания правящих классов, члены которых, хотя и не участвовали непосредственно в производстве - то есть не работали и не авансировали капитал, - играли незаменимую роль в функционировании общества. Ибо без достаточного излишка не могло быть никакой деятельности, выходящей за рамки "рука об руку": ни отправления правосудия, ни обороны или защиты собственности, ни идеологии (религии) для поддержания всей структуры. Прибавочная стоимость может рассматриваться как необходимое условие существования цивилизованного общества, не иначе, чем сегодня рассматриваются налоги. e

Три высших класса здесь играют, как заметил Маркс, ту же роль, что и класс капиталистов у Рикардо. Они претендуют на остаточный доход, и их доход жизненно важен для экономики. Для Рикардо чистый доход капиталистов необходим для инвестиций и, в конечном счете, для роста. f Для Кеснея чистый доход собственников необходим для экономики и дальнейшего функционирования общества: для обеспечения закона и порядка, а также духовной поддержки, предположительно обеспечиваемой духовенством. Общество, не способное платить собственникам за их функции, распадется, прекратит свое существование и погрузится в гоббсовскую анархию и хаос.

Рост, о котором физиократы никогда не говорили прямо как о цели экономики, должен был происходить за счет прибыли на капитал, получаемой капиталистами, которая затем реинвестировалась. Однако это предположение не является общепринятым. Исаак Рубин, например, утверждает, что Кесней в действительности имел в виду только стационарную экономику (систему простого, а не расширенного воспроизводства) и что прибыль на капитал - это просто компенсация за амортизацию.

Точно так же Кесне не представлял себе, что излишек может быть использован для повышения заработной платы выше прожиточного минимума или для выплаты более высоких прибылей капиталистам. Он считал, что он по определению достается высшим классам: землевладельцам, государственным чиновникам (таким, как сам Кесне) и священникам. "Чтобы получать доход с земли, - писал он, - сельскохозяйственный труд должен приносить чистый доход, превышающий заработную плату, выплачиваемую рабочим [и проценты, выплачиваемые фермерам-арендаторам], ибо именно этот чистый продукт позволяет существовать другим классам".

Кесне дает нам лишь статичную, одномоментную картину классовой структуры в преимущественно традиционном обществе до промышленной революции. Он не предлагает никаких прогнозов относительно того, как на эту классовую структуру может повлиять экономическое развитие или как могут измениться доходы классов. Это один из главных недостатков статичного представления о неравенстве, которое мы унаследовали от физиократов. Может быть, физиократы просто не были заинтересованы в динамическом анализе? Или, может быть, они не понимали, насколько важно проследить эволюцию социальных классов по мере того, как общество становится богаче?

Скорее всего, я думаю, потому, что целью всей их работы было подвести читателя к заранее сделанному выводу. Структура общества, которую они описывают, и цифры доходов, которые они приводят, представляют собой несколько приукрашенную версию французской экономики того времени. Это объясняется тем, что скрытой целью физиократов на протяжении всех их исследований было продемонстрировать правителям - то есть королю и окружающим его людям - процветание, которое могло бы принадлежать Франции при правильной политике. Правильной политикой, разумеется, была та, за которую выступали физиократы. Таким образом, физиократы молчаливо передавали социальную структуру идеального общества. Именно его они в точности нарисовали: богатое и, возможно, неподвижное сельскохозяйственное королевство. Если идеал достигнут, необходимость в динамике отпадает.

a Не объясняется, почему именно в виноградарстве существует такая структура собственности.

b Как и во многих других терминах Кеснея (возможно, потому, что они были новыми), здесь есть некоторые двусмысленности, требующие переопределения. Например, ремесленники и мастера, которые в основном работают на себя, называются gagistes supérieurs - термин, чье "gage" имеет то же этимологическое происхождение, что и английское "wage", что заставляет думать, что это должны быть наемные рабочие, а это не так.

c Фермеры-арендаторы приносят с собой плуг, животных, семена и прочее (то есть капитал), на который они рассчитывают получить прибыль.

d Негласно предполагается, что у женщин-служанок нет семей, которые нужно содержать. Поэтому их средняя зарплата в 125 ливров в расчете на душу населения соответствует 500 ливрам, которые получает наемный сельскохозяйственный рабочий, имеющий в среднем семью из четырех человек.

e Однако она имеет некоторое сходство с меркантилистской точкой зрения, согласно которой главное - это доходы и власть высших классов.

f У Рикардо капиталисты получают свой доход только после того, как арендная плата взята землевладельцами, а рабочим выплачена заработная плата. (Формально, по Кеснею, заработная плата выплачивается еще раньше, в качестве аванса).

Глава 2. Адам Смит: «Прогресс изобилия» и неявная теория распределения доходов

В современном понимании Адама Смита можно считать экономистом по вопросам развития. Его целью в "Богатстве народов" было описать и аргументировать государственную политику, которая приведет к максимальному "изобилию" для населения. Он одним из первых разработал стадиальную теорию развития, предложив, чтобы общество развивалось от примитивного состояния ("грубого состояния общества") к пастушескому, затем сельскохозяйственному или феодальному и, в конце концов, к торговому состоянию. Аналогичным образом он разделил общества на прогрессирующие, стационарные и упадочные по уровню богатства. В его время Северная Европа и Северная Америка относились к первой группе, остальной мир - ко второй, и, возможно, только Китай - к третьей.

В первой книге "Богатства народов" (примерно 340 страниц из 1200 в издании, которым я пользуюсь) речь идет об улучшении производительных сил, то есть о теме роста. Книга II (130 страниц) посвящена накоплению капитала. Книга III (менее 60 страниц) посвящена истории организации экономики различных обществ, начиная с римской эпохи и заканчивая временами Адама Смита. В этих трех обширных темах современные экономисты по вопросам развития легко узнают свою область. Нетрудно понять, почему интересы Адама Смита были схожи с интересами современных экономистов развития: Англия и Шотландия в его время были развивающимися экономиками. Действительно, они (вместе с Нидерландами) были впереди того длинного пелотона стран, которые попытаются развивать свои экономики в течение следующих двух столетий. Их проблемы - поиск правильного сочетания индивидуальной инициативы и государственной политики, нахождение правильного баланса между капиталом и трудом, увеличение инвестиций для ускорения "изобилия" - были теми же самыми, с которыми экономисты по развитию столкнулись в Африке, Латинской Америке и Азии в 1960-х годах и позже. Стадиальная теория экономического развития Смита в разных формах была повторена другими, начиная с Маркса, Рудольфа Гильфердинга и Ленина и заканчивая Уолтом Ростоу и его модернизационной теорией стадий экономического роста.

Смит начинает с заявления о том, чего, по его мнению, мы все желаем. Это богатство как средство улучшения нашей жизни: "Увеличение состояния - это средство, с помощью которого большая часть людей предлагает и желает улучшить свое положение". Он чувствовал себя счастливчиком, обнаружив, что система "естественной свободы" - это та, которая максимизирует экономическое богатство, то есть наилучшим образом удовлетворяет человеческие страсти. Это, в свою очередь, означало, что существует естественное совпадение между свободой человека и экономическим ростом.

Смита часто трактуют слишком узко, считая, что он выступает против практически любого вмешательства государства в экономические дела. Это не так: сам Смит приводит множество примеров, когда участие государства необходимо (в вопросах национальной безопасности, например, в Навигационном акте, защите младенческой промышленности, предотвращении монополии, ограничении эксплуатации труда, введении финансового регулирования и проведении политики борьбы с сговором, особенно в отношении работодателей, совместно замышляющих против работников). Но кроме этих конкретных случаев, Смит выступал за то, чтобы правительство "не лезло на рожон" к участникам экономической жизни. Эта знаменитая цитата отражает основную идею:

Чтобы довести государство до высшей степени изобилия из самого низкого варварства, требуется совсем немного, кроме мира, легких налогов и сносного отправления правосудия; все остальное - естественный ход вещей. Все правительства, которые препятствуют этому естественному ходу вещей, которые заставляют их течь по другому руслу, или , которые пытаются остановить прогресс общества в определенной точке, являются противоестественными и, чтобы поддержать себя, вынуждены быть деспотичными и тираническими.

Еще одна цитата, ставящая на место высокомерие и чванство правительства, делает его точку зрения еще более ясной:

Поэтому для королей и министров является высшей наглостью и самонадеянностью претендовать на то, чтобы следить за экономией частных лиц и сдерживать их расходы либо с помощью законов о роскоши, либо путем запрета на ввоз иностранных предметов роскоши. Сами же они всегда, без исключения, являются самыми большими транжирами в обществе. Пусть они хорошо следят за своими расходами, а свои они могут спокойно доверить частным лицам. Если их собственная расточительность не погубит государство, то расточительность их подданных никогда не погубит".

Книга "Богатство народов" (гораздо больше, чем "Теория нравственных чувств") изобилует ссылками на остальной мир (то есть за пределами Британских островов). Именно исторические знания о других странах и эпохах, как мне кажется, позволили Смиту создать стадиальную теорию экономического развития и привести ее примеры от Древней Греции и Рима до Китая, Голландии, Польши, Османской империи, Индостана, Бенгалии, Анголы, Северной Америки, Испании, Португалии, России, Перу, империи ацтеков и многих других стран. Он был свидетелем - и участником, учитывая его должность комиссара шотландской таможни (1778-1790), - блестящего экономического развития Шотландии в XVIII веке. Перемещаясь между Англией и Шотландией, он мог сравнивать правила в двух частях королевства (например, правила, касающиеся гильдий, корпораций и свободного перемещения рабочих в Шотландии, по сравнению с ограничениями на перемещение между приходами в Англии) и соотносить их с различиями в результатах. Франция также сыграла особую роль в формировании мировоззрения Смита, не в последнюю очередь благодаря его поездке туда с 1764 по 1766 год (в возрасте сорока одного - сорока трех лет) в качестве воспитателя юного (восьми-десятилетнего) герцога Баклюха. Именно там он познакомился с теориями физиократов и встретил Франсуа Кеснея.

В сферу интересов Смита входили вопросы управления и бесхозяйственности в колониях, и неудивительно, что, поскольку его целью было найти "секрет экономического роста", он был особенно язвителен в отношении купеческих компаний, управляющих колониями, поскольку судьбы купцов были не просто оторваны от судеб граждан "несчастных стран", которыми они управляли, но и шли прямо в противоположном направлении: "Это очень необычное правительство, в котором каждый член администрации желает убраться из страны и, следовательно, покончить с правительством как можно скорее, и для интересов которого на следующий день после того, как он покинул его и унес с собой все свое состояние, совершенно безразлично, поглотило бы всю страну землетрясение". Обсуждение европейской колониальной практики занимает более ста страниц в четвертой книге "Богатства народов" (это около 8 % всего тома) и почти единообразно негативно, за исключением нескольких случаев, когда Смит утверждает, что колонистам следует позволить делать то, что им нравится (как в континентальной части Северной Америки) - то есть там, где они не рассматриваются как злодеи по умолчанию. Стоит подчеркнуть (особенно потому, что это часто игнорируется), что взгляд Смита на империализм - включая его взгляд на крестовые походы, организованные, по мнению Смита, этими заклятыми злодеями - торговыми республиками Венеции, Генуи и Пизы - почти полностью отрицательный. В некоторых отношениях он был более критичен к империализму, чем Маркс, который иногда, особенно в своих работах об Индии, изображал его как подручного капиталистического развития и, следовательно, в конечном счете, социализма.

Удивительно, но одна практика, которую Смиту не удается прямо осудить, - это рабство. В нескольких случаях он выражает косвенное или неявное осуждение рабства, но никогда не занимает прямой позиции. Можно предположить, что он воздерживается от этого, поскольку это поставило бы его в прямое противоречие с интересами многих влиятельных людей, владевших рабами - не в последнюю очередь, многих представителей шотландской аристократии. Это тем более интересно, что во многих случаях он не совсем точно управлял своими словами в отношении богатых и влиятельных людей.

Учитывая широкие исторические и географические интересы, проявленные в "Богатстве народов", вполне уместно, хотя и случайно, что книга была опубликована в 1776 году, а части, посвященные Северной Америке, вероятно, были завершены в 1775 году. Последние страницы книги Смит посвящает обсуждению требований мятежников (которых Смит в целом не поддерживал). a "Богатство народов" заканчивается пророческой нотой:

Если ни одна из провинций Британской империи не может внести свой вклад в поддержку всей империи, то, несомненно, Великобритании пора освободиться от необходимости защищать эти провинции во время войны и поддерживать какую-либо часть их гражданского или военного устройства в мирное время, и постараться приспособить свои будущие взгляды и замыслы к реальной посредственности своих обстоятельств".

Интересы Смита, как и исследования лучших экономистов в области развития, охватывали весь земной шар, поэтому полезно разделить упоминаемые им страны на несколько широких категорий в соответствии с его представлениями об их богатстве и уровне развития. Это сделано в первых двух колонках таблицы 2.1. Нидерланды находятся на первом месте, потому что они часто рассматривались Смитом как наиболее развитое торговое общество, даже если, основываясь только на уровне заработной платы, можно было бы склониться к тому, чтобы поставить североамериканские колонии выше любого другого современного общества. (Смит неоднократно упоминал о высоком уровне заработной платы в этих странах). Рейтинг других стран Смита более или менее ясен: периферийные европейские страны, такие как Португалия и Польша, считаются наименее развитыми в Европе. Он также довольно пренебрежительно отзывается об испаноязычных странах Америки, а тем более о доколумбовых цивилизациях: "Все древние искусства Мексики и Перу не дали Европе ни одного изделия". Индия обсуждается часто, но в основном в контексте неэффективного управления Британской Ост-Индской компанией, одной из bêtes noire Смита, а что касается Китая, то даже если Смит не уверен, является ли он просто стационарным обществом или движется назад, он далек от того образцового королевства, каким его считал Кесней. В одном из своих самых уничтожающих отрывков о стране Смит пишет: "Нищета низших слоев населения в Китае намного превосходит бедность самых нищих народов Европы. В окрестностях Кантона многие сотни, как принято говорить, многие тысячи семей не имеют жилья на земле, но постоянно живут в маленьких рыбацких лодках на реках и каналах. Пропитание, которое они там находят, настолько скудное, что они охотно вылавливают самый мерзкий мусор, выброшенный за борт любого европейского корабля".

Наконец, в самом низу лиги развития находятся внутренние районы Африки и "Тартария", включающая современные Сибирь и Среднюю Азию. Они считаются "варварскими". В этом "Тур дю монд" пропущены только Япония и Османская империя, последняя из которых упоминается во многих случаях, но только в связи с торговлей. Это затрудняет оценку уровня ее развития, хотя Смит отмечает, что, как и в Индостане, люди там вынуждены закапывать сокровища, чтобы убедиться, что они в безопасности от правительства и разбойников, подразумевая, что он не оценивает уровень ее развития как высокий.

В третью колонку таблицы 2.1 я добавил (после ранжирования стран в соответствии с моим прочтением Смита) самые последние данные проекта Мэддисона, которые дают сопоставимые показатели ВВП на душу населения для большинства регионов мира. Для сравнения используются данные за 1775-1776 годы, а в некоторых случаях - за ближайший год. Как видно из сравнения, рейтинги Смита очень близки к уровню доходов, который мы сегодня с определенной долей уверенности оцениваем для этих стран. "Богатые" страны Смита действительно были богаче остальных, и единственная ошибка в классификации - Португалия, которую Смит отнес к категории слаборазвитых. Возможно, он также переоценил доходы Польши, которая, согласно известной сегодня статистике, жила не лучше Китая. Состав групп Смита очень близок к современным данным, что говорит о том, что люди того времени были осведомлены об уровне развития разных стран, и Смит имел достаточный доступ к этим знаниям, а также здравый смысл, чтобы правильно определить положение различных частей света. С точки зрения глобального интереса и знаний Смит (наряду с Марксом), безусловно, стоит выше других экономистов, рассматриваемых в этой книге. Его достижения еще более впечатляют, если учесть скудость данных во второй половине XVIII века по сравнению со столетием или двумя позже.

Таблица 2.1 Уровни развития различных стран на момент написания книги "Богатство народов

Классификация Смита (предположительная)

Рейтинг стран по Смиту (предположительный и приблизительный)

ВВП на душу населения около 1776 года

Рич

Нидерланды

4,431

Северная Америка

2,419

Англия

2,962

Шотландия

-

Франция

1,728

Неразвитый

Германия

1,572

Северные страны (Швеция)

1,562

Испания

1,447

Португалия

1,929

Польша

995

Бедный

Россия

-

Мексика

1,446

Перу

1,278

Обездоленные

Индостан (Индия)

1,068

Ява (Индонезия)

795

Китай

981

"Варварство" (термин Смита)

Африка

-

Тартария (Сибирь / Центральная Азия)

-

Источники данных: Данные в первой и второй колонках отражают авторское прочтение Смита. Данные в третьем столбце взяты из Maddison Project, 2020. Данные по ВВП большинства стран относятся к 1775-1776 годам; исключение составляют Германия (1800), Индостан (1750), Ява (1815) и Китай (1780). Смит проводит различие между Англией и Шотландией, ставя Англию впереди, но здесь обеим странам присваиваются данные по ВВП Великобритании в целом.

Что касается человека как личности, то здесь стоит упомянуть три "загадки Адама Смита": его подход к цитированию других авторов, недостаток информации об аспектах его личной жизни и тайна распоряжения его богатством.

То, что Адам Смит был скуп на цитаты, хорошо известно. Как писал Маркс, "со скрупулезной тщательностью он... держит в секрете источники, которым он обязан". Поиск всех авторов, которые упоминаются, даже не цитируются дословно, в книге объемом 380 000 слов ("Богатство народов"), дает такой список: Платон - шесть раз; Аристотель и Юм - по пять раз; Монтескье - четыре раза; Кольбер - четыре раза; Кесне - три раза; Кантильон и Мирабо - по одной цитате. Другой пример: хотя "меркантильная" система (или подход, или теория) упоминается, в основном критически, девяносто девять раз, ее великий выразитель Джеймс Стюарт не назван ни разу. Такое скудное цитирование других авторов недопустимо ни при каких обстоятельствах. Наиболее заметные "недоцитирования" касаются вклада Юма, в компании и интимной дружбе с которым Смит провел более половины своей жизни, и Кесне, который оказал значительное интеллектуальное влияние на Смита, когда они встретились во Франции. Почему так произошло? Возможно, Смит ревностно оберегал свое собственное влияние и не хотел делиться им с другими. Другое объяснение может заключаться в том, что он не любил вступать в полемику, а его нежелание называть по имени тех, с кем он не соглашался, также заставляло его быть очень "экономным" в раскрытии тех, у кого он учился и с кем соглашался. Кесне относится к обеим категориям. То, что Смит не хотел вступать в спор с физиократами, очевидно из начальной фразы одного предложения: "Но не вступая в неприятное обсуждение метафизических аргументов, которыми они подкрепляют свою весьма гениальную теорию..." Однако он также не цитировал Кесне в тех вопросах, где они были согласны и где можно было бы утверждать, что Кесне повлиял на Смита, включая систему естественной свободы, свободу внутренней и внешней торговли, распределение доходов между классами и важность благосостояния самого многочисленного класса как показателя национального благосостояния и достойной цели государственной политики.

Когда речь заходит о цитировании и отношениях с предшественниками и современниками, Смит, особенно если сравнивать его со следующими авторами этой книги (Рикардо, Марксом и Парето), выглядит гораздо более сдержанным и холодным. Кажется, что мы всегда видим Смита через тусклое стекло . Его добродетели громко провозглашались его друзьями после его смерти и впоследствии, однако они были сформулированы в шаблонной манере, как и многие другие обычные восхваления в Англии и Шотландии XVIII века. Мало что можно узнать из повторения таких качеств, как "спокойствие" и "веселость", или из упоминаний о "невыразимом очаровании [его] разговора" и т. д. Сэмюэл Джонсон предложил менее общие наблюдения о том, что "Смит был такой скучной собакой, какую он когда-либо встречал" и был "самым неприятным парнем после того, как выпьет немного вина". Это (характерные для Джонсона) грубые замечания, но они дают нам, возможно, большее представление о возможном раздражительном Адаме Смите, особенно если он находился под воздействием алкоголя.

Дополнительную тусклость профилю - опять же, в отличие от Рикардо, Маркса и Парето, чья жизнь, благодаря обширной переписке, может быть реконструирована практически вплоть до каждого дня - придает тот факт, что в жизни Адама Смита есть несколько "белых пятен". Мы не знаем ни об одной его романтической связи; нам остается только гадать, почему почти все десятилетие сороковых годов он прожил с матерью и кузиной, почему его, похоже, никогда не интересовали брак, дети и тому подобное. Ни один из этих вариантов сам по себе не является странным (возможно, он жил с матерью, потому что она ему нравилась, или потому, что холостяку, пишущему книгу, было удобнее, чтобы еду ему готовила мать, чем посещать таверны), но все вместе они заставляют нас задуматься о Смите как о личности. Его решение попросить сжечь все свои рукописи и переписку перед самой смертью, чтобы быть уверенным, что они уничтожены (никакого Макса Брода для Смита!), добавляет еще один слой загадки.

Последняя загадка связана с богатством Адама Смита. После публикации "Богатства народов" он получал 600 фунтов стерлингов годового жалованья как комиссар шотландской таможни, по-прежнему получал ежегодную пенсию в 300 фунтов стерлингов от герцога Бакклеуха и зарабатывал гонорары от своих книг, благодаря чему его доход достигал 1 500 фунтов стерлингов в год. Таким образом, он легко входил в верхний один процент британского распределения доходов. В социальной таблице Джозефа Масси для Англии и Уэльса за 1759 год (которую мы будем использовать ниже) доход на душу населения высшего класса из почти шестидесяти классов, включенных в таблицу, составляет чуть менее 700 фунтов стерлингов. Доход Смита был более чем в два раза выше. Если выразить доход Смита по отношению к среднему заработку того времени (около 28 фунтов стерлингов в год, согласно Масси), то соотношение составит 53 к 1. Если использовать то же соотношение для перевода годового дохода Смита в современное выражение (используя данные за 2020 год по британским работникам с полной и частичной занятостью, средний заработок которых в том году составлял около 25 000 фунтов стерлингов), то он будет равен примерно 1,3 миллиона фунтов стерлингов. Его доход в молодости, пусть и не на таком уровне, тоже был довольно высоким. Но состояние Смита после смерти было относительно скромным. По предположению Дугалда Стюарта, большую часть своей жизни Смит мог заниматься "тайной благотворительностью", обзавестись "небольшой, но прекрасной библиотекой" и обеспечить "простой, хотя и гостеприимный стол, за которым... он всегда был рад принять друзей". Последние две статьи расходов не могут объяснить расхождение, а первая - всего лишь предположение. Мы могли бы выдвинуть различные гипотезы, но все они лишены доказательств; что-то не полностью совпадает, но мы не можем указать на это.

Неравенство в Англии и Шотландии во времена Адама Смита

О социальной структуре Англии времен написания "Богатства народов" Адама Смита в 1776 году лучше всего можно судить по почти современной социальной таблице Масси, составленной за 1759 год. Согласно недавней реструктуризации Роберта Аллена, английское население на 56 % состояло из несельскохозяйственных рабочих (включая слуг и солдат), почти на 20 % - из фермеров и почти на 10 % - из лавочников. (см. рис. 2.1.) Среди оставшихся примерно 15 процентов большинство составляли те, кого сегодня назвали бы "бездомными". Только 4 % составляли капиталисты и всего 1,5 % - дворяне и аристократы. Чтобы перевести эту социальную таблицу в упрощенную визуальную иерархию, представьте себе трехстороннюю пирамиду, основанную на факторах дохода и класса, с вершиной, состоящей из 1,5 процента населения, владевшего землей, следующим слоем, представляющим 4 процента капиталистов, и основанием, состоящим примерно из 95 процентов населения, которые были фермерами, наемными рабочими, самозанятыми и нищими.

Рисунок 2.1. Классовая структура Англии и Уэльса в 1759 году: доли населения и годовые доходы

Примечание: Классы ранжированы слева направо от самых бедных до самых богатых, а линия подчеркивает различия в их среднегодовых доходах на душу населения. Столбики показывают доли населения этих классов (в процентах, доведенных до 100).

Источник данных: Robert C. Allen, "Class Structure and Inequality during the Industrial Revolution: Lessons from England's Social Tables, 1688-1867," Economic History Review, 72:1 (2019): 88-125.

Каковы были относительные доходы основных классов? Семьи лендлордов, согласно таблице Масси, переработанной Алленом, имели средний доход на душу населения 450 фунтов стерлингов в год, капиталисты - 145 фунтов стерлингов в год, а рабочие - 14 фунтов стерлингов в год. Между капиталистами и рабочими находились владельцы магазинов и фермеры, получавшие, соответственно, 27 и 22 фунта стерлингов в год, а в самом низу социальной пирамиды - коттеджники и нищие, получавшие менее 3 фунтов стерлингов в год. Соотношение доходов помещиков и капиталистов составляло примерно 3 к 1, а капиталистов и рабочих - 10 к 1. Таким образом, преимущество помещиков над рабочими составляло колоссальные 30 к 1. Положение человека в обществе во многом определялось тем, какой из трех основных видов факторных доходов - рента, заработная плата или прибыль - он получал. Домовладельцы вряд ли были бедными, а рабочие вряд ли были богатыми.

Усиливалось ли межличностное неравенство во времена Смита или нет? Здесь мы имеем несколько исследований, основанных на одном и том же наборе социальных таблиц. Несмотря на различия в том, как они "переводят" цифры Масси (например, корректируют размер домохозяйства или нет, объединяют определенные социальные группы или нет), все они, похоже, показывают, что во времена Адама Смита неравенство в Англии было очень высоким. По шкале индекса Джини от 0 до 100, по оценкам, он составляет от 45 до 51 пункта Джини. b Это уровень неравенства, который существует в современной Чили или Доминиканской Республике. Он высок, но не выходит за рамки современного опыта. Мы не видим явного роста английского неравенства между 1688 годом, когда Грегори Кинг составил первую социальную таблицу, и 1759 годом, для которого мы имеем социальную таблицу Масси. Как уже говорилось в главе 3, похоже, что устойчивый рост английского (и, скорее всего, британского) неравенства начался только в первой половине XIX века, через два-три десятилетия после публикации "Богатства народов".

Социальные классы у Смита, Рикардо и Маркса

Какие взгляды на мир, касающиеся неравенства и классов, разделяют Смит, Рикардо и Маркс? Стоит упомянуть об этих общих чертах, прежде чем мы начнем рассматривать авторов по отдельности. Во-первых, все трое считают, что функциональное распределение дохода определяет положение человека в межличностном распределении дохода - другими словами, функциональное распределение дохода, практически, само по себе является главным. Межличностное распределение доходов вписывается в него или, скорее, определяется им.

Во-вторых, никто не считал три "функциональных" класса просто случайным набором людей: они подразумевали четкую ранжировку, которая шла от лендлордов или аристократии на вершине, промышленных и финансовых капиталистов в середине, вплоть до самозанятых, крестьян и рабочих (скорее всего, именно в таком порядке). Большое количество, составлявшее, по словам Масси, около 10 процентов населения Англии, были "бродягами, дачниками и нищими". О них нельзя забывать. Их существование было обусловлено, с одной стороны, окончанием феодальной привязанности к земле и юридической обязанностью работать, а с другой - еще не до конца развитой промышленной системой.

Во времена написания Смита Англия и Шотландия были более развиты, чем другие европейские страны. В обеих странах процент самозанятых, то есть фермеров, обрабатывающих свою землю, был, вероятно, ниже, чем во Франции. То, что было типичным британским земельным порядком (и действительно сильно отличалось от порядков, преобладавших в континентальной Европе, Северной Америке и Китае), уже существовало: тройное классовое деление, когда землевладельцы сдавали землю фермерам-арендаторам, а фермеры-арендаторы нанимали наемных рабочих для работы на ней. Степень влияния этой местной британской системы землепользования на интеллектуальную историю политической экономии лучше всего оценить, если вспомнить, что в других странах были гораздо более распространены другие системы: во Франции и других частях континентальной Европы, а также в большей части Китая крестьяне трудились на земле, которой владели; в Индии земельный продукт делился между помещиком и фермером; в Центральной и Восточной Европе землю обрабатывали люди, которые по закону были обязаны предоставить владельцу определенное количество дней работы бесплатно; а в России, на Карибах и в южных частях Северной Америки этот принудительный труд выполняли крепостные и рабы. Ни в одной из этих других систем мы не видим капиталистов-фермеров - людей, которые, как будет показано в главе 3, сыграли столь важную роль в ранних британских трудах по экономике и повлияли на наши представления о классовой структуре вплоть до настоящего времени.

В-третьих, Смит, Рикардо и Маркс принимают как само собой разумеющуюся упрощенную модель классовых доходов, согласно которой "каждый" представитель высшего класса имеет более высокий доход, чем тот, кто принадлежит к низшему классу. Это означает, говоря современным методологическим языком, что доходы разных классов не пересекаются. Очевидно, что это упрощение: в социальных таблицах, как и в реальности, есть рабочие и самозанятые (включая, например, самозанятых купцов) с доходами выше, чем доходы некоторых капиталистов. Тем не менее использовать это упрощение было разумно, потому что в большинстве случаев оно соответствовало действительности: доходы разных классов редко пересекались, а доход человека часто состоял исключительно из одного вида дохода, независимо от того, поступал ли он от капитала, труда или земли. (Вспомните, например, романы Джейн Остин, где богатые люди, населяющие все ее книги, получают доход исключительно от владения землей или капиталом, а бедные, которых редко можно увидеть, зависят исключительно от своего труда.) Немногие помещики были также промышленными капиталистами, и, вероятно, еще меньше промышленных капиталистов работали по найму. Существовало двойное расслоение: между классами, которые были иерархически упорядочены, и между различными видами доходов, которые редко смешивались в рамках одного человека.

Это упрощение было особенно справедливо для рабочих и крестьян, которые вряд ли жили лучше, чем купцы, и уж тем более вряд ли жили лучше, чем капиталисты. В отличие от них, доходы лавочников и торговцев варьируются в широком диапазоне: в социальной таблице Масси самые богатые купцы входят в верхний один процент, в то время как бедные купцы находятся примерно на среднем уровне распределения доходов.

В стратифицированных обществах функциональное распределение напрямую переходит в межличностное. Вероятно, это главная причина, по которой никто из этих авторов не рассматривает межличностное распределение как отдельную тему. Поразительно, как редко Смит, Рикардо и Маркс упоминают неравенство в современном понимании этого термина. Как мы увидим позже, этот термин практически не встречается у Маркса, хотя Маркс (очевидно) критиковал капитализм и был обеспокоен - или скорее рад, поскольку он предвещал конец капитализма - тем, что он в некоторых работах считал растущей неравенством рабочего класса. Выделение неравенства между людьми должно было показаться автору "Капитала" излишним, учитывая, что классовое расслоение так явно подразумевает различные уровни доходов. То же самое было верно и для Рикардо.

Что такое процветающее общество?

Книга "Богатство народов" была опубликована всего через тринадцать лет после "Деревенской философии" Мирабо и Кеснея, но она представляет нам совершенно иную картину экономики и, в некоторой степени, мира. В отличие от книги Кеснея, где центральное место занимает сельское хозяйство, здесь это место занимает промышленность. От "Philosophie rurale", где представлены типичные классы сельскохозяйственного общества, основанные на юридически определенных поместьях, мы переходим к смитовским рабочим, капиталистам и землевладельцам - четкой трехчастной классовой структуре, которую мы и сегодня используем для развивающихся стран, - и к бинарной структуре (рабочие и капиталисты), которая, начиная с Маркса, характерна для более развитых капиталистических экономик. Тем не менее, как пишет Уэсли Митчелл, "теория распределения Адама Смита является скорее случайной, чем кардинальной частью его системы". Конечно, теория распределения Смита была выведена довольно случайным образом. Его интересовали главным образом три компонента, составляющие "естественную цену" товара (рента, прибыль и заработная плата), а теория распределения и связанная с ней классовая структура возникли как субпродукт ценообразования. Какой бы случайной ни была эта теория, однако ее развитие все же стало для Смита - и, возможно, для более поздних экономистов - важным началом. В ней были представлены три основных класса западного капитализма. c

Введение классов также позволило Смиту выдвинуть радикальную точку зрения, значение которой трудно переоценить: богатство страны неотличимо от условий жизни ее самого многочисленного класса - рабочих. Это означало серьезный разрыв с позицией меркантилистов, которые считали, что значение имеет только богатство правящих классов и богатство государства. Эта новая точка зрения была высказана Кеснеем и физиократами, как показано в главе 1, но не была изложена ими так решительно, как Смитом, отчасти из-за эллиптического стиля письма физиократов, а отчасти потому, что они связывали процветание самого многочисленного класса со своими проблемами, связанными с недостаточным потреблением. Не всегда ясно, рассматривали ли они рост благосостояния рабочих и фермеров как благо само по себе, как признак процветающего общества или просто как нечто необходимое, чтобы не попасть в ловушку недопотребления.

У Смита впервые в истории политической экономии мы встречаем идею о том, что важно благосостояние самой многочисленной группы: "Высокую цену труда следует рассматривать не просто как доказательство общего благосостояния общества, которое может позволить себе хорошо оплачивать труд всех, кого оно нанимает; ее следует рассматривать как то, что составляет самую суть общественного благосостояния, или как то, в чем общественное благосостояние, собственно, и состоит". Отметив, что "слуги, рабочие и служанки разного рода составляют гораздо большую часть каждого большого политического общества", Смит добавил, что "то, что улучшает положение большей части, никогда не может рассматриваться как неудобство для целого. Ни одно общество не может быть процветающим и счастливым, если большая часть его членов бедна и несчастна". Это была поистине революционная идея, и она остается таковой, даже если к настоящему времени приобрела статус здравого смысла.

Отношение к богатым в "Теории нравственных чувств" и "Богатстве народов

Теория нравственных чувств" и "Богатство народов" - очень разные книги, охватывающие разные темы и рассчитанные на разную аудиторию. Внимание экономистов, естественно, направлено на "Богатство народов", однако "Теория нравственных чувств" в последнее время стала более читаемой и часто цитируется ими. Существенные различия между этими двумя работами начинаются с того, что "Теория нравственных чувств" посвящена нашим отношениям с самыми близкими людьми (семьей, друзьями и сверстниками), тогда как "Богатство народов" рассматривает наши отношения и поведение в большом мире: наши отношения с людьми, с которыми мы взаимодействуем по экономическим причинам. Разница в фокусе очевидна из названий (хотя мы, возможно, настолько привыкли к ним, что не обращаем внимания на их смысл). В одном случае Смит имеет дело с моральными чувствами, а в другом - с достижением богатства - две совершенно разные вещи.

Смит в "Теории нравственных чувств" - философ-моралист, и эта книга, согласно точке зрения, которую недавно распространил Амартия Сен, в некоторых отношениях может рассматриваться как более "мягкая", чем "Богатство народов", которую Джордж Стиглер незабываемо назвал "огромным дворцом, воздвигнутым на граните корысти". В "Теории нравственных чувств" большое внимание уделяется нашей способности понимать других. Беспристрастный зритель", которого Смит представляет на ее страницах, наделен эмпатией и способностью понимать мотивы и поведение других людей. Использование в нарративе такого сопереживающего зрителя подчеркивается Сеном как главное преимущество перед сухими "договорными" теориями вроде теории Ролза, которые не позволяют внешнему наблюдателю высказывать свое мнение и тем самым, по мнению Сена, исключают возможность того, что участники договора сами будут судить о себе из внешнего источника. Идея Роулза о том, что беспристрастность требует от лиц, принимающих решения, принять "завесу неведения" относительно своих собственных интересов, по словам Сена, "воздерживается от того, чтобы ссылаться на пристальный взгляд (выражаясь языком Смита) "глаз остального человечества". В отличие от этого, эмпатия мало присутствует в "Богатстве народов", где достаточно руководствоваться собственными интересами и разумом и предполагать, что другие тоже руководствуются ими.

Однако когда речь заходит об отношении Смита к неравенству и классовому обществу, предполагаемая "мягкость" "Теории нравственных чувств" не приводит к более эгалитарной позиции. Напротив, в вопросах распределения "Теория нравственных чувств" гораздо более сурова и непреклонна. Книга во многом моралистична и религиозна по тону и содержанию, в ней много уничижительных замечаний о моральных недостатках богатых, но она допускает неизменность классовой структуры. Высшие классы могут подвергаться насмешкам в "Теории нравственных чувств", но их право быть на вершине никогда не ставится под сомнение, как и происхождение их богатства. Квазирелигиозное принятие иерархии богатства ярко иллюстрируется в отрывке, где Смит впервые своей работе упоминает о действии "невидимой руки" в экономике. Говоря о потребительских привычках тщеславных и алчных богачей, он пишет:

Невидимая рука ведет их к почти такому же распределению предметов первой необходимости, какое было бы сделано, если бы земля была разделена на равные части между всеми ее обитателями, и таким образом, сами того не желая и не зная, они продвигают интересы общества и дают средства к размножению рода. Когда Провидение разделило землю между несколькими владыками, оно не забыло и не оставило без внимания тех, кто, казалось бы, остался в стороне от раздела.

Примечательно то, что социальный порядок, сформированный существованием большой разницы в доходах, принимается и даже приветствуется, поскольку богатые, желая получить товары и услуги, предоставляемые бедными, обязательно потратят часть своих собственных доходов. По той же логике любое распределение доходов, каким бы несправедливым оно ни было, может быть признано приемлемым и даже восхваляемым, поскольку все мы знаем, что богатые не могут жить, проедая свое золото и засыпая на нем. Они нуждаются в других, чтобы производить то, что необходимо для их существования, и должны платить другим за этот труд. Но этот факт ни в коем случае не может служить оправданием их высоких доходов или делать распределение приемлемым. Аргументы в пользу того или другого следует искать в другом месте. Особенно поражает последнее, очень панглоссианское, предложение процитированного отрывка, в котором говорится, что все в этом мире неравенства оказывается идеально устроенным для наилучшего возможного исхода. Логику этого предложения можно расширить по своему усмотрению, например, утверждая, что даже такое распределение доходов, при котором все доходы получает бесконечно малое меньшинство, является частью Божьего замысла. Обращение к провидению (когда все остальное не работает) не является чем-то необычным в "Теории нравственных чувств", но использование его для обоснования явно несправедливого социального порядка - редкость.

В самом деле, нетрудно показать, что с точки зрения бедняка иметь собственный участок земли для работы - далеко не то же самое, что зависеть от готовности богатых нанимать его услуги, независимо от того, как мы измеряем "то же самое" - в терминах дохода, индивидуальной активности, власти или счастья. Отрывок Смита крайне реакционен, и можно даже заметить определенный цинизм в его утверждении, что богатые своими расходами "делают почти такое же распределение предметов первой необходимости, какое было бы сделано, если бы земля была разделена на равные части между всеми ее обитателями", и далее, что они "потребляют немного больше, чем бедные". Подобные заявления поражают: если читать их буквально, то они подразумевают, что любое распределение, каким бы неравным и несправедливым оно ни было, ничем не хуже другого, и что во всех этих случаях богатые и бедные получают примерно одинаковые доли. (Возникает вопрос, почему же тогда богатых называют "богатыми"?) Подобных аргументов нет и в "Богатстве народов", где, пожалуй, единственными людьми, которых критикуют за происхождение их состояний, являются богатые.

Чтобы еще больше снизить значимость неравного богатства, в "Теории нравственных чувств" Смит описывает распространенный самообман: наше воображение побуждает нас искать более прекрасные вещи, полагая, что они сделают нас счастливыми. Это заставляет нас упорно трудиться и рисковать, чтобы увеличить свое богатство и величие, часто таким образом, что это способствует развитию человеческой промышленности и прогресса в целом. Таким образом, это позитивная сила. Но это богатство не приносит нам счастья, и "нищий, сидящий на обочине дороги, не обладает той безопасностью, за которую сражаются короли". Это, в свою очередь, означает, что реальное неравенство в счастье между людьми гораздо меньше, чем видимое неравенство, измеряемое в материальных благах. В то время как разрыв в богатстве может быть большим, разрыв в счастье гораздо меньше, а возможно, и вовсе отсутствует. Таким образом, значение фактического неравенства доходов сводится к минимуму, и богатые люди могут спокойно нанимать бедных и потреблять их богатства, которые, по мнению Смита, вряд ли сделают их счастливыми.

Заметное различие между этими двумя работами можно увидеть в различном использовании языка, который является "хлебом и маслом" религиозно настроенного философа-моралиста, а именно: ссылки на Бога, Божественное, Провидение и Великого Создателя. Эти четыре термина встречаются 149 раз в "Теории нравственных чувств" и только шесть раз в "Богатстве народов". И это несмотря на то, что последняя работа почти в три раза длиннее. Иными словами, частота использования Смитом терминов, обозначающих божество, в "Теории нравственных чувств" почти в пятьдесят раз выше, чем в "Богатстве народов". Это совсем не удивительно в свете того, что мы уже говорили ранее: Теория нравственных чувств написана теистическим философом-моралистом и, можно даже сказать, проповедником. "Богатство народов" написано глубоко скептическим, даже осуждающим, наблюдателем экономической жизни и общественных нравов. Эссеист Нирад Чаудхури однажды описал человеческую жизнь как четвертую, последнюю, стадию "сурового, почти ликующего отчаяния". Это вполне применимо к автору "Богатства народов". Это не относится к автору "Теории нравственных чувств".

В "Теории нравственных чувств" богатых высмеивают за их поведение (за "фатумность накопления богатства") и за их структуру расходов, но их статус и богатство не подвергаются сомнению. Эта точка зрения схожа с точкой зрения Торстейна Веблена в "Теории класса досуга" (написанной через полтора века после "Теории моральных чувств"), поскольку оба высмеивают тех, кто богаче, удачливее и выше в социальной иерархии, но никогда не отрицают их права быть там - и никогда не предусматривают ситуацию, когда такой иерархии не существует. Несмотря на эту насмешку над богатыми (или, возможно, благодаря ей, поскольку он уклоняется от более глубокого исследования истоков власти богатых людей), Смит часто предстает в "Теории нравственных чувств" не просто консерватором, а откровенным реакционером.

Если подытожить взгляды Смита в "Теории нравственных чувств", то можно сказать, что он считал, что бедные должны смириться со своим положением, потому что оно предопределено божественной волей и именно так устроены все общества, а богатые, по его мнению, не обязательно добродетельны. Тем не менее, он считал, что происхождение богатства богатых не следует рассматривать слишком пристально. Что касается бедных, то хотя аргумент о том, что их бедность может быть компенсирована в "потустороннем мире", никогда не высказывается прямо, он часто появляется под тонкой теологической оболочкой. Ничего из этого квазирелигиозного объяснения неравенства, как мы увидим далее, не будет сделано в "Богатстве народов".

Вопрос о доходах богатых

Когда мы переходим от "Теории нравственных чувств" к "Богатству народов", мы вступаем в царство сурового реализма и собственных интересов; мы переходим в мир экономических взаимодействий, которые по определению являются отношениями с незнакомцами. Мы также переходим от органических сообществ, где наше поведение окрашено сочувствием и даже альтруизмом (или, как мы только что видели, согласием с явной несправедливостью), к миру механических сообществ, где правила иные. Действительно, для того чтобы "Богатство народов" стояло прочно и высоко, достаточно собственного интереса; в этом отношении Смит проявляет достойную похвалы экономию на допущениях. Нам не нужно слишком много допущений, чтобы объяснить поведение людей в Великом обществе. Достаточно принять, что они следуют своим собственным интересам и рациональны.

Но - и это большая разница в отношении к богатым - если "Теория нравственных чувств" попустительски относится к иерархии, то "Богатство народов" реалистично и сурово. В ней открыто критикуются богатые люди, то, как они приобрели свое богатство, и то, как они используют его для дальнейшего обогащения и расширения своих возможностей. В некоторых поступках этих людей Смит видит лишь ханжеское позерство: "Я никогда не знал ничего хорошего от тех, кто стремится торговать ради общественного блага. Это жеманство, действительно, не очень распространено среди купцов, и нужно совсем немного слов, чтобы отучить их от него". В некоторых отрывках он относится к ним с язвительным сарказмом: "Недавнее решение квакеров в Пенсильвании отпустить на свободу всех своих негров-рабов может убедить нас в том, что их число не может быть очень большим".

Даже религия, которую исповедуют люди, спускается на землю и не избегает осмеяния (что невозможно представить в "Теории нравственных чувств"):

Законы о кукурузе можно сравнить с законами о религии. Люди настолько заинтересованы в том, что касается либо их пропитания в этой жизни, либо их счастья в жизни будущей, что правительство должно уступить их предрассудкам и, чтобы сохранить общественное спокойствие, установить ту систему, которую они одобряют. Возможно, именно по этой причине мы так редко встречаем разумную систему, установленную в отношении любого из этих двух основных объектов.

Будучи более реалистичной и "жесткой", "Богатство народов" в вопросах неравенства гораздо более "левая" книга, чем "Теория нравственных чувств". Она не признает этическую обоснованность иерархии между классами: доходы богатых часто достаются несправедливо. Богатые люди вполне могут находиться на вершине пирамиды, но это не значит, что они достойны этого, или что их доходы и то, как они попали на вершину, должны оставаться неизученными и некритичными. Высокий доход действительно часто является продуктом сговора, монополии, грабежа или использования политического влияния. О сговоре Смит пишет следующее:

Люди одной профессии редко собираются вместе, даже для того, чтобы повеселиться и развлечься, но разговор заканчивается заговором против общества или какими-то ухищрениями, направленными на повышение цен. Предотвратить такие встречи невозможно никаким законом, который либо мог бы быть исполнен, либо соответствовал бы свободе и справедливости. Но хотя закон не может помешать людям одной профессии иногда собираться вместе, он не должен ничего делать для облегчения таких собраний, тем более делать их необходимыми".

И о монополии:

Говорят, что на островах пряностей голландцы сжигают все пряности, которые в плодородный сезон производят сверх того, что они рассчитывают реализовать в Европе с такой прибылью, которую считают достаточной. ... Различными способами угнетения [голландцы] сократили население некоторых Молуккских островов почти до количества, достаточного для снабжения свежей провизией и другими жизненно необходимыми товарами их собственных... гарнизонов".

Как косвенно следует из текста, стремление к монопольной прибыли заставляет голландских колонизаторов не только притеснять представителей местного населения, но и убивать их, чтобы их численность стала "оптимальной" с точки зрения производства пряностей и обслуживания иностранцев.

Что касается грабежа, то торговые компании (Британская Ост-Индская компания и ее голландский аналог, Vereenigde Oostindische Compagnie, или VOC) и торговые республики подвергаются особому осуждению, поскольку их прибыль является результатом неприкрытого грабежа:

Правительство исключительной компании купцов - это, пожалуй, худшее из всех правительств для любой страны".

И далее о грабежах:

Великие армии, шедшие со всех концов на завоевание Святой земли, оказывали чрезвычайную поддержку судоходству Венеции, Генуи и Пизы, иногда перевозя их туда, но всегда снабжая провизией. Они были, если можно так выразиться, комиссарами этих армий; и самое разрушительное безумие, когда-либо постигавшее европейские народы, стало источником богатства для этих республик".

И наконец, о политическом влиянии:

Член парламента, поддерживающий каждое предложение об укреплении этой монополии [на внешнюю торговлю], непременно приобретет не только репутацию понимающего торговца, но и большую популярность и влияние в среде людей, численность и богатство которых делают их очень важными. Если же он, напротив, выступает против них, и тем более если он обладает достаточным авторитетом, чтобы помешать им, то ни самая признанная честность, ни высокое звание, ни величайшие государственные заслуги не смогут защитить его от самых позорных злоупотреблений и клеветы, от личных оскорблений, а иногда и от реальной опасности, возникающей из-за наглого бесчинства разъяренных и разочарованных монополистов".

Скептический взгляд, пронизывающий "Богатство народов", распространяется не только на капиталистов и купцов. Он распространяется и на дворянство:

Законы [запрещающие дробление больших поместий] считаются необходимыми для сохранения этой исключительной привилегии дворянства на великие должности и почести своей страны; и этот порядок, узурпировав одно несправедливое преимущество над остальными своими согражданами, чтобы их бедность не сделала его смешным, считается разумным, чтобы они имели другое.

Богатые не только лишаются права на моральное превосходство, но и, поскольку происхождение их богатства подвергается тщательному изучению, разрыв в благосостоянии может быть признан продуктом несправедливого социального порядка или несправедливого коммерческого общества. К этому вопросу я вернусь ниже.

Заработная плата, рента и доходность капитала по мере развития общества

Каков взгляд Адама Смита на трудовые доходы? Реалистичный или критический взгляд на доходы высших классов в "Богатстве народов" сопровождается акцентом на благосостоянии низших классов: передовое общество не может быть обществом, где рабочим плохо платят. Успех общества оценивается по тому, насколько хорошо живет самый многочисленный класс в этом обществе. Смит проводит неблагоприятный контраст между, с одной стороны, Испанией и Португалией, чьи небольшие правящие классы демонстрируют высокое благосостояние, в то время как все остальные бедны, и, с другой стороны, Нидерландами, которые, по общему мнению, были самой процветающей страной того времени, с их высокими зарплатами и низкой процентной ставкой. По мнению Смита, высокая заработная плата и низкая норма процента - наиболее желательные черты любого общества, которое стремится к экономическому прогрессу и соблюдению разумной справедливости. "Норма прибыли, подобно ренте и заработной плате, не растет с процветанием и не падает с упадком общества", - пишет он . "Напротив, она, естественно, низка в богатых и высока в бедных странах, и всегда наиболее высока в странах, быстрее всего идущих к разорению".

Дело не только в том, что высокий процент - признак застойных обществ с незащищенными правами собственности (здесь Смит упоминает Османскую империю, Индию и Китай), но и в том, что низкая процентная ставка имеет то преимущество, что людям трудно жить за счет своего богатства, не работая: "В стране, которая приобрела все свои богатства, где в каждой конкретной отрасли бизнеса имеется наибольшее количество запасов, которые могут быть использованы... ставка процента... была бы достаточно низкой, чтобы сделать невозможным для любого, кроме самого богатого человека, жить на проценты со своих денег". Таким образом, по счастливому совпадению, то, что кажется экономически выгодным и ассоциируется с более развитыми обществами и меньшим неравенством, также признается этически предпочтительным.

Когда благосостояние большинства, что по сути означает высокую зарплату для рабочих, становится критерием, по которому можно судить о том, насколько хорошо живет общество, мы сталкиваемся с новым и очень современным представлением о том, что такое хорошее общество. Смит вводит термин comeattibleness, означающий степень, в которой трудящиеся классы могут позволить себе то, что им нужно: "То состояние является изобильным, когда предметы первой необходимости и удобства жизни легко доступны... и ничто другое не может заслужить название изобилия, кроме этой доступности". Такое отождествление прогресса государства с благосостоянием его самого многочисленного класса может быть бесспорным сегодня, но не было принято во времена Смита, когда страдания рабочих классов часто считались их неизбежной участью или даже желательными, поскольку только угроза голода и нищеты могла заставить бедняков работать. d Всего за шесть лет до публикации "Богатства народов" Артур Янг знаменито написал, что "все, кроме идиотов, знают, что низшие классы нужно держать в бедности, иначе они никогда не станут трудолюбивыми".

Поэтому вполне понятно, что Смит не верил, что заработная плата, независимо от системы и состояния общества, будет оставаться на уровне прожиточного минимума, достаточного только для физического выживания. Более того, Смит указывал, что понятие "средства к существованию" не является константой человеческого состояния, а может меняться в зависимости от времени и места. Он признавал предметами первой необходимости "не только то, что дано природой, но и то, что установленные правила приличия сделали необходимым для самых низших слоев населения".

Необходимости не следует воспринимать как фиксированный набор товаров и услуг, предоставляемых раз и навсегда. Это, конечно, открывает возможность роста реальной заработной платы по мере развития общества - Смит прямо заявляет об этом. Поскольку в более развитых обществах также ниже процентная ставка, такое сочетание факторных доходов (более высокая заработная плата, более низкий процент) предполагает общество с меньшим межличностным неравенством. Таким образом, Смит создает неявную теорию распределения доходов, согласно которой неравенство между капиталистами и рабочими, а возможно, и между отдельными людьми в обществе в целом, уменьшается по мере развития экономики.

Однако мы также должны учитывать третий фактор производства - землю и ее доходность, ренту. Ситуация усложняется тем, что реальная рента также должна расти по мере развития общества, причем не только в абсолютном размере, но и пропорционально общему объему производства. Это происходит потому, что общественный прогресс влечет за собой увеличение спроса на ряд товаров (помимо продуктов питания), которые либо выращиваются на земле (например, хлопок), либо добываются из нее путем добычи. Поскольку богатеющее население требует больше таких товаров, стоимость земли растет, а ее владельцы получают более высокую ренту. Таким образом, интересы рабочих и помещиков совпадают с интересами общества, поскольку положение и рабочих, и помещиков улучшается по мере развития общества. Класс, на чьи доходы негативно влияет развитие, - это класс капиталистов (работодателей или хозяев в терминологии Смита), поскольку норма прибыли или процента, составляющая его доход, неизбежно уменьшится.

Таким образом, неявная теория Смита о распределении доходов становится более сложной, поскольку предполагается, что доходы верхних и нижних слоев населения будут расти по мере развития общества, а доходы тех, кто находится в середине, будут сокращаться. Возможно, это правда, что прогресс приведет к общему снижению неравенства из-за огромного количества бенефициаров (как мы видели, 80 % населения Англии/Британии во времена Смита составляли рабочие и крестьяне), но можно также ожидать большей поляризации общества по мере того, как высший класс (лендлорды, 1,5 % населения) будет становиться все более богатым. Можно сказать, что, по мнению Смита, развитие приводит к меньшему неравенству доходов (как мы измеряем его сегодня с помощью обычных синтетических показателей неравенства, таких как коэффициент Джини), но, возможно, также приводит к большей поляризации и еще большей доле верхнего одного процента, который, вероятно, в основном является помещиком.

Наконец, примечательно, что в одном из немногих замечаний Смита, касающихся неравенства как такового (а их, при самом щедром толковании, всего полдюжины), он сравнивает уровни неравенства в Северной Америке и Франции. Несмотря на то, что Франция - более богатая страна, Смит замечает, что "из-за более неравномерного распределения богатства там гораздо больше бедности и нищеты", чем в Америке. Даже рабы в Америке, по косвенным признакам, считаются более обеспеченными, чем бедняки во Франции.

Реальная и относительная заработная плата в развитом обществе

Разница в реальной заработной плате используется Смитом для проведения различий между прогрессирующими, стационарными и упадочными обществами. Это можно рассматривать как часть стадиального взгляда на историю - особенно если читать его вместе с третьей книгой "Богатства народов", где обсуждается "естественный прогресс изобилия" с римских времен, - но это также справедливое описание обществ в эпоху самого Смита. Как уже упоминалось, он обнаруживает, что реальная заработная плата в разных странах не одинакова, начиная с того, что в Европе она гораздо выше, чем в Китае или Индии. Смит также использует заработную плату для ранжирования стран Европы: Реальная заработная плата в Нидерландах самая высокая, поэтому Нидерланды считаются самой развитой страной, за ними следует Англия, затем Шотландия, Франция и, гораздо ниже, Польша и Россия. (Путешествия Смита по Европе в 1765-1766 годах, а также его работа в таможенном совете, должно быть, дали ему некоторые основания для такого ранжирования).

Если сегодня мы склонны считать, что уровень ВВП на душу населения и уровень реальной заработной платы коррелируют, то для Смита высокий уровень заработной платы был связан с темпами роста страны. Смит неоднократно повторяет, что именно высокие темпы роста страны определяют уровень ее заработной платы. Очевидно, он считал это достаточно важным, чтобы настаивать на этом. Сегодня это может вызвать у нас недоумение: Высокие темпы роста Китая в XXI веке не делают китайскую зарплату выше американской. Однако этому есть возможное объяснение. Хотя Смит не говорит об этом прямо, он, по-видимому, предполагает, что до недавнего времени (то есть до торговой революции) все страны были примерно одинаково бедны, а заработная плата во всех них была близка к физиологическому прожиточному минимуму. Только по мере того, как некоторые страны развивались, реальная заработная плата росла. Именно в этом смысле, как мне кажется, можно говорить о том, что темпы роста экономики определяют реальную заработную плату: страны с более высокими темпами роста во времена Смита были теми, кто избежал мальтузианской ловушки (термин, который, конечно, не существовал в то время) и увидел рост реальной заработной платы. В качестве примера можно привести колониальные государства Северной Америки, которые упоминаются в конце "Богатства народов" в связи с их высокими зарплатами.

Когда речь заходит об относительной заработной плате рабочих (занятых разными видами труда), утверждается, что она различается больше, чем нормы прибыли у капиталистов (вкладывающих деньги в разные профессии). Это объясняется тем, что рабочие заняты в самых разных профессиях, и в некоторых из них (будь то опасные или грязные условия труда, неблаговидные или требующие длительного и дорогостоящего обучения) высока компенсационная составляющая заработной платы. Норма прибыли, тем временем, не так сильно различается при различных видах использования капитала, поскольку капитал более аморфен и может гораздо легче, чем труд, перемещаться между профессиями для выравнивания отдачи.

После длительного исследования, проведенного в конце первой книги и во второй книге "Богатства народов", Смит приходит к выводу, что относительная заработная плата и относительная прибыль - то есть диапазоны заработной платы и нормы прибыли - не зависят от развитости или упадка общества. Все зарплаты растут или падают вместе, не меняясь относительно друг друга, и то же самое верно для прибылей:

Пропорция между различными ставками заработной платы и прибыли при различных видах использования труда и акций, по-видимому, не сильно зависит ... от богатства или бедности, прогрессирующего, стационарного или упадочного состояния общества. Такие революции в общественном благосостоянии, хотя и влияют на общие ставки заработной платы и прибыли, в конечном счете должны одинаково влиять на них во всех различных видах занятости. Поэтому пропорция между ними должна оставаться неизменной и не может быть изменена, по крайней мере, в течение сколько-нибудь значительного времени, никакими подобными революциями.

Это, пожалуй, не самая удовлетворительная часть "Богатства народов", поскольку можно было бы ожидать, что технологические изменения или даже усиление разделения труда, представленное в самом начале книги, окажут различное влияние на заработную плату различных профессий и на заработную плату работников разной квалификации. Всю тему технологических изменений и их влияния на труд (которая, как мы увидим, вызвала головную боль у Рикардо) Смит просто обходит стороной. Доходы трех основных факторов производства могут изменяться по-разному по мере развития общества, но внутри каждого из них относительность не затрагивается.

Неявная теория распределения доходов и недоверие к капиталистам

Неявная теория Смита о распределении доходов тесно связана с его недоверием к капиталистам как лицам, влияющим на экономическую политику. По мнению Смита, более высокие доходы рабочих и лендлордов, получаемые в результате развития общества, приводят интересы этих двух классов в соответствие с интересами общества в целом. Для капиталистов ситуация обратная. Более развитые общества ассоциируются с большим изобилием капитала и более низкой нормой прибыли. (На сайте норма прибыли снижается, потому что более богатый капитал создает более жесткую конкуренцию между капиталистами). Тот факт, что капиталисты только теряют от развития, делает их очень подозрительной группой для дачи советов по экономической политике. Это тем более верно, что, по мнению Смита, ни домовладельцы, ни рабочие не способны убедительно обосновать выгодную для них (и, в свою очередь, для общества) политику, учитывая праздность домовладельцев и необразованность и лень рабочих. Капиталисты, напротив, очень искусны в вопросах политического убеждения и пропаганды. Но их взгляд на мир узок, а их советам, поскольку их интересы не совпадают с интересами общества, не стоит доверять:

К предложению любого нового закона или правила торговли, исходящего от этого ордена [работодателей], всегда следует прислушиваться с большой осторожностью, и оно никогда не должно быть принято до тех пор, пока не будет долго и тщательно изучено, не только с самым скрупулезным, но и с самым подозрительным вниманием. Оно исходит от ордена людей, чьи интересы никогда не совпадают с интересами общества, которые обычно заинтересованы в том, чтобы обманывать и даже угнетать общество, и которые, соответственно, во многих случаях и обманывали, и угнетали его".

Тени теории "гегемонии" Грамши скрываются за спиной. И чтобы не показалось, что это единичное высказывание, оно почти повторяет другое: "Интересы торговцев, однако, в любой конкретной отрасли торговли или производства всегда в некоторых отношениях отличаются от интересов общества и даже противоположны им".

Таким образом, теория распределения доходов Смита лежит в основе его скептического отношения к политической роли капиталистов. Их советы будут только тормозить экономическое развитие, потому что им самим нечего выиграть от более развитого общества. В одном из знаменитых отрывков Смит противопоставляет "гений британской конституции, которая защищает и управляет Северной Америкой, и гений меркантильной компании, которая угнетает и властвует в Ост-Индии". И в самом явном отказе от политической роли владельцев капитала, Смит пишет:

Но подлая алчность, монополистический дух купцов и фабрикантов, которые не являются и не должны быть правителями человечества, хотя, возможно, и не могут быть исправлены, могут быть легко предотвращены от нарушения спокойствия кого-либо, кроме них самих.

Таблица 2.2 Выровненные и невыровненные интересы классов

Арендодатели

Капиталисты

Рабочие

С "улучшением общества" класс ...

Прибыль (при увеличении арендной платы)

Теряет (при снижении прибыли)

Прирост (по мере роста реальной заработной платы)

Способность класса убеждать политиков ...

Низкий (из-за праздности)

Высокий (благодаря софистике)

Низкий (из-за отсутствия образования)

По отношению к общим общественным интересам собственные интересы класса являются ...

Выровненный

Напротив

Выровненный

Взгляд Смита на распределение доходов с восхитительной ясностью изложен в заключении последней ("очень длинной", по словам самого Смита) главы первой книги "Богатства народов". Мы можем кратко изложить его в таблице выше.

Хотя в основе "Богатства народов" лежат корыстные интересы, верно и то, что корыстные интересы некоторых людей могут работать против более широких общественных целей или социального "улучшения". Из этой дискуссии мы ясно видим, что не все корыстные интересы в равной степени заслуживают уважения. Своекорыстие крупных монополистов, правительственных чиновников и отраслей, находящихся под защитой государства, глубоко пагубно для всего общества и должно быть сдержано. Основное отличие от "Теории нравственных чувств", а также от некоторых более поздних историков экономики, которые игнорируют язвительные замечания Смита в адрес правящих классов, заключается в том, что Смит ставит под сомнение справедливость некоторых высоких доходов и утверждает, что интересы капиталистов часто идут вразрез с интересами общества. Эти два конкретных критических замечания никогда не направлены против рабочих и крестьян в "Богатстве народов". Рабочие и крестьяне освобождаются от критики, как можно подумать, не потому, что Смит считает их морально лучше, а потому, что им не хватает богатства и политической власти, чтобы навязать свои собственные интересы. Богатство не рассматривается как обязательно моральное зло, но считается, что оно дает его обладателям возможность продвигать узкие интересы, не считаясь с тем, что является социально желательным. Кроме того, интересы рабочих, по мнению Смита, в большей степени соответствуют интересам общества.

Важно подчеркнуть, что критика Смитом роли капиталистов в формировании политики основана не на конкретных случаях монополистического поведения, сговора и т. п., а на его более общем мнении, что интересы капиталистов не совпадают с интересами общества, поскольку их источник дохода (прибыль) неизбежно снижается по мере "общего прогресса изобилия".

Изложенный здесь аргумент можно интерпретировать так, что Смит представляет две версии капиталистического или торгового общества: конкурентную, которая является системой "естественной свободы", где доходы приобретаются справедливым путем, и другую, основанную на кумовстве или политическом капитализме, где доходы являются продуктом мошенничества, монополии или грабежа. На мой взгляд, мало сомнений в том, что Смит рассматривает последний как "реально существующий капитализм", и что он возводит полностью конкурентный капитализм в ранг общества, достижение которого должно быть целью философа или политика. Моральная, а порой и насмешливая критика богатых в "Теории нравственных чувств" становится в "Богатстве народов" критикой, основанной на политической экономии. Почему? Потому что доходы, полученные благодаря политической власти, монополии или продвижению определенных интересов, не только несправедливы; они также, тормозя развитие, подрывают экономическую эффективность.

Таким образом, в "Богатстве народов" сходятся две важные критики несправедливо нажитого богатства: одна осуждает его по философским или моральным соображениям, а другая раскрывает его пагубное влияние на экономический рост. Последняя, конечно, является инструментальной критикой неравенства. Но это критика, которая имеет смысл только в мире "Богатства народов", главной целью автора которого было раскрыть принципы, ведущие к материально более богатой жизни. e

Мы начинаем понимать возможное единство целей "Теории нравственных чувств" и "Богатства народов". В долгосрочной перспективе мир сопереживания невозможен без достижения достаточного материального благосостояния. Поэтому мир "Богатства народов" "естественно" стоит на первом месте: он закладывает материальный фундамент для мира "Теории нравственных чувств". Возможно, можно даже сказать, что при наличии материальных основ процветания вполне оправданно, что в "Теории нравственных чувств" богатые подвергаются лишь насмешкам. Нам не нужно слишком настаивать на несправедливости доходов богатых людей, если все мы достаточно обеспечены; мы можем ослабить бдительность и просто улыбаться глупостям миллиардеров.

Выводы

Какие ключевые моменты из книги Смита "Богатство народов" нас интересуют? Их шесть. Во-первых, процветание самого многочисленного класса (рабочих и крестьян) является показателем экономического успеха государства. Во-вторых, в передовых обществах высокая заработная плата и низкая отдача на капитал. В-третьих, многие высокие доходы приобретаются обманным путем, и поэтому богатые не могут претендовать на моральное превосходство. В-четвертых, условия, обеспечивающие экономическое процветание, те же, что и условия, обеспечивающие справедливость доходов. В-пятых, существует неявная теория распределения доходов, согласно которой рента и зарплата растут по мере развития общества, а прибыль и процентные ставки падают, так что общее неравенство, вероятно, уменьшается, хотя и ценой большей концентрации доходов на вершине (домовладельцы становятся богаче). В-шестых, и это очень важно, как результат конкретной теории распределения доходов Смита, капиталисты не должны быть допущены к управлению государством, поскольку их экономические интересы противоположны интересам общества.

Прежде чем завершить эту главу, я считаю важным выделить три аспекта мировоззрения Адама Смита, которые выходят далеко за рамки взглядов на распределение доходов, рассматриваемых в этой книге, но которые помогают объяснить, как его работы используются сегодня. Учитывая, что это не будет характерно для последующих глав, зачем предлагать этот более широкий взгляд на Смита? Просто потому, что из всех представленных здесь авторов Адам Смит оказал самое большое влияние на экономику, и это влияние проистекает из многих частей его работ, а не только из тех, которые связаны с эволюцией заработной платы, прибыли и ренты.

Первый аспект, который следует подчеркнуть, - это критическое отношение Смита к богатым и тому, как они нажили свое богатство, и особенно часто высказываемое им мнение о том, что интересы бизнесменов настолько противоречат интересам общества, что им нельзя позволять навязывать свои узкие и своеобразные интересы остальным. Это не просто "левоцентристский" Адам Смит, чьи многочисленные цитаты мог бы с легкостью повторить Берни Сандерс, не заметив, что они принадлежат одному из основателей политической экономии. Это Адам Смит, который очень близок к так называемой "социалистической" критике капитализма в современных Соединенных Штатах.

Во-вторых, хотя Смит скептически относился к богатым, он так же скептически относился и к большому правительству. Его вера в систему естественной свободы заставляла его с подозрением относиться к мотивам тех, кто, прикрываясь общими интересами, пытается поступиться своими собственными. Таким образом, Адам Смит выступал за минималистское правительство, которое он ограничил тремя функциями: защита от внешней агрессии, отправление правосудия, общественные работы и народное образование (для повышения общего уровня знаний и, в конечном счете, улучшения экономики). Он добавил и другие отдельные случаи, когда правительство должно действовать, но почти все они носили регулирующий характер и были направлены на ограничение сговора и монопольной власти. Функции правительства у Смита значительно меньше, чем у любого современного капиталистического государства. В широком смысле его государственные функции могли потребовать расходов в размере около 10 % ВВП, то есть примерно треть или четверть того, что тратят современные правительства в развитых капиталистических странах. Следовательно, они требовали бы гораздо более ограниченного, хотя и мягко прогрессивного (как предлагал Смит), личного налогообложения. Именно на Смита часто ссылаются экономисты свободного рынка и средства массовой информации. Это действительно настоящий Смит, но это только часть Смита. Правые экономисты редко упоминают антикапиталистического и левого Смита.

Третий аспект работы Смита, который важно подчеркнуть, заключается в том, что, хотя он и считал систему естественной свободы и свободной конкуренции наилучшей системой для повышения благосостояния людей, он ясно осознавал, что такая система вряд ли когда-либо будет достигнута на практике. Идеальное состояние естественной свободы и свободной конкуренции можно использовать в качестве мерила для оценки достижений реального мира, но ожидать его воплощения в жизнь нерационально. Этот реалистичный Адам Смит, как мне кажется, не проявлял бы особого терпения или интереса к абстрактным экономическим схемам, включая анализ общего равновесия и многие довольно сложные следствия из такого анализа. В лучшем случае Смит мог бы счесть их полезными теоретическими упражнениями, но, скорее всего, они попали бы в категорию (выражаясь его терминами) "декоративных", но не "полезных" знаний, не заслуживающих особого внимания экономистов и политиков.

Именно эти три одинаково важные, но сложные черты Смита затрудняют включение его работ в современный политический и экономический дискурс. В обществе, которое идеологически разделено и очень хорошо осознает это разделение, признание вклада мыслителя, которого, с точки зрения сегодняшнего дня, можно трактовать как левого, правого или очень прагматичного, становится трудным, а возможно, и невозможным. Именно по этой причине Смита цитируют и используют выборочно.

a можно резюмировать позицию Смита, сказав, что он не считал, что у американских колонистов были экономические основания для отделения (несмотря на многие ограничения, наложенные метрополией на их торговлю, с которыми Смит был не согласен), но также не считал, что у них были моральные или этические основания против отделения.

b Напомним, что это меньше, чем неравенство во Франции в то же время, как отмечалось в главе 1.

c С негативной стороны можно утверждать, особенно в марксистском контексте, что овеществление западной и даже более узкой британской классовой структуры XVIII и XIX веков ограничивает возможность взглянуть на другие, незападные общества, не пытаясь всегда найти в них трехчленную классовую структуру, определенную Смитом, Рикардо и Марксом.

d Как отмечалось в главе 1, Кесней также критиковал мнение о том, что бедняки будут работать, только если их заставит голод. В этом вопросе, как и во многих других, Кесней и Смит были согласны.

e Мы видим здесь то же соответствие моральных аргументов и экономической эффективности, которое было заметно в критике высоких процентных ставок: высокие проценты плохи не только потому, что позволяют очень богатым жить, не работая, но и потому, что они являются характерной чертой отсталого общества.

Глава 3. Рикардианский выигрыш. Давид Рикардо и отсутствие компромисса между справедливостью и эффек

Ecce homo", - воскликнул Томас де Квинси, читая первую главу "Принципов политической экономии". Многие экономисты на протяжении последующих двух столетий, читая этот тонкий и изящный том, испытывали, по сути, ту же реакцию. Рикардо продолжает очаровывать еще долгое время после публикации "Принципов", и, вероятно, это очарование сохранится еще долгое время. Это очарование связано с простой, мощной и элегантной моделью, которую создал Рикардо. По сути, это математическая модель, но описанная словами и объясненная с ясностью (хотя и не полностью свободной от противоречий). Мысль, лежащая в основе модели, логически последовательна и математична. Именно этот аспект "Принципов" привлекал экономистов, особенно после того, как в конце XIX века экономика стала в значительной степени математизированной.

Рикардо возвысил местные проблемы Англии до универсального значения. Кукурузные законы, против которых был направлен его труд, были попыткой экономической защиты, которая повысила стоимость жизни за счет введения тарифов на импортируемое продовольствие. Но, обсуждая эту местную проблему, Рикардо создал основу для теории международной торговли и более четко, чем кто-либо до него, определил три основных социальных класса, которые будут играть столь важную роль в экономике на протяжении еще двух столетий. Смит разделил общество на три класса, но Рикардо отвел этому классовому делению гораздо более важное место в своей системе и поставил конфликт распределения между классами в центр внимания. Конфликт, который был реальным, но чьи последствия не были полностью раскрыты Смитом, здесь стал явным.

Классовая структура Рикардо также отражала состояние развития Англии того времени. Неудивительно, что три класса, игравшие такую большую роль у Рикардо, в течение следующего полувека объединились в трудах Маркса только в два: капиталистов и рабочих. Земельные собственники становились все менее значимыми в численном и финансовом отношении по мере роста числа промышленников. Земля стала просто еще одной формой капитала. Таким образом, лендлорды были в конечном итоге включены Марксом в категорию капиталистов-землевладельцев tout court. Однако в Англии времен Рикардо они играли большую политическую и социальную роль, поэтому их справедливо считали отдельными от капиталистов.

Однако элегантность подхода Рикардо также заложила семена проблемы, которая впоследствии поразила многие разделы экономической науки: высокий уровень абстракции и упрощения действующих лиц, их интересов и мотивов. Это имело тенденцию затушевывать реальное поведение и уводить экономику в чрезмерно абстрактное русло. Сразу после публикации "Принципов" метод привлек внимание критиков, среди которых был Жан-Батист Сэй:

Пожалуй, вполне обоснованное возражение против г-на Рикардо состоит в том, что он иногда рассуждает на основе абстрактных принципов, которым он придает слишком большое обобщение. Утвердившись в гипотезе, которую невозможно оспорить, поскольку она основана на наблюдениях, не подвергаемых сомнению, он доводит свои рассуждения до самых отдаленных последствий, не сравнивая их результаты с результатами реального опыта.

Эту же тенденцию позже раскритиковал Йозеф Шумпетер, назвав ее "рикардианским пороком".

Он ... нагромождал одно упрощающее предположение на другое, пока, действительно решив все с помощью этих предположений, у него не осталось лишь несколько агрегированных переменных, между которыми, учитывая эти предположения, он устанавливал более простые односторонние отношения, так что в итоге желаемые результаты получались почти как тавтологии".

Рикардо по-прежнему присутствует в современной экономике как в методологическом плане, так и благодаря своим открытиям во многих областях, но в первую очередь в области международной торговли, фискальной политики и роли технического прогресса. Он также, как я буду утверждать, был первым человеком, который объединил темы распределения и экономического роста. Рикардо считал распределение, а точнее, "правильное" распределение доходов между классами, предпосылкой экономического роста.

В отличие от Смита, путешествия и интерес Рикардо к миру были ограничены. Он никогда не жил за границей в течение длительного времени, как взрослый человек, что совершенно не похоже на опыт Маркса, постоянного изгнанника. Рикардо почти не путешествовал за пределами Англии и нескольких стран континентальной Европы и не проявлял особого интереса к остальному миру, по крайней мере за пределами чисто прагматического интереса к иностранным делам и иностранным биржам, который помог ему стать чрезвычайно богатым биржевым дельцом. В его работе не так много ссылок на другие места. В ней есть Франция, Голландия (страна, из которой эмигрировал его отец и куда он был отправлен в возрасте одиннадцати лет, чтобы два года пожить у родственников). Упоминаются Америка, Испания, Россия, Польша и Португалия (откуда эмигрировала его семья по линии отца), но лишь в качестве удобных примеров, которые Рикардо хотел привести, а не потому, что он был особенно заинтересован в них или знаком с их проблемами. В большинстве его упоминаний о зарубежных странах их названия можно заменить буквами - A, B и C - и мало что будет потеряно. Когда он путешествовал, то делал это с размахом, поскольку к концу жизни мог позволить себе посетить Европу со своей обширной семьей, как один из старых сеньоров. Он умер внезапно и необычайно рано, в возрасте пятидесяти одного года, от, казалось бы, незначительного, но запущенного недуга.

Интересы Рикардо также ограничивались Англией, где он купил себе место в парламенте в 1819 году, участвовал в многочисленных политических дискуссиях, начал свой интерес к политической экономии с чтения и комментирования Смита, написал несколько памфлетов и был восхищен и любим всеми, кто с ним встречался. За свою жизнь он приобрел огромное состояние благодаря успешной торговле и инвестициям, в том числе, по его собственному признанию, в период между побегом Наполеона с Эльбы и его окончательным поражением при Ватерлоо, когда курс английских государственных ценных бумаг сильно колебался. Возможно, сам Рикардо, хотя он никогда не был тщеславным или самовосхваляющимся, лучше всего описал власть, которой он обладал на рынке:

Нередко один говорил другому: "Мистер Рикардо купил тот-то и тот-то товар или акции, и, будьте уверены, вы не сможете сделать лучше". При таком положении вещей, должно быть, очевидно, что я часто создавал тот самый спрос, который позволял мне избавиться от купленного товара с небольшой прибылью лишь через очень короткое время после этого. В конце концов, моя репутация удачливого спекулянта стала такой, что я иногда считал возможным выходить на рынок и покупать наугад, несмотря ни на что, с хорошей перспективой получить выгоду, быстро распродав товар.

В этом комментарии хорошо выражена динамика, которую Джордж Сорос позже назовет "рефлексивностью".

Когда Рикардо умер в 1823 году, его имущество составляло ₤615 000 - сумма, которая, если воспользоваться одним из определений богатства Адама Смита - что человек богат "в зависимости от количества труда, которым он может распоряжаться", - равнялась годовой зарплате примерно четырнадцати тысяч квалифицированных рабочих. Его богатство легко вписывало его в один процент английского населения. В переводе на современные британские термины и с использованием того же мерила (средней заработной платы) его состояние было бы эквивалентно примерно 350 миллионам фунтов стерлингов. a Таким образом, Рикардо мог быть самым богатым экономистом в истории, а также одним из самых влиятельных.

В понимании Уэсли Митчелла Рикардо, как стиль его письма, так и его взгляд на людей, движимых в бизнесе, политике и морали собственными интересами, во многом обязаны его опыту работы биржевым маклером, "где очищенное, абстрактное качество зарабатывания денег наиболее очевидно". Это вполне возможно, даже если склонность к абстрактному мышлению появилась у Рикардо уже в раннем возрасте. Но, возможно, именно его интеллектуально любопытная и честная натура, а также врожденная вежливость сделали его популярным и любимым среди экономистов с противоположных концов политического спектра, которые часто враждовали друг с другом. Он поддерживал теплые, даже дружеские отношения с Мальтусом, несмотря на их несогласие по многим вопросам. Маркс считал его самым уважаемым из классических экономистов. А Альфред Маршалл включил его в свою генеалогию экономики, которая стала стандартным способом осмысления экономистами развития своей науки.

Несмотря на то что он выступал против законов о бедных и всеобщего избирательного права, им восхищались современные прогрессисты, а его работы заложили основу для рикардианских социалистов, появившихся вскоре после его смерти, а затем и для неорикардианцев, которые бросили вызов неоклассической ортодоксии столетие спустя. Таким образом, этот самый "капиталистический" из экономистов, возможно, именно потому, что он принимал социальные классы в качестве фундаментальной экономической данности, продолжал оставаться влиятельным не только среди "буржуазных" и неоклассических вариантов экономики, но и среди левых и марксистских альтернатив. Он стал Хуаном Перуном экономики: на него претендовали и левые, и центр, и правые. Таким образом, он занимает уникальное место - его не разделял даже Адам Смит. Хотя все его труды по экономике (не считая объемной переписки с Мальтусом, Миллем, Сэем и некоторыми другими) могут занять не более двух-трех томов, он остается удивительно "живым" на протяжении более двух столетий после своей безвременной кончины.

Неравенство доходов в Англии во времена Наполеоновских войн

Рикардо писал в то время, когда Британия становилась доминирующей мировой державой, а британский капитализм значительно возмужал со времен Адама Смита: около сорока лет отделяют "Богатство наций" и "Принципы". Это было также время, когда Британия и Европа переживали бурный и кровавый период наполеоновских войн. Сами "Принципы" были опубликованы всего через два года после Ватерлоо и через год после завершения Венского конгресса.

Рисунок 3.1. Англия / Соединенное Королевство, 1688-1911 гг: Джини и ВВП на душу населения

Источники данных: Рассчитано на основе социальных таблиц, составленных Грегори Кингом (1688), Джозефом Масси (1759), Патриком Колхуном (1801), Дадли Бакстером (1867) и Артуром Л. Боули (1911), переработанных Питером Х. Линдертом и Джеффри Г. Уильямсоном, "Пересмотр социальных таблиц Англии 1688-1812", Explorations in Economic History 19 (1982): 385-408; Бранко Миланович, Питер Линдерт и Джеффри Уильямсон "Доиндустриальное неравенство", Экономический журнал, 121:1 (2011): 255-272; База данных проекта Мэддисона, 2020.

Неравенство в Англии, рассчитанное по современным социальным таблицам (см. Рисунок 3.1), значительно увеличилось в период с 1759 года, когда Адаму Смиту было около тридцати лет, до начала XIX века. Согласно социальным таблицам, которые недооценивают неравенство (поскольку за неимением точной информации мы вынуждены считать, что все представители данного социального класса имели одинаковый доход), английское неравенство в 1600-1801 годах составляло около 52 пунктов Джини. Это соответствует сегодняшнему уровню неравенства во многих странах Южной Америки и почти на 20 пунктов Джини выше современного британского неравенства. Неравенство между 1759 и 1801 годами выросло как минимум на 7 пунктов Джини. И снова полезно современное сравнение: этот рост был лишь немного меньше того, который наблюдался в Великобритании (9 пунктов Джини) в период между приходом к власти Маргарет Тэтчер в 1979 году и пиком неравенства в Великобритании почти тридцать лет спустя.

Принципы" были написаны не только в период значительного роста неравенства в доходах и богатстве, но и в период относительно высоких темпов роста. Наиболее примечательные особенности, выявленные в таблице 3.1, - это, во-первых, резкое увеличение доходов капиталистов во второй половине XVIII века (они выросли почти в два раза по сравнению с доходами следующей наиболее успешной группы), а во-вторых, концентрация этого роста в руках меньшего числа людей, поскольку доля семей капиталистов снизилась примерно с 4 до 3 процентов населения. В то же время номинальные доходы рабочих росли темпами ниже среднего, а их численность увеличилась: с 56 до 61 процента населения.

Помня о трех основных классах, или personae dramatis, "Принципов" Рикардо (помещики, капиталисты и рабочие), мы можем сделать вывод, что высшие классы (земельная аристократия и капиталисты) уменьшились в относительном размере, но рост доходов капиталистов значительно опережал рост доходов аристократии. Разрыв в доходах между ними сократился вдвое - с соотношения 3 к 1 до менее чем 1,5 к 1. Процветание самого Рикардо, как мы видели, свидетельствует о процветании его класса.

Рабочие, с другой стороны, становились все более многочисленными, а их относительное положение по отношению к капиталистам ухудшалось. Однако имеющиеся у нас сегодня данные о положении Англии в начале XIX века не были известны в то время и, возможно, лишь смутно воспринимались Рикардо. Нетрудно предположить, что он не только концептуально уловил связь между процветанием капиталистов и общим ростом, в том смысле, что высокие доходы капиталистов необходимы для создания сбережений и инвестиций, необходимых для развития экономики, но и увидел ее эмпирическое подтверждение. Действительно, совокупный реальный рост доходов на душу населения в Великобритании в период с 1759 по 1600 1801 год составил, по последним оценкам Maddison Project, 18 процентов (см. последнюю строку в таблице 3.1). Это дает среднегодовой темп роста в 0,4 процента на человека - темп, считающийся низким по современным меркам, но высоким для времени Рикардо. Также отметим, что рост населения Великобритании за тот же период составил 0,7 % в год. Добавив это, мы получим экономику, растущую более чем на один процент в год на протяжении более чем двух поколений.

Таблица 3.1 Размер и относительный доход социальных классов в Англии и Уэльсе

Процент семей

Доход (в номинальных ₤ в год)

Увеличение дохода (в %)

1759

1801

1759

1801

Земельная аристократия

1.5

1.3

453

756

67

Капиталисты

4.2

3.2

145

525

261

Владельцы магазинов

9.4

8.6

27

65

138

Крестьяне

18.9

10.8

22

49

126

Рабочие

56.4

61.1

14

23

67

Пауперс

9.6

14.9

4

4

1

Итого / среднее

100

100

28

52

88

Реальный ВВП на душу населения (в долларах 1990 года)

2,850

3,351

18

Примечание: Высокий уровень инфляции в этот период отражается в большом разрыве между номинальным и реальным ростом совокупного дохода на душу населения (сравните данные в двух последних ячейках столбца "Рост дохода"). Доходы указаны в годовом исчислении, за исключением последней строки.

Источники данных: Обобщенные и гармонизированные социальные таблицы Роберта Аллена, "Пересмотр социальных таблиц Англии еще раз", рабочий документ Оксфорда по экономической и социальной истории, 146, таблицы 11 и 12. ВВП на душу населения по версии Maddison Project 2020 (в реальных долларах по ППС 1990 года).

Именно угрозу этому росту, а следовательно, по мнению Рикардо, и угрозу улучшению положения капиталистов, и пытались исследовать его "Принципы" - и противостоять ей с помощью предлагаемых мер. Таким образом, вопросы роста и распределения были тесно связаны для Рикардо с самого начала, и он рассматривал их совсем иначе, чем впоследствии неоклассические экономисты, которые рассматривали производство и распределение как управляемые совершенно разными силами, причем производство подчинялось физическим и экономическим законам, а распределение - социальным законам.

Распределение доходов и экономический рост

Функциональное распределение доходов, конфликт по поводу чистого дохода и три основных класса, участвующих в этом конфликте, - рабочие, капиталисты и помещики - занимают центральное место в "Принципах". Как и другие классики, Рикардо никогда не разрабатывал вопрос о том, что происходит в распределении личных доходов, поскольку это было само собой разумеющимся и не требовало объяснений, так как индивиды определялись доходами своих классов. Доходы рабочих находились на уровне прожиточного минимума, а доходы помещиков определялись стоимостью производства кукурузы на худшем участке земли, который приносил капиталисту-арендатору "разумную" прибыль (помимо, очевидно, оплаты труда сельскохозяйственных рабочих). b Распределение между классами определяло распределение между индивидами. Питер Линдерт в своем исследовании английского неравенства в XIX веке приходит к следующему выводу:

Титулованные и купеческие классы, и без того гораздо более богатые, чем остальные слои общества, увеличили свое преимущество в течение всего века промышленной революции, причем именно так, как осуждали Мальтус, Рикардо, Милль и Маркс. Насколько тесно экономические ранги были привязаны к трем классическим факторам производства, видно из того, что... почти вся земля принадлежала верхнему децилю доходов, который также получал гораздо больше доходов от капитала и гораздо меньше от труда, чем все остальное общество. В таком мире вполне можно предложить объяснение движений в распределении доходов или богатства по размеру в терминах ренты, прибыли и заработной платы.

Здесь достаточно вспомнить часто цитируемое заявление в предисловии к "Принципам": "Определение законов, регулирующих это распределение [между собственниками земли, владельцами капитала и рабочими], является главной проблемой политической экономии".

Для Рикардо, в отличие от Смита, повышение доходов самого многочисленного класса не было целью экономической деятельности. Распределение было лишь инструментом для ускорения роста. c Главной целью работы Рикардо, несмотря на это предисловие, было ускорение роста. Именно стационарной экономики он боялся. По словам Маркса:

Рикардо отстаивал буржуазное производство в той мере, в какой оно [означает] наиболее неограниченное развитие общественных производительных сил, не заботясь о судьбе тех, кто участвует в производстве, будь то капиталисты или рабочие. Он настаивал на исторической оправданности и необходимости этой стадии развития. Отсутствие у него исторического чувства прошлого означало, что он рассматривал все с исторической точки зрения своего времени.

И, таким образом, Маркс делает вывод в другом месте:

Безжалостность Рикардо была не только честной с научной точки зрения, но и научной необходимостью с его точки зрения. Но в силу этого для него также совершенно неважно, уничтожает ли прогресс производительных сил помещиков или рабочих. Если этот прогресс обесценивает капитал промышленной буржуазии, то это для него одинаково отрадно. Если развитие производительной силы труда вдвое уменьшает стоимость существующего основного капитала, то какое это имеет значение, говорит Рикардо. Производительность человеческого труда удвоилась. Вот вам и научная честность. Концепция Рикардо в целом отвечает интересам промышленной буржуазии только потому, что и в той мере, в какой ее интересы совпадают с интересами производства или производительного развития человеческого труда. Там, где буржуазия вступает в конфликт с этим, он так же безжалостен к ней, как и в другое время к пролетариату и аристократии.

Целью Рикардо было увеличение производства: он поддерживал тот социальный класс, интересы которого в наибольшей степени совпадали с ростом производства. При такой интерпретации Рикардо остается всего один шаг до поддержки подъема пролетариата, если можно показать, что его интересы совпадают с ускорением экономического роста. Рикардо, конечно, никогда не допускал такой мысли, потому что капиталисты были агентами прогресса, но логически его анализ позволяет это сделать. Мы даже можем увидеть тени рикардианского анализа за пятилетним планом.

Рассматривая распределение доходов лишь как инструмент для повышения темпов экономического роста, Рикардо впервые объединил распределение и рост. У Смита распределение появляется на сцене потому, что цена любого товара распадается на три составляющие (заработная плата, прибыль и рента), одна из которых принадлежит рабочим, другая - капиталистам, а третья - лендлордам. У Рикардо все иначе: стоимость товара определяется количеством труда, необходимого для его производства. Он включает в себя труд двух видов: живой труд рабочих и "сгущенный" или "овеществленный" труд, воплощенный в орудиях труда. Но хотя стоимость дана, распределение ее между различными факторами производства не определено. Три класса борются за свою долю: "Когда заработная плата повышается, это всегда происходит за счет прибыли, а когда она падает, прибыль всегда повышается". Говоря иначе, мы имеем уравнение с тремя неизвестными: заработная плата + прибыль + рента = стоимость. Сначала известна только стоимость. Но решение становится простым, если предположить, что реальная заработная плата постоянна, на уровне прожиточного минимума, и известны издержки производства товара, приносящего заработную плату (в случае Рикардо - кукурузы). Как только стоимость производства кукурузы на маргинальной земле известна, становится известна и рента, и система решена.

Принципы Рикардо (в той части, которая касается нас) можно рассматривать как написанные с целью показать, что распределение между заработной платой, прибылью и рентой оказывает существенное влияние на темпы роста экономики. Если прибыль сжимается, рост замедляется. Мы имеем дело с динамическим взглядом на экономику: сегодняшнее распределение де определяет, насколько вырастет доход завтра. Распределение определяет производство. Или, говоря словами Маркса, отношения производства определяют силы производства.

Таким образом, главная идея Рикардо - это мечта моделиста. Ее простая ясность - одна из причин устойчивого интеллектуального успеха "Принципов". Книга, как уже говорилось, была задумана как памфлет против кукурузных законов. Но чтобы показать, насколько пагубно эти законы влияли на рост экономики Англии, Рикардо создал первую и, возможно, самую влиятельную модель в экономической науке.

Прежде чем мы продолжим, необходимо сделать терминологическое пояснение. Я использую некоторые термины в их современном значении, а не так, как их определял Рикардо. Так, "реальная заработная плата" выражает фактическое физическое количество товаров, которое рабочие могут приобрести на свою номинальную заработную плату. В терминологии Рикардо "реальная заработная плата" была тем, что мы сегодня называем долей труда - долей чистого дохода, получаемого рабочим. Еще одно терминологическое уточнение заключается в том, что в современном употреблении понятия "чистый доход" и "чистая добавленная стоимость" включают в себя доходы труда и капитала. Для Рикардо это был "валовой продукт", и, в соответствии с его взглядами на капиталиста как на единственного активного агента, "чистый продукт" или "чистая продукция" состояла только из прибыли. (Как и для физиократов, "чистый доход" означал только доход собственников).

Эволюция заработной платы, прибыли и ренты

Цель "Законов о кукурузе" заключалась в том, чтобы регулировать объем импорта продовольствия в зависимости от внутренних цен и урожайности сельскохозяйственных культур, снижая тарифы только в случае недостаточного внутреннего производства. Аргументы против них можно быстро обобщить: Если кукурузные законы сохранятся, а население Англии продолжит расти, то кукурузу придется выращивать на все менее плодородных почвах. Это означает, что издержки производства предельной единицы кукурузы, которые определяют ее цену, будут становиться все выше. По мере того как кукуруза будет дорожать, все остальные участки земли (более плодородные, инфрамаргинальные) будут приносить более высокую ренту. Таким образом, при росте населения и продолжении действия кукурузных законов рента будет расти.

Но рост стоимости существования также приведет к увеличению номинальной заработной платы. Стоимость существования повышается, потому что кукуруза теперь стоит дороже, и чтобы получить то же физическое количество кукурузы (при условии, что заработная плата в любом случае находится на уровне прожиточного минимума), номинальная заработная плата рабочего должна вырасти. Номинальная заработная плата, в свою очередь, регулирует распределение чистого продукта между капиталистом и рабочим. По мере роста номинальной заработной платы рабочих все меньшая часть чистого дохода остается у капиталиста. В итоге более высокая цена на кукурузу снижает размер прибыли и норму прибыли.

Основную идею можно представить графически, как показано на рисунке 3.2. Точка, в которой прекращается производство продуктов питания, определяется численностью населения (и рабочей силы). Предположим, что это точка В. Для простоты предполагается, что предельные издержки производства линейно возрастают от очень низких в точке А, которая представляет собой наиболее плодородную землю, до D на последнем обрабатываемом участке. Это предельный участок земли, издержки производства которого определяют размер ренты, получаемой всеми инфрамаргинальными участками (то есть площадью ADC). Таким образом, общая рента определена. Далее необходимо решить, как распределить площадь ABC между капиталом и трудом. Для этого из этого треугольника отнимается стоимость труда, равная прожиточному минимуму, умноженному на количество рабочих. Остается прибыль. Норма прибыли в этой простой односекторной экономике определяется отношением прибыли к заработной плате, поскольку заработная плата, авансируемая капиталистами-арендаторами, является единственным видом (оборотного) капитала, который предполагается существовать. d

Возвращаясь к нашему уравнению: заработная плата + прибыль + рента = стоимость, три неизвестных решаются следующим образом. Если даны реальная заработная плата (в современной терминологии) и количество рабочих, то дано и количество пищи, которое необходимо произвести; это, в свою очередь, определяет последнюю (маргинальную) часть земли, которую нужно обрабатывать для производства необходимого количества пищи. Все инфрамаргинальные земли получают ренту; таким образом, определяется и общая сумма ренты. А все, что остается, идет на прибыль. Очевидно, что чем больше рабочих, тем больше необходимо производить продуктов питания и тем беднее будут земли, входящие в маржу, поэтому тем больше будет часть стоимости, идущая на ренту, и тем меньше - на прибыль. e

Рисунок 3.2. Рикардианская модель распределения

Адаптировано из Мориса Добба, Теории стоимости и распределения со времен Адама Смита: идеология и экономическая теория (Cambridge University Press, 1973), 87n.

Если норма прибыли снижается, то просто уменьшаются сбережения и инвестиции: темпы роста экономики замедляются. Больше всего Рикардо опасался, что заработная плата в конце концов станет настолько высокой (не потому, что реальная заработная плата становится выше, а просто из-за роста стоимости продуктов питания), что заработная плата может исчерпать весь чистый доход, не оставив ничего или почти ничего для прибыли. А когда норма прибыли упадет до нуля, капиталисты перестанут инвестировать, и экономика остановится. Рикардо хорошо и четко сформулировал эту мысль:

На протяжении всей этой работы я старался показать, что норма прибыли никогда не может быть увеличена иначе, как за счет снижения заработной платы, и что постоянное снижение заработной платы не может быть вызвано снижением цен на предметы первой необходимости, на которые тратится заработная плата. Поэтому, если благодаря расширению внешней торговли или усовершенствованию машин продукты питания и предметы первой необходимости, необходимые рабочему, будут поступать на рынок по сниженным ценам, прибыль будет расти. Если вместо того, чтобы выращивать собственную кукурузу или производить одежду и другие необходимые рабочему вещи, мы откроем новый рынок, с которого сможем поставлять себе эти товары по более низкой цене, заработная плата упадет, а прибыль возрастет; но если товары, полученные по более низкой цене благодаря расширению внешней торговли или усовершенствованию машин, будут исключительно товарами, потребляемыми богатыми, в норме прибыли не произойдет никаких изменений. Заработная плата не изменится, даже если вино, бархат, шелк и другие дорогие товары упадут в цене на 50 процентов, и, следовательно, прибыль останется неизменной.

Или, как он выразился в письме к Мальтусу: "Я хочу сказать, что прибыль зависит от заработной платы, заработная плата при обычных обстоятельствах - от цен на продукты питания и предметы первой необходимости, а цены на продукты питания и предметы первой необходимости - от плодородия последней обрабатываемой земли". Мы можем записать это схематично:

Высокие цены на продукты питания → высокая рента → высокая номинальная заработная плата → низкая прибыль → низкие инвестиции → медленный рост

В этом отрывке Рикардо выделяет два способа, с помощью которых можно остановить этот процесс. Первый - это импорт продовольствия. В другом месте он пишет, что если бы "в ходе прогресса стран по богатству и населению к ним можно было бы добавлять новые участки плодородной земли при каждом увеличении капитала, то прибыль никогда бы не падала, а рента не росла". Второй путь - это технологический прогресс, который удешевит производство продовольствия.

Таким образом, взгляд Рикардо на норму прибыли сильно отличается от Смита и, как мы увидим, от Маркса. Для него норма прибыли полностью зависит от распределения. Если для Смита норма прибыли снижается за счет конкуренции капиталов (то есть за счет наличия большего количества капитала), то для Рикардо "не существует ... никакого предела для использования капитала, пока он приносит прибыль, и ... каким бы изобильным ни стал капитал, нет никакой адекватной причины для падения прибыли, кроме роста заработной платы". Таким образом, угроза прибыли, накоплению и росту исходит исключительно от роста затрат на производство продуктов питания через более высокую номинальную заработную плату, которую он диктует. f

Проблема, обозначенная Рикардо, имела долгосрочные геополитические последствия. Почти тридцать лет спустя идея о том, что Англии необходим импорт продовольствия для продолжения промышленного роста, привела к отмене Кукурузных законов, а затем и к зависимости от того, что Кеннет Померанц в книге "Великое расхождение" называет "призрачными площадями", то есть иностранными землями (в основном в США и России), которые производили продовольствие и хлопок, экспортируемые в Англию. Но зависимость от призрачных земель требует, как утверждает Авнер Оффер, контроля над морями, чтобы поток жизненно важных товаров не был прерван войной, что привело бы к голоду в стране. От голодных рабочих вряд ли можно ожидать, что они будут сражаться, а значит, война будет проиграна. Это понимание заставило британских военных планировщиков сделать упор на контроль над морями. Флот стал заменой тарифам. Немецкие военные планировщики сделали тот же расчет (отсюда и гонка вооружений перед Первой мировой войной), но их флот был гораздо меньше и из-за британской морской блокады во время войны оказался заперт в Северном море. Это вынудило немцев прибегнуть к подводной войне, чтобы предотвратить доставку продовольствия в Британию. Ставки возросли, когда Германия возобновила неограниченную подводную войну в начале 1917 года. Это привело к вступлению в войну Соединенных Штатов и определило ее ход, хотя (чтобы не оставлять сомнений в окончательном исходе) британская морская блокада продолжалась и после перемирия, пока моральный дух Германии не был полностью сломлен. Таким образом, рикардианский механизм, разработанный после наполеоновских войн, отбросил очень длинную тень на следующее столетие, вплоть до Первой мировой войны.

Вывод, к которому пришел Рикардо и который послужил основанием для его написания - ведь "Принципы" были написаны в обратном порядке, от желаемого вывода к модели, - был ориентирован на политику. Кукурузные законы должны быть отменены, чтобы рента не взлетела до небес, растущая доля труда не свела прибыль к нулю, а рост не остановился. Здесь мы ясно видим интеграцию теории распределения и теории роста. Более широким следствием модели Рикардо является то, что распределение определяет рост; она представляет собой сильное утверждение об их взаимосвязи.

В таблице 3.2 представлены два состояния Англии, как их видит Рикардо: с кукурузными законами и без них. Мы можем легко сопоставить улучшающееся состояние Англии, если кукурузные законы будут отменены, с запущенным или стационарным состоянием экономики, если кукурузные законы будут сохранены. Реальная заработная плата предполагается постоянной на протяжении всего времени. В остальной части "Принципов" Рикардо признает, что заработная плата может меняться в разных странах и даже расти внутри отдельной страны, но для целей его модели, которая, как мы можем предположить, действует в краткосрочной и среднесрочной перспективе, заработная плата принимается как фиксированная. Это лучше всего видно из его утверждения, что налог на заработную плату - это налог на прибыль. Это утверждение верно, поскольку налог не повлияет на реальную ставку заработной платы, которая фиксирована на уровне прожиточного минимума плюс все, что позволяют обычаи той или иной страны, а полностью ляжет на плечи капиталиста. Отношение Рикардо к заработной плате также можно объяснить его мальтузианством, поскольку он считает, что любое увеличение реальной заработной платы просто обязано привести увеличению численности населения, в результате чего заработная плата в конечном итоге снизится до прежнего уровня. Однако следует признать, что в книге Рикардо отношение к заработной плате непоследовательно. Лучшее, что мы можем сделать, чтобы сделать его последовательным, это утверждать, что Рикардо предвидел увеличение реальной заработной платы в долгосрочной перспективе по мере того, как общество становилось богаче, но для целей своего анализа и в практических целях он предпочитал считать, что реальная заработная плата была постоянной.

Таблица 3.2 Два государства Англии

Импорт кукурузы и растущая экономика

Кукурузные законы и стационарная экономика

Аренда

Снижение

Увеличение

Реальная заработная плата

Исправлено

Исправлено

Прибыль

Увеличение

Снижение

Доля арендной платы

Снижение

Увеличение

Доля заработной платы

Снижение

Увеличение

Норма прибыли

Увеличение

Снижение

Инвестиции

Увеличение

Снижение

Темпы роста

Выше

Низкий, возможно, нулевой

В борьбе между лендлордами и капиталистами, в случае поддержания Кукурузных законов, доля прибыли должна уменьшаться, поскольку она сжимается с двух сторон: от растущей доли заработной платы и от растущей ренты. Доля ренты, скорее всего, вырастет, хотя, с технической точки зрения, хотя общая сумма ренты должна увеличиться, поскольку под обработку попадают менее плодородные земли, доля ренты в общем объеме производства не должна увеличиваться. Все будет зависеть от кривой издержек производства продовольствия. Предположим, что новые земли, которые необходимо ввести в оборот, имеют лишь немного меньшую производительность, чем прежние маргинальные земли; эту немного меньшую производительность можно приблизительно оценить, сказав, что издержки производства увеличиваются на бесконечно малую величину. Тогда общая сумма ренты также увеличится на очень небольшую величину, в то время как общее производство продовольствия может вырасти гораздо больше. Таким образом, доля ренты может снизиться. Но этот крайний случай - возможность расширить производство на новые территории почти с теми же затратами без использования земли из других стран - представляет собой ситуацию, которую Рикардо считал наиболее маловероятной.

Конфликт классов

В "Принципах" представлена очень резкая картина классовой борьбы за чистый продукт между тремя классами. Однако основной классовый конфликт разворачивается не столько между капиталистами и рабочими (поскольку рабочие просто обязаны жить на фиксированную прожиточную зарплату), сколько между помещиками и капиталистами. "Интерес землевладельца всегда противоположен интересу каждого другого класса в обществе", - писал Рикардо в "Очерке о влиянии низкой цены на кукурузу", опубликованном за два года до "Принципов" (но затрагивающем, в отношении обсуждаемых здесь вопросов, ту же самую тему). Противопоставьте это утверждению Смита о том, что интересы капиталистов противостоят интересам всех остальных классов.

Обратите внимание, что Рикардо для простоты представляет два конфликта Смита (капиталисты против помещиков, а затем капиталисты против рабочих) как, по сути, один: после определения цены на продукты питания в классовой борьбе между капиталистами и помещиками, эта цена определяет доли капитала и труда в чистом продукте, а значит, и норму прибыли. Если бы Рикардо захотел сделать свою модель более реалистичной и сложной, он бы позволил реальной ставке заработной платы меняться, что оставило бы доли капитала и труда неопределенными и позволило бы им возникать в результате относительной политической власти и переговоров между рабочими (часто объединенными в профсоюзы) и ассоциациями работодателей. Именно такой шаг предприняли многие неорикардианцы более чем через столетие после выхода книги Рикардо.

Что касается эволюции заработной платы по мере развития общества, Рикардо несколько изменил свое мнение в своей знаменитой главе XXXI, которую он добавил в третье издание "Принципов". Ее суть заключалась в отказе от своего прежнего мнения о том, что внедрение новых машин не может быть вредным для рабочих; теперь он показал, как более капиталоемкое производство может в краткосрочном периоде снизить спрос на труд и, предположительно, уменьшить заработную плату. Однако Рикардо по-прежнему считал, что в долгосрочной перспективе машины, увеличивая количество товаров, повысят уровень жизни рабочих. Поскольку нас здесь интересует главным образом взгляд Рикардо на долгосрочную эволюцию распределения доходов, должно быть ясно, что временные эффекты увеличения капиталоемкости производства следует оставить в стороне. Более того, даже если бы трудозамещающие технологические изменения происходили через короткие промежутки времени, каждое из которых снижало бы спрос на труд, они все равно оказывали бы свое воздействие вдоль кривой роста общего объема производства и постоянной реальной заработной платы. Таким образом, реальная заработная плата в долгосрочной перспективе остается неизменной, несмотря на краткосрочные колебания.

Картина экономики и распределения, предложенная Рикардо, сильно отличается от той, что нарисовал Адам Смит, который, как мы видели, считал, что процветание самого многочисленного класса, рабочих, является синонимом общего процветания. У Рикардо же важнейшей целью является рост, а следовательно, и доход капиталистов. Капиталисты - единственные активные агенты. Они отличаются от лендлордов, которые просто собирают ренту, не внося в нее никакого собственного вклада (потому что рента определяется ценой, а не определяет цену). И они отличаются от рабочих, которые также не являются активными агентами, поскольку не могут инвестировать (их зарплата слишком мала) и поскольку их доходы "пассивны", в том смысле, что они всегда находятся на уровне обычного прожиточного минимума.

Таким образом, для обеспечения роста необходима прибыль. Высокая прибыль - признак прогресса. Это также сильно отличается от Смита, который считал низкую прибыль признаком процветания и приводил Голландию в качестве примера передовой экономики с низкой процентной ставкой и низкой прибылью. Интересно, что Рикардо рассматривает точку зрения Смита о голландском процветании и низком проценте, но делает это, указывая, что прибыль (и процент) низки потому, что Голландия, которая импортирует все свое продовольствие, облагает его высокими налогами. Это увеличивает номинальную заработную плату и сжимает прибыль. Таким образом, низкая прибыль в Голландии для Рикардо не является признаком зрелого процветания, а обусловлена высокими затратами на продовольствие и поэтому нежелательна.

Для Смита высокие проценты - признак отсутствия безопасности частной собственности и отсталой экономики. В отличие от него, Рикардо считает высокую прибыль признаком динамичной и растущей экономики.

Рисунок 3.3. Кривые темпов роста с учетом и без учета законов о кукурузе

Примечание: На левой панели показан сценарий, если кукурузные законы будут сохранены, на правой - если они будут отменены.

Рикардианский выигрыш

Мы уже видели, что в работах Рикардо связь между распределением доходов и ростом очень очевидна. Два общества, которые он сравнивает, - стационарное общество при кукурузных законах и динамичное общество без них - различаются и по уровню неравенства доходов. Стационарное общество - это общество с высоким уровнем неравенства: в нем есть сверхбогатые лендлорды, обедневшие капиталисты (норма прибыли которых, как опасался Рикардо, может упасть до нуля) и рабочие, получающие зарплату на уровне прожиточного минимума.

В растущей экономике, несмотря на рост прибылей капиталистов, неравенство снижается. Доходы лендлордов сокращаются и сходятся к доходам капиталистов, которые растут (как это произошло, как мы видели выше, в Англии во времена Рикардо). Два высших класса становятся более похожими, чем в случае стационарной экономики. Заработная плата не играет особой роли, просто потому, что она должна быть фиксированной как в стационарной, так и в растущей экономике. Растущая экономика характеризуется меньшим неравенством за счет сокращения доходов самого богатого класса (лендлордов), или того, что мы сегодня называем одним процентом.

Если мы теперь переведем этот "классовый" результат в распределение личных доходов, где все рабочие находятся внизу пирамиды, все капиталисты - в середине, а все лендлорды - наверху, мы сможем вывести кривую роста (которая показывает для разных процентилей получателей доходов, как их реальные доходы меняются с течением времени). Чтобы сделать рисунок более реалистичным, мы можем использовать приблизительные доли населения трех групп (в таблице 3.1) из социальной таблицы Колхауна 1801 года для Англии и Уэльса, недавно гармонизированной Робертом Алленом. Затем мы можем использовать собственный численный пример Рикардо о том, что происходит с доходами трех классов при повышении или понижении цен на кукурузу с определенной позиции. Мы возьмем в качестве базовой цены одну из пяти цен на кукурузу с их сценариями распределения, приведенными Рикардо, а именно 4 фунта и 10 шиллингов, и рассмотрим сначала ее повышение до 4 фунтов и 16 шиллингов (рост почти на 7 процентов), а затем ее снижение до 4 фунтов, 4 шиллингов и 8 пенсов (снижение на 6 процентов). Первый сдвиг, конечно, отражает продолжение действия Кукурузных законов, а второй - их отмену. На рисунке 3.3 (на левой и правой панелях) показано, что происходит с номинальными доходами рабочих, капиталистов и лендлордов при двух сценариях.

Номинальные доходы работников незначительно увеличиваются при росте цен на кукурузу и уменьшаются при их снижении - в обоих случаях ровно настолько, чтобы реальная заработная плата оставалась примерно постоянной. На левой панели доходы капиталистов снижаются примерно на 3 %, а доходы домовладельцев увеличиваются на целых 27 %. При продолжении действия кукурузных законов функциональное распределение доходов не только изменится в пользу богатых помещиков, но и ухудшится распределение личных доходов, поскольку богатейший класс получит наибольшую выгоду.

На правой панели, когда завозится более дешевая кукуруза, результат прямо противоположный: доходы помещиков уменьшаются вдвое, а доходы капиталистов увеличиваются (хотя в данном примере довольно скромно - на 2 %). Для капиталистов рабочие становятся "дешевле", поскольку при том же количестве произведенной пищи на их оплату уходит меньшая часть валового дохода Рикардо, а значит, прибыль увеличивается. Поскольку прибыль используется для инвестиций, экономика растет. Кривая роста показывает, что верхняя часть экономики проигрывает, средняя часть выигрывает, а нижняя часть остается неизменной (в реальном выражении). Концентрация доходов становится меньше. Поэтому более низкое межличностное неравенство связано с более быстрым ростом.

Артур Окунь утверждал, что всегда существует компромисс между равенством и эффективностью, или, говоря несколько иначе, между сокращением неравенства доходов и стимулированием экономического роста. Для Давида Рикардо верно прямо противоположное: снижение межличностного неравенства ведет к ускорению экономического роста. Кукурузные законы в Англии были отменены только через тридцать лет после выхода "Принципов", но можно легко понять привлекательность эскиза развития , который Рикардо представил своим читателям: он обещал и ускорение роста, и снижение неравенства.

В итоге Рикардо впервые объединил распределение доходов и экономический рост, связал растущую экономику с высокими доходами капиталистов и утверждал, что капиталисты могут играть роль активных агентов только в том случае, если их прибыль достаточно высока. Однако он не рассматривал классовый конфликт как конфликт между капиталом и трудом. Скорее, отражая состояние развития Англии начала XIX века, он считал, что основной конфликт происходит между капиталистами и лендлордами - между прибылью и рентой. Более развитое состояние общества, которое наступит в результате экономического роста, будет характеризоваться большим равенством доходов, поскольку сократятся самые высокие доходы, получаемые лендлордами. Принятие рецепта Рикардо, таким образом, принесет выгоду: вместе с ростом доходов снизится и неравенство.

a Я использую среднюю брутто-зарплату 2020 года в размере ₤ 25 000.

b Худшая земля не приносит ренты по Рикардо, но это можно изменить, не внося никаких существенных изменений, как это сделал Маркс, введя понятие абсолютной ренты.

c Это не значит, что Рикардо отрицал ценность повышения уровня жизни среди этого самого многочисленного класса. Он также писал: "Друзья человечества не могут не желать, чтобы во всех странах трудящиеся классы имели вкус к удобствам и удовольствиям. И чтобы они всеми законными средствами стимулировали свои усилия по их приобретению. Лучшей защиты от избыточного населения быть не может". Рикардо, Принципы политической экономии и налогообложения, гл. V, 57. Обратите внимание, однако, на подразумеваемую проблему трудящихся классов - отсутствие у них "вкуса" к удовольствиям, а также на то, что повышение доходов здесь рассматривается не как цель как таковая, а как нечто оправданное, поскольку оно обеспечит негативный контроль над ростом населения.

d Обратите внимание на еще одну деталь. Поскольку капитал - это сумма авансированной заработной платы, то с ростом номинальной заработной платы увеличивается и сумма авансированного капиталом капитала. Таким образом, норма прибыли снижается как потому, что общая прибыль (в числителе) уменьшается, так и потому, что капитал (в знаменателе) увеличивается.

e Для простоты лучше рассматривать все расширение производства как происходящее на экстенсивной марже (то есть включая новые и пока неиспользуемые земли). Но очевидно, что тот же самый аргумент применим, если мы имеем в виду интенсивную маржу, то есть расширение производства на уже эксплуатируемой земле.

f Рикардо, похоже, подразумевает, что любой прибыли достаточно, чтобы капиталисты продолжали производить и инвестировать. Очевидно, что чем ниже прибыль, тем меньше инвестиций и тем ниже темпы роста, но стимул для капиталистического производства сохраняется до тех пор, пока прибыль не равна нулю. Более подробно этот вопрос будет рассмотрен в главе 4.

Глава 4. Карл Маркс. Снижение нормы прибыли, но постоянное давление на доходы от труда

Лешек Колаковский открывает свой монументальный трехтомник "Основные течения марксизма" таким предложением: "Карл Маркс был немецким философом". (По образцу слов, которыми Жюль Мишле всегда начинал свой курс лекций по истории Англии: "L'Angleterre est une î le".) Это кажется очевидным способом думать о Марксе. Она связывает его с гегельянской и вообще немецкой философией XIX века, которая во многом определила его молодость, а возможно, и всю его жизнь и творчество.

Но так ли это? Дает ли она точное определение Марксу, даже в узком смысле его немецкого происхождения? На мой взгляд, все гораздо сложнее. Прекрасная биография Михаэля Хайнриха раскрывает множество деталей, которые либо являются новыми, либо бросают новый свет на юность Маркса. Хотя основные контуры тех ранних лет достаточно хорошо известны, Хайнрих выделяет фон, который стал более сложным и даже "космополитичным" благодаря расколам по крайней мере по трем важным линиям: национальной, религиозной и политической.

Национальный раскол. Мы все знаем, что Маркс, как писал Колаковский, был немецким философом. Но если бы он родился на три года раньше, он бы стал гражданином Франции. Он мог бы поехать учиться в Париж, а не в Берлин. Генрих рассказывает о непростой истории места рождения Маркса - города Трира. Он был завоеван французами в 1794 году и оставался в руках французов до окончательного поражения Наполеона в 1815 году. Поначалу французы провели множество прогрессивных реформ, в том числе предоставили полные права гражданства еврейскому населению, но постепенно, по мере того как менялась военная ситуация, французское правление становилось все более деспотичным, налоги росли, а юношей призывали на войну. Таким образом, трирская буржуазия, полностью франкоязычная и изначально хорошо относившаяся к французам, все больше разочаровывалась в наполеоновском правлении. Прусская администрация в Берлине после 1815 года тоже не пользовалась особой любовью, и в свою очередь она не считала рейнское население полностью "надежным". Ряд государственных учреждений, ранее располагавшихся в Трире, были переведены в Кобленц и Кельн. Тяжелая прусская рука монархических прерогатив, удушающего конформизма и помпезности оказалась угнетающей. В лимитрофную провинцию вернулся франкофильский дух, во многом связанный с идеей буржуазного либерализма и идеалами Французской революции. Генрих указывает на множество примеров смешанного франко-германского характера Трира, на фоне которого маячат далекие Берлин и Пруссия. Расстояние от Трира до Берлина, 722 километра, примерно на 300 километров больше, чем от Трира до Парижа. Когда Маркс учился в Берлине, дорога занимала от пяти до семи дней, пересекая при этом многочисленные границы Германии. Сегодня восьмичасовая поездка на поезде в Берлин вдвое превышает четырехчасовую поездку в Париж.

Существовала и языковая проблема. Мать Маркса, Генриетта Пресбург, воспитывалась на голландском языке и переехала в Трир только после того, как вышла замуж в возрасте около двадцати лет. Согласно тому, что Маркс рассказывал своей дочери Элеоноре, Генриетта так и не смогла полностью овладеть немецким языком. Это также видно из ее писем к Карлу. Ее немецкий язык оставался довольно ограниченным, хотя она использовала его для общения с сыном и остальными членами семьи. Лингвистический "космополитизм" Маркса позже в его жизни выразится во владении несколькими языками. Считается, что 60 % работ Маркса написаны на немецком, 30 % - на английском, 5 % - на французском, а остальные 5 % - на русском, испанском и латыни.

Религиозный и культурный раскол. В юности Маркса также существовал раскол между иудейскими и христианскими традициями. Оба его родителя родились и выросли евреями. После переезда в Трир, где-то между 1817 и концом 1819 года, отец Маркса, Генрих, обратился в христианство, выбрав протестантизм, а не более распространенный в городе католицизм. Карл Маркс родился в 1818 году, так что обращение его отца произошло либо немного раньше, либо сразу после его рождения. Причина этого была интересна сама по себе. Как объясняет Михаэль Хайнрих, дискриминационные антиеврейские законы, отмененные, когда Трир стал частью наполеоновской Рейнской конфедерации, были вновь введены вместе с целым рядом других регрессивных мер в 1808 году, когда власть Наполеона ослабла, а его правление "ухудшилось". Дискриминационные эдикты затем были взяты на вооружение новой прусской администрацией. Они исключали евреев из ряда профессий, включая государственное управление. Отец Маркса был адвокатом, а адвокаты были государственными чиновниками. Таким образом, перед достаточно преуспевающим и даже состоятельным профессионалом встал нелегкий выбор: потерять работу и начать совершенно другую карьеру (в возрасте почти сорока лет) или перейти в другую веру. После попыток отсрочить неизбежное он выбрал обращение в христианство, и уже через несколько лет юный Карл был крещен (что сделало его христианином, так сказать, "напрямую"). Этот выбор, должно быть, повлиял на старшего Маркса (отпрыска длинного рода раввинов), а также на мать Карла, которая отложила свой собственный гиюр до смерти матери, возможно, чтобы избавить ее от источника скорби.

Религиозное обращение позволило семье сохранить высокое материальное положение и социальную репутацию, как видно из данных таблицы 4.1 за 1831-1832 годы (когда Карлу Марксу было тринадцать-четырнадцать лет). Доход Генриха Маркса в 1 500 талеров относил семью к верхнему децилю доходов и, вероятно, даже к верхним 5 процентам населения Трира.

Иудаизм его семьи, по-видимому, не сыграл особой роли в жизни Маркса. Его эссе "О еврейском вопросе", которое он написал в двадцать шесть лет, некоторые даже назвали антисемитским. Бесчисленные цитаты из Библии в книгах, статьях и частных письмах Маркса отражают знания, полученные им в начальной и средней школе, а также в университете в Берлине, где его философская карьера началась с критики религии. Таким образом, источником религиозных знаний Маркса была система образования, а не семья. И, как и в случае с франко-прусским расколом, о котором говорилось выше, иудейско-христианский раскол, вероятно, усилил осознание Марксом того, что то, что считается истиной с одной точки зрения, может выглядеть совсем иначе, если смотреть на это под другим углом.

Таблица 4.1 Примерное распределение доходов в Трире в 1831-1832 гг.

Совокупный доход домохозяйства в талерах

Процент населения

Под 200

80

От 200 до 400

10

От 400 до 2 500

8.8

Выше 2 500

1.2

Источник данных: Хайнрих, Карл Маркс и рождение современного общества, 45.

Политический раскол. Генрих Маркс, по общему мнению и насколько мы можем судить по его переписке с Карлом, был секуляристом, либералом, находящимся под влиянием просветительства. Но под давлением прусской бюрократии и шпионов ему приходилось скрывать подобные взгляды. Михаэль Хайнрих приводит прекрасный пример этого в речи, произнесенной отцом Маркса в 1834 году на праздничном банкете для местных депутатов рейнской провинциальной диеты. В речи Генриха Маркса прозвучало много "политкорректных" нот, включая похвалу монарху, однако в его кратких комментариях прозвучал и подрывной тон, который не остался незамеченным берлинскими исполнителями. Например, похвалив избранных депутатов за то, что они представляют точку зрения своих избирателей в диете, Генрих Маркс представил их как обладающих некоторой властью в решении политических вопросов, которой они категорически не имели, поскольку диета была всего лишь консультативным органом императора. Это было совещательное собрание, а не орган принятия решений, подобный британскому парламенту. Таким образом, Генрих Маркс использовал "эзопов язык", выражая поддержку либерализму, маскируя ее восхвалением короля. Как отмечает Майкл Хайнрих, короля благодарили вторым, после представителей, а не первым. (Есть некоторая ирония в том, что многие люди, жившие позднее при режимах , которые называли Карла Маркса своим интеллектуальным основателем, были вынуждены прибегать к тем же уловкам, что и его отец: якобы восхвалять режим за его демократичность так, чтобы на самом деле показать, что он не является демократичным).

Семья Маркса, хотя и казалась ограниченной небольшим кусочком Западной Европы, на самом деле была гораздо богаче, полна национальных, языковых, религиозных и политических противоречий.

Неравенство богатства и доходов в Великобритании и Германии во времена Карла Маркса

Неравенство богатства в Великобритании росло на протяжении почти всего XVIII и XIX веков, достигнув пика накануне Первой мировой войны (рис. 4.1). В то время, когда Маркс писал "Капитал", неравенство богатства в Великобритании не только росло, но и было исключительно высоким: верхний один процент владельцев богатства владел примерно 60 процентами богатства страны. Такого не знали, пожалуй, ни до, ни после. В Соединенных Штатах, где сегодня среди богатых стран наблюдается необычайно высокое неравенство богатства, верхний процент владеет примерно 35 процентами всего богатства. В Великобритании на сегодняшний день верхний один процент владеет примерно 20 процентами всего богатства.

Неравенство доходов, как отмечалось в главе 3, тоже было очень высоким и, скорее всего, росло примерно до 1870-х годов. Социальная таблица Бакстера за 1867 год, тот самый год, когда был опубликован "Капитал", показывает пик британского неравенства XIX века (см. Рисунок 3.1). В социальных таблицах Роберта Аллена, в несколько иной перестановке, пик приходится на 1846 год.

Относительные доходы трех основных классов также изменились (см. табл. 4.2). Во времена "Богатства народов" средний доход капиталистов был в одиннадцать раз, а помещиков - в тридцать три раза выше, чем средний доход рабочих. Во время написания "Капитала" - примерно столетие спустя - положение рабочих было еще хуже по отношению к капиталистам (которые теперь зарабатывали в пятнадцать раз больше), но улучшилось по отношению к лендлордам (которые теперь зарабатывали в двадцать один раз больше). Данные табл. 4.2 иллюстрируют ухудшение положения высшего класса (помещиков) и улучшение положения капиталистов (тенденции, уже отмеченные в главе 3, которые усилились в период между "Принципами" Рикардо и "Капиталом" Маркса).

Рисунок 4.1. Доля богатства одного процента самых богатых в Англии, 1670-2010 гг.

Источники данных: Facundo Alvaredo, Anthony B. Atkinson, and Salvatore Morelli, "Top Wealth Shares in the UK over More Than a Century," INET Oxford Working Paper 2017-01 (2016); Peter Lindert, "Unequal British Wealth since 1867," Journal of Political Economy 94, no. 6 (1986): 1127-1162.

Таблица 4.2 Относительные доходы трех основных классов в Великобритании

Около 1776 года (время публикации "Богатства народов")

Около 1867 года (время публикации "Капитала")

Землевладельцы (аристократия)

33

21

Капиталисты

11

15

Рабочие

1

1

Примечание: доход работников = 1.

Источник данных: Рассчитано на основе переработанных Робертом Алленом социальных таблиц Англии: Allen, "Revising England's Social Tables Once Again"; и Allen, "Class Structure and Inequality during the Industrial Revolution", таблицы 10 и 11.

Как насчет реальной заработной платы? Здесь у нас есть данные оценок английских зарплат, сделанных Грегори Кларком и Чарльзом Файнштейном (рис. 4.2). По мнению Кларка, до начала XIX века зарплата в реальном выражении практически не менялась, но после наполеоновских войн она начала расти и, несмотря на периоды резкого снижения во время спадов и депрессий конца 1840-х годов и мирового финансового кризиса 1857 года, имела безошибочную тенденцию к росту. По мнению Файнштейна (который настроен более пессимистично), рост был более медленным и начался несколько позже. Тем не менее, по мнению обоих авторов, реальная заработная плата к моменту публикации "Капитала" Маркса была значительно выше, чем в 1820 году, когда были опубликованы "Принципы" Рикардо. По мнению Кларка, реальная заработная плата была на 50 % выше, чем в 1820 году (что означает рост почти на 1 % в год - огромная цифра по меркам того времени), а по мнению Файнштейна - примерно на 30 %.

Маркс и Энгельс заметили это уже в конце 1850-х годов. Энгельс пишет в письме к Марксу от 1858 года, что "английский пролетариат на самом деле становится все более и более буржуазным, так что эта самая буржуазная из всех наций в конечном счете стремится к тому, чтобы наряду с буржуазией иметь буржуазную аристократию и буржуазный пролетариат. Для нации, эксплуатирующей весь мир, это, конечно, в определенной степени оправдано". Кроме того, по мнению Энгельса, имела место дифференциация доходов среди рабочих и формирование того, что позже стало называться "рабочей аристократией". Обуржуазивание рабочих требовало объяснения; Энгельс предпочитал, чтобы более высокая реальная заработная плата стала возможной благодаря безответным трансфертам из колоний (или, говоря менее деликатно, грабежу). Англия, крупнейшая колониальная держава, смогла перевести часть ресурсов из колоний и, по словам Энгельса, дала своим рабочим "долю в выгодах монополии", даже если эти выгоды были распределены между рабочими очень неравномерно. Это конкретное объяснение будет иметь большой резонанс и влияние в начале двадцатого века, когда оно станет любимым объяснением, используемым левым крылом социал-демократического движения, и особенно Лениным, для более прагматичной, или ревизионистской, позиции основной части социал-демократических партий. Если рабочим становится лучше при капиталистической системе, то какой смысл в насильственном свержении системы? Ленин и другие небезосновательно приписывали "ревизионистам" такую "примиренческую" позицию.

Рисунок 4.2. Реальная заработная плата в Англии, 1760-1870 гг.

Переформатировано и перепечатано с разрешения автора из Gregory Clark, "The Condition of the Working Class in England, 1209-2004," Journal of Political Economy 113 no. 6 (2005): 1307-1340, рис. 8; Charles Feinstein, "Pessimism Perpetuated: Real Wages and the Standard of Living in Britain during and after the Industrial Revolution," Journal of Economic History 58, no. 3 (1998): 625-658.

Маркс и сам затрагивает различные темы, связанные с неравенством доходов и богатства, и использует данные, которые впоследствии будут использованы другими (несколько десятилетий и даже столетие спустя), чтобы получить гораздо более полное представление о современном английском/британском неравенстве. Чтобы проиллюстрировать рост доли доходов от капитала, Маркс приводит данные о налогооблагаемой прибыли за период с 1853 по 1864 год и противопоставляет ее рост более чем на 50 % за этот период гораздо меньшему росту заработной платы (около 20 %). Затем он утверждает, что реальная заработная плата могла вообще не вырасти, учитывая, что стоимость основных продуктов, потребляемых рабочими, также выросла. Маркс также показал несколько графиков подоходного налога для Англии и Уэльса и (отдельно) для Ирландии за 1864 и 1865 годы. Они относятся к тому же типу, который позже, на рубеже веков, будет использовать Парето (как отмечается в одном из разделов ниже).

И наконец, что довольно странно, самые большие споры относительно цитирования Маркса - а Маркс цитировал буквально сотни писателей и ораторов - разгорелись в 1863 году, когда он процитировал фразу Уильяма Гладстона, сказанную им по поводу неравенства доходов. Гладстон в то время был канцлером казначейства (позже он станет премьер-министром) и в бюджетной речи перед парламентом мог выразить, а мог и не выразить те чувства, которые Маркс приписал ему. Последующая борьба по поводу того, исказил ли Маркс смысл высказывания Гладстона, была настолько острой, что даже спустя десятилетия Энгельс посвятил почти все предисловие к четвертому немецкому изданию "Капитала" (около пяти-шести страниц) опровержению этих обвинений. (Подробнее об этом странном эпизоде см. в Приложении к данной главе).

Следует также отметить, что во второй половине XIX века произошло значительное расширение британского социального законодательства и избирательного права. В 1833 году был принят Закон о фабриках, ограничивший продолжительность рабочего дня двенадцатью часами в текстильной промышленности, а в 1867 году он был распространен на все отрасли. В том же году избирательные права были предоставлены части городского рабочего класса, а в 1884 году избирательное право было еще более расширено и стало охватывать около 60 % взрослых мужчин. В 1875 году были разрешены забастовки, а в 1880 году был введен запрет на детский труд.

Роберт Аллен недавно переработал британские социальные таблицы и оценил доли факторов производства (капитала и труда). Аллен обнаружил заметное снижение доли труда, несмотря на рост реальной заработной платы. Доля капиталистов значительно увеличилась - с примерно 20 процентов национального дохода в конце XVIII века до 50 процентов сто лет спустя. Увеличение доли капиталистов происходило за счет доли рабочих и домовладельцев. Здесь мы видим еще одну тенденцию, на которую обратил внимание Маркс, а именно то, что одновременно происходило увеличение реальной заработной платы и снижение доли труда. Это, как я буду утверждать ниже, повлияло на мировоззрение Маркса.

Мы также можем посмотреть на эволюцию неравенства доходов и концентрации доходов в Германии. Англия, конечно, была страной, которой Маркс в конечном итоге интересовался больше всего, прожив там большую часть своей жизни и изучая ее как образец капитализма и "демиурга буржуазного космоса". Но в то же время Германия переживала драматические экономические изменения, и Маркса это тоже интересовало - и не только потому, что он был немцем. Он принимал активное участие в политической жизни этой страны до и во время революции 1848 года и продолжал участвовать в ней и после, будучи причастным к немецкой социал-демократии. Германия также дала важные уроки долгосрочного развития капитализма. Данные о неравенстве в Германии были неизвестны Марксу, как и большинство английских данных, которые мы только что рассмотрели. Эта информация доступна нам сейчас, потому что экономисты в последнее время работают с данными, полученными в прошлом, но ранее не публиковавшимися и не анализировавшимися в современной манере. В XIX веке не существовало даже методологии изучения таких данных. Недавний анализ Бартельса, Керстинга и Вольфа показывает очень интересные события, происходившие в Германии. На рисунке 4.3 показаны изменения в неравенстве доходов с 1870 по 1914 год в разных районах страны, причем районы определяются по тому, какую долю в их общей занятости составляла сельскохозяйственная работа.

В каждом районе - от сильно сельскохозяйственного, умеренно сельскохозяйственного до преимущественно промышленного - наблюдался рост неравенства доходов. Подобные изменения к середине XX века можно назвать "восходящим поворотом кривой Кузнеца", то есть раннее индустриальное развитие было связано с ростом неравенства доходов. (См. главу 6.) На рисунке 4.3 мы видим это в очень яркой форме, потому что рост неравенства происходил во всех трех частях Германии, независимо от их начального уровня сельскохозяйственного или промышленного развития, а также независимо от их начального уровня неравенства доходов. Таким образом, мы можем сделать вывод, что в случае Германии конец XIX века (и, как мы можем предположить, вся вторая половина XIX века) характеризовался ростом неравенства доходов.

Рисунок 4.3. Доля доходов первого процента населения в Германии, 1870-1914 годы, в районах с различной долей сельскохозяйственной занятости

Примечание: На диаграмме показана доля совокупного дохода, приходящаяся на верхний один процент получателей в трех типах районов: сельских (более 50 процентов работников заняты в сельском хозяйстве), промышленных (менее 40 процентов) и смешанных (от 40 до 50 процентов).

Источник данных: Шарлотта Бартельс, Феликс Керстинг и Николаус Вольф, "Испытание Маркса: Неравенство доходов, концентрация и социализм в Германии конца XIX века", рабочий документ 32 Центра Стоуна по социально-экономическому неравенству, март 2021 г., рис. 1.

Расчистка палуб: Ключевые марксистские концепции

Мы не можем обсуждать распределение доходов у Маркса так, как мы обсуждаем его у других авторов. Это связано с тем, что нам нужно сначала объяснить его взгляд на "единство", или взаимозависимость, производства и распределения (и связанное с этим отсутствие важности неравенства доходов как такового), его теорию эксплуатации и центральную роль классовой борьбы, а также его историческое определение капитала. Все это новые моменты, которых не было у Рикардо.

Производство и распределение как исторические категории. Единство производства и распределения может быть лучше всего объяснено путем противопоставления взглядов Маркса и тех, кто пришел до него. В частности, Джон Стюарт Милль, а затем экономисты-неоклассики рассматривали производство как логически предшествующее распределению (вещи должны быть созданы, прежде чем они могут быть распределены) и считали экономику наукой, целью которой, с учетом существующих ограничений, является максимизация производства. В то время как распределение принимается как историческая категория, которая в принципе может быть изменена, производство считается определяемым физическими или механическими законами, а производственные отношения между участниками - неизменными законами человеческой природы. Как критически пишет Маркс в "Капитале":

Более развитое и критическое понимание [такое, как у Милля] признает исторически сложившийся характер этих отношений распределения, но тем более твердо держится за якобы постоянный характер самих отношений производства, как вытекающих из человеческой природы и, следовательно, не зависящих от исторического развития.

Истина дела, продолжает он, заключается в том, что "отношения, в которые вступают люди в процессе своей социальной жизни... имеют конкретный, исторический и преходящий характер; и... отношения распределения по существу тождественны этим отношениям производства... поскольку эти две вещи имеют один и тот же исторически преходящий характер". Несколькими страницами далее он подводит итог: "Конкретные отношения распределения, таким образом, просто выражают исторически обусловленные отношения производства". А несколько лет спустя он заявит об этом еще более категорично:

Любое распределение средств потребления является лишь следствием распределения самих условий производства. Последнее распределение, однако, является характеристикой самого способа производства. Капиталистический способ производства, например, основывается на том, что материальные условия производства находятся в руках нерабочих в форме собственности на капитал и землю, в то время как массы являются собственниками только личного условия производства, рабочей силы. Если элементы производства распределены таким образом, то современное распределение средств потребления вытекает из этого автоматически.

А как насчет неоклассиков? Отсутствие истории (объясняющей, например, как капиталисты стали капиталистами) и симметричное отношение к капиталу и труду в их работах - это, пожалуй, два их самых важных отличия от Маркса. Для них объем производства распределяется в соответствии с капиталом и навыками участников, а также в соответствии с ценами на факторы производства, формирующимися в процессе производства. С помощью политических решений выпуск может быть дополнительно перераспределен, чтобы помочь тем, кто беден и кто получает недостаточный доход от самого производства. При таком взгляде на мир наделенность лежит за пределами экономики. Это четко сформулировал Пол Самуэльсон в своей книге "Экономика", как показывает Илай Кук. Экономисты выглядят скромными в своих утверждениях. Подобно инженерам общественного производства, они отвечают за максимизацию выпуска в условиях заданной обеспеченности и технологии Рынки генерируют доходы, а экономисты оставляют задачу дальнейшего перераспределения тем, кто более квалифицирован, чем они: политикам. Производство и цены, определяемые рынком, - это технические, а не исторические категории. Это сродни ситуации в линейном программировании: есть ресурсы, есть спрос, есть оптимальный набор продукции, а затем есть распределение того, что было произведено, причем вознаграждение факторов производства - это просто другой набор цен.

Для Маркса, как мы уже видели, законы производства и законы распределения - это одни и те же законы, просто выраженные в разных формах. Это законы, характерные для данного способа производства. Капиталистический способ производства приводит к определенному распределению доходов. Не имеет логического смысла - да и не будет иметь никакого практического значения в реальной жизни - концентрироваться на изменении в распределении доходов, когда средства производства распределены неравномерно, и учитывая, что некоторые средства производства (а именно капитал) позволяют тем, кто ими обладает, нанимать труд и присваивать прибавочную стоимость. a Отсюда проистекает часто высказываемое Марксом неприятие идеи, что социализм может быть сведен к вопросам распределения доходов: "Вульгарный социализм... перенял у буржуазных экономистов рассмотрение и трактовку распределения как независимого от способа производства и, следовательно, представление социализма, как сводящегося главным образом к распределению".

Доходы, экзогенные в неоклассическом мире, имеют ключевое значение для Маркса. Они зависят от предыдущего и текущего осуществления власти. "Примитивное накопление" является неотъемлемой частью системы, а не ее дополнением. Если бы богатство распределялось по-другому, структура производства была бы иной, как и власть различных классов. Обратно говоря, если бы власть различных классов была различной, то распределение материальных благ и все остальное, включая структуру производства и относительные цены, тоже было бы различным. При различных способах производства структура производства, относительные цены и индивидуальные доходы различны.

Этот акцент на мощном воздействии надельного капитала (капитала, находящегося в частной собственности) в сочетании с законами, защищающими этот капитал, дает марксистам основание утверждать, что при различных исторических способах организации производства закон стоимости принимает различные формы. Если господствующим способом производства являются мелкие товаропроизводители, работающие на собственных средствах производства, то не будет общей тенденции к выравниванию нормы прибыли, и структура относительных цен не будет такой, какой она является при капитализме. А поскольку относительные цены при двух системах будут различаться, то различаться будут и структура выпуска и отдача от факторов производства. Эта особенность экономики Маркса, как мы увидим в главе 7, оказала сильное влияние на экономику распределения доходов при социализме. Многие дискуссии и споры были посвящены тому, как проявляется закон стоимости при социализме (и вообще может ли он существовать при социализме) и, в свою очередь, как определить "нормальную цену" товара, а значит, и "нормальное" распределение между факторами производства.

Относительная малозначимость неравенства доходов. Понимание Марксом единства производства и распределения имеет последствия для его отношения к неравенству. Если распределение доходов не может быть отделено от основного способа производства, то любое представление о том, что критика капитализма Маркса сводится к вопросу распределения и, следовательно, может быть рассмотрена в рамках капиталистической системы, является в корне ошибочным. Распределение не может быть изменено никаким материальным образом, пока не изменится система. Речь идет об упразднении классов, а не о предельном изменении неравенства доходов. О распределении доходов имеет смысл говорить только после создания "справедливых" фоновых институтов - то есть таких, которые выходят за рамки антагонистических отношений между владельцами капитала и рабочими. "Требовать равного или даже справедливого вознаграждения на основе системы заработной платы, - пишет Маркс, - это то же самое, что требовать свободы на основе системы рабства". Для Маркса, как замечательно резюмирует Аллен В. Вуд, "равенство - это, собственно говоря, только политическое понятие, и притом специфически буржуазное политическое понятие; и ... реальный смысл пролетарского требования равенства ... есть требование упразднения классов".

Мнение Энгельса по этому вопросу совпадало с мнением Маркса, что видно из его предисловия к "Критике Готской программы" Маркса, нападающей на программную платформу, выдвинутую в 1875 году Немецкой социал-демократической партией. В письме к Августу Бебелю он прямо говорит об этом, утверждая, что призыв к "устранению всякого социального и политического неравенства", а не к "отмене классовых различий", в программном документе также является весьма сомнительным выражением. Между одной страной, одной провинцией и даже одним местом и другим условия жизни всегда будут проявлять определенное неравенство, которое может быть сведено к минимуму, но никогда не будет полностью устранено".

Эксплуатация. Теория эксплуатации Маркса является неотъемлемой частью его теории распределения. Только в крайнем случае, когда вся вновь созданная стоимость принадлежит труду, то есть когда доля труда составляет 100 процентов, его теория эксплуатации (при капитализме) перестает действовать. Во всех остальных случаях, независимо от того, насколько благоприятным для труда может быть распределение чистого продукта, эксплуатация имеет место. Теория эксплуатации основана на предположении, что весь чистый продукт производится трудом. Из этого следует, что средства производства, то есть сырье и инструменты, которые Маркс называет "постоянным капиталом", просто переносят свою стоимость на конечный продукт. Таким образом, более высокая стоимость конечного продукта полностью обусловлена вкладом труда, а в валовую добавленную стоимость включается только амортизация постоянного капитала. В таком свете распределение между капиталом и трудом перестает быть просто вопросом распределения между двумя факторами производства; оно становится вопросом эксплуатации. Труд получает меньше того, что он внес в добавленную стоимость при любом сценарии, когда прибыль положительна. Только если норма прибыли равна нулю, он получает весь чистый продукт - а если норма прибыли равна нулю, капитализм не может функционировать, и он заканчивается. Таким образом, эксплуатация является неотъемлемой чертой капитализма.

Как мог Маркс утверждать, что труд получает меньше, чем вносит, и при этом утверждать, что закон стоимости действует? Он объяснил это кажущееся противоречие, проведя различие между трудом и рабочей силой. Капиталист покупает (или, скорее, арендует) рабочую силу по ее стоимости, которая равна стоимости товаров, необходимых для воспроизводства рабочей силы. (Мы можем считать это основной стоимостью жизни - суммой, необходимой для поддержания производительной активности рабочего). Стоимость рабочей силы может различаться в разных странах и в разные периоды времени (об этом будет сказано далее), но, какова бы ни была эта стоимость, особенность труда состоит в том, что он создает стоимость, превышающую стоимость рабочей силы. Возвращение работников к тому же уровню благосостояния, который они имели в начале процесса производства (и обеспечение долгосрочного воспроизводства данного вида труда), стоит меньше, чем стоимость, которую они создают в процессе производства, - это разрыв между стоимостью рабочей силы и новой стоимостью, созданной трудом. Если один час труда создает десять единиц стоимости, но затраты мускульных, интеллектуальных и других усилий в течение этого часа труда ("необходимый труд") требуют товаров и услуг стоимостью только шесть единиц стоимости, чтобы полностью восполнить труд рабочего, то оставшиеся четыре единицы ("прибавочный труд") - это стоимость, присвоенная капиталистом. Таким образом, как подчеркивал Маркс, обмен полностью основан на законе стоимости: с рабочими не поступают несправедливо и не платят им меньше, чем стоимость их рабочей силы. Эксплуатация проистекает из этой особенности труда: его способности производить стоимость, превышающую стоимость товаров и услуг, затраченных на этот труд и, следовательно, необходимых для его компенсации. Из теории эксплуатации вытекает также вывод о том, что прибыль - это прибавочная стоимость в другом обличье. Норма эксплуатации, или норма прибавочной стоимости, - это просто прибавочная стоимость s (получаемая капиталистом), деленная на стоимость переменного капитала ( v ), который представляет собой заработную плату, выплачиваемую капиталистом рабочим.

Центральная роль классовой борьбы. Еще одним важным вкладом Маркса было сделать классовую борьбу, которая, как стало ясно из главы 3, играла важную роль у Рикардо, центральным элементом человеческой истории. Она присутствует не только в капитализме; на самом деле капитализм - это лишь один из примеров классовой борьбы и классового общества. Хотя Маркс никогда не давал формального определения классу, и хотя третий том "Капитала" заканчивается дразняще короткой главой под названием "Классы", нечто , близкое к определению, можно найти в "Восемнадцатом брюмера": "В той мере, в какой миллионы семей живут в экономических условиях, отделяющих их образ жизни, их интересы и их культуру от интересов других классов и ставящих их во враждебное отношение к последним, они образуют класс". Если у Рикардо можно утверждать, что классовый конфликт является двигателем экономического роста, то у Маркса классовая борьба становится двигателем глобальной истории, а само определение класса включает в себя элемент "враждебности" или конфликта.

Роль, которую играют классы и их борьба за распределение, у Маркса гораздо более важна и более общая, чем у Рикардо, как бы резко она ни проявлялась в анализе последнего. Классовая борьба касается не только распределения чистого продукта, но и охватывает такие вопросы, как продолжительность рабочего дня, права профсоюзов, условия труда и даже чувство отчуждения рабочих. Труд отделен от объекта своей деятельности (своего продукта). Он лишен агентности. Капиталист относится к нему исключительно как к "переменному капиталу", и поэтому его отношение к создаваемым им продуктам становится отдаленным и "чужим": "Поскольку его собственный труд был отчужден от него самого путем продажи его рабочей силы, был присвоен капиталистом и включен в капитал, он должен быть ... реализован в продукте, который ему не принадлежит".

Капитал как отношение производства. Наконец, мы переходим к определению капитала у Маркса. Во всех работах предшествующих авторов капитал рассматривался как взаимозаменяемый с орудиями производства или машинами, или с деньгами в случае финансового капитала. У Маркса, однако, ситуация несколько иная. В капиталистических обществах орудия труда приобретают форму капитала, когда они используются капиталистами (которые монополизируют право собственности на эти орудия труда) для найма рабочей силы, чтобы работать на них, и для присвоения прибавочной стоимости. В мелком или мелкотоварном производстве инструмент - это не капитал, а просто инструмент: машина, которую мы используем для собственного производства, не является капиталом. Таким образом, капитал становится общественным отношением или общественной формой, которую, как пишет Маркс, приобретают средства производства, когда они используются для найма рабочей силы. В известной цитате: "Капитал - это не вещь, это определенное общественное отношение производства, относящееся к определенной исторической общественной формации, которая просто принимает форму вещи и придает этой вещи специфический общественный характер". Другими словами, капитал - это историческая категория. Это важный момент, поскольку он связывает существование капитала с существованием наемного труда. Эти две категории идут вместе. В менее осторожной и, возможно, менее марксистской манере говорить, люди сегодня часто используют термин "капитал", когда они просто имеют в виду машины или средства производства. Но в более точной марксистской терминологии капитал является средством производства, когда он используется для найма рабочей силы и получения прибыли для владельца средств производства.

Структура класса

Как и у Рикардо, у Маркса есть три основных класса: помещики, рабочие и капиталисты. Как и у Рикардо, именно классовая позиция определяет место человека в распределении доходов. Колаковский, отмечая неприятие Марксом утопическо-социалистической классификации людей, справедливо замечает, что "утопическое деление по богатству совершенно чуждо мысли Маркса". Но Маркс, изучивший историческую эволюцию капитализма гораздо более тщательно и эмпирически, чем Рикардо, и написавший исторические труды и памфлеты, имеет более тонкий взгляд на классовую структуру. Рикардо, стремясь к ясности изложения, рассматривает ее очень упрощенно (и с таким уровнем исторических знаний, который очень трудно определить на основании его трудов).

Три основных класса могут быть разложены на несколько подклассов. В табл. 4.3 сравниваются классовые структуры, представленные в "Классовой борьбе во Франции" Маркса и "Восемнадцатом брюмера Луи Наполеона", со структурой, представленной в "Капитале", т. III. Они практически идентичны. Капиталисты делятся на промышленных и финансовых (коммерческих) капиталистов. Их интересы совпадают при сдерживании заработной платы, но расходятся, как только возникает необходимость раздела прибавочного продукта: "интерес промышленной буржуазии состоит, несомненно, в уменьшении издержек производства, следовательно, в уменьшении налогов... следовательно, в уменьшении государственных долгов, проценты по которым входят в состав налогов" и служат источником дохода для финансовой буржуазии. Вводятся также банкиры; они близки к финансовой или коммерческой буржуазии, но технически не являются ее частью: их доход - это процент на ссуженный капитал, и поэтому он отличается от прибыли, получаемой собственниками. Землевладельцы просто рассматриваются как часть общего класса капиталистов. Это важно, поскольку показывает, что в условиях развитого капитализма помещики как отдельный класс исчезают: они становятся просто другим типом капиталистов, отличительной особенностью которых является то, что их капитал вложен в землю. Иными словами, с развитием капитализма рикардианские аристократы-землевладельцы превратились в простых капиталистов-землевладельцев: "крупная земельная собственность, несмотря на свое феодальное кокетство и расовую гордость, стала полностью буржуазной благодаря развитию современного общества".

Таблица 4.3 Классовая структура капиталистических обществ

Как указано в книге "Классовая борьба во Франции" и "Восемнадцатое брюмера

Как указано в Капитале, том III (источник дохода)

Капиталисты

Финансовая буржуазия

Финансовые капиталисты (прибыль)

Промышленная буржуазия

Промышленные капиталисты (прибыль)

Банкиры (проценты)

Земельные капиталисты (рента)

Самозанятые

Мелкая буржуазия (включает землевладельческое крестьянство)

Мелкая буржуазия (прибыль и заработная плата)

Рабочие (пролетариат)

Безземельные или бедные крестьяне

Крестьяне (наемные)

Рабочие

Рабочие (заработная плата)

Declass é s

Люмпенпролетариат

Люмпенпролетариат

Источники данных: Маркс, Классовая борьба во Франции; Маркс, Восемнадцатое брюмера; Маркс, Капитал, т. III, гл. 52 (последняя и незаконченная глава).

Второй крупный класс у Маркса - это самозанятые, или мелкая буржуазия. Они играли довольно важную роль во многих странах, в том числе во Франции (как мы видели у Кеснея), и присутствовали как в сельском хозяйстве, так и в промышленности. Они не фигурируют у Рикардо, потому что Рикардо был озабочен главным конфликтом - конфликтом между помещиками, капиталистами и рабочими. Однако в любом историческом анализе, будь то анализ Кеснея или Маркса, они играют определенную роль. Самозанятые, в силу своей противоречивой классовой природы (будучи одновременно капиталистами и рабочими), часто колеблются между поддержкой пролетариата и поддержкой капиталистов. Это очень наглядно показано в книге "Классовая борьба во Франции", где самозанятые вначале объединяются с городским пролетариатом, а затем постепенно меняют сторону и присоединяются к силам реакции. В письме к Павлу Анненкову в 1846 году Маркс определяет мелкого буржуа как человека, который "ослеплен великолепием крупной буржуазии и сочувствует страданиям народа. Он одновременно и буржуа, и человек из народа. ... [Он] обожествляет противоречие, потому что противоречие - основа его существования. Он сам есть не что иное, как социальное противоречие, воплощенное в жизнь".

Далее следуют рабочие, которые делятся на две группы: безземельные крестьяне (или, по крайней мере, крестьяне, которые настолько бедны, что должны предлагать свой труд по найму) и пролетарии (или городские рабочие, "наемные руки" в промышленности и сфере услуг). И снова мы видим здесь деление, уже присутствовавшее у Кеснея, а не что-то новое.

Интересы рабочих, как известно, по Марксу, тождественны интересам всего человечества. Это объясняется тем, что, будучи эксплуатируемым классом (последним в истории классовых обществ), их освобождение от наемного рабства зависит от условий, при которых все остальные также будут освобождены от него. Таким образом, рабочие, хотя на практике они могут быть заинтересованы в более высокой зарплате, имеют историческую цель (telos) - отмену всякой эксплуатации, и не имеют собственных классовых интересов. Это отличает их, по мнению Маркса, от буржуазии, которая также стремится к свободе (ликвидация различных правовых сословий), но ее цели на этом заканчиваются. Собственный опыт общения Маркса с парижским городским пролетариатом, как в 1848, так и в 1871 годах, убедил его в их эгалитаризме, который можно интерпретировать именно так, как описано выше. Французский эгалитаризм - это действительно то, в чем писатели, выступавшие против революций, такие как Шатобриан и Токвиль, были согласны с Марксом. Но они не считали такой эгалитаризм желательным.

Крестьянство, по Марксу, - это класс с противоречивыми интересами: оно состоит не только из безземельных крестьян и наемных рабочих, но и из мелких и даже умеренно зажиточных собственников. Маркс не проявляет особой симпатии к крестьянству, которое он называет в "Классовой борьбе во Франции" "классом, представляющим варварство внутри цивилизации", а в "Капитале", т. III, "классом варваров, стоящих наполовину вне общества". Он рассматривает его просто как "класс сам по себе", не способный объединиться и отстаивать свои интересы. В знаменитом абзаце, где он описывает крестьянский класс как "образованный простым сложением равных величин, подобно тому как мешок с картофелем образует мешок с картошкой", Маркс также пишет о "надельных крестьянах", то есть тех, кто получил свои наделы после распределения феодальных земель в результате Французской революции, как об "огромной массе, отдельные члены которой живут в одинаковых условиях, не вступая, однако, в многообразные отношения друг с другом". Он уточняет:

Способ производства изолирует их друг от друга, вместо того чтобы втягивать во взаимное общение. Этой изоляции способствует неразвитость средств коммуникации во Франции, а также бедность самих крестьян. Их поле производства, небольшой участок земли, который каждый из них обрабатывает, не дает возможности для разделения труда и применения науки; другими словами, он закрывает возможность для многообразия развития, разнообразия талантов и роскоши социальных отношений.

Это различие внутри крестьянства в зависимости от размера земельных владений будет многократно повторяться в коммунистических режимах, особенно в Советском Союзе и Китае, независимо от того, использовалось ли оно во благо (земельная реформа) или во вред (угнетение кулачества, коллективизация и создание коммун).

Последний класс, который мы можем назвать деклассированными, - это люди, которые в некотором смысле находятся вне правильной классовой структуры: это люмпенпролетариат, как их обозначил Маркс, но по-другому мы можем рассматривать их как "хронических безработных, нищих или бродяг", как указано в социальных таблицах Англии XIX века. Они не участвуют непосредственно в процессе производства. По Марксу, этот последний социальный (или, возможно, "несоциальный") класс играет роль, когда складываются благоприятные условия и спрос на труд высок. В этот момент его члены вовлекаются в процесс производства, и их роль заключается в том, чтобы сдерживать рост ставок заработной платы, который в противном случае произошел бы. Они становятся "резервной армией труда", обычно безработными, которых капитал призывает оказывать давление на заработную плату, когда экономика (говоря сегодняшним языком) перегрета. Эта идея - что безработица используется капиталистами как инструмент предотвращения существенного роста реальной заработной платы и дисциплинирования труда - является темой, которую Калецки и Лейонхуфвуд впоследствии развивали.

Определение люмпенпролетариата, данное Марксом, признает его городским явлением и не слишком лестно о нем отзывается: "Люмпенпролетариат... во всех городах образует массу, строго отличную от промышленного пролетариата, вербовочную площадку для воров и преступников всех видов, живущих на крохи общества, людей без определенного ремесла, бродяг, gens sans feu et sans aveu [людей, лишенных очага и веры]". Они также могут быть легко наняты для поддержки высшей буржуазии или аристократии, когда правителям нужны толпы для наведения "порядка"." b Маркс безжалостно описывает сторонников Луи Бонапарта как "уволенных солдат, демобилизованных каторжников, беглых галерных рабов, точильщиков, жонглеров, лаццарони, карманников, ловкачей, азартных игроков, скупщики, содержатели беспорядочных домов, носильщики, литераторы, точильщики органов, сборщики тряпок, точильщики ножниц, лудильщики, попрошайки - словом, вся эта неопределенная, беспутная, разгульная масса, которую французы называют "la Boh è me".' "

Полезно сравнить социально-политическую структуру Маркса (разработанную отчасти с учетом специфически французских условий) с социальной таблицей для Франции 1831 года, составленной Морриссоном и Снайдером на основе многих источников XIX века. В таблице 4.4 представлена социальная таблица Морриссона и Снайдера с размерами классов и относительными доходами, а также сопоставление классов с соответствующими группами в классификации Маркса. В обеих таблицах промышленные и земельные капиталисты имеют самые высокие доходы, рабочие (составляющие почти 16 процентов занятости) находятся в середине, мелкая буржуазия (с 13,4 процента занятости и доходами ниже среднего) - далее, а крестьяне (самый многочисленный класс) находятся в самом низу, независимо от того, владеют ли они своей землей или работают наемным сельскохозяйственным трудом. Получается более или менее перевернутая пирамида, в которой классы с меньшим числом членов, как правило, богаче.

Таблица 4.4 Социальная таблица для Франции 1831 года

Класс Морриссона-Снайдера (ранжированный по уровню дохода)

Занятость (процент от общего числа)

Средний доход (выраженный относительно среднего общего дохода)

Класс Маркса, наиболее близкий по значению

Работодатели

3.4

8.6

Промышленные капиталисты

Крупные фермеры

5.1

3.0

Земельные капиталисты

Высокопоставленные государственные служащие

1.1

1.8

[Государство]

Рабочие, занятые на производстве

13.9

1.0

Рабочие

Белые воротнички

2.0

0.9

Самостоятельная работа

13.4

0.7

Мелкая буржуазия

Государственные служащие низшего звена

1.1

0.6

[Государство]

Мелкие фермеры

31.4

0.5

Крестьяне

Сельскохозяйственные рабочие и слуги

28.5

0.45

Всего

100

1

Примечание: "Государственные" обозначают государственных служащих, не выделенных в отдельный класс по Марксу.

Источник данных: Данные о занятости и доходах рассчитаны на основе данных, приведенных в Morrisson and Snyder, "Income Inequality of France", таблица 7, 73.

Таблица подчеркивает противоречивую природу самозанятых, или мелкой буржуазии. По уровню доходов этот класс близок к рабочим и, согласно социальной таблице, в среднем даже беднее их; однако тот факт, что он владеет собственностью, ставит его в оппозицию к рабочим, у которых ее нет. Такое же противоречие возникает и в случае с помещичьим крестьянством. Его очень хорошо описал Токвиль, в чьих мемуарах о революции 1848 года есть замечание, что все, кто владел собственностью, какой бы маленькой она ни была, образовали единый фронт против городского пролетариата:

Среди городских рабочих, правда, царила определенная демагогическая агитация, но в сельской местности владельцы собственности, какими бы ни были их происхождение, предки, образование, сама их собственность [ biens ], становились ближе друг к другу. ... Собственность, среди тех, кто ею пользовался, стала своего рода братством. Самые богатые были как старшие кузены, менее богатые - как младшие кузены; но все они считали друг друга братьями, будучи одинаково заинтересованы в защите своего наследства. Поскольку Французская революция [1789 года] расширила владение землей до бесконечности, все [сельское] население, казалось, было включено в эту огромную семью.

В классификации Маркса отсутствуют государственные или правительственные служащие (государственные служащие высокого и низкого уровня в классификации Морриссона и Снайдера) - группа, охватывающая всех, от работников сферы обслуживания (например, разносчиков почты) до высших государственных и военных чиновников (министров и генералов). Фактически, Маркс по своему семейному происхождению принадлежал бы к этому классу.

Обсуждение Марксом основных тенденций развития капиталистической экономики и распределения доходов при капитализме в некотором смысле является упрощенным рикардианским анализом, поскольку в нем рассматриваются только два класса (рабочие и капиталисты) и источники их доходов (для рабочих - заработная плата, а для капиталистов - все доходы от собственности, получаемые от прибавочной стоимости: прибыль, процент и рента). Если в своих политических работах Маркс уделял особое внимание "противоречивым" социальным классам, таким как мелкая буржуазия или индивидуальные предприниматели, то в аналитических работах мир был значительно упрощен. Он описывал идеально-типичный капитализм, на что указывал ранний критик Маркса Бенедетто Кроче. В таком же упрощенном виде последующее обсуждение распределения доходов будет сосредоточено на доходах от труда и капитала и на том, как их взаимодействие определяет, что происходит с неравенством.

Труд и заработная плата

Обращаясь к марксову объяснению заработной платы, необходимо ответить на два вопроса. Во-первых, различается ли заработная плата между разными типами работников? Если да, то мы тем самым автоматически вводим значительный источник неравенства доходов, поскольку большинство людей - рабочие. Во-вторых, различается ли средняя зарплата (или, в другой формулировке, минимальная зарплата) в разных обществах в зависимости от их экономического развития? Если да, то экономическое развитие и среднее благосостояние большинства коррелируют. Таким образом, если на оба вопроса ответ положительный, то редукционистский взгляд Маркса - взгляд, согласно которому все рабочие должны получать более или менее одинаковую зарплату и что зарплата находится на уровне прожиточного минимума независимо от уровня развития, - оказывается неверным.

Сложный и простой труд. Вопрос о том, должна ли заработная плата соответствовать прожиточному минимуму и будет ли она изменчивой (на данном этапе развития производительных сил), решается очень просто, если исходить из основополагающих принципов Маркса. Труд (точнее, рабочая сила) - это такой же товар, как и любой другой. Следовательно, законы, определяющие его долгосрочную цену (стоимость), должны быть теми же самыми, что и законы, определяющие ценообразование любого другого товара. Долгосрочная цена любого товара определяется количеством прошлого и текущего труда, необходимого для производства этого товара. Долгосрочная цена рабочей силы, таким образом, равна стоимости товаров и услуг, необходимых для ее производства (или воспроизводства). Если для производства разных видов труда требуется разное количество товаров и услуг (из-за различий в стоимости обучения и продолжительности обучения), то должны существовать различия в заработной плате. Не может быть единой зарплаты для разных видов рабочей силы, так же как не может быть единой цены для разных товаров. Простейший вид труда, требующий лишь набора товаров, позволяющих просто физиологически прокормиться, может быть произведен наиболее дешево, а другие, более сложные виды труда должны иметь более высокую цену (зарплату). Таким образом, мы легко приходим к трем выводам. Во-первых, только самый низкий вид труда может стоить прожиточного минимума. Во-вторых, доходы работников должны быть непостоянными. В-третьих, если "натуральное хозяйство" имеет не только физиологический, но и исторический компонент, то самая низкая заработная плата может подняться выше минимума, необходимого для выживания, и все распределение реальной заработной платы будет двигаться вверх. Повлияет ли этот общий рост на относительную заработную плату между различными видами труда, будет зависеть от изменений в ценах на товары, входящие в стоимость производства данного вида рабочей силы. Например, можно ожидать, что если относительные затраты на более высокий уровень образования возрастут, то разница в заработной плате увеличится. c

У Маркса, как и у других авторов, уровень и эволюция заработной платы - тема огромной важности. Основные вопросы: имеет ли заработная плата тенденцию оставаться на одном и том же уровне или нет, является ли этот уровень прожиточным или нет, различается ли заработная плата в зависимости от квалификации и различается ли заработная плата в разных странах. Маркс, конечно, был хорошо знаком с "железным законом заработной платы" Фердинанда Лассаля, согласно которому заработная плата при капитализме никогда не может надолго превысить прожиточный минимум. Однако Роман Росдольский и Эрнест Мандель убедительно доказывают, что в трудах Маркса нет ни одной цитаты, которую можно было бы истолковать так, что Маркс принимал этот закон или считал, что заработная плата при капитализме обязательно будет сведена к прожиточному минимуму. На самом деле в трудах Маркса довольно часто встречаются ссылки на различия в заработной плате между разными категориями рабочих и между разными странами.

Реальная заработная плата в данный момент времени и в данной стране. Любое утверждение, что Маркс считал, что большинство (или все) рабочих будут иметь прожиточный минимум, легко опровергается тем, что Маркс определяет как минимум два вида труда: сложный (или составной) труд и простой труд. Сложный труд, требующий больших инвестиций (например, в образование), дороже в воспроизводстве и должен оплачиваться выше. Это имеет очень четкие последствия для неравенства между работниками, потому что мы больше не можем, даже в первом приближении, игнорировать неравенство между работниками и считать, что все работники получают одинаковую заработную плату. Заработная плата является функцией затрат работников на воспроизводство. Конечно, капиталист будет готов платить им больше не только потому, что производство более квалифицированных рабочих обходится дороже. Более квалифицированный работник должен быть также более производительным - что, как мы можем предположить, происходит в силу более высокого уровня образования.

Сходство с неоклассической экономикой. Маркс пишет: "Всякий труд более высокого или более сложного характера, чем средний труд, есть ... рабочая сила, производство которой стоило больше рабочего времени и которая поэтому имеет более высокую стоимость, чем неквалифицированный или простой труд". Мнение о том, что виды труда различаются по затратам на их производство, аналогично или даже идентично теории человеческого капитала Джейкоба Минсера и, по сути, восходит к Адаму Смиту. Согласно минцеровской точке зрения, различия в заработной плате являются просто компенсацией: они компенсируют инвестиции, необходимые в период обучения, и более короткую трудовую жизнь (из-за того, что больше лет уходит на обучение, и при условии, что выход на пенсию по всем видам труда происходит примерно в одном и том же возрасте). Здесь наблюдается сильное сходство между Марксом и неоклассиками. Специфически марксистским элементом является "резервная армия труда", которая, как мы видели, призвана удерживать заработную плату на низком уровне. Но даже эта армия может быть, в рамках неоклассики, аппроксимирована растущей привлекательностью занятости в период экспансии, когда многие обескураженные работники, которые обычно сидели дома (включая женщин), вновь вступают в ряды рабочей силы. Вовлечение их в сферу оплачиваемого труда снижает давление заработной платы на капиталистов.

Реальная заработная плата и развитие. Что касается различий в оплате труда в разных странах и, соответственно, роста заработной платы, сопровождающего процесс развития, то они однозначно признаются: "чем производительнее одна страна по сравнению с другой на мировом рынке, тем выше будет ее заработная плата по сравнению с другой". В примечании к "Капиталу", том III, Маркс показывает разницу в номинальной заработной плате между Великобританией, Францией, Пруссией, Австрией и Россией (см. табл. 4.5). Соотношение номинальной заработной платы в Великобритании, которая находится вверху, и в России, которая находится внизу, составляет 5 к 1. Конечно, потребительские товары в России были дешевле, чем в Англии, поэтому реальный разрыв в заработной плате мог быть не таким большим, но все же соотношение было бы, возможно, 3 (или 2,5) к 1 - существенная разница. И если предположить, что зарплата в России была на уровне прожиточного минимума (вряд ли она могла быть ниже прожиточного минимума, поскольку рабочим нужно было выживать), то зарплата в Англии должна была быть значительно выше прожиточного минимума. Это важный момент, поскольку он ясно показывает, что Маркс не мог согласиться с железным законом Лассаля о заработной плате и что он допускал, как и Смит, рост заработной платы в процессе развития.

Таблица 4.5 Номинальная заработная плата в разных странах около 1848 года

Страна

Годовая заработная плата (в талерах)

ВЕЛИКОБРИТАНИЯ

150

Франция

80

Пруссия и Австрия

60

Россия

30

Примечание: На самом деле данные представлены как стоимость человеческого капитала с капитализацией заработной платы по ставке 4 процента годовых. Однако на основе этих данных мы можем легко рассчитать неявную годовую заработную плату.

Источники данных: Капитал, т. III, гл. 29, 596n1. Данные Маркса взяты из книги Friedrich Wilhelm Freiherr von Reden, Vergleichende Kultur-Statistik der Gebiets-und Bevölkerungsverhältnisse der Gross-Staaten Europa's (Berlin: A. Duncker, 1848), 434.

Более того, Маркс утверждает, что само понятие минимально приемлемой заработной платы является историческим. И действительно, трудно представить себе Маркса, для которого все экономические категории являются историческими, не применяющего ту же логику к рабочей силе. На низших или более примитивных стадиях развития, когда человеческие потребности элементарны, "необходимый труд" для производства товаров для этих ограниченных потребностей (то есть заработная плата) также будет невелик. Причина того, что необходимый труд мал, не в том, что труд производителен. d Это, пишет Маркс, потому, что потребности ограничены. Утверждение о том, что потребности исторически обусловлены, а не являются врожденными или абсолютными, является важным моментом как само по себе, так и потому, что оно лежит в основе определения заработной платы). В незаконченной рукописи, опубликованной позднее под названием "Основания критики политической экономии", Маркс пишет:

В производстве, основанном на капитале, наличие необходимого рабочего времени [чтобы "произвести" достаточную заработную плату для рабочего] обусловлено созданием излишнего рабочего времени [то есть рабочего времени, присвоенного капиталистом]. На низших стадиях производства... еще мало человеческих потребностей, и поэтому мало [их] нужно удовлетворять. Поэтому необходимый труд ограничивается не потому, что труд производителен, а потому, что он не очень-то и нужен".

Таким образом, мы имеем последовательность: ограниченные потребности приводят к низкому уровню необходимого труда, что приводит к низкой реальной заработной плате.

Очевидным следствием того, что потребности зависят от уровня развития, является то, что реальная заработная плата растет вместе с уровнем развития. С ростом уровня развития потребности становятся шире и разнообразнее, они распространяются на новые товары и услуги, и, следовательно, для удовлетворения этих потребностей требуется больше труда (если только это не компенсируется ростом производительности). Реальная заработная плата также должна быть выше. Это то, что Маркс называет "историческим и моральным компонентом рабочей силы". Этот же тезис, дополнительно вводящий климатическую дифференциацию заработной платы, вновь звучит в III томе "Капитала": "Действительная стоимость рабочей силы расходится с физическим минимумом; она различается в зависимости от климата и уровня общественного развития; она зависит не только от физических потребностей, но и от исторически сложившихся общественных потребностей".

Реальная заработная плата, относительная заработная плата и потребности. Это не означает, что доля труда должна увеличиваться по мере роста реальной заработной платы. На самом деле все может быть наоборот: Маркс утверждает, что, хотя реальная заработная плата выше в более капиталистически развитых странах, доля труда ("относительная заработная плата") ниже. Именно это видно на примере данных Роберта Аллена по XIX веку. Маркс особенно настойчиво подчеркивает эту мысль (повторяя ее несколько раз) в "Заработной плате и капитале", тексте своих пропагандистских лекций 1847 года, прочитанных в Немецком рабочем клубе в Брюсселе. Он подчеркивает, что повышение доли капитала - независимо от того, что происходит с реальной заработной платой - увеличивает власть капитала над трудом. Таким образом, "реальная заработная плата может оставаться прежней, она может даже расти, но относительная заработная плата [доля труда] может падать. ... Власть класса капиталистов над рабочим классом выросла, социальное положение рабочего ухудшилось", а также если "капитал растет быстро, заработная плата может расти, но прибыль капитала растет непропорционально быстрее. Материальное положение рабочего улучшилось, но за счет его социального положения. Социальная пропасть, отделяющая его от капиталиста, увеличилась".

Сильно и неоднократно проводится контраст между материальным положением и социальным положением рабочего, причем последнее, очевидно, является относительным понятием. Это соответствует мнению Маркса о том, что и неравенство, и потребности относительны, измеряются ли они, как в случае неравенства, по отношению к другим, или, как в случае потребностей, по отношению к другим и ко времени. Говоря о неравенстве, Маркс замечает:

Дом может быть большим или маленьким; если соседние дома такие же маленькие, он удовлетворяет всем социальным требованиям, предъявляемым к жилью. Но пусть рядом с маленьким домиком возникнет дворец, а маленький домик сожмется до хижины. Теперь маленький домик дает понять, что его обитатель не занимает никакого социального положения или занимает очень незначительное.

И о потребностях, объясняет он:

Наши желания и удовольствия возникают в обществе, поэтому мы измеряем их по отношению к обществу; мы не измеряем их по отношению к объектам, которые служат для их удовлетворения. Поскольку они имеют социальную природу, они имеют относительный характер.

Таким образом, потребности вдвойне относительны: в данный момент времени они развиваются в зависимости от того, что есть у других, а исторически - в сравнении с тем, что было привычным в прошлом. Обе относительности, как мы видели, присутствовали уже в смитовском определении минимальных потребностей, или того, что на современном языке назвали бы чертой бедности. Но Маркс рассматривает потребности более философски, видя в них не просто механическую эволюцию по мере развития общества, а то, что создается собственной деятельностью человека. Как пишет Шломо Авинери: "Маркс отрицает, что осознание каждым поколением своих потребностей - это механистическая, автоматическая реакция человеческого сознания на чисто материальные стимулы. Сознание человеком своих потребностей является продуктом его исторического развития и свидетельствует о культурных ценностях, достигнутых предшествующими поколениями".

Роза Люксембург развила Марксово различие между реальной и относительной заработной платой, утверждая, что доля труда имеет тенденцию к сокращению с развитием капитализма. Она предложила "закон тенденции к падению относительной заработной платы". Акцент Люксембург на доле труда имеет то преимущество, что он ведет к изучению социальных отношений между капиталом и трудом. Это также очень похоже на Рикардо, весь анализ которого был построен на различной доле капитала и труда. Тот факт, что рост реальной заработной платы может сопровождаться снижением доли труда (что мы наблюдаем и сегодня), означает, что уровень эксплуатации (скорее всего) повышается. Как мы уже видели, норма эксплуатации ( s *) - это отношение прибавочной стоимости ( s ) или прибыли к стоимости переменного капитала ( v ), который представляет собой фонд заработной платы. Но остается вопрос: Что произойдет со временем, если количество капитала будет расти быстрее, чем труд? Иными словами, что будет, если соотношение между постоянным ( c ) и переменным ( v ) капиталом - или, как Маркс называет это соотношение в "Капитале", том I, "органическим составом капитала" - будет расти?

Прежде чем мы рассмотрим этот вопрос, который важен, поскольку касается динамики распределения между капиталом и трудом, а также знаменует собой пересечение марксистского подхода и неоклассической теории роста, нам следует прояснить некоторую марксистскую терминологию. Постоянный капитал ( c ) - это стоимость машин и материалов, используемых в производстве. Переменный капитал ( v ) - это деньги, потраченные на заработную плату. В отношении c и v Маркс, как и большинство классических авторов, исходит из того, что капиталист имеет необходимые деньги на руках. Если не учитывать сырье, то капитал ( K ) из неоклассической производственной функции эквивалентен марксову c. Аналогично, при заданной ставке заработной платы марксовский v движется параллельно неоклассической рабочей силе ( L ). Таким образом, мы можем аппроксимировать марксово увеличение органического состава капитала - увеличение отношения c / v - с увеличением неоклассического отношения K / L. Мы можем попеременно говорить о росте отношения капитала к труду и о росте органического состава капитала. При этом всегда подразумевается, что при данной технологии и данных ценах на одного рабочего приходится больше машин.

Маркс считал, что рост органического состава капитала является одной из закономерностей капиталистического производства: замена труда машинами ведет к удешевлению производства и, следовательно, к получению дополнительной прибыли теми капиталистами, которые первыми внедряют машины. Затем это же действие повторяют все остальные капиталисты. Это в конечном итоге повышает общее соотношение K / L. Это имеет несколько последствий. Во-первых, рост коэффициента К/Л может снизить норму прибыли. e По Марксу, это происходит потому, что только труд производит прибавочную стоимость, а поскольку на единицу капитала приходится меньше рабочих, то при условии, что норма прибавочной стоимости (норма эксплуатации) не растет или растет недостаточно, норма прибыли должна снизиться. (В неоклассической экономике происходит то же самое, поскольку предельный продукт более богатого капитала меньше). Во-вторых, рост производительности труда предполагает удешевление оплачиваемых товаров, которые участвуют в определении заработной платы. Таким образом, норма прибавочной стоимости ( s *) может увеличиться. (В неоклассическом понимании, для того чтобы доля труда уменьшилась, углубление капитала не должно в той же пропорциональной степени понижать норму прибыли. )

Таким образом, мы отмечаем четыре важных момента, которые можно вычленить из различных работ Маркса и обосновать нашу интерпретацию того, как будет развиваться распределение доходов в развитых капиталистических обществах. Во-первых, реальная заработная плата, скорее всего, будет расти по мере развития. Во-вторых, уровень эксплуатации может меняться в любую сторону. В-третьих, доля труда будет снижаться, а доля капитала, соответственно, расти. И в-четвертых, о чем пойдет речь далее, рост доли капитала может означать не увеличение нормы прибыли, а ее снижение. Это связано с тем, что количество капитала может расти быстрее, чем доход от капитала, и тогда норма прибыли, равная s / ( c + v ), будет снижаться. Это четвертое развитие, названное Марксом "законом тенденции падения нормы прибыли", является одним из самых известных его построений - несмотря на то, что оно рассматривается довольно фрагментарно, на шестидесяти страницах трех глав III тома "Капитала". Она также играет одну из самых важных и противоречивых ролей в обсуждении Марксом распределения доходов при капитализме, а также конечной судьбы капиталистического способа производства. К этому мы обратимся далее.

Капитал и тенденция к снижению нормы прибыли

Действие закона. Существует четыре большие области дискуссий и разногласий, связанных с экономикой Маркса: трудовая теория стоимости; превращение стоимости в цену производства (проблема превращения); динамическое равновесие между секторами, производящими средства производства, и секторами, производящими средства потребления; закон тенденции падения нормы прибыли. Первые две темы связаны с применением закона стоимости в различных исторических формациях, а третья - с моделью сбалансированного и несбалансированного роста. Но именно последняя тема касается нас по двум причинам. Во-первых, если норма прибыли имеет историческую тенденцию к снижению, это имеет ясное и непосредственное значение для того, как мы можем ожидать изменения неравенства в доходах по мере развития капитализма. Во-вторых, что политически более важно, если норма прибыли в конце концов упадет до нуля, капитализм не сможет функционировать. (Такого же мнения, как мы видели, придерживался Рикардо.) Если капитализм не может функционировать, то на смену ему может прийти альтернативная система (социализм, по мнению Маркса). Таким образом, закон тенденции падения нормы прибыли стал тесно связан с теорией распада капитализма - его неизлечимой болезнью и смертью. Именно поэтому этот закон привлекает к себе столько внимания с момента его публикации в 1895 году в третьем томе "Капитала".

Для наших целей, однако, закон важен потому, что он раскрывает то, что Маркс думал о распределении доходов в развитом капитализме, а не потому, что он имеет отношение к концу капитализма. Этот момент стоит подчеркнуть из-за преувеличенного значения, которое закон приобрел в марксистской экзегезе (до такой степени, что его часто сокращенно называют просто "Закон"). Он используется как сторонниками, так и противниками как доказательство возможного краха капитализма или как доказательство неуверенности самого Маркса в логической обоснованности закона. Но в данном случае он имеет значение только в том обычном смысле, что отражает мнение Маркса о том, что в долгосрочной перспективе доходы капиталистов, скорее всего, станут меньше, а неравенство между классами (по крайней мере, в том, что касается доходов от капитала), скорее всего, уменьшится.

Логика, лежащая в основе этого закона, вполне стандартна. Маркс, как и многие экономисты, считал, что прогресс состоит в замене живого труда машинами (овеществленным трудом). Повышение производительности и прибыли требует от каждого отдельного капиталиста применения более капиталоемких процессов (в формулировке Маркса - более органического состава капитала). Поскольку все капиталисты самостоятельно заменяют труд капиталом, чтобы улучшить свое положение и получить прибыль выше средней нормы, соотношение капитала и труда в экономике увеличивается. Поскольку рабочих становится меньше по сравнению с капиталом, происходит относительное уменьшение произведенной прибавочной стоимости - при условии, что норма эксплуатации не увеличивается в достаточной степени. Следовательно, и это главное, соотношение между прибылью и капиталом должно уменьшиться, то есть норма прибыли должна снизиться. Маркс очень ясно говорит: "Норма прибыли падает, хотя норма прибавочной стоимости остается прежней или повышается, потому что пропорция переменного капитала к постоянному капиталу уменьшается с развитием производительной силы труда". Норма прибыли становится все меньше и меньше, и в конце концов мы можем представить ее близкой к нулю. Если мы хотим облечь рассуждения Маркса в неоклассическую форму, мы можем сделать это и получить тот же результат: большее изобилие капитала по сравнению с трудом означает, что предельный продукт капитала должен быть меньше, поэтому норма прибыли снова уменьшается. Единственным решением этой тенденции к падению нормы прибыли в неоклассической системе является технический прогресс, который дискретными шагами повышает предельную производительность капитала и поддерживает норму прибыли. Единственным решением в системе Маркса является усиление эксплуатации труда плюс противодействующие (или, точнее, тормозящие) тенденции, о которых речь пойдет ниже.

Здесь стоит остановиться, потому что, как подчеркивает Хайнрих, ситуация несколько сложнее. Когда капиталисты вводят больше постоянного капитала, чтобы заменить труд или заставить определенное число рабочих работать на большем количестве машин, они делают это для повышения производительности. Повышение производительности при данной реальной заработной плате предполагает увеличение нормы прибавочной стоимости ( s / v ). Таким образом, норма прибыли, которая по определению

меняется при увеличении числителя и знаменателя. Очевидно, что знаменатель увеличивается по мере роста c / v. А между тем, из-за более высокой производительности труда, которая не отражается в более высокой реальной заработной плате, с / v также увеличивается. Это то же самое, что утверждать, что более капиталоемкие процессы приводят к увеличению выпуска продукции на одного рабочего, а поскольку реальная заработная плата задана, излишек должен увеличиться. Поэтому не очевидно, что норма прибыли должна уменьшиться, ведь и числитель, и знаменатель растут. Все сводится к тому, насколько увеличение c/V больше, чем увеличение s/V.

Проблема старая, впервые ее заметил Ладислав Борткевич в 1907 году, а затем сформулировали многие другие. Вот, например, Пол Свэзи: "Если и органический состав капитала, и норма прибавочной стоимости предполагаются переменными... то направление, в котором будет изменяться норма прибыли, становится неопределенным. Все, что мы можем сказать, это то, что норма прибыли будет падать, если процентное увеличение нормы прибавочной стоимости будет меньше, чем процентное [увеличение органического состава капитала ]". Чтобы понять, почему это так, предположим, что число рабочих в соотношении (1) фиксировано, а капиталисты вводят более капиталоемкие процессы, повышая тем самым c/V. Как мы только что сказали, s/V должно расти просто потому, что более капиталоемкие процессы должны быть более производительными, в том числе в производстве товаров по найму, и, следовательно, расходы на переменный капитал будут меньше, даже если реальная заработная плата не изменится. (Это идентично Рикардо, где снижение стоимости наемных товаров приводит к снижению номинальной заработной платы и сохранению реальной заработной платы на прежнем уровне). Таким образом, Генрих прав, утверждая, что увеличение s/V не является силой, противодействующей закону; это скорее условие, при котором действует закон, или, скорее, сам закон заставляет s/V увеличиваться.

Тем не менее, не правда ли, что s / v может иметь тенденцию расти меньше, чем c / v? Существуют различные возможности. Во-первых, реальная заработная плата может расти, сдерживая рост прибавочной стоимости. Во-вторых, рост s / v ограничен сверху, будь то по историческим причинам (законодательное ограничение продолжительности рабочего дня) или по физиологическим причинам (трудовые усилия не могут быть увеличены без ограничений), в то время как рост органического состава капитала не имеет границ. В-третьих, рост производительности труда может побудить или подтолкнуть рабочих к требованию сокращения рабочего времени, что также будет препятствовать увеличению s. По сути, для любого заданного s/V мы всегда можем найти такой органический состав капитала, который приведет к снижению нормы прибыли.

Таким образом, мы возвращаемся к первоначальному и важнейшему утверждению Маркса о том, что норма прибыли будет снижаться с ростом капиталоемкости производства, если только эффект этого изменения не компенсируется большей эксплуатацией труда. При этом одновременно выполняются три условия:

(1) рост реальной заработной платы (поскольку часть прироста производительности распределяется между работниками), а значит, dv > 0

(2) снижающаяся норма прибыли, а значит,

(3) уменьшение доли труда и, следовательно,

Обстоятельства, при которых эти условия выполняются, и простой числовой пример приведены в сносках ниже. f g

Смысл закона. В главе 2 мы видели, что Адам Смит также считал, что с развитием экономики норма прибыли имеет тенденцию к снижению. Поэтому закон Маркса вряд ли уникален. Не является уникальным и его мнение о том, что при нулевой норме прибыли капитализм не может функционировать. Такого же мнения придерживался Рикардо, и именно оно стало основной причиной, по которой он взялся за написание своей книги. Джевонс в "Теории политической экономии", опубликованной всего через четыре года после "Капитала", также пишет:

Одна из любимых доктрин экономистов со времен Адама Смита заключается в том, что по мере развития общества и накопления капитала норма прибыли... имеет тенденцию к снижению. ... В конце концов норма прибыли опускается настолько низко... что побуждение к дальнейшему накоплению прекращается. ... Наша формула для нормы процента показывает, что, если не будет постоянного прогресса в искусстве, норма должна опуститься до нуля, если предположить, что накопление капитала будет продолжаться".

Мнения о том, что капиталистическая экономика в конце концов может стать стационарной, в той или иной мере придерживались многие другие экономисты, включая Йозефа Шумпетера, Элвина Хансена и совсем недавно Ларри Саммерса. Закон тенденции к падению нормы прибыли в формулировке Маркса вызвал столько шума не потому, что он сильно отличался от того, что писали другие классические или неоклассические экономисты (ни в своей логике, ни в утверждении, что капитализм с нулевой прибылью невозможен), а из-за его последствий: он звучит как предсмертный звон капитализма. Закон, в такой интерпретации, - это долгосрочная сила, которая работает против капитализма. Краткосрочные силы, разрушающие капитализм, - это кризисы перепроизводства. Именно совместное или, скорее, одновременное действие этих двух сил - совпадение светских низких прибылей и экономических кризисов - станет предзнаменованием конца капитализма. Таким образом, капитализм атрофируется и увянет.

Стоит отметить, что многие марксисты не были согласны с тем, что норма прибыли, близкая к нулю, означала бы конец капитализма. Люксембург и Каутский (хотя и не сходились во многом другом) утверждали, что абсолютная сумма прибыли все равно может увеличиться (просто потому, что капитала будет гораздо больше). Но их логика ошибочна. Капиталистов стимулирует высокая прибыль; если норма прибыли станет, скажем, 0,1 процента, но при большом запасе капитала она по-прежнему будет приносить большую абсолютную прибыль, то стимул продолжать инвестировать и организовывать производство ради такой мизерной (относительной) прибыли значительно уменьшится. Инвестиции будут незначительными, и экономика станет стационарной. Приведем очень простой пример: если средняя норма прибыли составит 0,1 %, а отношение капитала к доходу будет около 5, как это происходит в развитых странах сегодня, то прибыль/доход (или прибыль/ВВП) будет равна всего 0,5 %. Даже если бы вся прибыль реинвестировалась, уровень инвестиций составил бы всего 0,5 процента от ВВП, что является малой долей того, что инвестируют современные экономики. Это, в свою очередь, означало бы темпы роста, близкие к нулю. Но ситуация становится еще хуже: при близких к нулю долгосрочных прибылях и близком к нулю долгосрочном росте возникает фундаментальный вопрос: Какой стимул есть у капиталистов продолжать выполнять предпринимательскую функцию, если средняя прибыль равна нулю? Конечно, поскольку норма прибыли - это случайная величина со средним значением, близким к нулю, некоторые из них все равно будут получать положительную прибыль, но они будут компенсированы теми, кто получает отрицательную прибыль и в конце концов разоряется. Таким образом, как справедливо утверждал Шумпетер, стационарная капиталистическая экономика невозможна: чтобы существовать как капиталистическая система, она должна приносить капиталистам-предпринимателям положительную прибыль; если это не удается, то просто нет стимула продолжать производство. Технически, чтобы такая экономика продолжала функционировать, ее должно было бы взять на себя государство или "ассоциированные производители".

Закон и распределение доходов. Но, как отмечалось выше, эта конкретная динамика не является предметом нашего интереса. Нас интересует то, что закон означает для взглядов Маркса на эволюцию распределения доходов в развитом капитализме. Очевидно, что если норма прибыли снижается (а все остальное остается неизменным), капиталисты становятся менее богатыми, и неравенство доходов, скорее всего, уменьшается. Если добавить к этому аргумент Маркса о том, что низшая (натуральная) заработная плата включает в себя морально-историческое измерение, то можно с легкостью утверждать, что Маркс неявно предполагал, что неравенство доходов между двумя основными классами будет уменьшаться в развитом капитализме. Это не слишком отличается от вывода, сделанного Смитом, который также рассматривал развитие как ведущее к повышению заработной платы и снижению прибыли.

Однако этой довольно радужной интерпретации будущего неравенства при капитализме противоречат другие высказывания, встречающиеся у Маркса. Они делятся на три категории. Во-первых, это утверждения о силах, которые замедляют или противодействуют действию закона. Во-вторых, это утверждения о растущей концентрации собственности на капитал. В-третьих, это утверждения о растущей роли резервной армии труда, которая сдерживает заработную плату. Любой из этих факторов может замедлить конвергенцию между доходами капиталистов и рабочих или даже обратить ее вспять. Таким образом, по мере развития капитализма неравенство может не уменьшиться, а увеличиться. Каждая из этих трех категорий заслуживает более подробного обсуждения.

Противодействие закону. Силы, противодействующие снижению нормы прибыли, просты и прямо перечислены Марксом. Их шесть. Во-первых, может быть усилена эксплуатация труда (другими словами, увеличено соотношение s/V - например, за счет удлинения рабочего дня или повышения интенсивности труда); во-вторых, может быть предпринята попытка загнать заработную плату ниже ее стоимости. Я думаю, что мы можем отбросить эти две силы, потому что они не могут действовать в долгосрочной перспективе (снижение заработной платы ниже ее стоимости возможно только временно, как и в случае с любым другим товаром) или быть неограниченно распространенными (поскольку, как говорилось выше, соотношение s / v имеет свои пределы). Они также не очень хорошо мотивированы. Можно даже утверждать, что они противоречат духу самой системы Маркса, ключевое утверждение которой заключается в том, что капиталистическое развитие не должно объясняться с помощью специальных объяснений, а должно основываться на предположении, что рыночные механизмы будут действовать четко и беспрепятственно.

Другим фактором, который, по мнению Маркса, тормозит действие закона, является увеличение занятости в менее капиталоемких отраслях, производящих больше прибавочной стоимости. Если такая занятость возрастает, то общая сумма прибыли оказывается больше, чем в противном случае. Это объяснение нельзя полностью отбросить. Могут существовать причины, по которым распределение труда в более развитой капиталистической экономике будет характеризоваться большим количеством людей, занятых в менее капиталоемких секторах. Например, если технический прогресс наиболее высок в капиталоемких отраслях, то именно в этих отраслях будет происходить высвобождение рабочей силы, и работники смогут найти работу в менее капиталоемких отраслях, что мы и наблюдаем сегодня в связи с ростом занятости в сфере услуг. Таким образом, изменение структуры занятости действительно может изменить общее количество произведенного излишка и задержать действие закона.

Если три рассмотренных выше фактора связаны с трудом, то остальные три - нет. Четвертый фактор связан с удешевлением (постоянного) капитала, вызванным кризисами. Если в результате кризисов значительная часть капитала устаревает, превращаясь в основном в металлолом, то стоимость капитала должна снижаться, а отношение прибыли к капиталу вполне может сохраняться на прежнем (более высоком) уровне. Это очень сложный аргумент, похожий на концепцию Шумпетера о созидательном разрушении. Разрушение капитала сегодня поддерживает норму прибыли на высоком уровне и делает производство более прибыльным завтра. По мнению Шумпетера, надежная особенность капиталистической системы - революционные изменения (или, как мы бы сказали, кризисы), которые "происходят в виде дискретных скачков, отделенных друг от друга промежутками сравнительного затишья", - и есть тот механизм, который делает капиталистическое производство устойчивым в долгосрочной перспективе.

Пятый фактор - расширение внешней торговли. Здесь задержка снижения нормы прибыли может быть предсказана только в том случае, если предполагается, что прибыль во внешней торговле выше, чем во внутренней. Это направление было позднее развито Розой Люксембург, которая утверждала, что капитализм остается жизнеспособным только до тех пор, пока он географически расширяется на новые территории и поглощает, так сказать, области, которые были менее продуктивными при более ранних, докапиталистических способах производства. Объяснение, предложенное Марксом, сомнительно: не очевидно, что прибыль от внешней торговли всегда или даже обычно выше, чем прибыль от внутреннего производства и торговли. Если бы это было так в течение какого-либо периода, то это просто привлекло бы дополнительный капитал до тех пор, пока норма прибыли не сравнялась бы. Очевидно также, что территориальная экспансия ограничена, и чем больше капитализм "вторгается" в другие докапиталистические способы производства, тем меньше остается возможностей для его продолжения. Однако это объяснение можно сделать более убедительным, если учесть, что, хотя расширение капитализма необходимо для его выживания, это расширение не обязательно должно быть географическим. Она может включать в себя новые способы организации производства, внедрение новых продуктов или создание совершенно новых рынков (таких как, например, рынок краткосрочной аренды жилья или продажа собственного имени как бренда - вот лишь два рынка, появившихся в последнее время). С этой точки зрения возможности расширения безграничны, а динамика капитализма позволяет поддерживать высокую норму прибыли.

Последний фактор, выделенный Марксом, - это распространение акционерной собственности. Акционеры получают только дивиденды, которые в среднем меньше прибыли. Соответственно, капиталисты, являющиеся одновременно собственниками и менеджерами, получают больше, чем в противном случае (дивиденды плюс аликвотная доля нераспределенной операционной прибыли). Это замедляет снижение нормы прибыли. В качестве аргумента приводится разделение капиталистов на две группы: те, кто получает только дивиденды и, следовательно, делает возможным для остальных более высокий π / K. Это сомнительный аргумент: если мы не делаем разделения на две довольно произвольные группы капиталистов, что противоречит духу работы Маркса, то этот конкретный фактор не может быть оперативным в сдерживании падения нормы прибыли.

Таким образом, у нас остается только две существенные силы, способные замедлить снижение нормы прибыли: удешевление постоянного капитала и экспансия в новые области и сферы производства. Будут ли они достаточно сильны, чтобы перевесить силы более капиталоемкого производства, которые ведут к снижению нормы прибыли, - вопрос суждений и эмпирики.

Влияние роста концентрации капитала на законодательство. Но есть и другие силы. Рост концентрации собственности на капитал, который приведет к увеличению нормы прибыли и неравенства доходов, рассматривается главным образом в часто цитируемой главе 25 "Капитала" (т. I), "Общий закон капиталистического накопления". Эта тема, в свете того значения, которое она получила впоследствии, рассматривается Марксом довольно бегло. Ведь даже там, прежде чем говорить о концентрации капитала, Маркс пишет: "Законы этой централизации капитала... не могут быть здесь развиты. Достаточно краткого намека на некоторые факты". В других работах концентрация капитала упоминается в основном как obiter dictum и часто просто утверждается. Как же она происходит? Рост концентрации и централизации капитала, по мнению Маркса, обусловлен техническим прогрессом, который воплощается в более капиталоемких процессах и, следовательно, благоприятствует крупным компаниям. Этому также способствует увеличение минимального размера, необходимого для ведения бизнеса (то, что сегодня можно назвать издержками входа). Более высокие издержки входа подразумевают экономию на масштабе и, следовательно, также благоприятствуют крупным компаниям. Марксов взгляд на технический прогресс, вкратце, предполагал технические изменения, основанные на капитале, и экономию от масштаба. Маркс обобщил эти силы следующим образом:

Борьба с конкурентами ведется за счет удешевления товаров. Дешевизна товаров зависит, caeteris paribus, от производительности труда, а это, в свою очередь, от масштабов производства. Поэтому крупные капиталы побеждают мелкие. Следует также помнить, что с развитием капиталистического способа производства увеличивается минимальная сумма индивидуального капитала, необходимая для ведения бизнеса в его нормальных условиях.

Высказывание Маркса можно интерпретировать так, что в рамках отдельных отраслей промышленности норма прибыли систематически различается между компаниями в зависимости от их размера. Кроме того, экономические кризисы, как правило, приводят к ликвидации мелких капиталистических фирм. Когда размер, необходимый для выживания фирмы, становится слишком большим, владельцы мелких компаний разоряются и присоединяются к рабочему классу. Таким образом, здесь собраны воедино силы, которые делают крупные капиталистические фирмы более способными к техническому прогрессу, производству с более низкими издержками на единицу продукции и более способными к выживанию в условиях кризиса. Это, в свою очередь, уменьшает число капиталистов и одновременно делает немногих из них необычайно богатыми.

Хотя в нашем контексте этот аргумент нельзя использовать (поскольку наша цель - выяснить, каким, по мнению Маркса, могло бы быть неравенство в будущем, а не смотреть на то, что произошло на самом деле), все же стоит отметить, что в развитых капиталистических экономиках растет число людей, имеющих высокие доходы как от капитала, так и от труда, а не сильную сегрегацию, которую предполагал Маркс. Это развитие я назвал гомоплутией, определяемой как богатство с точки зрения как "человеческого", так и финансового капитала. Нет сомнений в том, что в развитых капиталистических экономиках люди меньше стратифицируются по факториальным доходам (капитал против труда), и раскол между людьми, получающими только доходы от капитала, и теми, кто получает только трудовые доходы, не такой резкий, как во времена Рикардо и Маркса.

Влияние резервной армии труда на законодательство. Последним важным элементом, замедляющим снижение нормы прибыли, является контролирующая заработную плату роль резервной армии труда. Об этом мы говорили выше. Здесь же достаточно упомянуть, что расширение поля деятельности капиталистов может привлечь в ряды рабочей силы многих, кто обычно оставался в стороне. Это сдержит рост заработной платы; это также повысит уровень эксплуатации и может (временно) предотвратить падение нормы прибыли. Важно, однако, понимать, что резервная армия труда, какой бы важной она ни была в краткосрочном периоде, не может быть использована в качестве deus ex machina для объяснения того, почему норма прибыли не падает. Размер резервной армии ограничен численностью трудоспособного населения. Таким образом, если вы хотите возразить против тенденции к падению нормы прибыли, вы должны ссылаться на какие-то присущие системе особенности, а не просто на количество людей, оставшихся в резервной армии.

Можно, однако, считать, что с глобализацией внутренняя резервная армия утрачивает свою актуальность; пока на международном уровне существует достаточное количество людей, которых можно вовлечь в сферу глобального капиталистического производства, роль дополнительной рабочей силы, сдерживающей рост заработной платы, будет сохраняться. Но здесь мы вводим аргументы, которых не было у Маркса. Хотя его трактовка глобализации гораздо более основательна, чем у Рикардо (для которого глобализация ограничивалась торговлей товарами), она все равно не соответствует тому, что мы наблюдаем сегодня.

Общий взгляд Маркса на эволюцию неравенства: Светлее, чем обычно предполагается

О недопотреблении. Переходя к теме недопотребления, следует сразу же отметить, что обсуждение эволюции неравенства здесь касается только долгосрочных или светских сил, а не кризисных ситуаций. Во-первых, я не обсуждаю точку зрения Маркса на краткосрочные изменения в соотношении заработной платы и прибыли, которые предшествуют или следуют за кризисами, или его идентификацию недопотребления как причины кризисов. Задача состоит не в том, чтобы обсудить так называемую гипотезу распада, а в том, чтобы понять, как (согласно Марксу) долгосрочные силы определяют эволюцию доходов при капитализме. Во-вторых, хотя, возможно, кризисы недостаточного потребления могут быть вызваны высоким неравенством (или "неправильным распределением", если воспользоваться термином Хобсона), наше внимание здесь сосредоточено не на последствиях неравенства, а на том, как развивается неравенство . Другими словами, неравенство здесь - зависимая, а не причинная переменная. В-третьих, взгляды самого Маркса на недопотребление как причину кризисов не совсем последовательны. В "Капитале", том III, Маркс очень решительно поддерживает точку зрения недопотребления:

Конечной причиной всех реальных кризисов всегда остается бедность и ограниченное потребление масс перед лицом стремления капиталистического производства развивать производительные силы так, как будто только абсолютная потребительская способность общества ставит им предел.

Но во втором томе он столь же решительно отвергает такую точку зрения и пишет, что кризисы не могут быть вызваны слишком низкой заработной платой, поскольку ее пик часто приходится на время, предшествующее началу кризиса.

Сказать, что кризисы провоцируются отсутствием эффективного спроса или эффективного потребления, - чистая тавтология. ...Если попытаться придать этой тавтологии видимость большей глубины, заявив, что рабочий класс получает слишком малую долю своего продукта и что зло будет устранено, если он получит большую долю, т. е. если его зарплата возрастет, то достаточно отметить, что кризисы всегда подготавливаются периодом, когда зарплата обычно растет, и рабочий класс действительно получает большую долю в части годового продукта, предназначенной для потребления. С точки зрения этих поборников здравого и "простого"(!) здравого смысла, такие периоды должны скорее предотвращать кризис. Таким образом, получается, что капиталистическое производство включает в себя определенные условия, не зависящие от добрых или злых намерений людей, которые допускают относительное процветание рабочего класса лишь временно, и, более того, всегда являются предвестниками кризиса.

Я думаю, что Эрнест Мандель прав, утверждая, что Маркс рассматривал кризисы не как следствие неправильного распределения доходов, а как результат несбалансированного роста I отдела (средств производства) и II отдела (предметов потребления). Таким образом, чтобы изучать кризисы, мы должны смотреть на то, насколько сбалансированным или несбалансированным является экономический рост - , то есть смотреть на "анархию" капиталистического производства - а не на распределение доходов. Таким образом, мы отбрасываем тему недопотребления и возвращаемся к распределению.

Силы, определяющие распределение доходов. Хотя Маркс никогда не обобщал и не объяснял полностью свою точку зрения на эволюцию неравенства в развитом капитализме, собрав все части вместе, мы можем составить общую картину ожидаемых изменений в неравенстве. Она гораздо ярче, чем принято считать. Ключевыми компонентами этой картины являются следующие.

Тенденция к снижению нормы прибыли должна уменьшать неравенство, поскольку капиталисты (вместе с помещиками, которые рассматриваются лишь как подгруппа капиталистов) являются самым богатым классом. Очевидно, что если доходы высшего класса не растут или даже снижаются, мы можем ожидать улучшения распределения. Это может быть верно даже в том случае, если концентрация доходов капиталистов увеличивается, и некоторые капиталисты становятся очень богатыми, в то время как другие разоряются и присоединяются к рабочим.

Что касается труда, то однозначное мнение Маркса о том, что минимальная заработная плата включает в себя исторический компонент, связанный с уровнем реального дохода страны, означает, что с развитием общества минимальная заработная плата будет расти, а вместе с ней и вся цепочка других заработных плат. Убедительных аргументов в пользу "иммисеризации" труда у Маркса, разумеется, нет, о чем также заявляют (как уже говорилось выше) Мандель и Росдольский. Даже глава 25 "Капитала", том I, которая является наиболее значительной частью трудов Маркса, посвященных динамическим силам накопления капитала и их влиянию на заработную плату, начинается с обсуждения роста заработной платы по мере того, как спрос (обусловленный накоплением капитала) опережает предложение труда. Более того, выше мы отмечали, что тенденция нормы прибыли к падению связана или даже зависит в долгосрочной перспективе от фиксированного или медленно растущего соотношения s/V, что в условиях технического прогресса предполагает рост реальной заработной платы. Джоан Робинсон, таким образом, была права, говоря, что Маркс "кажется, упустил из виду... когда он обсуждает тенденцию падения прибыли, [сделать] ссылку на тенденцию роста реальной заработной платы, которую она влечет за собой". Другими словами, аргумент в пользу роста реальной заработной платы у Маркса подкрепляется также его аргументом относительно "закона" тенденции падения нормы прибыли.

Но есть и силы, как на стороне капитала, так и на стороне труда, которые действуют в противоположном направлении, способствуя росту неравенства за счет сохранения высоких прибылей и сжатия зарплат (табл. 4.6). Со стороны капитала это концентрация и централизация производства, вызванные более низкими удельными издержками крупных (более капиталоемких) компаний; экономические кризисы, которые, хотя и наносят ущерб капиталу в краткосрочной перспективе, поддерживают норму прибыли на более высоком уровне в долгосрочной перспективе; расширение капиталистического производства на новые территории, что поддерживает норму прибыли на высоком уровне.

Еще более важна ситуация на стороне труда с промышленной резервной армией труда. Она играет роль регулятора заработной платы, особенно в период экономического процветания, когда спрос на труд возрастает:

Мы также видели, как этот антагонизм между техническими потребностями современной промышленности и социальным характером, присущим ее капиталистической форме... выплескивает свою ярость в создании этого чудовища, промышленной резервной армии, содержащейся в нищете, чтобы всегда быть в распоряжении капитала".

И очень важно и ясно:

общие движения заработной платы регулируются исключительно расширением и сокращением промышленной резервной армии, а это, в свою очередь, соответствует периодическим чередованиям промышленного цикла.

Как уже говорилось выше, промышленная резервная армия труда может быть приблизительно определена (в современных условиях) путем подсчета всех тех, кто поддается искушению выйти на рынок труда только тогда, когда спрос на рабочую силу становится жестким, либо потому, что они становятся более оптимистичными в отношении получения работы, либо потому, что их резервная заработная плата высока. (Например, человек, заботящийся о молодой семье, может не соглашаться на работу, если ее заработная плата не компенсирует альтернативную заботу, которую ему пришлось бы обеспечить). Во времена Маркса, однако, резервная армия состояла из части люмпенпролетариата и того, что Маркс называет "кочевым населением". О последней группе он пишет: "Они - легкая пехота капитала, перебрасываемая им в соответствии с его потребностями то к этому пункту, то к тому. Когда они не на марше, они "разбивают лагерь". Другой частью резервной армии могли бы стать женщины, которые могли входить или выходить из состава рабочей силы в зависимости от семейного положения и которые действительно играли важную роль в промышленной рабочей силе в Западной Европе. Резервная армия" представляет собой постоянную угрозу положению труда, угрозу, которая активизируется, когда труд начинает, по выражению капиталистов, задираться или становиться слишком большим для своих сапог.

Таблица 4.6 Факторы, влияющие на неравенство

Уменьшение неравенства

Усиление неравенства

Капитал

Тенденция к снижению нормы прибыли

Кризисы

Расширение производства на новые территории

Повышенная концентрация капитала

Труд

Увеличение реальной заработной платы

Резервная армия труда

Когда силы, усиливающие неравенство, становятся особенно сильными и доминирующими, ситуация может быть довольно мрачной. В самом деле, только действие этих факторов, усиливающих неравенство, рассматривается в знаменитом высказывании Маркса в "Капитале", том I, где он объединяет рост концентрации капитала, с одной стороны, и усиление классовой поляризации - с другой:

Вместе с постоянно уменьшающимся числом магнатов капитала, которые узурпируют и монополизируют все преимущества этого процесса трансформации, растет масса страданий, угнетения, рабства, деградации, эксплуатации; но вместе с этим растет и восстание рабочего класса, класса, постоянно увеличивающегося в численности, дисциплинированного, объединенного, организованного самим механизмом процесса капиталистического производства. ... Централизация средств производства и социализация труда наконец достигают той точки, когда они становятся несовместимыми с их капиталистической оболочкой. Эта оболочка разрывается. Звучит колокол капиталистической частной собственности. Экспроприаторы экспроприируются.

Аналогичное предложение встречается в главе 25 тома I. Читая эти два предложения, где речь идет только о факторах, усиливающих неравенство, многие комментаторы пришли к выводу, что они отражают полную точку зрения Маркса на этот вопрос. Однако внимательное изучение всех трудов Маркса позволяет предположить, что эти вредоносные силы могут быть лишь временными. В долгосрочной перспективе более благотворные силы экономического развития могут повлиять на прибыль и реальную заработную плату примерно так, как ожидал Адам Смит: прибыль уменьшится, а реальная заработная плата увеличится. Общая картина, вытекающая из трудов Маркса, конечно, менее оптимистична, чем у Смита, но она далека от того упрощенного состояния общества, которое видели многие марксисты: все более глубокий раскол между небольшой группой безмерно богатых капиталистов и массами обнищавших рабочих. Это может быть верно только в том случае, если силы, увеличивающие неравенство, действуют как в сфере капитала, так и в сфере труда. По-другому, можно увидеть силы, увеличивающие неравенство со стороны капитала, но сдерживаемые силами, уменьшающими неравенство со стороны труда (такими, как секулярно растущая заработная плата), или когда и снижение нормы прибыли, и повышение заработной платы в промышленности работают на уменьшение неравенства. Существует четыре варианта, как показано в табл. 4.7. Самый мрачный - лишь один из четырех возможных сценариев. Сосредоточение внимания только на силах, усиливающих неравенство, представляется чрезмерным ограничением; в трудах Маркса нет ни фактических, ни логических оснований для того, чтобы придерживаться исключительно такого взгляда.

Замечание о политизации взглядов Маркса на распределение доходов. Ни одно из рассмотренных в этой книге мнений авторов о будущем развитии распределения доходов не было так политизировано, как один из возможных вариантов ожиданий Маркса. Как уже говорилось, истребление рабочего класса с концентрацией собственности на капитал во все меньших руках - это лишь один из четырех возможных сценариев. Однако он обладает особой притягательностью сначала для марксистов, а затем и для антимарксистов.

Таблица 4.7 Четыре возможных эволюции распределения доходов по Марксу

Оптимистический сценарий

Сценарий регрессирующего общества

Секундный рост реальной заработной платы

"Иммиграция труда"

Секундное снижение нормы прибыли

Секундное снижение нормы прибыли

(Возможный современный эквивалент: Западная Европа)

(Возможный современный эквивалент: некоторые латиноамериканские общества)

Сценарий поляризованного общества

Сценарий разрушения

Секундный рост реальной заработной платы

"Иммиграция труда"

Растущая концентрация капитала

Растущая концентрация капитала

(Возможный современный эквивалент: Соединенные Штаты)

(Возможный современный эквивалент: Южная Африка)

Рассматривать доходы в будущем как все более поляризованные между, с одной стороны, пролетариатом с фиксированной или даже снижающейся реальной заработной платой, испытывающим постоянное давление со стороны кочевых рабочих и люмпенпролетариата, и, с другой стороны, постоянно растущей концентрацией доходов от капитала, было особенно привлекательно для тех, кто верил в постоянно растущие противоречия капитализма и его окончательное падение. Согласно такому прочтению Маркса, имульсификация рабочей силы сопровождалась вытеснением труда, поскольку многие из наиболее квалифицированных функций были механизированы. Технологический прогресс рассматривался как предвзятое отношение к низкоквалифицированному труду, в отличие от противоположной точки зрения сегодня. Он может уменьшить дифференциацию доходов среди рабочих, увеличивая при этом средний разрыв между рабочими и капиталистами. На другом конце спектра тенденция к снижению нормы прибыли не отразится на доходах самых богатых капиталистов, поскольку снижение нормы прибыли, согласно этому прочтению Маркса, сопровождается концентрацией собственности на капитал и ростом богатства немногих. В результате происходила глубокая поляризация населения, усиливалось неравенство и, как можно было предположить, возрастала вероятность революции, которая привела бы к концу капиталистических отношений производства.

Ожидание снижения средней нормы прибыли усиливало уныние, поскольку указывало на неспособность капитализма расширяться и расти. Таким образом, два аспекта - поляризация доходов и замедление роста (или даже стагнация) - предвещали конец капитализма.

Вполне понятно, почему такое прочтение Маркса было приоритетным для социал-демократических, а затем и коммунистических партий в первой половине ХХ века. Оно казалось основанным на научном анализе Маркса. Оно обнаруживало значительное сходство с тем, что происходило в реальности (включая централизацию капитала, рост роли трестов и монополий), и вселяло в членов коммунистической партии оптимизм в отношении будущего.

Поскольку во второй половине XX века развитие событий в развитых капиталистических странах шло в противоположном направлении (рост заработной платы, сокращение общего неравенства доходов, повышение квалификации рабочей силы и снижение классовой поляризации), теория иммиграции и концентрации Маркса стала пропагандироваться антимарксистами, чтобы показать, насколько далеки от реальности были прогнозы Маркса и как, соответственно, остальные его работы должны быть столь же ущербны.

Как утверждается здесь, эта конкретная эволюция распределения доходов (концентрация капитала и иммисерация труда) - лишь один из четырех сценариев, которые можно обоснованно отстаивать, внимательно читая Маркса. Его полярной противоположностью является сценарий, в котором заработная плата, которая, по мнению Маркса, имеет историческую и социальную составляющую, растет вместе с ростом ВВП капиталистических экономик, а отдача от капитала снижается. Этот сценарий приводит к выводу, прямо противоположному выводу о неравенстве и концентрации: в действительности неравенство доходов, скорее всего, будет уменьшаться, зарплата - расти, а прибыль - сокращаться.

Существуют также два промежуточных сценария, сочетающих элементы полярных случаев (рост реальной заработной платы в сочетании с большей концентрацией доходов капитала и стагнация или снижение реальной заработной платы в сочетании с более низкой нормой прибыли). Я утверждаю, что Маркс и сам не был уверен, какой из четырех возможных сценариев наиболее вероятен. Его труды по этому вопросу, многие из которых так и не были завершены, допускают все четыре возможные интерпретации. То ли из-за нехватки времени, то ли из-за сложности вопроса, то ли просто из-за того, что его труды были настолько разрозненными и отвечали разным потребностям (политическим, историческим, пропагандистским, экономическому анализу), Маркс, вероятно, так и не пришел к твердо установленным или определенным взглядам на эволюцию неравенства доходов при капитализме. Таким образом, теория Маркса о распределении доходов является принципиально неопределенной.

Предложенная здесь интерпретация отвергает мнение о том, что Маркс был викторианским детерминистом, когда речь шла об эволюции распределения доходов в капитализме. Четыре варианта предполагают гораздо более вероятностный взгляд, в котором тенденции имеют значение, но это именно тенденции, а не необратимое развитие истории. Кроме того, для всех капиталистических обществ не может существовать только один сценарий. Мы можем легко представить себе, как показывают простые современные примеры, приведенные в табл. 4.7, что разные капиталистические общества могут идти по разным путям распределения доходов. Таким образом, в любой момент времени мы можем наблюдать более одного сценария.

Единственная часть современного капиталистического развития, которая совершенно неожиданно (и поэтому никогда не обсуждалась) Марксом, - это homoploutia, недавняя тенденция среди самых богатых групп населения быть одновременно богатыми на труд и на капитал, получать высокую зарплату за свой высококвалифицированный труд, а также высокую прибыль от владения активами. В своих собственных персонах они "преодолевают" антагонистические отношения между капиталом и трудом. Маркс, как и все классики, считал само собой разумеющимся, что самые богатые люди будут полагаться только на доходы от капитала и не будут дважды работать по найму. Такое развитие событий, как мне кажется, является единственным, принципиально чуждым образу мышления Маркса и идеям, выраженным в "Капитале" и других произведениях. Что касается всех остальных или почти всех остальных изменений в современном капитализме, то достаточно релевантное обсуждение можно найти в работах Маркса.

Переходим к Парето и межличностному неравенству доходов

В только что рассмотренной главе "Всеобщий закон накопления капитала" ("Капитал", том I, глава 25), где Маркс пишет о концентрации собственности на капитал и доходов, он иллюстрирует это данными о подоходном налоге в Англии и Уэльсе за 1865 год. Используемые налоговые данные взяты из так называемого Списка D, который включал в себя прибыль от предприятий, концернов, профессий и работы по найму. В 1865 году такой налог платили примерно 1,5 процента домохозяйств в Англии. (В большинстве стран, включая Соединенные Штаты, прямых налогов в те времена вообще не существовало). Маркс отображает опубликованные данные о совокупном доходе и совокупном количестве налогоплательщиков с разбивкой по уровню дохода. В самой низкой группе людей, плативших налог, средний доход на одного налогоплательщика составлял ₤ 133 (порог налогообложения - ₤ 60), и в эту группу входило около 308 000 из общего числа 332 000 налогоплательщиков. (Другими словами, в него вошло более 90 процентов налогоплательщиков). В верхнем транше находилось всего 107 самых богатых налогоплательщиков, чей средний доход на душу населения составлял ₤ 103 526. Эта группа, составляющая около 0,03 процента налогоплательщиков Англии и Уэльса, получила более 10 процентов общего налогооблагаемого дохода. Такая резкая концентрация доходов или богатства на вершине, как мы увидим в следующей главе, станет именно тем, что привлечет внимание Парето всего лишь через десять лет после смерти Маркса. Это приведет Парето к определению одноименной функции распределения доходов, которая до сих пор широко используется в наши дни, и, что более важно для нашей цели, это приведет его к его отчетливому взгляду на эволюцию межличностного неравенства доходов - взгляду, во многих отношениях противоположному взгляду Маркса.

Если бы Маркс решил преобразовать данные по налогам, которые он приводит в "Капитале", так же, как это вскоре сделает Парето, он мог бы провести красивую прямую линию, связывающую (log) уровни доходов различных траншей и (log) обратное кумулятивное распределение налогоплательщиков. Он получил бы график, показанный на рисунке 4.4, который дает коэффициент Парето 1,2, что очень соответствует результатам самого Парето, основанным на аналогичных налоговых данных из западноевропейских городов и штатов конца XIX века. Коэффициент 1,2 означает (как станет ясно в следующей главе) очень толстый правый хвост распределения доходов и очень высокий коэффициент Джини (еще одно методологическое новшество, которого нам придется ждать до 1920-х годов) в семьдесят один среди английских и валлийских налогоплательщиков.

Рисунок 4.4. Распределение доходов между английскими и валлийскими налогоплательщиками, 1865 год

Примечание: По горизонтальной оси показан средний уровень налогооблагаемого дохода в фунтах (в логарифмах), а по вертикальной оси - совокупное число людей (в логарифмах), получающих доход, как минимум равный уровню дохода, показанному на горизонтальной оси.

Источник данных: Карл Маркс, Капитал, т. I (Нью-Йорк: Penguin Books, 1977), глава 25.

Приложение: Ссора Гладстона

Наибольшие споры вокруг цитат Маркса вызвало неравенство доходов в Великобритании, описанное Уильямом Юартом Гладстоном, тогдашним канцлером казначейства, в его бюджетных речах в британском парламенте в 1843 и 1863 годах.

Речь Гладстона в 1843 году Маркс цитировал следующим образом: "Одна из самых меланхоличных черт социального положения этой страны заключается в том, что в то время как потребительская способность народа снижалась, а лишения и бедствия рабочего класса и служащих увеличивались, в то же время происходило постоянное накопление богатства в высших классах и постоянное увеличение капитала". Ссылка в сноске дана на "Таймс". В другой речи двадцать лет спустя Гладстон (опять же, цитируя Маркса) сказал, что "это опьяняющее приумножение богатства и власти... полностью ограниченное имущественными классами... должно приносить косвенную пользу трудящемуся населению". Ссылка дана на "Утреннюю звезду". Когда эта цитата, как объясняется ниже, была поставлена под сомнение, Маркс привел более полную цитату из речи Гладстона 1863 года из "Таймс":

Таково положение дел с богатством этой страны. Должен сказать, что я почти с опаской и болью смотрел бы на это пьянящее приумножение богатства и власти, если бы считал, что оно ограничивается классами, находящимися в легком положении. При этом совершенно не учитывается состояние трудящегося населения. Увеличение, которое я описал и которое основано, как мне кажется, на точных данных, - это увеличение, полностью ограниченное классами, обладающими собственностью".

Последняя фраза этого отрывка, однако, на самом деле не попала в "Хансард", официальный журнал парламентских дебатов. Маркс считал, что оно было намеренно опущено, поскольку ставило канцлера в неловкое положение, и было точно передано газетами Morning Star и The Times, поскольку они вышли в печать до того, как официальная стенограмма была проверена и (как считал Маркс) пересмотрена.

Немецкий профессор Луйо Брентано (писавший анонимно) обвинил Маркса в намеренном неправильном цитировании Гладстона, чье сложное иносказание (как мы легко можем заметить), безусловно, делало возможным неправильное толкование. Брентано утверждал, что Гладстон в своем заключительном предложении, приведенном выше, не утверждал, что увеличение богатства ограничивается высшими классами, подразумевая, что его собственные (Гладстона) опасения не были обоснованными. Этот сложный вопрос о цитатах и контрцитатах, ясности которого не способствовали переписка между оригиналом речи на английском языке и немецкими переводами Маркса, продолжался в течение многих лет. После смерти Маркса в дебаты вмешались профессор Тринити-колледжа из Кембриджа (поддержавший Брентано) и Элеонора Маркс, дочь Карла Маркса, поддержавшая своего отца. Для нас сейчас, возможно, несколько удивительно, что этот спор был признан достаточно важным, чтобы подробно обсуждаться в предисловии Энгельса к четвертому изданию "Капитала" (на немецком языке). Но это показывает, как порой и Маркс, и его оппоненты серьезно относились к эмпирическим вопросам распределения доходов.

a Маркс не считал, что государство может играть настолько значительную перераспределительную роль, что, помимо изменения распределения доходов, оно может изменить распределение материальных благ, так что капитализм будет "эндогенно" производить менее неравномерное распределение. Классы, очевидно, все равно останутся.

b Есть много современных примеров такого использования люмпен-пролетариата. Одним из самых кровавых и откровенных примеров было сотрудничество Чан Кайши с преступной "Зеленой бандой" в подавлении забастовок и разгроме Коммунистической партии Китая в Шанхае в апреле 1927 года.

c Поэтому очень легко понять, почему в чисто марксистских рамках бесплатное образование должно приводить к сокращению разрыва в оплате труда. Мы еще не раз столкнемся с этим при обсуждении неравенства в оплате труда при социализме в главе 7.

d Формально, если бы производительность труда была высокой, воспроизводство рабочей силы занимало бы лишь часть рабочего дня; "необходимый труд" был бы низким. Но необходимый труд зависит как от производительности труда, так и от потребностей, которые необходимо удовлетворить (которые расширяются по мере развития). С течением времени производительность труда и потребности противостоят друг другу, причем рост производительности труда сокращает необходимый труд, а новые потребности увеличивают его.

e Здесь я буду использовать марксово определение нормы прибыли, как превышения прибавочной стоимости над суммой авансов капиталиста на капитал, как постоянных, так и переменных: s / ( c + v ). В отличие от неоклассической модели, подход Маркса рассматривает капиталиста как авансирующего деньги рабочим на заработную плату (или наемные товары) до начала производства.

f Условия, которые можно легко вывести, таковы:

Они показывают, что процентное увеличение совокупного капитала (c + v) должно быть больше как процентного увеличения переменного капитала (что гарантирует увеличение органического состава капитала), так и процентного увеличения прибавочной стоимости (что обеспечивает снижение нормы прибыли).

g Рассмотрим следующий простой пример. Пусть c = 50, v = 50 и s = 50. Норма прибыли равна s / ( c + v ) = 50 / 100 = 50 процентов; норма эксплуатации ( s / v ) равна 50 / 50 = 100 процентов; а доля труда в общей валовой добавленной стоимости равна v / ( c + s + v ) = 50 / 150 = 33 процента. Предположим теперь, что капиталисты инвестируют больше средств в машины, так что они добавляют 10 единиц к c. Предположим далее, что они также увеличивают фонд заработной платы на 1 единицу (это означает, что реальная заработная плата увеличивается, поскольку количество труда, по предположению, фиксировано). Если норма эксплуатации остается прежней, то дополнительное s равно 1. Новая норма прибыли составляет 51 / 111 = 46 процентов, а новая доля труда - 51 / 162 = 32 процента. Мы приходим к выводу, что реальная заработная плата выросла, а норма прибыли и доля труда снизились.

Глава 5. Вильфредо Парето: от классов к индивидуумам

Как пишет Майкл Маклюр в своих прекрасных редакционных примечаниях к "Руководству по политической экономии" Вильфредо Парето, Парето "родился в Париже в судьбоносном 1848 году от итальянского патриота, который, предположительно, впитал и привил своему сыну проницательный конкретизм Кавура и религиозное чувство долга Мадзини". Таким образом, в бурные дни революции 1848 года и сразу после нее в непосредственной географической (хотя и не иной) близости жили три мыслителя: Алексис де Токвиль, которому тогда было сорок три года и который в 1849 году ненадолго стал министром иностранных дел Франции; Карл Маркс, которому тогда было тридцать лет, редактировавший и писавший для "Рейнской газеты" и которого вскоре должны были выслать из Франции; и Вильфредо Парето, родившийся в самый разгар революции. Родители Парето были зажиточными (его отец был маркизом), и на протяжении всей своей жизни Парето жил в очень комфортных условиях (хотя и несколько необычных в последние годы жизни, когда он делил свою виллу с десятками кошек). Регионы, в которых он провел свою жизнь (Швейцария, Северная Италия и Южная Франция), составляли в то время, вероятно, самую богатую часть Европы.

Парето, как и многие другие интеллектуалы до и после него, прошел интеллектуальный путь от тяги к либеральным идеям демократии и свободной торговли до отказа от них и принятия вместо них сурового реализма, часто граничащего с мизантропией, женоненавистничеством и ксенофобией. Его изнуренный взгляд на мир, управляемый в основном силой, приблизил его мышление к фашистскому торжеству насилия. За несколько месяцев до смерти Муссолини назначил его - мы не обращаем внимания на то, как мало он хотел получить эту должность, - сенатором Королевства Италия. Как и Маркс, он был похоронен на небольшой церемонии, на которой присутствовали немногие.

Хотя утверждение Парето Фашистской партией было в значительной степени выдумкой - попыткой кооптировать репутацию известного социального ученого в своих интересах (особенно после его смерти, когда он уже не мог им противоречить), - некоторые аспекты мировоззрения Парето имели более чем косвенное отношение к фашистской идеологии. Но он не был расистом. Он не считал, что какая-либо раса или цивилизация превосходит другую.

Если говорить о его отношении к социализму, то в юности оно началось с вроде бы положительного взгляда, а затем перешло в непримиримую оппозицию. Эта оппозиция была столь же своеобразной, как и Парето. Он считал, что классовая борьба довольно точно подводит итог истории современного мира:

Классовая борьба, на которую специально обратил внимание Маркс, - это реальный фактор, признаки которого можно найти на каждой странице истории. Но эта борьба не ограничивается двумя классами: пролетариатом и капиталистом; она происходит между бесконечным числом групп с различными интересами, и прежде всего между элитами, борющимися за власть.

Он также высоко оценил исторический материализм Маркса:

Теория исторического материализма, экономической интерпретации истории, стала заметным научным достижением в социальной теории, поскольку она служит для выяснения условного характера некоторых явлений, таких как мораль и религия, которым многие авторитеты приписывали ... абсолютный характер".

Парето считал, что социализм, скорее всего, победит, но не потому, что он по своей сути хорош, экономически эффективен или желателен. Скорее, он считал наоборот: социализм, скорее всего, победит, потому что завоюет верность класса борцов, готовых разрушить буржуазный порядок и готовых пожертвовать собой так, как это делали первые христиане:

Если бы "буржуа" были воодушевлены тем же духом самоотречения и самопожертвования ради своего класса, что и социалисты ради своего, социализм был бы далеко не таким грозным, каким он является на самом деле. Присутствие в его рядах [среди социалистов] новой элиты подтверждается именно теми моральными качествами, которые демонстрируют его адепты и которые позволили им выйти победителями из горького испытания многочисленных преследований".

Не случайно Жорж Сорель был единственным писателем-социалистом, которого Парето уважал, с которым поддерживал дружескую переписку и которого, даже в случае разногласий, не засыпал оскорблениями и ехидными замечаниями, как, в другом контексте, он делал это с Эджуортом и Маршаллом.

Негативный взгляд Парето на социализм определил его ранние работы и повлиял на его интерпретацию распределения доходов в богатых странах. В своем первом полном исследовании "Социалистические системы" (1902 г.) первой темой, которую он затрагивает, является кривая распределения богатства. Он пишет, что она "вероятно, зависит от распределения физиологических и психологических характеристик [ caractères ] человека", которые определяют выбор, который он делает, и препятствия, с которыми он сталкивается. В любом случае, хотя конкретные люди и их позиции могут постоянно меняться, базовая форма социальной пирамиды практически не меняется ("cette forme ne change guère"). Похоже, что и "социалистические системы" не могут ее изменить, как бы они ни старались.

По образованию Парето был инженером-строителем, и до работы академическим экономистом он проектировал железнодорожные системы и был менеджером на металлургическом заводе. Таким образом, у него был практический опыт работы с промышленными системами. Его инженерные и математические навыки сослужили ему хорошую службу в изучении экономики, когда Л. Вальрас призвал его продолжить традицию сильной математической экономики, основанной на общем равновесии. В 1893 году, когда ему было сорок пять лет, он сменил Вальраса на посту кафедры политической экономии в Лозаннском университете.

Жизнь Парето интересна еще и тем, что, хотя он не очень много перемещался по миру, за исключением богатого треугольника Франции, Швейцарии и Италии, у него был более широкий опыт общения с миром, чем у других академических экономистов, которые были его современниками (таких как Пигу и Вальрас). После работы, как уже отмечалось, в "реальном мире", он неудачно баллотировался на политический пост в 1882 году и, разочаровавшись как в неудаче на выборах, так и в итальянской политике, столкнулся с тяжелым личным опытом, когда его первая жена, Алессандрина Бакунина (дальняя родственница русского анархиста Михаила Бакунина), сбежала с кухаркой.

Комментаторы, объясняющие философию Парето, склонны останавливаться на его личных чертах и переживаниях больше, чем в случае с другими авторами, возможно, даже слишком много. Однако эти разочарования могли омрачить его душевный настрой, способствуя возникновению аффекта, который часто кажется призванным заставить читателя почувствовать себя неловко перед истинами, которые Парето выкладывает перед ним. Раймонд Арон в своем обзоре знаменитых социологов отмечает, что Парето всегда трудно преподавать студентам. Это связано с тем, что один из главных тезисов Парето заключается в том, что все, чему учат, ложно, поскольку знание правды вредно для общества; чтобы общество было достаточно сплоченным, люди должны верить в платоновские мифы (или, говоря современным языком, в "большую ложь"). Профессора должны преподавать ложь, которую они знают как таковую. "Это, как мне кажется, живое сердце паретианской мысли, - пишет Арон, - и именно поэтому Парето всегда будет оставаться в стороне среди профессоров и социологов. Для разума, по крайней мере для преподавателя, почти невыносимо признать, что истина сама по себе может быть вредной".

Парето был тем самым необычным человеком: консерватором с антирелигиозными настроениями. Я думаю, что по сути он был нигилистом. Но это может быть хорошей философией в эпоху глобализации, будь то его или наша: атомистические индивидуумы, заботящиеся только о своих собственных выгодах и потерях, не верящие ни в какие сообщества или религиозные связи и считающие (как это делал Парето) все религии, великие социальные теории и тому подобное сказками. Далекая от того, что Парето называл "логико-экспериментальными" теориями, религия пропагандировала "теории, выходящие за рамки опыта". И все же он, уязвленный реальностью и отличавшийся мрачным нравом, считал, что ни один правящий класс не может оправдать свою власть, не прибегая к подобным вымыслам. Так и мы не можем иметь общество без сказок, и все же мы знаем, что все сказки ложны.

Однако среди социологов и экономистов снова наблюдается чрезмерная склонность к чрезмерному психоанализу Парето и поиску в его жизненных разочарованиях объяснения его язвительного, боевого, презрительного стиля и даже его теорий. Вернер Старк, например, считает, что работы Парето пропитаны мизантропией, которую Старк приписывает жестоким разочарованиям, отмеченным выше: поражению на выборах в его первом (и единственном) приходе в политику и отказу от жены. "Возможно, - пишет Старк, - можно быстрее всего разгадать загадку личности Парето, если сказать, что это была психология разочарованного любовника". Шумпетер также занимается психологическим исследованием Парето: "Он был человеком... страстей такого рода, которые фактически не позволяют человеку видеть более чем одну сторону политического вопроса или, если на то пошло, цивилизации. Эта предрасположенность скорее усиливалась, чем ослаблялась его классическим образованием, которое сделало античный мир таким же знакомым для него, как его собственные Италия и Франция - остальной мир просто [едва] существовал для него". Франц Боркенау пишет: "Творческая сила [Парето], кажется, простирается ровно настолько, насколько велика его ненависть. И исчезает, как только они исчерпываются". Даже Арон делает это, хотя и в более тонкой форме: "Мой опыт изложения мысли Парето убедил меня в том, что она вызывает определенное недомогание как у того, кто ее излагает, так и у того, кто ее слушает. Однажды я упомянул об этом общем недомогании одному итальянскому другу, и он ответил: "Мысль Парето не предназначена для молодых людей, она больше всего подходит зрелым людям, которые начинают испытывать отвращение к образу жизни".

Необходимо сделать очевидный вывод: независимо от того, много или мало теория Парето обязана его жизни, она, как и теория любого другого социального ученого, стоит и падает на своих собственных достоинствах. Хотя знание биографии и жизни социологов, несомненно, помогает понять их труды, оно не может быть использовано для того, чтобы отвергнуть или принять их труды. Сам Парето, возможно, был бы рад особому вниманию к его психике: он бы сказал, что его теории, неудобные для принятия и преподавания (как свидетельствует Арон), требуют любого объяснения, которое позволило бы отбросить их как продукты нарушенного разума. Мы должны отвергнуть его идеи, чтобы продолжать верить в ложь, ликовал бы Парето. В этом неуместном внимании к своей жизни он, по иронии судьбы, увидел бы еще одно доказательство правильности своих взглядов.

Временами Парето упивается тем особым видом противоречия, с помощью которого, по его мнению, некоторые вещи, будучи истинными или даже потому, что они истинны, не могут быть сказаны и не могут влиять на общественное мнение. В качестве примера он использует Сократа, утверждая, что Сократ не ошибался, а был слишком прав - точнее, прав так, что это подрывало общество. Полностью принимая на словах отношение афинян к религии, Сократ в то же время коварно внушал своим ученикам сомнения и стимулировал неверие, требуя от людей рационального объяснения их убеждений. Сократ, напоминает нам Парето, подчинился афинским законам: вместо того чтобы покинуть город и избежать смертной казни, он решил остаться и принять вынесенный ему приговор. Правители, возмущавшиеся учениями Сократа, были правы: они ясно видели потенциал социальной нестабильности, исходящий от них. В каком-то смысле, возможно, Парето видел себя в похожей роли: его учения вызывали социальную тревогу именно потому, что были истинными, и по этой причине их нельзя было преподавать. Ему просто повезло, что он жил в обществе, которое было слишком упадническим, слишком самоуверенным или слишком демократичным, чтобы заставить его выпить яд.

Неравенство во Франции на рубеже веков

Для Парето, помимо Древней Греции и Рима, "мир" означал Францию и Италию - страны, где он рос, учился, работал и пытался начать политическую карьеру, и на языках которых он писал. Швейцария, где он прожил вторую часть своей жизни, была местом, чьими статистическими данными он пользовался, но ей не хватало размера, политической значимости и социальной активности, чтобы быть равной двум другим странам. Чтобы понять взгляды Парето на неравенство, важно увидеть, как развивалось неравенство в период его жизни, особенно во Франции.

Изучая труды наших авторов на фоне развивающегося неравенства в их обществах, мы постепенно замечаем изменения. Когда Кесней писал свои работы, информации о неравенстве во Франции практически не существовало, за исключением нескольких анекдотов. Умозаключения о неравенстве основывались на том, что человек наблюдал, о чем ему рассказывали или о чем он читал в нескольких томах (что, опять же, не имело большого эмпирического обоснования). Но если двигаться к современности, то ситуация улучшается: во времена Рикардо и особенно Маркса данные были гораздо доступнее, чем столетием ранее. С Парето мы переходим к осознанию неравенства в реальном времени, которое, хотя и не равно тому, что существует сегодня, но ближе к нашему времени, чем к времени Кеснея. Хотя у Парето не было всех данных о современной Франции и Италии, которые есть у нас сейчас, у него была их изрядная доля, и, как мы увидим ниже, он широко использовал эти данные в своих исследованиях и в своих предположениях о будущей эволюции неравенства.

Как и его современники во Франции и Италии, Парето прекрасно понимал, что живет в политически насыщенный период, полный потрясений и конфликтов между консервативными, либеральными, радикальными, марксистскими и анархистскими идеями. На континенте, где анархистские и марксистские движения пустили более глубокие корни, это происходило гораздо чаще, чем в Великобритании.

Неравенство в благосостоянии во Франции было очень высоким и постоянно росло (рис. 5.1). Даже если на пике, пришедшемся на начало века, доля национального богатства, контролируемая одним процентом населения, была ниже, чем в Великобритании (55-56 процентов против примерно 70 процентов; сравните рисунки 4.1 и 5.1), она была чрезвычайно высока. В 1900 году она была более чем в два раза выше, чем сегодня (в 2012 году доля составляла около 25 %). Вероятно, она была сопоставима с долей богатства первого процента населения во времена Французской революции.

По данным Морриссона и Снайдера, доля доходов верхнего дециля составляла 56 % до Французской революции и от 41 до 48 % столетие спустя. Это позволяет Томасу Пикетти описать кривую неравенства, которая начинается с очень высокого уровня до революции, довольно резко падает в начале XIX века, а затем неуклонно растет с 1830 года примерно до рубежа веков, времени написания книги Парето, когда она достигает высокого плато. Таким образом, неравенство во Франции в период с 1890 по 1900 год было больше, чем во времена Луи-Наполя и Бонапарта, чей режим, как мы знаем из работ Маркса о революциях 1848 года и Парижской коммуне 1871 года (рассмотренных в главе 4), представлял собой олигархическое правление. В том, что Третья республика, созданная после поражения Франции во франко-прусской войне и свержения империи, на бумаге провозглашала возврат к принципам Французской революции, а на деле была режимом малоограниченного капиталистического правления, была большая ирония. Формально он покончил с монархиями и аристократиями, но номинальное равенство в гражданской сфере совпало с высоким и растущим неравенством в доходах и богатстве в экономической сфере.

Рисунок 5.1. Доля первого процента в общем богатстве, Франция 1860-1910 гг.

Источники данных: Всемирная база данных о неравенстве; Бертран Грабинти, Джонатан Гупиль-Ламбер и Томас Пикетти, "Неравенство доходов во Франции: Доказательства на основе национальных счетов распределения (DINA)", WID.world Working Paper 2017 / 4.

Пикетти выделяет период Третьей республики именно из-за сочетания гражданского равенства и экономического неравенства, которое сильно напоминает современные капиталистические общества. Он рассматривает то, что тогда называлось la question sociale, - проблему все более вытесняемого и нищенствующего рабочего класса в индустриализирующейся Франции. Особое внимание он уделяет Полю Леруа-Болье, выдающемуся французскому экономисту конца XIX века. Пикетти обвиняет Леруа-Болье в "недобросовестности", когда тот, не приводя никаких данных в поддержку своего утверждения, заявляет, что неравенство во Франции становится все менее острым. Леруа-Болье писал: "Неравенство в богатстве и, прежде всего, в доходах меньше, чем принято считать, и это неравенство идет на убыль. ... Мы выходим из того, что я назвал "хаотическим периодом крупной промышленности", периодом трансформации, страданий, импровизации". Хотя его аргументы подчеркивали (истинный) факт роста реальной заработной платы во второй половине XIX века, Леруа-Болье не признал того, что он, безусловно, знал - что это изменение ничего не говорит об эволюции неравенства. Леруа-Болье неоднократно показывал рост реальной заработной платы, как будто это само по себе является доказательством того, что неравенство в доходах между богатыми и бедными уменьшается. Как пишет Пикетти, "он намеренно допускает двусмысленность" между двумя факторами - реальным повышением доходов, которое он мог честно показать, и сокращением неравенства, которое он не мог показать.

Самая важная книга Леруа-Болье о неравенстве, "Эссе о распределении богатства и о тенденции к меньшему неравенству условий" ["Essai sur la répartition des richesses et sur la tendence à une moindre inégalité des conditions"], была опубликована в 1881 году. Парето был осведомлен о ней. Чтобы понять, почему Леруа-Болье мог рассуждать недобросовестно, важно определить контекст его работы, а значит, и работы Парето. Книга Леруа-Болье была написана в разгар обострения классовой напряженности, учащения забастовок, роста политической поляризации и усиления социалистических и анархистских движений. Она также была написана на фоне преобладающих настроений, глубоко прочувствованных Парето, о том, что либеральная и капиталистические интересы слишком слабы, буржуазия слишком легко уступает, а общество перегружено количеством и преданностью социалистических активистов. И Леруа-Болье, и Парето воспринимали столкновение интересов и ценностей, в котором социалисты побеждали благодаря своей способности пробудить массы и заручиться поддержкой в политических и интеллектуальных кругах, а также готовности противопоставить буржуазной "гегемонии" свою собственную форму гегемонии рабочих.

Подобно тому, как Маркс воспринимал свою работу как продвижение интересов пролетариата, Парето считал себя борцом в арьергарде против этих интересов. Таким образом, и Маркс, и Парето в своей работе руководствовались своими представлениями о современной политической обстановке и взглядами на вероятную будущую эволюцию общества. Но, заметим, это в не меньшей степени относилось и к другим экономистам, о которых пойдет речь в этой книге. Страх перед экономической стагнацией в случае сохранения кукурузных законов подтолкнул Рикардо к написанию "Принципов". Стремление Кеснея к созданию мощного аграрного королевства заставило его описать в "Экономической таблице" (Le tableau économique) гораздо более богатую Францию, которая могла бы существовать, если бы его советы были выполнены, а затем предложить свои политические идеи. У этих авторов мы неизбежно находим связь между тем, что они считали желательными экономическими и политическими изменениями, и их собственными работами. Это, конечно, не дисквалифицирует их работы (в конце концов, эта книга посвящена их обсуждению); это лишь говорит о том, что "нейтральная" социальная наука или "чистое" научное исследование нам недоступны. В гораздо большей степени, чем в естественных науках, работа в социальных науках всегда будет зависеть от времени и пространства ее автора.

Закон Парето и "циркуляция элит" в применении к социализму

Вклад Парето в экономику, равно как и в социологию, очень велик. Но здесь нас интересуют два из них: его работа по неравенству доходов и знаменитый "закон Парето". Если ранние экономисты интересовались в первую очередь или даже исключительно функциональным распределением доходов, которое затем сводилось к межличностному неравенству, то Парето был первым, кто обратил внимание на межличностное неравенство как таковое. Это отражало более широкие изменения, в результате которых центр внимания политической экономии переместился с изучения классов и общества на анализ индивидуальных доходов, потребления, удовлетворенности и безбедности (термин, который придумал Парето, предпочитая его термину "полезность"). Классы больше не были в центре внимания; в центре внимания были индивиды.

Этот сдвиг интереса к межличностному распределению доходов, по мнению Парето, также был обусловлен двумя факторами - политическим и личным. Политическим фактором стало введение прямого налогообложения во многих западноевропейских странах и городах. Уплаченные налоги и доходы, на которые они начислялись, позволили получить данные о том, как распределяются доходы отдельных людей (или, точнее, домохозяйств-налогоплательщиков). Личный фактор заключался в том, что Парето обладал математическим складом ума и навыками, и такие данные, очевидно, были для него привлекательны.

Был еще и третий фактор, о котором речь пойдет позже, связанный с тем, насколько глубоко утешительны были для Парето его выводы. Из них следовало, как он их интерпретировал, что распределение доходов диктуется законом природы, подобно распределению веса и роста людей. И в этом случае они не могут быть изменены экономической политикой или другими изменениями в социальной системе - например, заменой капитализма на социализм. В несколько бессвязном абзаце, возможно, не до конца продуманном (и здесь переведена только его часть), Парето приводит именно этот аргумент:

Мы показали, что кривая распределения доходов обладает удивительной стабильностью; она очень мало меняется, когда обстоятельства времени и места, в которых она наблюдается, сильно меняются. ... Вероятно, это связано с распределением психологических особенностей людей, а также с тем, что пропорция, в которой сочетаются капиталы, не может быть случайной [ quelconques ]. Предположим, что при заданной кривой распределения доходов экспроприируются все люди с доходами выше определенного предела; казалось бы, распределение доходов должно измениться надолго. Можно допустить, что неравенство физических и умственных качеств людей в конечном итоге приведет к неравенству доходов, но для этого потребуется как минимум несколько поколений. В действительности же гораздо быстрее произойдет другой эффект, который приведет к восстановлению нарушенного равновесия. ... Общая сумма мобильного капитала сократится: тем самым изменятся пропорции капитала, и, как следствие, сократится производство. ... За падением производительности последует общее сокращение доходов. ... Вся нижняя часть кривой падает вниз, и, следовательно, сама кривая в конце концов принимает форму, очень похожую на ту, которую она имела раньше".

В главе 4 мы видели, что Маркс использовал английские налоговые данные второй половины девятнадцатого века. В последние годы XIX века Парето использовал данные по другим местам, структурированные почти идентично, с траншами облагаемого налогом дохода и количеством людей, попадающих в каждый транш. В их число входили ряд немецких земель (Вюртемберг, Бремен, Гамбург, Шаумбург-Липпе и Саксония-Веймар-Эйзенах) и швейцарские кантоны Цюрих и Ур. В другой публикации он представил данные по Англии, итальянским городам, Пруссии, Саксонии и Базелю. Именно эти наборы данных он использовал для вывода того, что стало известно как "закон Парето". Он потратил два года на изучение данных и путем различных шагов пришел к выводу, что доходы распределяются в соответствии с закономерностью, согласно которой число получателей, имеющих по крайней мере определенный пороговый доход, уменьшается в определенной пропорции по мере повышения порога. Другими словами, если было p получателей с доходом выше y, то при новом, более высоком пороге дохода y плюс 10 процентов, число получателей уменьшалось на определенный фиксированный процент (скажем, на 15 процентов). Этот процент оставался неизменным по мере того, как порог постепенно увеличивался все больше и больше. (Такое распределение также называется фрактальным, поскольку относительные отношения сохраняются на протяжении всего периода). Проще всего записать это соотношение так: lnp = A - α lny, где α - константа, p - количество людей с доходом y или больше, а A - общая численность населения. (Если доход принимает некоторое минимальное значение, то доход каждого человека должен быть выше этого значения, что и будет составлять все население A. ) a Значение α, утверждал Парето, не сильно варьируется среди различных стран и городов, по которым у него были данные. Мы можем представить α, которое позже стало известно как "константа Парето" или "коэффициент Парето", как гильотину, которая сокращает, всегда на постоянный процент, количество людей по мере повышения порога дохода. На графике с двойным логарифмом (горизонтальная и вертикальная оси выражены в логарифмах), как показано на рисунке 5.2 и взято непосредственно у Парето, эта зависимость представляет собой прямую линию с наклоном, равным α, гильотине. ( La courbe de la répartition de la richesse. ) На рисунке 5.2 наклоны для городов Англии и Италии одинаковы. Минимальный доход также одинаков для обоих городов. Более высокие точки отсечения для Англии на вертикальной и горизонтальной осях отражают, соответственно, большую численность населения Англии и более высокие доходы богатых людей, но ключевой вывод заключается в сходстве (или идентичности?) наклонов двух линий.

Почему этот вывод был столь утешительным для Парето? Он показал, что распределение доходов в целом одинаково в совершенно разных странах. b И поэтому Парето мог утверждать, что в обществе должна существовать некая фундаментальная тенденция к тому, чтобы доходы распределялись определенным образом. Как он выразился в 1896 году, "мы находимся здесь в присутствии естественного закона". ( Nous nous trouvons ici en présence d'une loi naturelle. ) То, что распределение доходов не может определяться институтами, стало ясно, поскольку Англия и Италия, с их совершенно разными институтами, имели одинаковую форму распределения доходов. Не могло распределение определяться и экономическим развитием, поскольку его уровень тоже был разным. Следовательно, должна быть какая-то другая причина: "склонность доходов распределяться определенным образом может во многом зависеть от человеческой природы". Если бы это было так, то попытки социалистов преобразовать общество и устранить неравенство были бы обречены на провал; они были бы не более чем эмпирически необоснованными мечтами. Неравенство при социализме было бы таким же, утверждал Парето, как и при капитализме. Только правящая элита будет другой.

Рисунок 5.2. Парето-распределения доходов

Таким образом, вывод Парето имел важные последствия для его социологической теории и для его представлений о конфликтах между, с одной стороны, капитализмом и либерализмом, а с другой - социализмом и статизмом. Социологическая теория Парето о "циркуляции элит" была подкреплена его выводом о принципиально стабильном распределении доходов (независимо от политических институтов). Это означало, что, хотя тип правящей элиты, ее происхождение и характеристики могут меняться, базовое распределение богатства и доходов не может быть изменено. В своих социологических трудах Парето настаивал на роли элит и представил целую таксономию элит. Но, вероятно, самой важной чертой этой дискуссии было различие между двумя типами элит, которые Парето описал, используя язык Макиавелли: одни элиты, "львы", используют силу для навязывания своего правления, а другие, "лисы", используют хитрость, коварство и пропаганду.

Но какими бы ни были средства, с помощью которых элита осуществляет свое правление, если существует неизменное распределение доходов, то она не в состоянии его изменить. Вопрос лишь в том, кто будет новой элитой - львы или лисы, - а не в том, как будет распределяться доход или богатство. Выводы, которые привели к появлению "закона Парето", оправдали для многих смещение акцента с классов на конкуренцию элит за власть. Это также вполне соответствовало суровому взгляду Парето на политическую конкуренцию - что она обусловлена не конкурирующими ценностями и искренними убеждениями, а в основном интересами соперничающих игроков. c

По мнению Парето, даже если новая социалистическая элита придет к власти (чего Парето опасался, но считал неизбежным), она будет не в состоянии изменить распределение доходов. Таким образом, Парето, должно быть, считал, что он подрывает одно из самых важных утверждений социалистических партий в Европе на рубеже двадцатого века - что они смогут изменить распределение в пользу бедных и уменьшить неравенство. По его мнению, все это было невозможно. Единственное, что было возможно, - это то, что новая бюрократическая элита сменит развратную и упадочную буржуазную элиту. Но при этом неравенство доходов и богатства останется неизменным.

Некоторые авторы настаивают на том, что слепота Парето к различиям, его упорство в одинаковом распределении доходов во времени и пространстве были обусловлены мировоззрением, которое в то время было общепринятым. Вернер Старк называет его "панмеханизмом". В отличие от "пан-организмической" философии, он считает, что социальные явления движутся полностью предсказуемым и механическим образом, и совершает "ошибку, полагая, что все везде одинаково: что все есть, как и должно быть всегда". Хотя, несомненно, работам Парето свойственна чрезмерная механистичность и таксономичность, более логичным представляется другое объяснение его увлечения неизменным распределением доходов: вместо методологических предпочтений оно привлекало тем, что, казалось, подтверждало его теорию циркуляции элит и отрицало возможность улучшений при социализме.

Есть и еще один элемент. Парето настаивал на том, что изменение "неравенства" (как мы увидим, на самом деле он имел в виду бедность) может происходить только за счет изменения реального дохода. Он пришел к этому выводу, определив индекс неравенства, измеряя его как отношение числа людей с доходом ниже определенного уровня (скажем, близким к черте бедности) к числу людей с доходом выше этого уровня. Затем он утверждал, что без роста невозможно сократить число людей за чертой бедности (числитель в его дроби неравенства) и тем самым уменьшить неравенство. Перераспределение, по сути, не может изменить ситуацию, если кривая распределения неизменна. Короче говоря, Парето путал сокращение бедности и сокращение неравенства. Однако ясно, и, несомненно, это было ясно такому математически мыслящему человеку, как Парето, что этот tour de main был осуществлен путем априорной фиксации распределения и определения индекса относительного неравенства таким образом, чтобы он совпадал с бедностью. После этого налогообложение богатых или даже ликвидация частной собственности по определению не могли привести к долговременным изменениям в распределении доходов.

Фактически, одним из главных следствий взгляда Парето на то, что распределение доходов фиксировано в очень узком диапазоне, было именно лишение возможности улучшить положение бедных за счет перераспределения. Таким образом, социалисты оказались зажаты с двух сторон: теория элит позволяла им быть всего лишь заменой буржуазии, а закон Парето говорил им, что все их попытки снизить неравенство обречены. В чем же тогда смысл социализма, кроме как в том, чтобы привести к власти новую элиту? Ситуация на сайте , должно быть, удручала многих социалистов. Но, возможно, не для тех, кто задумался над важным вопросом: Был ли закон Парето действительно "законом"?

Закон Парето, "закон Парето" или вообще никакой закон?

Немногие экономические термины подвергались большему недопониманию, чем "закон Парето о распределении доходов" и "константа Парето". Непонимание первого связано с фиксированностью или неизменностью распределения доходов. Сами труды Парето, без сомнения, заставляют читателя поверить, что его результаты подразумевают именно это. Вот некоторые из многих цитат, которые можно привести в поддержку такой интерпретации: "Статистика показывает, что кривая. ... очень мало изменяется во времени и пространстве: у разных народов кривые очень похожи. Таким образом, форма этой кривой отличается удивительной стабильностью". Любая попытка искусственно изменить распределение доходов столкнется с тенденцией доходов распределяться в форме стрелы. Предоставленное самому себе, общество вернется к первоначальному распределению. Статистика показывает, что кривая ... очень мало изменяется во времени и пространстве; разные нации в разное время имеют очень похожие кривые.

Утверждение о неизменности распределения основано на том, что коэффициент Парето в большинстве изученных случаев остается в диапазоне от 1,5 до 2. Но это означает значительный разброс в доле, получаемой 10 процентами населения, - от 46 процентов общего дохода (если α = 1,5) до 32 процентов (если α = 2). Неясно, можно ли считать такую разницу малой или большой. Если использовать текущие данные по странам (за 2018 год), то это эквивалентно разнице в доле верхнего дециля между Намибией (чрезвычайно высокое неравенство) и Турцией (умеренное неравенство). Это охватывает диапазон, включающий около сорока стран мира. Таким образом, диапазон, который казался Парето небольшим (при этом α в 1,5 и 2 считались почти эквивалентными), явно не таков.

Парето считал, что данные, полученные из обществ, очень далеких от Западной Европы географически, социально и исторически, таких как Перу времен завоевания или Римская империя, демонстрируют те же распределения. Это еще больше усиливало ощущение, которое Парето хотел донести, - что действует "железный закон" распределения доходов, причем не только в развитых европейских государствах XIX века, но и в условиях совершенно иной констелляции политической власти и совершенно иных институтов. "Я не считаю невозможным, что распределение доходов в тех обществах было аналогично распределению, наблюдаемому в наших обществах", - пишет он, хотя и допускает, что в ожидании получения дополнительных данных "я вполне готов признать, что мое мнение может быть ошибочным".

Таким образом, если воспринимать высказывания Парето буквально и попросить присяжных в юридическом порядке решить, можно ли доказать, что он настаивал на своей гипотезе о неизменности распределения доходов во времени и месте, то осудить его за такое обобщение будет очень сложно. Причина в том, что большинство работ Парето содержат оговорки, которые так или иначе квалифицируют его основные утверждения.

Оговорки добавляются и к его рассуждениям о распределении доходов при социализме. Когда он был особенно удручен нежеланием Эджворта приписать ему оригинальность или открытие нового закона и, вероятно, чувствовал себя ближе к Сорелю, Парето написал своему другу всей жизни Маффео Панталеони: "Я сам указал господину Сорелю на возражение, которое социалист может сделать против моей кривой, что это кривая, действительная только для капиталистического общества". Хотя во многих местах "Социалистических систем" он пишет о невозможности изменения распределения в социалистическом обществе, в "Руководстве" он уточняет это мнение, заявляя, что мы не знаем, возможно ли такое изменение распределения. Поэтому можно задаться вопросом, насколько Парето был честен, обсуждая открытый им закон распределения доходов. В его работах присутствует постоянное напряжение между очень четкими заявлениями о том, что распределение не может быть изменено, и квазилегалистскими формулировками, которые смягчаются осторожными оговорками. Однако оговорки никогда не бывают достаточно многочисленными или сильными, чтобы перечеркнуть предыдущее предположение о неизменности распределения.

Вторая путаница, которая, возможно, даже более важна, чем путаница по поводу того, действительно ли Парето утверждал, что обнаружил неизменный закон распределения доходов, связана со значением того, что стало известно как постоянная Парето ( α ), или то, что мы здесь называем "гильотиной". Теперь хорошо известно, что эта "константа" применима только к верхней части распределения доходов, и что даже там она является не константой, а переменной. То, что α относится только к вершине распределения доходов, было ясно уже Парето: он знал, что у него есть данные только по относительно богатым людям, которые облагаются подоходным налогом, и в "Руководстве" он упоминает, когда рисует кривую всего распределения, что часть кривой, к которой применяется коэффициент, - это только диапазон в вершине распределения. Это то, что мы хорошо знаем сегодня. Если мы нарисуем логарифм дохода на горизонтальной оси против логарифма обратного кумулятивного распределения на вертикальной оси (то есть точно такое же соотношение, как на рисунке 5.2), и сделаем это по всему распределению, мы обычно получим кривую, похожую на ту, что на рисунке 5.3. Ни одна прямая линия не может быть точно подогнана под эту кривую. Но если мы усечем ее, взяв только верхнюю часть распределения, то подгонка под одну прямую линию начнет иметь больше смысла - хотя даже в этом случае (как мы увидим далее) наклон линии будет зависеть от того, на какой части распределения мы сосредоточимся (то есть где мы сделаем усечение).

Сегодня мы знаем не только то, что "константа Парето" меняется от одного распределения к другому (что она не фиксирована, независимо от места и времени), но и то, что в рамках одного и того же распределения коэффициент принимает разные значения в зависимости от того, какую часть распределения доходов мы рассматриваем - в зависимости от того, рассматриваем ли мы 5 процентов получателей, 10 процентов или любой другой процент. Другими словами, если мы возьмем данное распределение и проведем линию, которая наилучшим образом выражает изменение числа людей с доходами выше определенного порога, то эта линия (точнее, ее наклон) будет меняться в зависимости от того, где мы начнем "резать" распределение. На рисунке 5.4 показаны значения α для трех распределений доходов (в США, Германии и Испании, все в 2008 году), причем α рассчитывается в разных частях распределения. График начинается с восьмидесятого процентиля распределения (это означает, что зависимость Парето рассчитывается для двадцати верхних процентилей); оттуда он переходит к восемьдесят первому процентилю, рассчитывая зависимость Парето для девятнадцати верхних процентилей, и так далее. Так продолжается до девяносто девятого перцентиля, в конце вычисляется отношение Парето для двух верхних перцентилей. Если бы распределения были действительно паретовскими или фрактальными (даже для первых 20 процентов, поскольку мы уже знаем, что они не могут быть таковыми для всего распределения), коэффициент был бы одинаковым независимо от того, какую часть распределения мы выбрали. Но очевидно, что коэффициент не одинаков: для Соединенных Штатов он увеличивается (в абсолютном выражении) на протяжении всего периода, что означает, что гильотина становится все более острой, а вершина распределения - все более тонкой. В случае Германии α сначала движется так же, как и в США, но после девяносто третьего процентиля эволюция прямо противоположная: наклон становится меньше (в абсолютном выражении), подразумевая большую толщину в верхней части, чем в США. Испанский показатель α остается для всего распределения большим по абсолютной величине, чем в двух других странах, и, более того, продолжает увеличиваться по мере продвижения к вершине. Это говорит о том, что число получателей с высоким уровнем дохода в Испании сокращается довольно быстро.

Рисунок 5.3 Эмпирическое соотношение Парето в реальном распределении доходов

Примечание: Рассчитано на основе микроданных по Германии (2008).

Источник данных: Центр межнациональных данных LIS.

Рисунок 5.4. Коэффициент Парето, рассчитанный для разных стран и разных частей распределения доходов

Примечание: Рассчитано на основе микроданных по США (2008), Испании (2008) и Германии (2008).

Источник данных: Центр межнациональных данных LIS.

Самой идее неизменности распределения противоречит тот факт, что коэффициент, который якобы отражает неизменность распределения, является переменным в рамках любого данного распределения. В самом деле, если бы утверждение Парето в его сильной форме было истинным, все три показанные здесь кривые сводились бы только к одному значению α. Очевидно, что это далеко не так.

Если взять коэффициент Парето из приведенного выше уравнения и сначала записать его (как и положено) с подстрочным индексом, обозначающим время и место распределения, где он применяется (скажем, США, 2008 год), а затем добавить подстрочный индекс, обозначающий диапазон распределения доходов, где он применяется (скажем, верхние 10 процентов), то сразу станет ясно, что речь идет вовсе не о чем-то инвариантном между распределениями. Таким образом, утверждение о постоянстве всего распределения на основе коэффициента, который варьируется - причем варьируется не только во времени и пространстве, но и в рамках данного распределения доходов, - становится абсурдным.

Разброс коэффициента Парето между распределениями был очевиден даже для современников Парето, а с тех пор он становится все более очевидным. Даже у самого Парето было два десятка распределений с коэффициентами, которые, несмотря на утверждения Парето об обратном, можно считать различными (причем статистически значимо). Еще более разрушительным для идеи неизменности является то, что, как мы видели, сама "константа" меняется в зависимости от места в распределении, где она вычисляется. Закон" полностью исчезает.

Существует еще одна путаница, которая сохранялась до недавнего времени. Она связана с очень резким или постепенным действием гильотины и с синтетическими мерами неравенства, такими как коэффициент Джини. Связь между коэффициентами Парето и Джини простая: чем выше абсолютное значение константы, тем ниже Джини. d Однако это не совсем интуитивно. Более высокое значение коэффициента Парето означает, что гильотина работает сильнее и что количество людей с доходами выше любого заданного уровня резко сокращается. В конечном итоге это означает, что на самом верху остается очень мало людей (остальные быстро сокращаются), а также - и здесь наша интуиция нас подводит - что неравенство доходов должно быть больше. Однако все обстоит с точностью до наоборот. Синтетические показатели неравенства учитывают доход каждого человека и сравнивают его (как в случае с Джини) с доходом всех остальных (по два человека за раз) или сравнивают его со средним значением (как в различных индексах Тейла). Если большая часть населения находится на одинаковом или близком уровне доходов, синтетические показатели неравенства, как правило, низкие, несмотря на то, что на вершине находится очень мало людей. Таким образом, очень острая гильотина или очень высокое абсолютное значение α означает низкую степень неравенства. Поэтому более толстые верхние хвосты распределения доходов ассоциируются с более высокими синтетическими показателями неравенства.

Вклад Парето

Из критики выводов Парето в этой главе было бы неверно заключить, что его вклад был невелик. Они были важны в нескольких отношениях. Парето определил первый закон мощности, который используется во многих случаях, причем не только для распределения доходов и богатства, но и для распределения городов по численности населения, размеров наводнений, количества публикаций по авторам и даже для количества подписчиков в Twitter. Сегодня закон Парето используется эвристически при распределении доходов и богатства, когда возникает необходимость оценить крайний верх распределения, но данных не хватает - возможно, потому, что богатые не участвуют в опросах или доходы занижены для фискальных органов. В таких случаях мы можем предположить, что "константа Парето" действует для пяти процентов, одного процента или любой другой верхней части распределения, которая кажется разумной. Фрэнк Коуэлл приводит пример, когда расширение линии Парето за пределы зарегистрированных налоговых данных позволило налоговым органам сделать вывод о том, что должно существовать несколько человек с незарегистрированными чрезвычайно высокими доходами. Это оказалось правдой. Или возьмем недавний пример с коррупционными делами в Китае, где оценки сумм, задействованных в ситуациях взяточничества или растраты, официально регистрировались в момент вынесения приговора (рис. 5.5). Два одинаковых значения коррупции в самом верху свидетельствуют о некотором усечении (то есть очень большие суммы просто не учитывались), а расширение линии Парето за пределы зарегистрированной коррупции говорит о том, что, возможно, было несколько случаев еще большего хищения. Подобное использование работы Парето в дальнейшем свидетельствует о его непреходящем вкладе в изучение проблемы неравенства доходов.

Еще один важный аспект работы Парето заключается в том, что он очень четко отверг нормальные или симметричные распределения как действительные для доходов и богатства. Хотя до Парето распределение доходов и богатства не изучалось в статистическом смысле, существовало неявное предположение (сделанное, вероятно, путем расширения работ и рассуждений Адольфа Кетеле), что распределение доходов будет приблизительно соответствовать распределению других физических или врожденных характеристик, таких как вес или рост - другими словами, что оно будет гауссовым. Эта идея была опровергнута Парето. Мы никогда не возвращались к мысли о том, что распределение доходов должно быть симметричным. e

Рисунок 5.5. Линия Парето, проведенная через самые высокие уровни коррупции в Китае

Примечание: Данные относятся к верхнему децилю (по сумме взяточничества или хищения) случаев коррупции, о которых сообщили государственные судебные органы.

Источник данных: Ли Ян, Бранко Миланович и Яоци Линь, "Антикоррупционная кампания в Китае: Эмпирическое исследование", рабочий документ 64 Центра Стоуна по социально-экономическому неравенству, апрель 2023 года.

В соответствии со своей теорией циркуляции элит, Парето не верил, что распределение доходов поддается изменениям. Выражаясь проще, Парето не считал, что распределение доходов может измениться при различных общественных устройствах или что оно изменится при увеличении среднего уровня благосостояния или экономического развития. В этом проявился контраст между распределением доходов и другими явлениями, включая уровень брачности, рост населения и смертности, которые, как убедительно доказывал Парето в "Руководстве", менялись по мере развития. Может показаться несколько парадоксальным, что Парето приписывал распределению доходов неизменность, которую он (справедливо) был готов отрицать для ряда других социальных явлений. Невозможно сказать, в какой степени его привлекли к этому выводу данные - которые действительно могли сбить с пути, - а в какой степени он руководствовался прежними убеждениями, которые надеялся увидеть полностью подтвержденными данными. Иронично, что Парето, который бесконечно настаивал на логико-экспериментальном методе, в принципе невосприимчивом к субъективным ощущениям или предпочтениям, мог быть обманут именно в этой точке - той самой, где он видел ошибки многих других.

Примерно через полвека после Парето Саймон Кузнец пошел именно в том направлении, в котором Парето отказался идти: он утверждал, что неравенство доходов меняется регулярным и предсказуемым образом по мере развития или роста богатства общества. В богатых обществах, утверждал Кузнец, распределение доходов отличается от распределения в бедных обществах.

В любом обзоре подходов выдающихся экономистов к проблеме неравенства доходов и их эволюции с течением времени позиция Парето должна быть признана весьма важной. Он был первым, кто полностью перешел к изучению межличностного неравенства доходов, а также первым, кто критически рассмотрел, как может выглядеть неравенство доходов при социализме. Он поднял тему, которая лишь косвенно затрагивалась Марксом, как показано в главе 4, а затем задал важнейший вопрос : Уменьшит ли государственная собственность на средства производства неравенство доходов?

Парето также положил начало индуктивным исследованиям неравенства доходов. Сегодня все подобные исследования обусловлены наличием данных и нашими попытками найти в них смысл и, по возможности, выявить экономические законы, управляющие неравенством. Таким образом, он был первым, кто задал вопрос в лоб: Меняется ли неравенство доходов в соответствии с какими-то закономерностями по мере изменения социальных институтов или доходов общества? Для него ответ был отрицательным, и сейчас мы знаем, что он ошибался. Но задать этот вопрос было важно.

a Эта зависимость может быть непосредственно преобразована в распределение по закону мощности:

b Как понимал сам Парето, это справедливо только для верхнего уровня доходов, поскольку только богатые облагаются прямым налогом.

c Парето, однако, считал, что лидеры не могут быть полностью циничными и полностью не верить в то, чему они учат. Они обязаны верить в собственную пропаганду, хотя бы частично.

d Формула имеет вид , где G означает Джини, а α - коэффициент Парето.

e Одна, казалось бы, очевидная причина, по которой распределение не может быть симметричным, заключается в том, что нижняя часть распределения доходов должна иметь минимальный уровень дохода, иначе люди не смогли бы выжить; и, с другой стороны, правая часть распределения неограниченна, потому что нет никакого потолка для дохода. Это, конечно, сильно отличается от других явлений, где существуют естественные пределы.

Глава 6. Саймон Кузнец. Неравенство в период модернизации

Саймон Кузнец был, пожалуй, самым важным экономистом XX века (другим претендентом на это звание является Джон Мейнард Кейнс). Он заложил основы двух важнейших направлений в экономике. Во-первых, его ранние работы по национальным счетам в 1930-1940-х годах помогли определить национальные экономические агрегаты, которые стали незаменимой основой для мониторинга экономического роста и изменений в благосостоянии людей. Даже когда его определение национального продукта было принято Организацией Объединенных Наций (с дополнительным вкладом Ричарда Стоуна, Джеймса Мида и других) и стало стандартом, применяемым во всех странах мира, он также сформулировал те самые сомнения в отношении трактовки некоторых частей национальных счетов, которые все чаще высказываются сегодня и могут стать основой для будущих пересмотров национальных агрегатов. Во-вторых, благодаря своим работам 1950-1960-х годов, которые мы рассматриваем здесь, Кузнец повлиял на наше представление о силах, которые создают и формируют распределение доходов.

Таким образом, мы можем приписать Кузнецу не только меру совокупного благосостояния (национальный доход), но и подход к его распределению между домохозяйствами. Любители статистики могут сказать, что он помог определить первый и второй моменты распределения дохода: его среднее значение (национальный доход на душу населения) и его распределение (стандартное отклонение дохода по домохозяйствам). Даже если его работа в области распределения доходов сегодня не так широко признана, как его определения различных концепций национального счета, то, что стало известно как гипотеза Кузнеца, теория об эволюции неравенства во времени, по-прежнему очень широко представлена в экономике.

Прежде чем перейти к рассмотрению этой гипотезы, которая стала самым важным вкладом Кузнеца в распределение доходов, следует отметить три другие его фундаментальные работы в той же области: его эмпирическое исследование глобального неравенства, которое было первым в своем роде; его утверждение принципа максимина (или принципа различия), который больше всего ассоциируется с Джоном Роулзом, но хронологически зародился в работах Кузнеца; и его новаторское обсуждение компромисса между справедливостью и эффективностью.

В работе 1954 года Кузнец сделал первые эмпирические оценки глобального распределения доходов, сосредоточившись на трех моментах времени: 1894-1895, 1938 и 1949 годах. Из-за отсутствия данных о распределении доходов внутри стран это было глобальное распределение людей, ранжированное не по их индивидуальным доходам, а по средним доходам в их странах. Это то, что я определил как "концепцию 2" подхода к глобальному неравенству, чтобы отличить его от "истинного" подхода, который правильно отражает разброс личных доходов внутри стран. Даже данные о среднем национальном доходе были скудны во время написания книги Кузнецом, поэтому сначала он составил распределение Концепции 2 только для развитых экономик, которые составляли около 30 процентов населения мира за все анализируемые годы. Затем он дополнил его глобальным распределением Концепции 2 для 1949 года и гораздо более гипотетическим распределением для 1894-1895 годов. Для развитой части мира расчеты Кузнеца показали увеличение коэффициента Джини с 28 пунктов в 1894-1895 годах до 36-37 пунктов в 1938 году, то есть расхождение доходов среди богатых. Для мира в 1949 году Кузнец использовал предоставленные ООН данные о среднем доходе для семидесяти стран и, исходя из предположения, заполнил население не самых развитых стран нижней частью распределения доходов. По его оценкам, доля верхних 6 процентов (что примерно соответствует населению Соединенных Штатов, самой богатой страны в оба года) составляла почти 28 процентов в 1894-1895 годах и 42 процента в 1949 году. Таким образом, взвешенное по численности населения международное неравенство значительно увеличилось в период с конца XIX века до середины XX.

Сегодня мы можем повторить эти расчеты, используя более полную информацию, поскольку у нас есть данные о ВВП на душу населения, полученные в рамках проекта Мэддисона. Мы находим, что доля общего мирового дохода, принадлежащая верхним 6 процентам (опять же, группа, эквивалентная по численности населению США), составляла 24 процента в 1894-1895 годах и 31 процент в 1949 году. Второй процент гораздо ниже, чем считал Кузнец, из-за гораздо большего охвата данных по ВВП за 1949 год, чем тот, которым располагал Кузнец. Но и его идея создания мирового распределения доходов, и его расчет доли, приходящейся на верхнюю часть этого распределения, были новыми, а результаты - лучшими, которые можно было получить в то время.

В 1963 году Кузнец поставил вопрос об инструментальном оправдании высокого неравенства: Всегда ли неравенство полезно для роста или существуют условия, при которых перераспределение средств от групп с высоким уровнем дохода к тем, кто находится внизу, может ускорить экономический рост? Это также можно рассматривать как применение принципа максимина, согласно которому более высокое неравенство может быть оправдано только в том случае, если оно ведет к большему экономическому росту и, что особенно важно, к повышению доходов бедных слоев населения. В своей обычной манере, из-за которой его труды часто не самые легкие для чтения и даже понимания, Кузнец ответил на этот вопрос условно. Но вот какое объяснение он предпочел: "Будет ли снижение высоких доходов, хотя, возможно, и уменьшит вклад этих групп, более чем компенсировано вкладом этих высвободившихся ресурсов в другие виды использования другими группами доходов; и, таким образом, в чистом виде это изменение будет означать значительный положительный вклад в экономический рост? Если ответ будет утвердительным, то некоторые компоненты высокодоходных скобок будут неоправданными с точки зрения экономического роста". Обратите внимание, что Кузнец допускает, что ограничение возможности богатых увеличивать свои доходы может заставить их работать меньше, чем в противном случае, и, таким образом, привести к снижению общего дохода, но он считает, что стимулирующий эффект от создания условий для получения более высоких доходов бедными может с лихвой компенсировать эти потери. Кузнец не ставит под сомнение положительную роль стимула к повышению доходов; он задается вопросом о том, кто может получить наибольший выигрыш - богатые или бедные.

Кузнец считал, что любое распределение доходов должно оцениваться по трем критериям: адекватность, справедливость и эффективность. Адекватность - это обеспечение того, чтобы даже самые бедные имели уровень дохода, соответствующий местным обычаям и уровню экономического развития общества. Справедливость - это отсутствие дискриминации, будь то дискриминация в отношении текущих доходов (как, например, в случае расового или гендерного разрыва в зарплате) или в отношении будущих возможностей (ограничение того, что мы сегодня называем равенством возможностей). Эффективность - это достижение высоких темпов роста.

Когда речь заходит о взаимодействии этих трех факторов, Кузнец предусматривает все возможности. В некоторых случаях слишком сильное стремление к равенству, как при полном эгалитаризме, пагубно скажется на темпах роста, а также снизит адекватность - то есть эгалитаризм может породить бедность. Но в других случаях само достижение более высоких темпов роста требует большей справедливости, будь то потому, что значительная часть населения в противном случае оказывается социально изолированной и не может вносить вклад в общее улучшение, или потому, что это ведет к фрагментации общества и политической нестабильности. Наконец, слишком сильное стремление к адекватности (то есть к сокращению бедности) может привести к снижению стимулов, уменьшению темпов роста и даже к снижению ценности справедливости, поскольку предполагается, что люди будут вознаграждаться независимо от их усилий, только ради сокращения бедности. Это был более сложный взгляд на мир, чем простой компромисс между равенством и ростом.

Как показывают эти примеры мышления Кузнеца, его вклад в экономику выходит далеко за пределы тех основных направлений, за которые его помнят. Вопросы, которые он поднял, в некоторых случаях впервые, остаются с нами и продолжают обсуждаться семьдесят лет спустя. Он добился этого благодаря редкому сочетанию чрезвычайно тщательной работы с данными и глубоких размышлений (мотивированных, как мне кажется, его эмпирической работой) о фундаментальных проблемах, которые ставит и отражает распределение доходов в любом обществе.

Неравенство в Соединенных Штатах в середине XX века

Период, в который Кузнец разработал свой взгляд на распределение доходов, был особенным и, возможно, уникальным в американской экономической истории. В конце Второй мировой войны Соединенные Штаты были не только неоспоримым победителем и единственной державой, обладавшей атомным оружием, но и, безусловно, самой богатой страной в мире (в целом и по доходу на душу населения). В результате войны Германия была разрушена, западные районы Советского Союза в значительной степени уничтожены с точки зрения человеческого и физического капитала, Великобритания истощена, а Китай, Корея и Япония по разным причинам оказались в состоянии крайней нищеты. Но в Соединенных Штатах доходы населения выросли колоссально. Большая часть роста во время войны была обусловлена военным производством, а необходимый послевоенный переход к потребительской ориентации привел к короткому спаду в 1947 году. Однако были построены новые огромные промышленные мощности, и в начале 1950-х годов Соединенные Штаты, на долю которых приходилось всего 6 процентов населения мира, производили более трети мировой продукции. Такой уровень относительной экономической мощи одной страны был беспрецедентным и не повторялся с тех пор, и вряд ли повторится в обозримом будущем.

Кроме того, Соединенные Штаты стали более открытым для классов обществом благодаря политике "Нового курса" до войны, "Биллю об оплате труда" после войны и снижению (некоторые называют его резким) неравенства доходов с середины 1930-х до середины 1950-х годов. Полные масштабы этого снижения (в расчете которого Кузнец сыграл важную роль) оспариваются. Однако мало кто сомневается в том, что снижение неравенства действительно произошло, и оно было значительным. Несмотря на продолжающуюся расовую дискриминацию, Соединенные Штаты в 1950-х годах были гораздо более экономически эгалитарным обществом, чем за двадцать лет до этого. Послевоенное выравнивание доходов произошло не только благодаря более доступному государственному образованию (когда по всей стране появились государственные университеты, привлекавшие тысячи новых студентов) и большему спросу на рабочую силу (вызванному быстрым экономическим ростом), но и благодаря политическим мерам , ограничивавшим самые высокие доходы. Личные налоги порой считались почти конфискационными: для получателей самых высоких доходов предельная ставка налога превышала 90 % на протяжении большей части 1950-х годов. С тех пор столь жесткое налогообложение не повторялось.

Рисунок 6.1 иллюстрирует американское неравенство и экономический рост в долгосрочной перспективе. В рассматриваемом здесь периоде обращает на себя внимание резкое увеличение неравенства во время Великой депрессии, в основном из-за высокой безработицы, а затем длительное падение, продолжавшееся до 1957 года. Коэффициент Джини, который в 1933 году превышал 50, упал до 34 в 1957 году. Такие огромные спады случаются крайне редко и почти никогда не происходят за исключением революций. Но революции, как правило, приводят к снижению реальных доходов, в то время как в данном случае реальный доход на душу населения в США вырос более чем в два раза - с 8 000 долларов в 1933 году до 17 500 долларов в 1957 году. Это замечательное тройное развитие - беспрецедентное глобальное могущество Соединенных Штатов, значительное увеличение реального дохода на душу населения и столь же значительное выравнивание различий в доходах - мы должны иметь в виду, чтобы понять интеллектуальный климат, в котором Кузнец развивал свои мысли об эволюции распределения доходов.

В такой атмосфере, возможно, было естественно верить, что опыт США предвещает то, что может стать общим опытом развитых капиталистических стран: повышение социальной мобильности, конец классовых обществ, снижение неравенства доходов и богатства и постоянно высокие темпы роста. Чтобы понять Кузнеца и его в целом оптимистичный взгляд на будущее распределения доходов, важно поместить его в правильный исторический контекст - совершенно отличный от контекста, в котором работали Маркс и Парето. Среднесрочный пессимизм Маркса культивировался в условиях стагнации или медленного роста реальной заработной платы в Англии середины XIX века (это преобладающее состояние было преодолено примерно в то время, когда Маркс опубликовал первый том "Капитала"). Парето писал в лихорадочной атмосфере забастовок, анархистской агитации и, казалось, неминуемой европейской социалистической революции. Для обоих писателей картина выглядела мрачной - даже если Маркс мог радоваться такой мрачности, поскольку она делала возможность свержения капитализма более реальной. В отличие от них, Кузнец, работая в условиях процветания США и значительно меньшего неравенства, чем поколение до него, мог реалистично, а не только как проект тысячелетия, представить себе гораздо более богатое и более равное общество.

Рисунок 6.1. Долгосрочное неравенство в США, 1774-2019 гг.

Примечание: Горизонтальная ось - логарифм международных долларов 1990 года (Мэддисон).

Источники данных: с 1774 по 1870 год: Peter Lindert and Jeffrey Williamson, " Unequal Gains: American Growth and Inequality since 1700" (Princeton University Press, 2016), 38, 115; для 1929-1947 гг: Юджин Смоленский и Роберт Плотник, "Неравенство и бедность в Соединенных Штатах, 1900-1990", Высшая школа государственной политики, Калифорнийский университет, 1992, рис. 2; для 1929 г.: Дэниел Б. Раднер и Джон К. Хинрикс, "Распределение доходов по размеру в 1964, 1970 и 1971 годах", Обзор текущей деловой активности, 54 (1974): 19-31, таблица 10, 27; для 1935, 1941 и 1946 гг: Selma Goldsmith, George Jaszi, Hyman Kaitz, and Maurice Liebenberg, "Size Distribution of Income since the Mid-thirties," Review of Economics and Statistics 36 no. 1 (1954): 1-36, 7fn4; для 1944-1945 и 1947-2019 годов: Бюро переписи населения США, Доходы, бедность и медицинское страхование в Соединенных Штатах: 2009, сентябрь 2010, таблица A.2: 40-43. Для более поздних лет - последующие эквивалентные публикации Бюро переписи населения США за 1947-1988 годы: Arthur F. Jones Jr. and Daniel H. Weinberg, "Change in the Income Inequality for Families: 1947-1998", в книге "Изменение формы распределения доходов в стране: 1947-1998, US Census Report Number P60-204, June 2000.

Определение гипотезы Кузнеца

По мере роста доходов неравенство сначала увеличивается, а затем уменьшается. Это, пожалуй, самое краткое изложение гипотезы Кузнеца, которая была робко озвучена в 1955 году на основе всего нескольких наблюдений. У этой гипотезы была своя жизнь, которая продолжается и сегодня, спустя почти семьдесят лет после ее обнародования. В самом начале Кузнец определил ее следующим образом:

Можно... предположить, что неравенство, характеризующее светскую структуру доходов, будет долго колебаться: увеличиваться на ранних этапах экономического роста, когда переход от доиндустриальной к индустриальной цивилизации был наиболее быстрым; стабилизироваться на некоторое время; а затем сужаться на более поздних этапах.

В одной из последующих публикаций он повторил эту схему с дополнительными пояснениями:

Представляется правдоподобным предположить, что в процессе роста в более ранние периоды действовали ... силы, которые могли усилить неравенство ... на некоторое время из-за быстрого роста несельскохозяйственного сектора и более широкого неравенства в нем. Еще более правдоподобно утверждать, что недавнее сокращение неравенства доходов, наблюдавшееся в развитых странах, было вызвано сочетанием сокращения межсекторального неравенства в продукте на одного работника [между сельским хозяйством и обрабатывающей промышленностью], снижения доли доходов от собственности в общих доходах домохозяйств и институциональных изменений, отражающих решения, касающиеся социального обеспечения и полной занятости.

Идея была проста, но до него ее никто не высказывал. Кузнец исходил из того, что доходы в доиндустриальных обществах были относительно равны. Это утверждение может быть неверным, и, конечно, оно не было верным для обществ с большим неравенством в землевладении, но мы можем предположить (хотя в работах Кузнеца это никогда не указывается явно), что он имел в виду сельскохозяйственное общество, напоминающее Новую Англию, состоящее из землевладельческого крестьянства. О том, что Кузнец имел в виду в первую очередь Соединенные Штаты, можно догадаться по двум высказываниям, которые он делает в быстрой последовательности. Во-первых, он пишет, что "можно предположить, что неравенство в доходах городского населения гораздо больше, чем у сельскохозяйственного населения, которое было организовано в относительно небольшие индивидуальные предприятия". "Во-вторых, он утверждает, что это высокое городское неравенство "особенно сильно проявлялось в периоды, когда индустриализация и урбанизация шли быстрыми темпами, а городское население увеличивалось, причем довольно быстро, за счет иммигрантов - либо из сельскохозяйственных районов страны, либо из-за рубежа. В таких условиях городское население могло варьироваться от малообеспеченных слоев недавно прибывших до экономических вершин сформировавшихся групп с высокими доходами". Оба утверждения представляют собой стилизованную версию экономической истории США во второй половине XIX века и в первые два десятилетия XX века. Но цель Кузнеца была гораздо шире, чем дать капсульную версию экономической истории США. Он считал, что замеченные им закономерности имеют гораздо более широкую область применения.

Если исходить из предпосылки о сельском обществе с ограниченным неравенством, то влияние индустриализации и урбанизации будет двояким. Во-первых, повышение производительности труда в несельскохозяйственном секторе заставит работников сельского хозяйства эмигрировать в города. Там они будут получать зарплату, превышающую их прежние доходы в сельской местности. Это стало бы первым источником роста неравенства: разрыва в средних доходах между городом и деревней. Во-вторых, по мере индустриализации создавались новые рабочие места, которые были гораздо более разнообразными - как по производительности труда, так и по размеру заработной платы, - чем те, что существовали в деревнях. Таким образом, в городах будет расти неравенство, а поскольку городские районы становились все более густонаселенными (все больше используя сельскую рабочую силу), этот более неравный сектор экономики будет расширяться, что приведет к росту общего неравенства. Короче говоря, общество переходило от первоначальной однородности доходов к неоднородности из-за различий в средних доходах между городом и деревней и расширения более неоднородной (несельскохозяйственной и урбанизированной) части экономики.

Питер Линдерт и Джеффри Уильямсон опубликовали первое комплексное исследование неравенства в США, проследив его развитие с момента обретения США независимости до начала XXI века. Они оценивают три кузнецовских механизма: увеличение разрыва в реальной заработной плате между городскими и сельскими работниками; увеличение разрыва между общим доходом городских и сельских жителей; и влияние растущей урбанизации (с ее предполагаемым большим неравенством доходов в городах) на общее неравенство. По словам Линдерта и Уильямсона, "переход к городскому хозяйству был, безусловно, достаточно драматичным, чтобы дать гипотезе Кузнеца шанс блеснуть. И она засияла по всем трем пунктам". В период с 1800 по 1860 год разница между зарплатами в городах и сельской местности выросла в США с практически несуществующего 1 процента до 27 процентов; на Юге разрыв увеличился с 8 до 28 процентов. Что касается общих доходов, то в 1860 году доходы городских жителей США на 35 % превышали доходы сельских. Наконец, в 1860 году (год, за который, как отмечают Линдерт и Уильямсон, имеются наиболее достоверные данные о неравенстве) Джини в городах США составлял 58,5 пункта, а в сельской местности - 48 пунктов.

В таблице 6.1 приведены оценки Линдертом и Уильямсоном неравенства и роста в США с 1774 по 1929 год. За этот период средний доход в США увеличился в пять раз, причем темпы роста в большинстве лет превышали требования Кузнеца, которые он сам предъявлял к современной модели экономического роста (не менее одного процента на душу населения в год). Пик неравенства пришелся на 1860-е годы и оставался вблизи этого высокого плато вплоть до 1930-х годов. После этого неравенство начало свое долгое снижение (это было "великое выравнивание"). Если рассматривать неравенство с точки зрения доли первого процента, то рост неравенства продолжался вплоть до Первой мировой войны, после чего оно стабилизировалось. Таким образом, по любому показателю неравенство вело себя так, как утверждал Кузнец. Единственный вопрос заключается в том, достиг ли пик неравенства в США в последние десятилетия XIX века или в первом десятилетии XX века.

Таблица 6.1 Неравенство и средний доход в США, 1774-1929 гг.

Неравенство

Джини

Доля в один процент

Доход

ВВП на душу населения (проект Мэддисона)

1774

44.1

2419

1800

~40

2545

1850

48.7

3632

1860

51.1

4402

1870

51.1

9.8

4803

1910

17.8

9637

1913

18.0

10108

1920

14.5

10153

1929

49.0

18.4

11954

Источники данных: Для Джини и доли верхнего процента: Lindert and Williamson, Unequal Gains, 18, 115-16, 154, 173. Оценки неравенства включают все домохозяйства (включая рабов до 1870 года). Неравенство в 1800 году приблизительно рассчитано на основе утверждения Линдерта и Уильямсона, что оно было ниже, чем в 1774 году (95). Для ВВП на душу населения: Проект Мэддисона, версия 2020 года.

Механизм, описанный Кузнецом, прост и магичен. Не более чем набросок, мы уже можем увидеть сходство между его моделью и опытом многих обществ, а также понять гипотезу об эволюции неравенства по мере развития общества. Очевидно, что, по мнению Кузнеца, неравенство реагирует на структурные изменения в экономике - хотя в более поздних эмпирических исследованиях структурные изменения были заменены, из соображений эконометрического удобства, на увеличение ВВП на душу населения. Из модели также ясно, что рост неравенства имеет естественный предел. Разрыв между городом и деревней достигает максимума, когда общество делится на две равные по численности группы (при условии одинаковых ставок заработной платы в двух секторах), но как только большая часть округа становится урбанизированной, вклад этого разрыва становится незначительным. Это хорошо видно почти во всех полностью урбанизированных странах. Например, в США, каким бы большим ни был разрыв, крошечная доля сельского населения (менее 2 %) гарантирует, что сам по себе разрыв не сможет сильно повлиять на общее неравенство в США. В Китае ситуация иная, учитывая все еще относительно низкий уровень урбанизации; он следует курсу, намеченному Кузнецом, и возникновение разрыва между городом и деревней стало ключевым фактором роста общего неравенства в стране.

Эта первая (восходящая) часть кривой Кузнеца также часто ассоциируется с моделью роста Артура Льюиса 1954 года при неограниченном предложении труда. Модель Кузнеца тоже можно рассматривать как модель, в которой городские районы (или производственный сектор) "высасывают" сельскую рабочую силу при неизменной ставке заработной платы, пока предложение новой рабочей силы просто не иссякнет. В этот момент все действия перемещаются в города, где капиталисты, столкнувшись с ограничением предложения, вынуждены работать в условиях растущей реальной заработной платы. Таким образом, модель Кузнеца можно рассматривать как версию модели Льюиса. Льюис, однако, не видел растущего расхождения между городскими и сельскими зарплатами (одно из ключевых требований к движению типа Кузнеца). Он считал, что "резервная армия труда" Маркса всегда будет следить за тем, чтобы такого расхождения не происходило.

Что происходит после того, как неравенство достигает очень высокого уровня? По мнению Кузнеца (как ясно из его комментариев, процитированных выше), когда совокупный доход экономики становится относительно высоким, в действие приходят три новые силы. Во-первых, разница в производительности между несельскохозяйственным и сельскохозяйственным секторами уменьшается, что сокращает разрыв в оплате труда между городом и деревней. Во-вторых, поскольку общество, будучи более богатым, обладает большим капиталом, его изобилие приводит к снижению нормы прибыли на капитал и тем самым уменьшает относительные доходы богатых. И в-третьих, рост благосостояния общества позволяет ему вводить пенсии по старости, страхование от безработицы и несчастных случаев, а также другие социальные программы, которые еще больше ослабляют силы неравенства.

Таким образом, нисходящая часть кривой Кузнеца также выглядит весьма обоснованно. Обратите внимание, что, по сути, главной силой, действующей на эту сторону кривой, является большее богатство, накопленное в предыдущий период роста неравенства. Помимо того, что это богатство позволяет осуществлять более щедрые социальные расходы, оно снижает норму прибыли на капитал, что уменьшает доходы богатых. Более того, увеличение социальных расходов и принятие законов в поддержку труда стало опытом западноевропейских экономик не только во времена Кузнеца, но и раньше. Во второй половине XIX века в Англии были введены ограничения на количество рабочих дней и часов, в Германии времен Бисмарка было принято фабричное законодательство, а также социальное страхование. Что касается снижения отдачи от капитала, то предсказания Кузнеца перекликаются с предыдущими предсказаниями Смита и Маркса, которые, как мы уже видели, ожидали постепенного снижения нормы прибыли и, как следствие, уменьшения неравенства.

Модель Кузнеца интуитивно понятна и легко объяснима, но она сложнее, чем кажется на первый взгляд. В ней пять переменных, которые меняются со временем: доля городского населения, уровень неравенства в сельской местности, уровень неравенства в городах, средний доход в сельской местности и средний доход в городах. Взаимодействие этих переменных порождает две основные переменные на уровне страны - средний доход и неравенство, также изменяющиеся во времени. Но не только изменения этих переменных определяют вид кривой Кузнеца, но и их уровни (например, начальный уровень неравенства в сельской местности и т. д.). Очевидно, что скорость перехода к городскому хозяйству также имеет значение, как и размер разрыва между городскими и сельскими доходами. Таким образом, Кузнец в своей работе 1955 года посвящает значительные усилия представлению различных числовых примеров этого процесса и обсуждению того, при каких предположениях крутизна роста неравенства (в первой части кривой) может быть наибольшей, или как быстро неравенство может уменьшаться. Очевидно, что возможности практически безграничны. Главное, что, исходя из трех предположений Кузнеца - рост урбанизации, рост среднего дохода в городах и рост неравенства в городах (но с пиком, после которого оно снижается), - мы можем со временем получить параболическое движение в показателях неравенства и рост общего среднего дохода. Таким образом, мы связываем урбанизацию и структурные преобразования с современным ростом и можем дополнительно получить оценку того, как плоды этого современного роста будут распределены между гражданами. Трудно представить себе другую экономическую модель, которая отвечает на столь важные вопросы так, ну, экономически.

На рисунке 6.2 показан один из примеров с использованием индекса Тейла вместо Джини, поскольку индекс Тейла точно разлагается на компонент "между" (неравенство, обусловленное разрывом между городом и деревней) и компонент "внутри" (неравенство, обусловленное суммой неравенства в сельской и городской местности). Здесь мы предполагаем, что разрыв в доходах между городом и деревней и неравенство в городах растут до тех пор, пока 70 % населения не переедет в городские районы, после чего оба показателя снижаются. Для простоты мы сохраняем сельское неравенство постоянным (и, разумеется, более низким, чем городское). Это простые, разумные и не требующие особых усилий предположения. Они легко генерируют перевернутую U-образную кривую неравенства и дают общий средний доход, который сначала растет очень быстро, а затем замедляется. Этот пример, на создание которого у меня ушло около получаса, подчеркивает гибкость подхода Кузнеца, но также и его силу: меняя цифры в электронной таблице (сегодня это сделать гораздо проще, чем во времена Кузнеца, когда результаты для каждой итерации приходилось рассчитывать вручную), мы можем варьировать результаты, но до тех пор, пока мы придерживаемся трех ключевых предположений, форма кривой будет неизменной.

Рисунок 6.2. Средний доход и неравенство в простой модели Кузнеца

Примечание: Расчеты основаны на различных предположениях, соответствующих гипотезе Кузнеца.

Гипотеза Кузнеца представляла собой очень стилизованную картину эволюции неравенства доходов; она состояла, по словам Кузнеца, "возможно, на 5 процентов из эмпирической информации и на 95 процентов из домыслов, некоторые из которых, возможно, были испорчены принятием желаемого за действительное". В своей первоначальной формулировке Кузнец ссылался на опыт всего шести стран: Великобритании, США и Германии с их фрагментарными долгосрочными данными, восходящими к XIX веку, а также Индии, Шри-Ланки и Филиппин с одним наблюдением, относящимся к началу 1950-х годов. Однако привлекательность гипотезы была многообразной: она давала возможность эмпирически проверить эволюцию распределения доходов по мере развития экономики; она поддерживала "разговор" с классиками, допуская "тенденцию нормы прибыли к падению"; и она в целом соответствовала закономерностям, наблюдаемым в поднимающихся промышленных державах. Более того, казалось, что эта модель может повториться среди развивающихся стран, включая Японию, Турцию, Бразилию и Южную Корею, поскольку они следуют по пути, проложенному более развитыми западными странами. Это было объяснение экономической истории и прогноз движения неравенства в будущем. Его самым слабым местом было предположение об относительно равном распределении до промышленного взлета. Но, как мы видели, в некоторых случаях даже это предположение можно было отстоять.

У этой гипотезы был предшественник, хотя и не из области экономики. Когда Алексис де Токвиль опубликовал свой "Мемуар о пауперизме" в 1835 году, за 120 лет до того, как Кузнец выдвинул свою гипотезу, он высказал ту же мысль:

Если внимательно посмотреть на то, что происходило с миром с момента возникновения обществ, то легко заметить, что равенство преобладает только на исторических полюсах цивилизации. Дикари равны, потому что они одинаково слабы и невежественны. Очень цивилизованные люди могут стать равными, потому что все они имеют в своем распоряжении одинаковые средства для достижения комфорта и счастья. Между этими двумя крайностями находится неравенство условий, богатства, знаний - власть немногих, бедность, невежество и слабость всех остальных.

Очень маловероятно, что Кузнец знал о "Мемуарах", которые не были включены в собрание сочинений Токвиля, изданное на французском языке в 1860-х годах. Его первый английский перевод был опубликован только в 1968 году. Но, возможно, мы не ошибемся, если будем считать гипотезу Кузнеца гипотезой Токвиля-Кузнеца. Тем не менее в этой главе я буду придерживаться общепринятого подхода и называть гипотезу, кривую и перевернутую U-кривую, рассматриваемые здесь, гипотезой Кузнеца.

Кривая, которая была определена слишком рано?

Гипотеза Кузнеца привлекла к себе огромное внимание не только по причинам, о которых мы уже говорили, но и потому, что ее формулировка совпала с периодом, когда более подробные данные о распределении доходов стали поступать из налоговых источников и, во все большей степени, из обследований домохозяйств, которые начали проводиться в 1960-х годах. Сам Кузнец, как уже упоминалось, открыл новую страницу в своей работе о распределении доходов в США в конце 1940-х и начале 1950-х годов; в публикации 1953 года он показал значительное сокращение неравенства в США в годы, предшествовавшие Второй мировой войне и во время нее. Это дало основание экономисту Артуру Бернсу провозгласить американскую "революцию неравенства". С конца 1920-х годов, утверждал Бернс, Соединенные Штаты быстро избавились от высокого уровня неравенства доходов и продвигались к тому, что можно было бы назвать полным равенством:

Если мы сравним 1929 и 1946 годы, то обнаружим, что доля, приходящаяся на 5-процентную группу, сократилась на 16 пунктов. Если бы в 1946 году было достигнуто полное равенство доходов, то эта доля сократилась бы с 34 до 5 процентов, то есть на 29 пунктов. Другими словами, доля доходов, приходящаяся на верхнюю 5-процентную группу, снизилась на 16 пунктов из максимально возможного снижения на 29 пунктов; таким образом, исходя из этого показателя, можно сказать, что за два десятилетия мы прошли более половины расстояния, отделявшего распределение 1929 года от абсолютно эгалитарного распределения.

Переключив внимание на верхний один процент, Бернс добавил, что результаты здесь еще более поразительны: Соединенные Штаты прошли две трети расстояния от ситуации 1929 года до абсолютного равенства доходов. Между этими американскими событиями и аналогичными событиями в Западной Европе в 1950-е годы, казалось, существовал экономический закон, согласно которому снижение неравенства сопровождалось ростом доходов. Для тех, кто работал в новой области экономики развития, это означало, что можно ожидать, что развивающиеся страны пройдут тот же путь, что и развитые, так что после фазы, когда рост толкал неравенство вверх, наступит поворотный момент, и неравенство начнет уменьшаться. Можно сделать два интересных замечания по поводу такой трактовки гипотезы Кузнеца: во-первых, она по-новому повторяла марксистский аргумент о том, что более развитые страны, находящиеся дальше по пути развития, открывают этот путь тем, кто идет следом; во-вторых, она способствовала самоуспокоенности экономистов, занимающихся вопросами развития, заставляя многих думать, что достаточно стремиться к росту, поскольку рост (то есть повышение уровня доходов) в свою очередь позаботится о неравенстве. Последняя точка зрения прочно укоренилась среди экономистов, независимо от того, занимаются ли они развитыми или развивающимися странами, и, возможно, способствовала пренебрежению исследованиями распределения доходов в период с 1960-х годов до конца века. В главе 7 мы рассмотрим эту возможность.

В 1970-х и 1980-х годах стало очень популярным проверять гипотезу Кузнеца на имеющихся данных. Но хотя гипотеза, как она была сформулирована изначально, явно имела отношение к тому, как меняется неравенство в отдельной стране по мере того, как она проходит путь от слаборазвитой к развитой, долгосрочные данные, необходимые для проверки теории, в 1970-х годах были недоступны. Поэтому те, кто работал над гипотезой Кузнеца, опирались либо на сочетание объединенных данных временных рядов и кросс-секционных данных, либо полностью на кросс-секционные данные. Строгое следствие использования таких данных - если говорить в рамках Кузнеца - заключалось в том, что каждая отдельная страна должна была отображать кривую Кузнеца абсолютно одинаково. Это, очевидно, вызывает недоверие. Предположим, что и Бразилия, и Швеция следуют кривой Кузнеца. В определенный момент времени в 1970-х годах они находились бы на разных позициях по уровню доходов (причем Швеция была бы правее на графике, например, на рис. 6.2), и базовые кривые, по которым "путешествовали" Бразилия и Швеция, могли бы быть совершенно разными по высоте (коэффициенты Джини, отложенные по вертикальной оси), даже если бы обе выглядели как перевернутая U. Поэтому, если сложить все числа Джини вместе, может получиться нечто, напоминающее зависимость Кузнеца, поскольку в большинстве регрессий коэффициенты дохода на душу населения и квадрата дохода на душу населения имеют нужные знаки, но степень соответствия, вероятно, будет очень низкой. Одна из таких зависимостей, в которой не используются дополнительные контрольные переменные, представлена на рисунке 6.3. На нем показано, что, хотя квадратичная зависимость между уровнем дохода и неравенством прослеживается, R-квадрат очень низок (здесь всего 0,12) - настолько низок, что точки данных больше похожи на случайное размытие, чем на распределение, принадлежащее одной конкретной зависимости.

Многие пытались решить эту проблему путем введения контрольных переменных, функция которых, как только что подразумевалось, заключалась в корректировке идиосинкразии стран при сохранении проверки гипотезы о перевернутой U. В таких регрессиях можно ожидать, что коэффициенты на log income и log income squared будут иметь правильный знак (первый положительный, второй отрицательный), а другие контрольные переменные сделают модель более реалистичной и улучшат R-squared. a Например, Уильямсон и Хиггинс ввели открытость для торговли и возрастную структуру населения; Миланович - степень профсоюзного объединения и долю занятости в государственном секторе; Ахлувалия и, позднее, Келбл и Томас ввели фиктивную переменную социализма (ожидалось, что в социалистических странах неравенство будет ниже). Ананд и Канбур утверждали, что стандартная квадратичная функциональная форма, использовавшаяся для проверки гипотезы, была неверной. В чем-то сродни поискам святого Грааля экономисты пытались обнаружить поворотную точку кривой Кузнеца - уровень дохода, при котором неравенство начинает уменьшаться. Это оказалось трудно и невозможно установить. Многие из этих поправок имели смысл по только что объясненной причине: они позволяли различать базовые характеристики стран, позволяя каждой из них следовать своей собственной перевернутой U. С другой стороны, некоторые из них были лишь теми видами поправок, к которым прибегают ученые, пытаясь поддержать "деградирующую программу" исследований, если воспользоваться термином Имре Лакатоса - новые допущения, добавленные для продления жизни все более сомнительной гипотезы.

Рисунок 6.3. Взаимосвязь между ВВП на душу населения и неравенством, 1970-2014 годы (объединенные данные поперечных и временных рядов)

Примечание: Каждая точка представляет страну/год с указанием ВВП на душу населения в 2011 году в международных долларах (в логах) и коэффициента Джини по располагаемому доходу (выражен в процентах). Толстая линия построена на основе регрессии Джини на логарифмический доход. Две горизонтальные пунктирные линии показывают приблизительные нижнюю и верхнюю границы коэффициента Джини.

Источники данных: Набор данных "All the Ginis", Всемирный банк, Индикаторы мирового развития, Вашингтон, округ Колумбия.

Также утверждалось, что пик неравенства, обнаруженный в кросс-секционных исследованиях в районе среднего уровня дохода, является артефактом данных. Так получилось, что более неравные латиноамериканские страны также находились на среднем уровне дохода. Но предположим, что Латинская Америка была бы такой же богатой, как Запад. Учитывая, что ее "изначальное" или базовое неравенство было больше (по причинам, связанным с историей), не сдвинет ли это пик перевернутой U-образной кривой слишком сильно вправо, чтобы совпасть с наиболее развитыми странами? В таком случае перевернутой U-образной кривой не будет.

Однако удар по гипотезе Кузнеца был нанесен с другой стороны. В начале 1980-х годов в развитых экономиках США и Западной Европы начался продолжавшийся несколько десятилетий подъем неравенства - тенденция, которая никак не укладывалась в первоначальную формулировку Кузнеца. Кузнец сформулировал свою гипотезу таким образом, что не оставалось никаких сомнений: богатые страны должны оставаться в точке относительно низкого уровня неравенства. Их уровень неравенства не может расти. Действительно, в работах Кузнеца не было ничего, что допускало бы рост неравенства после достижения достаточной экономической зрелости. Гипотеза Кузнеца, уже хромавшая как "деградирующая" парадигма, при таком несовместимом развитии событий казалась многим нежизнеспособной. Однако заявления о ее смерти, возможно, были преждевременными.

Возможное возрождение

По иронии судьбы, в то самое время, когда реальные несоответствия с гипотезой Кузнеца становились очевидными, новая поддержка пришла неожиданно в виде более точных данных. Кузнец всегда представлял свою гипотезу как гипотезу, которая действует для конкретной страны в течение длительного времени, но поскольку долгосрочные исследования были недоступны, те, кто пытался проверить гипотезу, использовали данные кросс-секционных исследований. В начале 2000-х годов стало доступно гораздо больше долгосрочных оценок неравенства (например, по Соединенным Штатам, показанных на рис. 6.1). На протяжении таких длительных периодов времени основные контуры кривой Кузнеца, независимо от того, рассматривались ли американские или немецкие данные (как показано на рисунке 4.3) или британские или китайские (как показано на рисунках 6.4 и 6.5), казались неизменными. Однако вместо одной кривой Кузнеца может быть две, сменяющие друг друга во времени. Британские данные, как и американские, демонстрируют второй подъем, начавшийся в начале 1980-х годов, и даже намек на вторую нисходящую часть примерно с 2015 года. Китай, чья индустриализация отстает от Запада и включает в себя, помимо обычной трансформации по типу Кузнеца, трансформацию из социалистической в преимущественно капиталистическую экономику, демонстрирует очень резкий восходящий участок кривой Кузнеца. Этот участок заканчивается примерно в 2010 году, когда предложение дешевой сельской рабочей силы сокращается, надбавка за квалификацию уменьшается, а более широкие социальные программы распространяются на сельские районы. В последнее десятилетие Китай, как представляется, находится на нисходящем участке кривой Кузнеца. Свою роль играет и старение населения, а значит, и растущий спрос на социальные трансферты - еще один элемент, упомянутый Кузнецом.

Рисунок 6.4. Долгосрочная кривая Кузнеца для Англии / Соединенного Королевства 1688-2018 гг.

Источники данных: С 1759 по 1911 год: рассчитано по социальным таблицам, составленным Грегори Кингом (1688), Джозефом Масси (1759), Патриком Колхуном (1801), Дадли Бакстером (1867) и Артуром Л. Боули (1911), переработанных Питером Х. Линдертом и Джеффри Г. Уильямсоном, "Пересмотр социальных таблиц Англии 1688-1812, Explorations in Economic History 19 (1982): 385-408; с 1979 года: LIS Cross-National Data Center; база данных проекта Мэддисона в международных долларах 1990 года.

Рисунок 6.5. Кривая Кузнеца для Китая, 1985-2019 гг.

Источники данных: С 1985 по 2002 год: Ximing Wu и Jeffrey Perloff, "China's Distribution and Inequality," Review of Economics and Statistics 87:4 (2005): 763-775. С 2003 по 2019 год: Национальное бюро статистики.

Дополнительные убедительные исторические доказательства в пользу кривой появились благодаря данным о странах Западной Европы до и во время промышленной революции. Ян Луитен ван Занден, например, смог описать "суперкривую Кузнеца", которая началась в ранней современной Европе около 1500 года; он построил график перевернутой U-образной формы, которую она приняла в течение следующих двух столетий. В своей работе я ранее утверждал, что такие исторические волнообразные изменения похожи на мальтузианские циклы (хотя и более широкие по своим причинным факторам, поскольку они могут быть вызваны такими событиями, как приток золота, эпидемии и войны). Но поскольку они происходили на фоне неизменного среднего исторического дохода, волны Кузнеца можно было увидеть только при построении графика по времени, а не по ВВП на душу населения. В последнем случае точки данных выглядели бы лишь как размытое пятно точек на фоне более или менее фиксированного ВВП на душу населения на горизонтальной оси.

В другом месте я также утверждал, что кривую Кузнеца можно логически распространить на все периоды быстрых технологических изменений, когда растущий сектор и его влияние на состав рабочей силы приводят к росту неравенства. Таким образом, рост неравенства в западных странах в 1980-х и 1990-х годах можно рассматривать как очередную волну Кузнеца, не отличающуюся от той, которую Кузнец описал в середине века. Замените занятость в сфере услуг на занятость в обрабатывающей промышленности, а занятость в обрабатывающей промышленности на занятость в сельском хозяйстве, и вы получите новую версию того, как перемещение рабочей силы в изначально более производительный и разнообразный сектор, предлагающий большее разнообразие ставок заработной платы (в данном случае в сферу услуг), объясняет рост неравенства. Силы, способные переломить это развитие, не столь очевидны, как в первоначальном случае, но можно утверждать, что с течением времени и усилением конкуренции может произойти рассеивание высокой ренты, получаемой компаниями и владельцами компаний, которые возглавляют технологические изменения. Это сдержит дальнейший рост неравенства. Как и в представлении самого Кузнеца, политические требования увеличить социальные трансферты и повысить налогообложение для их финансирования остановят рост неравенства. Или даже уменьшат его.

Таким образом, гипотеза Кузнеца сохраняла свою жизнеспособность благодаря своевременному появлению долгосрочных свидетельств в ее поддержку и замене одной кривой Кузнеца на потенциально неограниченное количество волн Кузнеца, вызванных технологическими революциями. Несмотря на взлеты и падения, гипотеза Кузнеца по-прежнему с нами.

Вклад Кузнеца

Саймон Кузнец внес несколько очень важных вкладов. Впервые в истории экономики его гипотеза четко связала изменения в неравенстве доходов со структурными преобразованиями экономики (или с ростом среднего дохода в качестве косвенного показателя). Это ознаменовало резкий отход от мнения Парето о том, что неравенство доходов остается на фиксированном уровне при всех социально-экономических системах и, следовательно, не подвержено влиянию структурных преобразований.

Как мы видели, все классические авторы, в частности Смит и Маркс, считали, что неравенство доходов развивается в ответ на структурные изменения, но никто из них не дал четкого определения этой связи. Их мысли по этому поводу приходится собирать по крупицам из разрозненных упоминаний. Тем не менее, и Смит, и Маркс считали, что норма прибыли на вложенный капитал, скорее всего, будет снижаться по мере того, как капитал будет становиться все более изобильным, а капиталисты все больше будут конкурировать друг с другом. Что касается заработной платы, то Смит считал, что она будет расти, в то время как Маркс был более осмотрителен. Кузнец, написавший на столетие позже Маркса, ясно видел, что реальная заработная плата действительно растет в процессе развития, и, в отличие от Маркса, он считал, что доля капитала будет снижаться. На самом деле примечательно, что Смит, Маркс и Кузнец сходятся во мнении о вероятной эволюции факторных платежей: заработная плата растет, норма прибыли снижается.

Большой вклад гипотезы Кузнеца заключался в более четком определении того, каких изменений в неравенстве можно ожидать во время структурных изменений, и в достаточно правдоподобном определении механизма, который не сводится к колебаниям факторных доходов (зарплата против прибыли), а включает изменения в урбанизации, возрастной структуре населения, спросе на социальную защиту и многое другое. Введение этих дополнительных элементов может на первый взгляд показаться подходом "кухонной раковины", в которой собраны все возможные факторы, и это было проблемой при некоторых ранних проверках гипотезы Кузнеца. Однако можно ограничить количество дополнительных элементов теми, которые соответствуют первоначальному минималистскому духу Кузнеца (например, снижение доли капитала и старение населения с его более высоким спросом на социальные трансферты), чтобы гипотеза оставалась четко определенной и достаточно конкретной.

Большая конкретность описанной Кузнецом связи между структурными изменениями и уровнем неравенства позволила эмпирически проверить гипотезу и сделать ее фальсифицируемой. Успех, как мы видели, не всегда был гарантирован, и гипотеза Кузнеца вызвала немало споров и даже неприятие, особенно когда неравенство в большинстве развитых стран с 1980-х годов стало безошибочно расти. Это движение также нельзя было легко списать на нерепрезентативность, поскольку оно охватило практически все страны ОЭСР и продолжалось не менее трех, а возможно, и четырех десятилетий. Растущая неудовлетворенность объяснительной способностью кривой Кузнеца привела к более широкому скептицизму в отношении того, что можно разработать какую-либо теорию, связывающую неравенство со структурными изменениями в экономике. Обратите внимание, например, что Тони Аткинсон в 1997 году и Питер Линдерт в 2000 году ссылаются лишь на "эпизоды" роста и снижения неравенства, не приписывая их общим законам. Эту точку зрения до сих пор разделяют многие экономисты. Но, как я буду утверждать в послесловии, модель может оставаться полезной, даже если измеренные изменения не всегда подчиняются ее предсказаниям. Переформулируя гипотезу Кузнеца, уделяя больше внимания предсказаниям Маркса и используя новый подход Пикетти из "Капитала в XXI веке", мы получаем новые и мощные линзы для изучения неравенства - все эти три парадигмы придают полезную структуру нашему мышлению.

Хотя подход Кузнеца решительно отличался от подхода Парето, в судьбе их теорий есть сходство. Ни взгляды Парето, ни взгляды Кузнеца не вышли невредимыми из эмпирической проверки, и ни одна из них не может быть полностью принята в своем первоначальном виде. Но обе теории по-прежнему присутствуют в современных работах по неравенству. Вклад Парето более очевиден в методах, используемых в работе над распределением доходов. Вклад Кузнеца сохраняется в нашем понимании эволюции неравенства в таких странах, как Бразилия и Китай, и даже в странах с развитой экономикой (хотя не все разделяют эту точку зрения). Их вклад в разных формах остается, и он будет жить, хотя, возможно, и в другой модификации.

Локальность и универсальность всех авторов, изученных здесь

Завершая рассмотрение Кузнеца и готовясь перейти к рассмотрению "гигантов", стоит еще раз подчеркнуть, насколько глубокое влияние на этих выдающихся личностей оказал их социальный контекст. Их творчество отражало не только условия своего времени, но и места, где они родились, жили, путешествовали и работали. Кесне интересовался почти исключительно богатством Франции. Его классовая структура и связанное с ней распределение доходов - это приукрашенная копия французской ситуации второй половины XVIII века. Книга Смита "Богатство народов" во многом является кратким изложением британских (или даже шотландских) экономических событий. Случай Рикардо - самый крайний: вся его книга была написана как трактат о современных британских законах. Маркс однозначно считал Британию "образцом капитализма", хотя порой сожалел, что не выбрал Соединенные Штаты или, по крайней мере, не отнесся к ним более серьезно. Для Парето важнее всего были Франция и Италия. А теория Кузнеца, особенно в том виде, в котором она предполагает низкий уровень неравенства в доиндустриальных обществах, была тесно связана с американским опытом.

Однако в то же время каждый из них имел в виду более широкий мир и стремился разработать теории, имеющие универсальное значение. Кесней излагал правила того, как в целом нации становятся богатыми; о его стремлении к универсализму свидетельствует его готовность предложить китайские (или то, что он считал китайскими) решения для страны, исторически и географически отличной от Китая, как Франция. Смит назвал свой величественный труд "Богатство народов", также демонстрируя силы, которые, по его мнению, должны были привести к процветанию наций; он не называл его "Как Британия стала богатой". Универсальные цели Маркса были вполне очевидны, не в последнюю очередь потому, что он был социальным активистом, одинаково хорошо чувствующим себя как во Франции и Бельгии, так и в Германии и Англии, и был основателем "Интернационала" (опять же, название было выбрано не случайно). Его работы, как и работы Смита до него, столкнулись с проблемой применимости к остальному миру. Особенно это проявилось в случае Маркса, поскольку его теории были приняты преданными последователями во всех уголках мира и должны были быть модифицированы в соответствии с местными условиями. Универсальность Парето проявляется, как это ни парадоксально, в его отрицании того, что различия в истории или социальных системах могут привести к различиям в распределении доходов. Наконец, подход Кузнеца, задуманный для богатых стран, выжил благодаря тому, что был перенесен в экономику развития, где смог пережить длительный период глубокой заморозки исследований неравенства в неоклассической экономике и в целом в развитых капиталистических экономиках. (Этому периоду, начавшемуся вскоре после основного вклада Кузнеца, посвящена глава 7.) Таким образом, все наши авторы совмещали свою национальную направленность и даже очень локальные интересы с гораздо более широкими претензиями - и действительно, их более широкие претензии нашли отклик у многих и завоевали им миллионы читателей и последователей по всему миру.

Знаменитое эссе Кузнеца, представленное в 1955 году в качестве его президентской речи в Американской экономической ассоциации, заканчивается следующим предписанием:

Если мы хотим адекватно рассматривать процессы экономического роста, процессы долгосрочных изменений, в ходе которых меняются и сами технологические, демографические и социальные рамки - причем таким образом, что это, несомненно, влияет на действие собственно экономических сил, - то нам неизбежно придется заглянуть в области, выходящие за рамки тех, которые в последние десятилетия были признаны уделом собственно экономики. Для изучения экономического роста наций необходимо более глубокое знакомство с результатами исследований в смежных социальных дисциплинах, которые помогут нам понять модели роста населения, природу и силы технологических изменений, факторы, определяющие характеристики и тенденции развития политических институтов, и в целом модели поведения людей - отчасти как биологического вида, отчасти как социальных животных. Эффективная работа в этой области неизбежно требует перехода от рыночной экономики к политической и социальной.

Как мы увидим в главе 7, к этой рекомендации не прислушались. В последующие пятьдесят лет не появилось отдельных экономистов, которые обладали бы широтой взглядов шести экономистов, которых мы изучали до сих пор. Напротив, можно сказать, что экономика как область стагнировала или даже регрессировала, по крайней мере в своем понимании распределения доходов при современном капитализме. То, что это произошло, несмотря на значительный прогресс в доступности данных, новые методы манипулирования данными и большую мощность компьютеров, довольно удивительно и требует объяснения. Чтобы найти его, мы можем посмотреть в трех направлениях: геополитика эпохи холодной войны, поворот экономики к абстрактности и финансирование исследований богатыми (которые, следуя своим собственным интересам, не были особенно склонны поддерживать исследования неравенства доходов).

a Это была "слабая" формулировка гипотезы Кузнеца; "сильной" формулировкой была бы та, в которой значение имел бы только доход. Заметим, однако, что в строгой формулировке Кузнеца неравенство менялось не в зависимости от дохода, а в зависимости от структуры экономики (индустриализации и урбанизации). Структуру экономики было сложнее аппроксимировать одной переменной, и она была менее доступна на международном уровне, и ее заменили (на мой взгляд, обоснованно) реальным доходом на душу населения.

Глава 7. Долгое затмение исследований неравенства во время Холодной войны

Для того чтобы работа по неравенству была значимой и соответствовала заявленному в Прологе стандарту интегративного исследования распределения доходов, она должна обладать тремя особенностями. Во-первых, в ней должно быть описано, что порождает неравенство и каковы (по мнению автора) наиболее важные факторы или силы, стоящие за ним. Другими словами, он должен начинаться с политически или экономически мотивированной истории. Во всех рассмотренных здесь классических работах мы находим такие мотивирующие истории. Во-вторых, в соответствии с этой историей автор должен разработать теорию. Теория не обязательно должна быть выражена в математике, и часто это не так - даже у более современных авторов, таких как Кузнец, - но она должна содержать набросок отношений между соответствующими переменными. В-третьих, должна быть эмпирическая "проверка" теоретических и нарративных утверждений. Эмпирика часто отсутствовала в работах классических авторов просто потому, что у них не было необходимых данных. Но сегодня такие данные являются неотъемлемой частью успешного подхода к неравенству. Именно с учетом этих трех элементов я рассмотрю, как изучалось распределение доходов в социалистических и капиталистических экономиках в период (приблизительно) с середины 1960-х по 1990 год.

Для начала я должен привести некоторую историческую справку. Развитие исследований распределения доходов в период между двумя мировыми войнами в первую очередь следовало за превратностями политики и лишь во вторую очередь подвергалось влиянию экономики. Политика того времени была чрезвычайно бурной, с успешными революциями в России и Китае, неудачными революциями в Германии и Венгрии, распадом пяти империй, началом антиколониальной борьбы в Китае, Индии, Вьетнаме и Индонезии, подъемом фашизма в Европе и Японии. Хотя уничтожение имущества и жизней воюющих сторон во время Великой войны привело к росту бедности и возникновению нового неравенства, систематических исследований распределения доходов не проводилось. Более того, интерес к этой теме заметно снизился. Современному наблюдателю кажется, что в период с 1918 по 1937-1939 годы все происходило слишком быстро, один кризис сменялся другим. За гиперинфляцией последовала депрессия, за депрессией - нативистская политика, за нативистской политикой - война, и времени на изучение новых проблем неравенства практически не оставалось - за исключением Советской России, где вопросы классового и, соответственно, неравенства изучались более тщательно и в свое время привели к важным и жестоким политическим последствиям.

Даже Кейнс, чьи знаменитые вступительные абзацы в "Экономических последствиях мира" ясно показали, что он не сомневался в важности неравенства доходов для устойчивости общества, в своей "Общей теории" 1936 года не отводил неравенству практически никакой роли. Как наиболее очевидное место для него в кейнсианской системе, там можно было бы обсудить его влияние на совокупную предельную склонность к потреблению, а значит, определить мультипликатор и эффект от данного увеличения государственных расходов - но даже там неравенство было проигнорировано. Действительно, Кейнс сделал допущение о неизменном распределении доходов для удобства, рассматривая неравенство и совокупную склонность к потреблению как фиксированные или, по крайней мере, как параметры. И только Ганс Штале через год после выхода "Общей теории" в очень хорошей статье с использованием немецких данных указал на то, как сильно меняется распределение заработной платы и как это, в свою очередь, влияет на предельную склонность к потреблению. В ретроспективе одно из оправданий игнорирования распределения доходов исходило (и продолжало исходить после Второй мировой войны) из общего признания так называемого закона Боули - крайне обобщенного вывода, основанного на единственном эмпирическом исследовании одной страны. Артур Боули рассчитал доли факторов производства в Великобритании в первые годы двадцатого века и обнаружил, что они примерно стабильны. Это исследование породило предположение, что доли факторов производства неизменны в долгосрочной перспективе. a И если распределение доходов по факторам не меняется, продолжала история, то распределение личных доходов также должно быть близким к постоянному.

Здесь мы видим начало объяснения затмения исследований распределения доходов после Второй мировой войны, а также более широкий тезис, на котором будет настаивать данная глава: всякий раз, когда предполагается, что классовое деление либо фиксировано, либо не имеет значения, межличностные исследования распределения доходов приходят в запустение. Логических причин для этого нет; распределение факторных доходов может быть стабильным, в то время как происходят изменения в распределении как доходов от заработной платы, так и доходов от собственности (и формирования домохозяйств, связывающих эти два вида доходов). Тем не менее, хотя формально это верно, мы увидим, что минимизация значения классов или принятие желаемого за действительное, что классы перестали существовать, привели к тому, что исследования распределения доходов стали искалеченными, маргинализированными и ненужными. Мы обнаружили это у авторов девятнадцатого и начала двадцатого века и вновь обнаружим у авторов второй половины двадцатого века. Когда классовый анализ и роль доходов от капитала игнорируются, то и исследования распределения доходов тоже.

Именно это и произошло после Второй мировой войны, когда конкуренция между коммунизмом и капитализмом заставила экономику с обеих сторон служить политическим целям правящих идеологий. Оба лагеря разделяли убеждение, что в рамках их собственных систем классы ушли в прошлое, классового деления больше не существует, а работа по распределению доходов практически не имеет значения. По их мнению, изучать было нечего.

В простой таблице, приведенной ниже, Мартин Бронфенбреннер прекрасно суммирует три ведущие позиции по проблемам распределения. И капиталисты (или неоклассики), и марксисты считают, что при наличии необходимых базовых институтов (в случае капиталистов - свободный рынок и неприкосновенность собственности, в случае марксистов - отмена частной собственности) нет причин беспокоиться о высокой дифференциации заработной платы или рассматривать распределение доходов как серьезную проблему. Исчезновение работ по этим темам - это именно то, что произошло во время холодной войны при обеих системах.

Таблица 7.1 Три ведущие позиции по проблемам распределения

Важность распространения

Желательная доля собственности

Желательная дифференциация заработной платы

Капитализм [неоклассический]

Minor

Конечная

Большой

Социал-демократическая

Главная

Инфинитезимальный [маленький]

Маленький

Коммунист [марксист]

Minor

Бесконечно малые

Большой

Источник: Мартин Бронфенбреннер, Теория распределения доходов (Чикаго: Aldine-Atherton, 1971), таблица 1.1, 6, с изменениями Милановича в скобках.

В следующем разделе мы рассмотрим, как эта вера была обусловлена в социалистических странах фактической ликвидацией традиционного рикардианского или марксистского класса капиталистов, который получал свой доход от владения собственностью. Это означало, что все доходы являются продуктом труда, а поскольку (согласно этой точке зрения) фоновые институты теперь делали эксплуатацию невозможной, то существовавшие трудовые доходы были оправданы. Кроме того, различия между доходами были незначительными и не заслуживали исследования.

Исключение классового анализа, таким образом, устранило озабоченность распределением доходов. Правда, на месте старых классов была возведена новая классовая структура, о чем будет сказано ниже, но обсуждение этой реальности не было тем, что коммунистические власти готовы были одобрить или даже потворствовать. Таким образом, сочетание факторов как "объективных" (ликвидация традиционного класса собственников), так и "субъективных" (политическая диктатура, приверженная идее бесклассового общества и рассматривающая изучение неравенства как возможное идеологическое оружие против него) положило конец любым серьезным исследованиям неравенства доходов в социалистических экономиках.

Не намного отличалась ситуация на Западе. Там тоже "объективные" факторы влияли на то, каким экономическим исследованиям отдавалось предпочтение, и преуменьшали значение распределения доходов. Центр тяжести экономики как дисциплины переместился из разделенной на классы Европы в гораздо более текучие Соединенные Штаты, и наиболее влиятельные американские экономисты не воспринимали классовую структуру так, как ее видели в Европе классические экономисты, или как она проявлялась в более старых обществах, таких как Китай, Индия, Ближний Восток и исторически неравная Латинская Америка. Американская мечта, когда каждый мог мечтать о богатстве, независимо от своего происхождения, была частью идеологии страны с момента ее основания. Однако в годы холодной войны ее стали пропагандировать с большей силой, чтобы снизить привлекательность марксизма, сделать неактуальными советские заявления об уничтожении классов и опровергнуть характеристику капиталистических обществ как неустранимо классово разделенных и неравных. Другими словами, пока социалистический лагерь утверждал, что он упразднил классовое деление, американский лагерь должен был утверждать то же самое - что классы не имеют значения в их собственных странах. И в этом случае экономистов удерживало от проведения исследований распределения доходов сочетание "объективного" фактора (менее заметное классовое деление в США) и "субъективного" (идеология, не воспринимающая свидетельства такого деления даже там, где оно существует, например, при расовой дискриминации).

Экономическая дисциплина, в той мере, в какой ее развитие можно считать независимым от вышеупомянутых политических влияний, также стала неблагоприятной для изучения неравенства. Доминирующий подход к анализу общего равновесия был связан с определением относительных цен на конечные продукты и факторы производства. Доходы участников экономики, согласно неоклассикам, по определению равны произведению цен факторов производства (равных их предельным продуктам) и количеств одаренности капиталом и трудом, с которыми они вступают в экономический процесс. Но сами эти количества наделенности находятся вне сферы анализа общего равновесия. Независимо от того, были ли эти блага, и в первую очередь собственность, приобретены в результате предыдущих рыночных сделок, грабежа, эксплуатации наследования, монополии или каким-либо другим способом, они не являются предметом экономики как науки об относительных ценах. Оптимум Парето, который просто подтверждает текущее владение активами тем, кто ими владеет, является прекрасным дополнением к этой теории. Неоклассикам почти нечего было сказать о том, что Маркс называл "первобытным накоплением" и что Смит рассматривал как собственность, приобретенную благодаря политическому влиянию, монополии и грабежу (см. главу 2). В экономике связи с классиками были разорваны.

Это методологическое предпочтение выбило ковер из-под ног классового анализа, поскольку владельцы рабочей силы и владельцы капитала формально рассматривались как равнозначные агенты, различающиеся лишь факторами производства, которыми они владели. Экономика стала наукой о настоящем, слегка связанной с будущим через решения о сбережениях и инвестициях, но полностью оторванной от прошлого. Эта попытка ввести формальную эквивалентность между двумя факторами производства - одним, требующим постоянных трудовых усилий для получения дохода, и другим, не требующим от владельца никакого труда для получения прибыли, - была хорошо отражена в высказывании Милтона и Роуз Фридман: "Каждому по тому, что он и инструменты, которыми он владеет, производят". Это перевернуло классическое (и особенно марксистское) различие между двумя факторами производства и классами. Используя тот же язык, в полунасмешливой манере, он утверждал, что классы не существуют в каком-либо значимом смысле - просто люди владеют разными активами. При таком подходе распределение уже не рассматривалось как распределение между людьми; вместо этого оно происходило между людьми и объектами (капиталом). Он не признавал, что предельная производительность капитала - дело техники и что капитал приносит доход своему владельцу только при наличии "общественного договора" или экономической системы, позволяющей владельцам орудий труда (в том числе и капитала) собирать продукты орудий труда, которыми они владеют. Конечно, наделение трудом не приносило рабу никакого дохода - потому что система не признавала самоприсвоения плодов, принесенных этим наделением. Социальные отношения, лежащие в основе капитализма, полностью игнорировались.

Неоклассический подход стремился "натурализовать" отношения производства. То есть он рассматривал производственные отношения не как специфические для определенного способа организации производства и определенной стадии развития, а как единственно возможный, "естественный" порядок вещей. Капитализма, строго говоря, тоже не было. Следствием такой натурализации, отрицавшей значимость социальных отношений, в которые вступают люди в процессе производства и распределения, стало стирание классовой структуры и излишнее изучение распределения доходов.

Таким образом, исследователи в коммунистических и капиталистических странах одинаково жили и работали в период, который мы можем назвать периодом "холодной войны" в экономике. Политические императивы пересекались с "объективно" уменьшившейся заметностью традиционных классов, чтобы лишить актуальности любую интегративную работу по распределению доходов.

Системы нечастной собственности на капитал: Неравенство в социалистической рыночной экономике

Одно из важнейших открытий Маркса касается исторического характера "нормальной" (или долгосрочной равновесной) цены. В марксистской литературе это обычно обсуждается под заголовком "проблема трансформации", когда нормальные (трудовые) цены в рыночной экономике, основанной на мелкотоварном производстве, по мере развития экономики трансформируются в новые нормальные (капиталистические) цены, "цены производства". Цены производства отличаются от цен, основанных только на затратах труда, способностью капитала перемещаться из одного сектора в другой, что приводит к выравниванию нормы прибыли в разных секторах. Это отличается от формирования стоимости в мелкотоварном производстве, где капитал в значительной степени неподвижен и где нормы прибыли даже в равновесном состоянии различаются по секторам. В последних условиях долгосрочная равновесная цена равна "общественно необходимому" количеству труда. Но при капитализме нормальная цена должна включать одинаковую норму прибыли как в капиталоемких, так и в трудоемких отраслях. Поскольку совокупные затраты труда в капиталоемких отраслях, по определению, относительно невелики, цены на продукцию в таких отраслях будут выше стоимости рабочей силы; обратное, разумеется, справедливо для трудоемких отраслей.

Аналогичная проблема трансформации возникает, когда экономика превращается из капиталистической в социалистическую, при условии, что социализм остается системой товарного производства - то есть системой, в которой товары являются "товарами", а не только "потребительными стоимостями". В качестве лучшего примера такой трансформации можно привести экономику с рабочим управлением, существовавшую в Югославии. Целевой функцией предприятия, управляемого рабочими, является максимизация выработки на одного рабочего, в отличие от максимизации прибыли капиталистической фирмы. Если предположить, что компания платит сбор за пользование капиталом, находящимся в "общественной" собственности (или, проще говоря, принадлежащим государству и используемым компанией), то средняя заработная плата за единицу труда типа i, занятого в компании j, становится равной

W ij = p j q j - rK j

где p j и q j - соответственно цена и количество продукции, произведенной компанией j, r - общеэкономическая норма прибыли или плата за пользование капиталом, а K j - объем капитала, контролируемого компанией. Следует отметить, что в компании, принадлежащей работникам, заработная плата должна быть прописана как по типу труда, так и по типу компании, поскольку работники в каждой компании получают большую или меньшую прибыль в силу специфических особенностей компании. Дополнительный доход может быть обусловлен повышенной производительностью компании, ее монопольным статусом или другими рентными полномочиями, которыми она пользуется и которые не сглаживаются взиманием платы за пользование капиталом (и, наоборот, если бы компания не имела таких преимуществ, то это отрицательно сказалось бы на заработной плате). Таким образом, одинаковые работники будут получать разную зарплату в зависимости от отраслей и компаний, в которых они заняты. В социалистической Югославии было хорошо известно и документально подтверждено в обширной литературе по рыночному социализму, что работники более капиталоемких отраслей производства получали более высокую зарплату, чем работники трудоемких отраслей. Очевидно, что не все преимущества более высокой капиталоемкости "поглощались" за счет платы за пользование капиталом. Работа в отрасли или компании, обладающей монопольной властью, была даже лучше. Ключевой момент заключается в том, что в отличие от капитализма, где дополнительный доход от, скажем, монопольной власти превращается в дополнительную прибыль, здесь он увеличивает заработную плату рабочих. Поэтому одинаковые работники в разных секторах или даже в разных компаний в одном секторе получали разную зарплату. Это происходило потому, что претендентами на остаточный доход при рыночном социализме являются рабочие, а при капитализме - собственники капитала. b

Для распределения доходов разница в остаточном претенденте имеет двоякое значение. Во-первых, при прочих равных условиях заработная плата за определенный вид труда при рыночном социализме будет более диверсифицирована, чем при капитализме. Во-вторых, поскольку нет частного присвоения прибыли на капитал, этот источник неравенства исчезает. Поскольку собственность на капитал в капиталистических обществах всегда очень сильно перекошена, отсутствие частного присвоения прибыли на капитал является элементом, имеющим большое значение для сокращения неравенства. В самом деле, та часть отдачи от капитала или управления, которая не была полностью изъята государством через плату за пользование, при рыночном социализме появится в виде трудового дохода, и ее получат многие люди, в то время как при капитализме она будет включена в доход от капитала и получена немногими (богатыми) людьми.

Этот пример подчеркивает, что в разных социально-экономических системах разница в том, где находится центр предпринимательства, мобилен ли капитал в разных секторах или нет, получают ли прибыль от капитала капиталисты или государство, определяет различия в "нормальных" или долгосрочных равновесных ценах и в распределении доходов между людьми. Вот почему даже на самом абстрактном уровне мы ожидаем, что распределение доходов при рыночном социализме не будет таким же, как при капитализме - не только по общему показателю, такому как коэффициент Джини, но и в отношении индивидов, получающих высокие, средние или низкие доходы. Заработная плата работников за определенный вид труда при рыночном социализме должна быть распределена более неравномерно, чем при капитализме, в то время как общее неравенство, благодаря нечастному присвоению доходов от капитала, может быть меньше. И, очевидно, некоторые социальные классы (например, капиталисты) могут быть очень малочисленными или не существовать вовсе.

Системы государственной собственности на капитал: Неравенство в плановой экономике

Распределение доходов в странах с плановой экономикой также определялось простыми правилами, которые отражали природу системы. Иногда утверждается, что распределение доходов в плановой системе формируется под влиянием "волюнтаристских" или идеологических элементов. В самом общем виде это действительно так. Однако не стоит акцентировать внимание на таких элементах, упуская из виду более важные системные причины. Распределение доходов в плановой экономике было не просто отражением коммунистической идеологии, а объективно определялось основными характеристиками системы (государственная собственность на капитал) и требованиями к ее функционированию - или, выражаясь марксистским языком, к ее "расширенному воспроизводству".

Как уже говорилось, маргинализация (или полное исключение) частной собственности на капитал является силой, уменьшающей неравенство, поскольку в капиталистических экономиках производительное богатство (и, следовательно, доход от капитала) распределяется крайне неравномерно. В социалистическом обществе с государственным капиталом, напротив, можно представить себе ситуацию, в которой все получают одинаковую сумму дохода от капитала. Однако в действительности плановые экономики были иерархическими или даже классовыми обществами, где доход от государственного капитала не распределялся поровну; доход человека увеличивался по мере того, как он поднимался по ступеням государственной и партийной иерархии. Государственная и партийная иерархия, по сути, играла роль, аналогичную капиталистической иерархии (последняя, конечно, определялась количеством капитала, которым владел человек). В принципе, плановая экономика отличается от социалистической рыночной тем, что рабочие, выполняющие определенный вид труда, оплачиваются одинаково, независимо от того, в каких конкретных компаниях или отраслях они заняты. Разумеется, это описание на очень высоком уровне абстракции. На самом деле в СССР и других странах с плановой экономикой существовали значительные различия в оплате труда в разных отраслях и республиках. Межотраслевые различия, однако, были результатом отдельных политических решений, направленных на стимулирование отдельных секторов экономики (например, в известном случае с горнодобывающим сектором в Польше) или на поощрение определенного географического распределения производства. СССР преследовал последнюю цель, когда, чтобы привлечь рабочую силу в суровую и малонаселенную Сибирь, платил рабочим той же квалификации более высокую зарплату, чем в других регионах республики. Но дело в том, что, в отличие от рыночного социализма, в плановой экономике нет системных причин для того, чтобы заработная плата варьировалась в рамках одного и того же вида труда.

Однако идеологическое предпочтение отдавалось устранению различий между интеллектуальным и ручным трудом, а значит, и сокращению разрыва между зарплатой неручных и ручных работников. Это было справедливо для обоих типов социалистических экономик. Отдача от навыков или образования была меньше, чем при капитализме. Учитывая, что эта тема была так подробно изучена, здесь достаточно привести лишь две иллюстрации. В табл. 7.2 сравнивается заработная плата квалифицированных и неквалифицированных работников в одной стране (Югославии) при капитализме и раннем социализме. В табл. 7.3 приведено аналогичное сравнение нескольких европейских капиталистических стран с тремя центральноевропейскими социалистическими странами и СССР. Примечательно, что в последнем сравнении социалистическая страна с самым высоким соотношением неручной и ручной заработной платы была менее неравноправной, чем капиталистическая страна с самым низким соотношением неручной и ручной заработной платы. Эти две системы вообще не пересекались. В таблице 7.3 также показано соотношение средней заработной платы менеджеров и средней заработной платы всех занятых, и опять же, при социализме это соотношение в целом меньше.

Сравнивая квалифицированную и неквалифицированную заработную плату в капиталистической и социалистической экономиках, мы не должны забывать, что бесплатное государственное образование при социализме означает, что даже без идеологических предпочтений, направленных на улучшение относительного положения низкоквалифицированных работников, компенсационная разница между высококвалифицированными и низкоквалифицированными работниками должна была быть меньше. Иными словами, более низкую премию за квалификацию, наблюдаемую при социализме, не следует полностью приписывать идеологическим предпочтениям.

Таблица 7.2 Относительная заработная плата в Югославии при капитализме и раннем социализме

Год

1938

1951

Низкоквалифицированные рабочие

1

1

Квалифицированные рабочие

3.30

1.35

Государственное управление (все сотрудники)

1.66

1.03

Белые воротнички (вне государственного управления)

2.00

1.10

Примечание: Низкоквалифицированная заработная плата = 1.

Источник данных: Бранко Хорват, Экономическая теория плановой экономики (Белград: Культура, 1961), 162.

Таблица 7.3 Относительная заработная плата в европейских капиталистических и социалистических экономиках

Отношение средней заработной платы неручного труда к средней заработной плате ручного труда в отрасли

Отношение средней заработной платы менеджеров к средней заработной плате всех занятых

Капиталистические экономики

Бельгия

1.49

1.84

Дания

1.30

Франция

1.70

2.36

Западная Германия

1.38

1.42

ВЕЛИКОБРИТАНИЯ

1.18

1.64

Диапазон

1.18-1.70

1.42-2.36

Социалистические экономики

Венгрия

1.13

1.50

Польша

1.05

1.30

Восточная Германия

1.05

СССР

1.05

Диапазон

1.05-1.13

1.3-1.5

Примечание: Данные по капиталистическим странам приведены за 1978 год; данные по социалистическим странам - за 1980 год.

Источники данных: Объединяет данные из Dominique Redor, Wage Inequalities in East and West, trans. Rosemarie Bourgault (Cambridge: Cambridge University Press, 1992), таблицы 3.4 (61) и 3.10 (71).

Наконец, что касается государственного перераспределения, то, действительно, в странах с плановой социалистической экономикой прямые налоги и социальные трансферты были относительно высокими (табл. 7.4), однако следует отметить два момента. Во-первых, социальные трансферты определялись демографическими характеристиками домохозяйств и , а не оценкой вкладов или потребностей. Во-вторых, прямое налогообложение было пропорциональным - то есть это был плоский налог, налагаемый почти исключительно на трудовые доходы. (Поскольку доходы от капитала были минимальны, их обложение высокими налогами не имело бы большого значения). Это делало социальные трансферты менее перераспределительными, чем при зрелом капитализме, когда выплаты основывались на потребностях - например, пособия по безработице, социальные пенсии, социальные выплаты (см. рис. 7.1). При социализме перераспределительный элемент прямых налогов был гораздо менее важен, поскольку налоги были в целом пропорциональны доходам. В поражает, насколько малую роль прямые налоги играли в выравнивании доходов, и, соответственно, насколько мало они фигурировали в общественном воображении. (См. табл. 7.4.) Это также объясняется тем, что они изымались у источника (автоматически вносились предприятиями при выплате заработной платы) и, таким образом, были "скрыты" от плательщиков, которые в основном думали о зарплате и доходах в чистом выражении.

Таблица 7.4 Состав валового дохода в социалистических, капиталистических и развивающихся экономиках, 1980-е годы (средневзвешенное значение; валовой доход = 100)

Социалистические экономики

Капиталистические экономики

Развивающиеся экономики

Основной доход

77

85

90

Трудовые доходы

63

64

35

Доход от самозанятости

13

14

48

Доход от недвижимости

1

5

6

Профессиональные (частные) пенсии

0

2

0

Социальные трансферты

19

14

3

Пенсии

13

12

2

Детские пособия

4

1

1

Прочие денежные переводы

2

1

0

Прочие доходы

5

1

7

Валовой доход

100

100

100

Всего налогов

34

38

н.д.

Прямые налоги

3

20

н.д.

Налог на заработную плату (работник)

7

5

н.д.

Налог на заработную плату (работодатель)

24

13

н.д.

ВВП на душу населения в тысячах долларов США (примерно в 1988 году)

5.5

14.0

1.8

Примечание: ссылки на исходные данные см. в источнике. Все средние значения являются невзвешенными. Социалистические страны - Чехословакия, СССР, Болгария, Венгрия, Югославия и Польша. Капиталистические страны - Австралия, Канада, Франция, Западная Германия, Израиль, Новая Зеландия, Норвегия, Испания, Швеция, Великобритания и США. Развивающиеся страны - Кот-д'Ивуар, Гана, Иордания, Перу, Мадагаскар и Вьетнам.

Источник данных: Миланович, "Доходы, неравенство и бедность в период перехода от плановой к рыночной экономике", таблица 2.3, 14.

Теперь мы можем написать упрощенное уравнение для располагаемого дохода на душу населения y i в странах с социалистической плановой экономикой следующим образом:

где w - заработная плата человека i при уровне квалификации s (для простоты можно предположить, что она принимает только два значения - для квалифицированного и неквалифицированного труда); α i - иерархический коэффициент, который увеличивается с ростом положения человека в государстве и партийной структуре; b i - размер социальных трансфертов, который зависит от демографических характеристик человека или домохозяйства ( d i ); и - заданная (плоская) налоговая ставка, применяемая только к трудовым доходам. Становится очевидным, что неравенство доходов будет в значительной степени зависеть от иерархического коэффициента α i, который играет здесь ту же роль, что и собственность на капитал при капитализме. При прочих равных условиях, чем более иерархична плановая экономика, тем выше общее межличностное неравенство - лучшим примером этого, вероятно, является сталинская экономика 1930-х годов. По сути, существует только один дополнительный элемент к α i, который может играть значительную роль в распределении доходов: премия за квалификацию. Но, как уже отмечалось, в социалистических экономиках премия за квалификацию, как правило, была невелика. Как показано на рисунке 7.1, социальные денежные трансферты также не могли сильно повлиять на распределение, поскольку они были демографически обусловлены и, следовательно, довольно равномерно распределялись по доходам. Они могли играть выравнивающую роль в менее развитых социалистических экономиках, например в Центральной Азии, где пособия на детей получали крупные и (в расчете на душу населения) бедные домохозяйства, но в более развитых экономиках с небольшими домохозяйствами их перераспределительная роль была невелика. Наконец, налоги зависели от доходов от заработной платы и, будучи пропорциональными, не влияли на общее неравенство.

Рисунок 7.1. Распределение социальных денежных трансфертов по децилям дохода

Примечание: На графике показан размер социальных трансфертов на душу населения по десяти децилям распределения доходов. Равное распределение на душу населения = 1. ЧССР - Чехословацкая Социалистическая Республика.

Переформатировано из Branko Milanovic, Income, Inequality, and Poverty during the Transition from Planned to Market Economy (Washington, DC: World Bank, 1998), fig. 2.1, 17.

Можно считать, что уравнение охватывает только монетизированные доходы; поэтому следует добавить три важных источника дохода, которые оно не учитывает: немонетизированное собственное производство, которое было важно для сельских домохозяйств и которое в некоторых частях социалистического мира было значительным; субсидии на потребление, которые были эгалитарными, поскольку они в значительной степени субсидировали продукты питания, энергию и другие товары первой необходимости; и специфические нерыночные преимущества, которыми пользовалась верхушка государственной и партийной иерархии (номенклатура). Последние принимали форму доступа к дефицитным товарам, предоставляемых государством квартир и домов, субсидируемых отпусков и т. п. и могут быть включены в наш иерархический коэффициент α i, делая его больше.

На основе такого обобщенного подхода трудно сказать, обязательно ли при социализме неравенство будет меньше, чем при зрелом капитализме, учитывая социальные трансферты, основанные на потребностях, и прогрессивное налогообложение. Социализм, даже теоретически, имел двойственное отношение к экономическому равенству. Целью социализма было упразднение классов, а значит, и наемного труда, а не ликвидация неравенства доходов. (Как писал Энгельс, "действительным содержанием пролетарского требования равенства является требование уничтожения классов. Всякое требование равенства, выходящее за эти рамки, неизбежно переходит в абсурд". И как он объяснял в другом месте, еще более категорично:

"Устранение всякого социального и политического неравенства", а не "ликвидация всех классовых различий", также является весьма сомнительным выражением. Между одной страной, одной провинцией и даже одним местом и другим условия жизни всегда будут свидетельствовать об определенном неравенстве, которое может быть сведено к минимуму, но никогда не будет полностью устранено. Условия жизни жителей Альп всегда будут отличаться от условий жизни жителей равнины. Концепция социалистического общества как царства равенства - это односторонняя французская концепция, происходящая от старой "свободы, равенства, братства", концепция, которая была оправдана тем, что в свое время и в своем месте она означала фазу развития, но которая, как и все односторонние идеи ранних социалистических школ, должна быть теперь вытеснена, поскольку она не производит ничего, кроме путаницы в умах, и были найдены более точные способы представления этого вопроса.

Поэтому высокие различия в доходах не являются поводом для беспокойства, когда "справедливые" институты (составляющие бесклассовое общество) достигнуты. Логика здесь идентична логике либертарианцев или рыночных фундаменталистов: для либертарианцев, когда существует полностью рыночная система, доход может быть получен только путем предоставления ценных богов и услуг другим, и поэтому неравенство несущественно. c Или, как считал Хайек, при системе, основанной на правилах, говорить о "справедливом" распределении бессмысленно: "В свободном обществе, в котором положение различных индивидов и групп не является результатом чьего-либо замысла или может быть изменено в рамках такого общества в соответствии с общеприменимым принципом, различия в вознаграждении просто не могут быть осмысленно описаны как справедливые или несправедливые". Однако ни коммунисты, ни либертарианцы не задаются вопросом, может ли неравенство в свою очередь подорвать институты, которыми дорожит каждая из сторон.

Как правило, неравенство при социализме было меньше, чем при капитализме, причем настолько, что во многих межстрановых исследованиях 1970-х и 1980-х годов для корректировки регрессионных анализов (при контроле уровня доходов и других характеристик) применялась "переменная социализма". Более низкий уровень неравенства при социализме объяснялся более низкими премиями за квалификацию, гораздо меньшими доходами от собственности и широкими субсидиями на потребление. Конечно, сомнительно, чтобы иерархический коэффициент α i предполагал столь же высокое неравенство, как и неравенство, возникающее в результате неравномерного распределения собственности при капитализме, но в некоторые периоды (например, в 1930-е годы, в эпоху высокого сталинизма в СССР) оно, несомненно, увеличивалось за счет натуральных преимуществ, которыми пользовалась элита, и "выплат в конвертах", предоставляемых людям при различных обстоятельствах. Настоящей проблемой является то, что для этого периода у нас мало эмпирических данных. Тем не менее, Р. В. Дэвис приводит некоторые свидетельства поразительно неравномерного потребления, доступного разным слоям населения и собранного из официальных источников: например, пятистам делегатам сентябрьского пленума Коммунистической партии 1932 года на две недели пленума было выделено по 1,33 кг мяса на человека в день, в то время как максимальная индивидуальная норма мяса для простых граждан составляла 3 кг в месяц. Неравенство в распределении заработной платы, по данным официальной статистики, увеличилось в период с 1928 по 1934 год (хотя оно все еще было меньше, чем в 1914 году, перед войной).

Уравниловку, которая под русским термином "уравниловка" стала синонимом чрезмерного эгалитаризма, критиковали за то, что она ослабляет стимулы и делает рабочих ленивыми и незаинтересованными в повышении своей квалификации. В 1931 году Сталин выступил перед группой руководителей промышленных предприятий и поднял вопрос о том, что является причиной высокой текучести кадров в их коллективах. По его словам, этот вопрос был важен потому, что слишком большая мобильность работников подрывает производительность труда и внедрение новых технологий. Причины, по его словам, были самые разные:

Причина - неправильная структура заработной платы, неправильные тарифные сетки, "левацкая" практика выравнивания зарплат. На ряде заводов шкалы заработной платы составляются таким образом, что практически стирается разница между квалифицированным и неквалифицированным трудом, между тяжелой и легкой работой. Следствием уравнивания зарплат является то, что у неквалифицированного рабочего нет стимула стать квалифицированным рабочим, и он лишается перспективы продвижения по службе; в результате он чувствует себя "гостем" на фабрике, работающим лишь временно, чтобы "заработать немного денег", а затем уйти, чтобы "попытать счастья" в другом месте. В результате ... квалифицированный рабочий вынужден переходить с завода на завод, пока не найдет тот, где его мастерство оценят по достоинству".

Неравенство стало гораздо ниже в Советском Союзе после периода "высокого сталинизма" и всегда было довольно низким в других социалистических странах. Тем не менее, факт заключается в том, что членство в государственной и партийной бюрократической иерархии играло в социалистических системах ту же роль (в плане распределения доходов), что и владение капиталом в капиталистических системах. Исходя из этого, можно сделать всего один шаг вперед, чтобы утверждать, что функционально социалистические общества были классовыми, даже если господствующий класс отбирался и управлялся по-другому и, что важно, не мог передавать большинство своих приобретенных преимуществ из поколения в поколение. d Милослав Янич Иевич в 1977 году сообщил о выводе, который не был удивительным. Чем выше было положение человека в государственной иерархии - как члена коммунистической партии и по уровню доходов, - тем больше вероятность того, что он верил в бесклассовость общества (см. таблицу 7.5, столбец 3). Лишь 27 % опрошенных из высшей группы по уровню доходов считали, что система носит классовый характер, в то время как 44 % опрошенных из беднейшей группы. Идеи, оправдывающие существующую систему, были наиболее популярны среди тех, кто получал от нее выгоду.

Таблица 7.5 Представления о классовом характере социалистической системы

Уровень дохода (на душу населения)

Социальная система:

(3)

Соотношение (1) / (2)

(1)

На основе класса (%)

(2)

Не на основе класса (%)

Менее 500 динаров

44

32

1.38

501-1,000

39

32

1.22

1,001-1,500

39

39

1.00

1,501-2,000

40

40

1.00

Более 2 000

27

52

0.52

Члены LCY

32

51

0.63

Не члены

40

28

1.43

Примечание: Респондентам был задан вопрос: "Есть ли в нашем [югославском] обществе различные социальные классы?". Числа, ответившие "не знаю", здесь не показаны. Обратите внимание, что в опросе участвовали только жители городов. ЛКЮ - Лига коммунистов Югославии.

Источник данных: Miloslav Jani ć ijevi ć , "Klasna svest i dru š tvena struktura" [Классовое сознание и социальная структура], in Društveni slojevi i društvena svest [Social groups and social consciousness], ed., Mihailo Popovi ć , Silvano Bol č i ć , Vesna Pe š i ć , Milosav Jani ć ijevi ć , and Dragomir Panti ć (Beograd: Centar za sociolo š ka istra ž ivanja, 1977), 214-215.

Рассмотрение формирования и распределения доходов позволяет обойти трудоемкие идеологические исследования, которые в прошлом пытались определить точную классовую природу социалистической экономики и провести различие между социальными классами (нежелательными) и социальными слоями или социальными стратами (приемлемыми). Это по-прежнему остается задачей социологов, но экономисты могут рассматривать бюрократическую иерархию доходов как сходную с капиталистической иерархией. Как сказал Бранко Хорват, "в то время как капиталист участвует в распределении социальной прибавочной стоимости пропорционально своему капиталу, бюрократ участвует пропорционально своему статусу в иерархии власти".

Заметка о Китае. Ситуация в Китае в период социализма отличалась от ситуации в СССР и странах Восточной Европы. Если в тех и других "желанным" итогом революции было упразднение классов и отношение ко всем как к государственным рабочим, а отступления от этого "идеального" типа (например, частное сельское хозяйство) рассматривались как временные аномалии, то в китайской революции формально сохранялось существование четких социальных классов. Это были рабочие, крестьяне и, что немаловажно, мелкая буржуазия (мелкие собственники) и "патриоты-капиталисты". Эти четыре класса были определены в речи Мао Цзэдуна "О народно-демократической диктатуре" в 1949 году. На китайском флаге они представлены четырьмя маленькими звездами, окружающими большую звезду (обозначающую Коммунистическую партию). До начала 1960-х годов бывшие капиталистические собственники, которые не считались контрреволюционерами и чья собственность не была конфискована, имели право на ежегодную выплату дивидендов в размере от одного до шести процентов от оценочной стоимости национализированных активов. Такое допущение, по крайней мере формальное, существования классовой структуры означало, что исследования распределения доходов в принципе могли связать функциональное и межличностное распределение доходов. Такие исследования в Китае проводились, однако, очень робко; источники данных, необходимые для такой работы, стали появляться только с созданием централизованной статистической системы в 1950-х годах, и, вероятно, политическое давление также препятствовало этому. Китайская статистика, как и советская, была сосредоточена на различиях между сельской и городской; в Китае даже доходы домохозяйств обследовались отдельно для двух районов и были объединены в единое национальное обследование только в 2013 году.

С другой стороны, Китай, особенно в период Культурной революции, являл собой один из самых эгалитарных примеров: заработки рабочих, занятых на ручном и неручном труде, были в целом уравнены, а во многих случаях заработки рабочих, занятых на ручном труде, превышали заработки рабочих, занятых на неручном труде. Как описывает Генри Фелпс Браун, попытка "создать нового человека", который будет работать независимо от стимулов, привела к появлению необычных схем оплаты труда. Схема вознаграждения, применявшаяся в Пекине в середине 1960-х годов, примерно во время Культурной революции, включала в себя функцию, по которой все мужчины получали зарплату в соответствии со средним количеством единиц продукции, произведенной мужчинами, а все женщины - в соответствии со средним количеством товаров, произведенных женщинами. Таким образом, гендерный разрыв в оплате труда был введен намеренно. Но поскольку всем представителям определенного пола платили одинаково, ни у кого не было материального стимула работать усерднее и производить больше. Фелпс Браун объясняет причину этого:

Эта история высвечивает то, что для западных наблюдателей может показаться противоречием в китайской структуре оплаты труда: если правильно и корректно платить мужчине больше, чем женщине, потому что мужчина сильнее, то почему бы мужчине, который напрягается и производит больше, чем другой мужчина, не платить больше? Для китайцев ответ прост: последний дифференциал апеллирует к собственным интересам, а первый - нет. Странно, но вполне понятно, что китайцы относятся к оплате пропорционально количеству выполненной работы как к самоочевидному принципу естественной справедливости, пока различия в этом количестве не зависят от самого работника, но когда они зависят от него, то являются злонамеренными.

Таким образом, антистимулирующая структура оплаты труда была полной противоположностью тейлоризму сталинской сдельной системы оплаты труда, где зарплата была пропорциональна индивидуальной выработке и очевидным стимулом было производить больше. Антистимулирующий подход соответствовал взглядам Маркса на распределение доходов при коммунизме, где труд будет осуществляться из личного интереса и ради удовольствия ("самореализация"), а не ради оплаты, и где заработок будет распределяться в соответствии с "потребностями". Хотя заработок в приведенном здесь китайском примере не определялся потребностями (среди групп, мужчин и женщин, наверняка были те, чьи потребности превышали средние), первая часть требования Маркса - а именно, чтобы труд не был обусловлен материальными стимулами - была удовлетворена.

Таким образом, Китай на этапе социализма представляет собой необычное сочетание эгалитарного экстремизма и формального сохранения классового общества.

Три социалистических равенства. Только что мы рассмотрели формирование заработной платы в условиях китайской культурной революции - одного из самых радикальных эгалитарных экспериментов в истории - и теперь, возможно, считаем это подходящим моментом для того, чтобы перейти к вопросам идеологии и, в частности, противопоставить три (в широком смысле) концепции равенства, выдвинутые различными разновидностями социализма: социал-демократией, традиционным марксизмом и марксизмом с маоистскими характеристиками.

Социал-демократическое равенство - самое известное и самое простое для объяснения. Большинство его авторов были воспитаны на британском утилитаризме, фабианстве и профсоюзной деятельности. Эта концепция равенства начинается с признания капиталистических отношений производства и классового деления общества. Это очень важное отличие от традиционного марксистского подхода. В капиталистическом обществе социал-демократия пытается свести значение того, что Джон Ромер называет "обстоятельствами" (например, богатство и наследство родителей, пол и раса), к доходу за всю жизнь и мириться только с тем неравенством, которое проистекает из различий в усилиях, "эпизодической удаче" и эффективности инвестиций (причем, что касается последнего, только если инвестированные средства были приобретены за счет сбережений, а не по наследству). В рамках этого подхода желательны любые меры, которые сделают образование более доступным для всех, повысят переговорную силу труда по отношению к капиталу или будут способствовать прогрессивному налогообложению и тем самым сокращению неравенства. Эти меры, как мы знаем, были основой политической и социальной деятельности профсоюзов, левых партий и различных братских ассоциаций на протяжении более чем столетия в развитых капиталистических экономиках.

Однако марксистская концепция равенства не такова. Для Маркса и его последователей важнейшим равенством является то, которое упраздняет социальные классы и прекращает частную собственность на капитал. Фундаментальное неравенство, по мнению Маркса, заложено в самой сути капиталистических производственных отношений: владельцы капитала нанимают рабочих и присваивают прибавочную стоимость. Если бы из прибавочной стоимости большая доля доставалась рабочим, марксисты приветствовали бы это, но они не считали бы это своей политической целью или даже важным моментом. Как утверждает Шломо Авинери (см. главу 4), виды деятельности, которыми занимаются профсоюзы, рассматриваются Марксом лишь как тренировочные площадки, готовящие людей к будущему, когда отношения сотрудничества между рабочими распространятся на все общество. Равенство, по мнению Маркса, является нормальным состоянием в мире, где социальные классы упразднены. Но на первом этапе будущей системы социализма нет ничего принципиально неправильного в том, чтобы допускать значительные различия в оплате труда, если они обусловлены различиями в усилиях и, следовательно, индивидуальным выбором. Конечно, ни один марксист не верил, что такие различия в доходах могут быть столь же велики, как при капитализме, потому что другие инструменты, приведенные в движение революцией (бесплатное здравоохранение и образование и надбавки за низкую квалификацию), естественно, будут стремиться к их сокращению. На самом деле, как мы убедились эмпирически, различия были невелики. Не было частной собственности на капитал, который во всех капиталистических обществах (включая современные социал-демократические) был чрезвычайно сконцентрирован; не было значительного наследования; образование было бесплатным и доступным для всех. Однако, и на этом необходимо настаивать, выравнивание экономических результатов не было целью как таковой. Это было то, что естественным образом вытекало из общества без капиталистического класса, а не то, к чему нужно было специально стремиться, когда классы были упразднены. Таким образом, теоретически социализм был совместим с относительно высоким неравенством доходов.

Третья социалистическая концепция равенства - та, примером которой стала Культурная революция. В то время как марксистская и социал-демократическая концепции признают роль стимулов, то есть различий в оплате труда, которые мотивируют работников и создают неравенство, маоистский подход был прямо противоположным. Социализм с этой точки зрения - это система, в которой труд должен выполняться из социальных обязательств, желания помочь другим, альтруизма, любви к своей стране и так далее, а не в ответ на материальные стимулы. Следовательно, во время Культурной революции все доходы должны были быть уравнены. Тот факт, что китайцы смирились с гендерным неравенством в оплате труда в эту эпоху, дополнительно подчеркивает уникальность подхода. Вознаграждая обстоятельство, связанное с более высокой производительностью (пол, предпочтение мужчин перед женщинами), а не признавая различия в индивидуальных усилиях, он прямо противоречил принципу равенства возможностей Джона Ромера.

Таким образом, мы видим три совершенно разных взгляда на то, что представляет собой реальное равенство, отстаиваемое тремя (в широком смысле) левыми идеологиями. Это важно подчеркнуть в сегодняшней левой среде с ее преобладающим, почти неоспоримым, сближением только на одном подходе: признание частной собственности на средства производства и работа над сокращением неравенства в доходах, обусловленного "обстоятельствами". Возможно, это самый эффективный и самый распространенный подход, но идеологически он не является единственно верным.

Недостаток исследований неравенства доходов при социализме

Исследования неравенства доходов при социализме были сопряжены с множеством проблем и, в конечном счете, не принесли практически никакой пользы. Для современных ученых эти исследования вызывают лишь антикварный интерес, подобный тому, который сегодня проявляется к историческим исследованиям неравенства. На самом деле работа с советскими данными о распределении доходов, даже в период расцвета социализма (то есть в режиме реального времени), была сродни работе с историческими данными Рима или Византии. У человека был доступ лишь к некоторым отдельным точкам данных и анекдотам. В условиях, когда государственные органы и исследователи практически не публиковали систематизированную информацию, оставалось лишь устанавливать связи между разрозненными данными. Можно было прийти к, казалось бы, разумным выводам, но можно было представить и совершенно другие, не менее разумные выводы. Человек всегда работал в статистическом "тумане".

Для удобства мы можем сгруппировать множество факторов, препятствующих изучению неравенства доходов при социализме, в четыре большие категории: идеологическое давление; одержимость секретностью данных при авторитарных (а до 1953 года - тоталитарных) режимах, которые также не гнушались фальсификацией данных; отсутствие хороших методологических основ для изучения распределения доходов; отсутствие убедительных политических нарративов относительно неравенства. Я рассмотрю их по очереди.

Идеологическое давление. Как мы видели в предыдущих главах, большая часть исторических работ по неравенству была построена вокруг социальных классов. Даже если изучать межличностное неравенство без привязки к социальным классам, как это делал Парето, элиты в его социологических работах присутствовали в значительной степени. Только с появлением Кузнеца и доминированием американской школы в экономике исчезли и классы, и элиты. И только в начале XXI века элита, переименованная в верхний один процент, появилась вновь.

Социализм, как преддверие бесклассового общества, упразднил традиционную классовую структуру. Национализация земли в 1917 году, а затем важнейших промышленных предприятий в 1918 году положила конец классу капиталистов в Советском Союзе: нельзя было быть капиталистом, если у человека не было собственности. Только в сельской местности (в СССР) классовая структура сохранилась. Стихийный захват крупных помещичьих хозяйств привел к широкому распространению мелкого землевладения, по сути, как это произошло во Франции после революции 1789 года. Однако были и более зажиточные крестьяне, которые либо уже владели большими участками земли ("модернизация" или "капитализация" землевладения в России началась со столыпинских реформ 1906 года), либо купили землю у других крестьян после революции. Это были так называемые кулаки. Поэтому понятно, что уже в 1920-е годы классовая структура советского общества выглядела очень просто: с одной стороны, государственные служащие, к которым относились практически все жители городов (даже государственные и партийные бюрократы), с другой - сельские районы, где существовала определенная классовая дифференциация. Именно на последние большевики и направили свое внимание. Сталин в 1928 году, накануне коллективизации, представил данные о классовой структуре в сельской местности на основе долей в производстве зерна (рис. 7.2). Доля бедных и средних крестьян была намного больше, чем до революции, что отражало "расчленение" земли на множество мелких хозяйств. Доля государства была минимальной, гораздо меньше, чем доля помещиков перед Первой мировой войной.

Рисунок 7.2. Классовая структура в советском сельском хозяйстве до Первой мировой войны и до коллективизации

Источник данных: Иосиф Виссарионович Сталин "О зерновом фронте: Беседа со студентами Института красной профессуры, Коммунистической академии и Университета имени Свердлова, 28 мая 1928 года", Вопросы ленинизма (Москва: Партийное издательство, 1933).

Когда в 1928 году началась коллективизация, ее явной целью было превратить простых и бедных крестьян в государственных рабочих, а кулаков (которые во многих случаях были лишь так называемыми кулаками, то есть не были по-настоящему богатыми) лишить собственности. Коллективизация полностью уничтожила все классовые различия. Можно было действительно утверждать, как это сделала сталинская конституция 1936 года, что антагонистические классы перестали существовать в Советском Союзе. Существовал только один класс - рабочий класс. Кто бы ни был занят на производстве, в сфере услуг, в правительстве, на транспорте или в сельском хозяйстве, все работали на государство; формально социальное положение всех было одинаковым.

Однако разрыв между городскими и сельскими доходами сохранялся. Ранние советские обследования домашних хозяйств (почти все из которых были утрачены) уделяли ему особое внимание, и в городских районах эти обследования проводили различие между работниками ручного и неручного труда. Но было понятно, что это удобные классификации, не отражающие реальных классовых (или антагонистических) отношений. Таким образом, тот факт, что идеология не признавала возможности существования классов при социализме (за исключением некоторых капиталистических остатков), и тот факт, что изменения, произошедшие в Советском Союзе к концу 1930-х годов, в целом соответствовали тому, что подразумевала марксистская идеология, ограничивали возможность изучения неравенства в советском обществе с помощью существовавших инструментов. Это справедливо независимо от тоталитарного контроля, который был наложен на такие исследования (к чему мы обратимся далее).

В Восточной Европе после смерти Сталина ситуация была иной. В Польше и Югославии большая часть сельского хозяйства оставалась в частных руках, и во всех странах существовал небольшой частный сектор в сфере услуг и вспомогательной деятельности (очень редко в промышленности). Хотя частный сектор был ограничен как перечнем видов деятельности, которыми он мог заниматься, так и количеством наемных работников, и никогда не производил более 20 % добавленной стоимости в стране, некоторые остатки традиционной классовой структуры сохранились. Это, а также оттепель после "секретной речи" Хрущева в 1956 году, сделало изучение распределения доходов возможным и более значимым. В Восточной Европе опросы домохозяйств были введены в начале 1960-х годов (примерно в то же время, что и на Западе), и, когда власти разрешили, они использовались в качестве ключевых источников для исследования неравенства доходов. Такие социологи, как Иван Шель и Бранко Хорват, начали более серьезно писать о классовой структуре социалистических обществ (или, как их называл Хорват, "этатистских" обществ), где бюрократия взяла на себя роль свергнутого капиталистического класса. И таким образом идеи Парето - даже если участники дебатов никогда не проявляли к нему особого интереса или симпатии - были подтверждены.

Авторитарная одержимость секретностью данных. Авторитарные, а вплоть до 1953 года тоталитарные политические системы делали исследования неравенства доходов и богатства очень трудными, а в некоторых случаях и невозможными. В какой-то степени "объективные" условия затрудняли использование обычных инструментов изучения неравенства, но решающими были политические ограничения. Часто соответствующие данные не собирались. А когда они собирались, то рассматривались как конфиденциальные или секретные и не предоставлялись ни исследователям, ни общественности. Даже если крохи таких данных попадали в руки исследователей, было опасно публиковать результаты, которые противоречили официальной идеологии или не устраивали важного руководителя. Информация о стагнации сельских доходов в Советском Союзе всегда рассматривалась не только как завуалированная критика коллективизации, но и как критика тех, кто отвечал за сельское хозяйство (что, кстати, было наименее желательным портфелем в советском правительстве или в Политбюро). Таким образом, возможное использование информации в междоусобных политических боях еще больше ограничивало возможности для публикации.

Политические ограничения действовали во всей системе: не только исследователи должны были опасаться того, как их работа может быть интерпретирована; их начальники также боялись, что ее публикация может бросить негативный свет на руководимые ими подразделения и привести к понижению их в должности. Для производителей данных (работающих в статистических управлениях) было гораздо безопаснее не публиковать никаких данных или даже не собирать их. Во всей структуре, необходимой для работы над проблемой неравенства, существовал сильный, неотъемлемый стимул выпускать, публиковать и обсуждать как можно меньше данных. Редко случалось, а во многих странах и никогда не случалось, чтобы кого-то понижали в должности или сажали в тюрьму за бездействие. То же самое нельзя сказать о действии. Любой человек, знакомый с первыми принципами экономики, может догадаться, что в странах, где информация скудна или ее намеренно делают скудной, политическая ценность любой информации высока. Поэтому ее использование в этих авторитарных системах было гораздо более политизированным, чем в демократических.

В конце концов, возникает вопрос, зачем вообще проводились такие мероприятия по сбору данных, как обследования домохозяйств, которые едва ли увидели свет. Распространенный ответ заключается в том, что они позволяли руководству или политически надежным лицам лучше понять, что происходит на самом деле. Но это не могло быть правдой в отношении обследований домохозяйств, поскольку, насколько мне известно, они никогда серьезно не использовались ни одним коммунистическим правительством. Лучшее объяснение может заключаться в том, что существовало некое желание казаться обладателем информации в условиях типичной инерции и бюрократической склонности считать все тайной. Два противоречивых импульса привели к тому, что, с одной стороны, информация собиралась, а с другой - скрывалась как конфиденциальная и никогда не использовалась властями или исследователями. В итоге время и энергия были потрачены впустую.

По сути, такое же скрытное отношение к данным сохранялось в СССР почти до конца правления и распада страны. Тем не менее, обследования продолжались все эти годы. Данные собирались в отдельных республиках и отправлялись в Москву в Государственный комитет по статистике (Госкомстат), который являлся единственным уполномоченным "обработчиком" и пользователем объединенных данных. Затем сводки данных по конкретным республикам возвращались туда под грифом "совершенно секретно", показывая несколько десятков фракций населения с их средними доходами, но в таком формате, который делал эти данные совершенно непригодными для использования. Трудно было понять, что именно в этой информации было таким секретным. (Конечно, если бы можно было получить данные, например, за десять лет, то можно было бы построить график динамики реального дохода и его распределения, и такие графики могли бы смутить власти).

В Советском Союзе существовала дополнительная проблема, которая сохранялась до самого конца и в определенной степени присутствовала и в Восточной Европе. Это связано с историческим происхождением обследований домохозяйств. Первоначально предполагалось, что они будут отслеживать условия жизни "стандартного" или среднего промышленного рабочего по сравнению с условиями среднего фермера (или условия в городах по сравнению с условиями в сельской местности), а также средние условия жизни работников ручного труда по сравнению с неручными работниками или пенсионерами. В этих исследованиях основное внимание уделялось тому, что является репрезентативным или средним для данной группы (например, для городских промышленных рабочих - условия жизни семьи из двух родителей, занятых в государственном секторе, с двумя детьми, проживающих в квартире среднего размера), а не рассмотрению условий по всему распределению группы, которое включало бы и крайние точки. Если изучение какого-либо типа неравенства и было целью, то это был именно такой тип неравенства - среднее против среднего (который технически называется горизонтальным неравенством, чтобы отличить его от вертикального неравенства, включающего все распределение). Усекая крайние значения, опросы искажали ситуацию, занижая неравенство. Акцент на репрезентативном домохозяйстве или индивиде - это тот же подход, который используется в неоклассической экономике, и он, несмотря на более утонченный вид последнего, столь же неадекватен для изучения неравенства (как будет показано ниже).

Отсутствие хороших методологических рамок. Сейчас уже очевидно, что трудности понимания социальной структуры новых социалистических обществ, недостаток данных, секретность и явное препятствование (или даже хуже) проведению таких исследований породили интеллектуальную пустоту, в которой не могли быть разработаны методологические рамки для изучения неравенства. Изучать социалистические общества как классовые общества было и сложно с марксистской точки зрения, и крайне опасно для собственного благополучия. Чисто эмпирические исследования (подобные тем, что проводятся, как мы увидим, на Западе) часто было невозможно проводить из-за отсутствия данных. С конца 1950-х годов ситуация изменилась; в Польше, Венгрии, Югославии и Чехословакии стали проводиться эмпирические исследования распределения доходов, публиковаться работы, а в некоторых случаях удалось получить даже микроданные. Но эта работа, при самых благоприятных обстоятельствах, не поднималась выше стерильного эмпиризма (который также характерен для исследований распределения доходов в капиталистических странах), не была привязана к какой-либо методологической базе, не могла изучить (или не была заинтересована в изучении) движущие силы неравенства в системном плане, не высказывалась по поводу эволюции неравенства, которую можно ожидать в будущем, и боялась упоминать социальные классы. В общем, она просто выдавала ряды цифр и соотношений. Это было лучшее, на что могли надеяться студенты, изучавшие неравенство в социалистических странах в эпоху холодной войны.

Отсутствие убедительного политического нарратива. Как отмечалось в Прологе, хорошее исследование распределения доходов должно иметь убедительный нарратив, прочный теоретический фундамент и богатую эмпирику. Мы уже видели, что в большинстве случаев при социализме доступ к данным был затруднен, а эмпирические исследования ограничивались несколькими странами и временными периодами. Теоретическая или методологическая основа была квазинесуществующей, поскольку социальная структура была новой и "объективно" сложной для анализа. Отсутствие возможности свободно обмениваться мнениями и писать на эту тему также препятствовало развитию теоретической базы. Когда исследователям не разрешают писать то, что они думают, критиковать или обмениваться своими работами с другими, в этой области, как и в любой другой, развитие тормозится. Все это привело к тому, что не было разработано убедительной версии распределения доходов при социализме.

В отличие от этого, убедительные политические нарративы были разработаны на тему авторитаризма как диссидентами в Восточной Европе и Советском Союзе, так и политологами в капиталистических странах. Возможно, многие считают политические вопросы более важными, или ученые-диссиденты стремились развивать эту область больше, чем экономисты, которые зацикливались на распределении доходов, или анализ политических вопросов меньше зависел от данных. Возможно, изучение распределения доходов страдало от своеобразного недостатка: для противников системы эта тема была гораздо менее привлекательной, чем те разделы экономики, которые касались стимулов и эффективности (и где можно было легко показать, что социализм уступает капитализму), а для защитников системы эта тема была "ненадежной", поскольку данные могли показать истину, отличную от того, что должно было происходить. Таким образом, ни противники, ни сторонники не нашли большой пользы от изучения распределения доходов.

В последнее десятилетие существования коммунистических режимов эмпирические работы о распределении доходов стали гораздо более распространенными. Данные стали более доступными, исследователи получили свободу писать то, что хотели, и дискуссия оживилась. Этому способствовало привлечение видных западных исследователей с гораздо большим опытом эмпирической работы. Энтони Аткинсон и Джон Миклрайт опубликовали почти энциклопедический обзор распределения доходов в Польше, Чехословакии, Венгрии и СССР. В него вошли результаты многочисленных обследований домохозяйств и доходов, начиная с середины 1950-х годов, и в нем широко обсуждались вопросы неравенства в доходах, перераспределения через налоги и социальные трансферты, неформальных доходов и т. д. На каждом этапе анализа результаты сравнивались с данными по Великобритании - стране, которой Аткинсон уделял особое внимание. Это позволило получить дополнительные сведения как о сходствах, так и о различиях между распределением доходов при коммунизме и капитализме. Особенно важным, учитывая, что многие советские обследования домохозяйств были утеряны по небрежности, стало приложение к книге, содержащее почти 150 страниц и представляющее в табличной форме распределение доходов и заработков в четырех странах, а также многочисленные статистические данные о неравенстве. Однако в этой работе проявилась уже упомянутая слабость - она полностью обходит стороной политические и социальные события, которые привели к столь искусному исследованию распределений. Это были общества, пережившие десталинизацию, колебания между прорыночными реформами и ужесточением экономики, Пражскую весну, забастовки 1970 и 1980 годов в Польше и многое другое - и все это не упоминается в книге, а их взаимосвязь с неравенством доходов остается неисследованной. Такое же отсутствие политического нарратива и методологических рамок характерно для моей собственной книги 1998 года, документирующей изменения доходов в процессе переходного периода. Для ясности, темой этой книги было распределение не при социализме (за исключением одной главы), а в ранний постсоциалистический период, но все же ее подход был идентичен тому, который использовали Аткинсон и Миклрайт, а ранее Гарольд Лидалл: чистая эмпирика и ничего больше.

Таким образом, социологический и политический анализ коммунистических режимов так и не удалось интегрировать с эмпирической работой по распределению доходов. Они продолжали существовать в двух разных сферах. Вероятно, для их объединения требовалось больше времени (в течение которого была бы возможна открытая дискуссия). Но распад режимов происходил быстрее, чем кто-либо ожидал, и обогнал способность исследователей дать более полное представление о социалистических обществах. Таким образом, мы оказались в несколько парадоксальной ситуации, когда сегодня социалистические общества, которые практически являются современными обществами, приходится изучать с помощью методов экономической истории. Разрыв между детерминантами современного распределения доходов в бывших социалистических странах и детерминантами распределения доходов при социализме настолько велик, что к совсем недавнему прошлому приходится подходить почти как к другой эпохе. Это сказывается и на внимании к подобным исследованиям, поскольку они рассматриваются почти как интерпретации "старины", не имеющие особого отношения к современным капиталистическим экономикам. Исследователи, изучавшие социалистические экономики, как правило, переключались на изучение "переходного" и капиталистического распределения доходов в этих странах, или же они просто старели и умирали.

Ряд ограничений, как мы видели, сильно затруднял первоначальную работу по изучению неравенства при социализме. К тому времени, когда эти ограничения исчезли, вся система рухнула. И ее изучение превратилось из важного для политики и идеологии в вопрос исторической летописи. Добьемся ли мы когда-нибудь удовлетворительного понимания того, как политика и экономика взаимодействовали при социализме и какое влияние они оказывали на распределение доходов между гражданами, будет зависеть от готовности молодых исследователей заниматься архивной работой и изучать тему, которая кажется не слишком перспективной для их карьеры.

Исследования неравенства доходов в условиях развитого капитализма

Писать об исследованиях неравенства в период пика господства неоклассической парадигмы на Западе, примерно с середины 1960-х по 1990 год, - занятие неблагодарное. Это верно по двум причинам. Во-первых, количество литературы на сайте, в большинстве своем лишь по касательной касающейся неравенства, огромно, и ни один человек не в состоянии прочитать ее всю, усвоить и сделать все по справедливости. Далее следует не обзор литературы, а обсуждение некоторых работ, которые, на мой взгляд, отражают дух времени или важны для будущего развития исследований распределения доходов. В выборе присутствует сильный субъективный элемент.

Во-вторых, большинство работ, за исключением нескольких, поддерживающих непрочные связи с классической экономикой, не имеют большого значения для интеллектуальной истории этой дисциплины. Это засушливая область, которую мы пытаемся здесь исследовать. Вспоминается суждение Колаковского об огромном количестве марксистской квазифилософской литературы в Советском Союзе - о том, что большую ее часть можно смело выбрасывать. Точно так же, как те советские философские книги были написаны партийными замами, большая часть того, что считается неоклассической литературой о неравенстве, была написана теми, кого Маркс называл "наемными борцами за приз".

Для многих, в том числе и для студентов, эти годы были потрачены впустую.

Причины дезинтеграции

Существует несколько причин распада исследований неравенства на Западе в рассматриваемый нами период. Но в каждой области мы должны отличать негативные события от позитивных - работ, которые поддерживали разговор с классической экономикой и в конечном итоге обеспечили расцвет исследований распределения доходов на рубеже веков и в первые десятилетия XXI века. Без них мост не был бы построен, а разрыв был бы гораздо более значительным.

"Объективные" факторы. Период после Второй мировой войны до середины 1970-х годов характеризовался на Западе необычайно высокими темпами роста, возникновением государства всеобщего благосостояния, повышением социальной мобильности, снижением доли капитала в доходах и сокращением межличностного неравенства в доходах. Все пять факторов, но особенно два последних, "объективно" снижали интерес к исследованиям распределения доходов, поскольку предполагали, что классовые различия уходят в прошлое, что власть капитала ослабевает, и что западные общества продолжат свой путь к богатому, быстрорастущему и бесклассовому будущему. В такой точке зрения была доля желаемого; реальный мир, чреватый забастовками, безработицей и инфляцией, был не столь радужным. Тем не менее, новая ситуация была огромным улучшением по сравнению с довоенными классовыми конфликтами, которые переросли в уличные бои (в Веймарской Германии), подъем фашизма в Италии и гражданскую войну в Испании. Этот гораздо более спокойный политический ландшафт с высокими темпами роста убаюкивал многих экономистов, которые верили, что "восходящий поток поднимает все лодки". Действительно, в экономической литературе того периода поразительно видеть, насколько широко распространялись подобные убеждения. Несогласных было мало, и их отбрасывали в сторону.

Экономическая теория. Вторая причина распада исследований неравенства связана с типом экономической теории, которая стала доминировать на Западе после Второй мировой войны, а точнее, с анализом общего равновесия. Сосредоточившись в основном или даже единственном фокусе на ценообразовании, он оставляет без внимания классовую структуру и наделенность капиталом или навыками, с которыми люди приходят на рынок. Приобретение богатства происходит за сценой. Использование неоклассической экономикой репрезентативного агента еще больше исключает рассмотрение неравенства; это происходит по определению, поскольку для того, чтобы говорить о распределении доходов и неравенстве, мы должны иметь множество и разнообразие "агентов". Таким образом, математически сложные модели общего равновесия оказались лишь очень отдаленным подобием реальных явлений. Иронично, что эта засушливая область теории на некоторое время стала ведущим направлением в экономике. Ее основатель Л. Вальрас рассматривал чистую экономику как теоретическое пособие для понимания политической экономии и написал два сопроводительных трактата по социальной экономике и прикладной политической экономии. Оба трактата были практически проигнорированы в пользу его более абстрактного и математического подхода.

От полного исчезновения теорию распределения доходов спасло то, что некоторые разделы экономической теории, облаченные в неоклассические одежды, сохранили связь с прошлыми работами по политической экономии. Кейнсианская экономика сыграла здесь важную роль, в основном благодаря использованию предельной склонности к потреблению. Это было, пожалуй, неожиданно, поскольку сам Кейнс не устанавливал четкой связи между изменениями в распределении доходов и изменениями в совокупной склонности к потреблению. Почему Кейнс не сделал этого - когда казалось очевидным, что государственная политика, подобная той, за которую он выступал, повлияет на распределение доходов и, в свою очередь, на совокупную склонность к потреблению, - возможно, объясняется тем, что он тщательно избегал вставать на сторону сторонников недостаточного потребления. Он часто приближался к их позиции, но, похоже, опасался, что за этот "грех" его вместе с ними могут отправить в "преисподнюю экономики". Калецки, между тем, действительно связывал распределение доходов и потребление, но лишь мимоходом, в конце статьи, посвященной в основном монополистической конкуренции и связанному с ней росту доли капитала. Однако если допустить, что распределение влияет на совокупную склонность к потреблению, и если предположить (как это сделал Калдор в 1956 году) классическую функцию сбережений, при которой рабочие потребляют все, что зарабатывают, а сберегают только капиталисты, то классовая структура общества вновь проявляется.

Такая работа, часто выполнявшаяся в рамках популярной в 1960-1970-е годы экономики роста, естественно, привела к множественной классовой дифференциации и к ранним представлениям о гетерогенных агентах (домохозяйствах, которые различаются по степени владения капиталом и трудом и в результате могут демонстрировать разное поведение и сталкиваться с разными диапазонами возможных вариантов). Хотя эта работа была лучше предшествующих, ее недостаток заключался в том, что она, как правило, избегала рассмотрения институтов, власти и политики. По этой причине, как будет сказано ниже, не удалось создать интегративные исследования распределения доходов.

Существует два типа предполагаемых исследований неравенства доходов, которые, на мой взгляд, внесли минимальный вклад. Первый - это стохастические модели распределения доходов, в которых предполагались определенные соотношения (скажем, соотношение между зарплатами на разных бюрократических уровнях: зарплата на уровне n будет в n 2 раза больше, чем на уровне 1, и так далее) и описывалось определенное поведение людей без предоставления каких-либо убедительных доказательств этих утверждений. Сделав это, авторы этих исследований, манипулируя параметрами, моделировали распределение, которое имитировало наблюдаемое логнормальное распределение или, в верхней части, распределение Парето. Авторы делали вид, что таким образом они объясняют распределение доходов. На самом деле ничего подобного они не делали. Они просто взяли "черный ящик" индивидуального и социального поведения, наделили его некоторыми константами и параметрами и создали имитацию фактических распределений, не осознавая, что количество таких же слабо мотивированных "черных ящиков" и параметров, которые также могут дать логнормальное распределение или распределение Парето, бесконечно. Подобные исследования были бы полностью отвергнуты как ювенильные упражнения, если бы не их привлекательность для некоторых представителей экономической профессии, склонных верить, что они дают более глубокое понимание сил, формирующих распределение доходов, или даже что они коренят неравенство в человеческой природе.

Второй тип исследований неравенства доходов, вносящих минимальный вклад, - это неорикардианские исследования, которые часто имеют в названии слово "распределение", но, похоже, полны решимости использовать экстраординарные абстрактные методологии, чтобы превзойти Рикардо. Их единственный вклад в изучение распределения реальных доходов заключается в том, что они подчеркивают важный, но уже хорошо известный факт: существует компромисс между заработной платой и прибылью, и точное положение в этом компромиссе может экзогенно определяться относительной властью работников и работодателей. Кроме этого общего наблюдения о долях факторов производства, в подобных работах нет ничего интересного для студентов, изучающих распределение доходов.

Подполя. Разделение экономики на множество подполей, в которых неравенство является производным явлением, также способствовало распаду исследований неравенства. Международная торговля, например, имеет дело с неравенством, но только с неравенством зарплат и только зарплат в отраслях, на которые влияет торговля. Наиболее известными примерами последнего времени являются дебаты о роли торговли с Китаем в эволюции заработной платы в США и дебаты о росте премии за квалификацию. Вопросы расовой и гендерной дискриминации также часто связаны с неравенством в оплате труда. Но и здесь внимание уделяется лишь одному аспекту неравенства, причем зачастую несколько ошибочному, поскольку в таких исследованиях неравенство часто сводится к необъяснимой разнице в средних заработках между представителями разных рас или полов, при этом игнорируется распределение заработков - то есть неравенство - внутри каждой группы получателей.

Во многих таких исследованиях обсуждается неравенство того или иного типа, но было бы очень неправильно принимать коллекцию случайных исследований неравенства за теорию распределения доходов.

Политика и правое финансирование исследований. Другая причина распада может быть найдена в неявном, а иногда и явном политическом давлении, которое делало тему неравенства "нежелательной" и неполезной для авторов, надеявшихся подняться по нормальной лестнице в своей академической карьере или получить общественное или политическое влияние. Это давление было наиболее интенсивным в Соединенных Штатах во время короткого периода маккартизма, который привел к чистке марксистских экономистов из ведущих университетов в 1950-х годах. Впоследствии это давление продолжалось в более мягких и изощренных формах. Классовый анализ (или "классовая война", как его называли оппоненты), как правило, не приветствовался. Многие из этих давлений не были "спонтанными" и не возникали исключительно в политической сфере. Бизнес-интересы постоянно поддерживали, посредством финансовых вливаний в институты и отдельных людей, такие виды анализа, которые сводили к минимуму или оставляли в стороне проблемы распределения. Существует долгая история такого "вмешательства", начиная с торговых палат, которые щедро финансировали основанное в 1947 году Общество Монт-Пи-Лерин. В 1968 году Центральный банк Швеции стал спонсором Нобелевской премии по экономике и получил влияние на выбор лауреатов. «Темные деньги» были печально известны тем, что миллиардеры использовали их для преобразования экономических факультетов и аналитических центров так, как они считали нужным. Либертарианский Институт Катона был основан в 1977 году в Вашингтоне, округ Колумбия. В начале 1980-х годов я посетил несколько лекций в его скромном офисе в таунхаусе недалеко от Дюпон-Серкл. Менее чем через десять лет институт стал занимать одно из самых блестящих и больших зданий в Вашингтоне, недалеко от Конгресса США, благодаря щедрому финансированию братьев Кох.

Взносы богатых людей и фондов в неоклассические или консервативные экономические аналитические центры и отделы стали еще более частыми в пострейгановские десятилетия по мере роста числа миллиардеров. Можно провести прямую линию от контроля над развитием экономики как науки к "формированию" общественного мнения по экономическим вопросам и к политическим решениям, которые служат интересам богатых. В последние годы эта тенденция только усилилась, но поскольку она выходит за рамки данной книги, я не буду обсуждать ее далее. Я хочу лишь выделить успешно выстроенную цепочку, первым звеном которой является финансирование экономических факультетов и отдельных исследователей (то есть производителей знаний), что прекрасно показано в фильме Inside Job. Второе звено - финансирование аналитических центров, которые играют ключевую роль в переводе заумных исследований в более понятные широкому кругу людей формы. И третье звено - средства массовой информации, которые "подают" эти знания общественности и принадлежат тем же людям, которые в первую очередь финансируют исследования (например, Джефф Безос и Washington Post; Майк Блумберг и Bloomberg News; Лорен Пауэлл Джобс, вдова Стива Джобса, и The Atlantic). Таким образом, правые финансисты создали интегрированную систему создания, распространения знаний и влияния на политику.

Против всего этого идеологического политического давления и денег миллиардеров действовали различные противодействующие силы, которые существуют в демократическом обществе (и отсутствуют в авторитарных системах). Были люди, которым удавалось противостоять политическому давлению или притяжению денег; были те, кто был достаточно богат, чтобы заниматься любимым делом; были университетские факультеты, обладавшие академической честностью; наконец, были люди и организации (например, социал-демократические и другие левые партии и их фонды, профсоюзы), которые пытались уравновесить давление богатой бизнес-элиты. Неизбежно, что при капитализме такие противодействующие силы будут слабее. Высокое неравенство доходов - то есть большая экономическая мощь богатых - обеспечивает большее влияние на политику, направленную на борьбу за неравенство, за бизнес или на то, чтобы отодвинуть на второй план вопросы распределения доходов. Это происходит потому, что у богатых (по определению) больше денег, и они больше теряют от политики, которая ограничивает их богатство. Таким образом, у них больше средств и стимулов бороться за то, что им выгодно. Интеллектуальная гегемония" в неравноправных капиталистических обществах всегда будет за богатыми. Наивно ожидать изменений в этом отношении - если только, вопреки всему, радикальному эгалитаризму не удастся прорваться вперед. В большинстве случаев такие прорывы происходят только в результате политических революций.

Этот особый тип неоклассической экономики, поддерживаемый политическими требованиями и финансируемый деньгами миллиардеров, можно назвать "экономикой холодной войны". Это термин, который более точно раскрывает истинную природу и цели предприятия, чем традиционные ярлыки "неоклассическая" и "мейнстримная" экономика. Возможно, интеллектуальной основой была версия неоклассической экономики, но ее успех был обусловлен внеакадемическим давлением денег и политики.

Эмпиризм. Четвертая причина снижения значимости распределения доходов - эмпиризм - сама по себе не является негативным явлением; в сочетании с более совершенной теорией и политическим нарративом он незаменим для интегративных исследований распределения доходов. Но сам по себе эмпиризм, лишенный поддержки политического анализа, дает очень ограниченную, а порой и необъективную картину реальности. Чисто и исключительно эмпирические исследования (которых было немало) не сильно продвинули наше понимание современного капитализма. Неоклассические работы, которые, однако, были открыты для классовых и доходных различий (например, работа Джозефа Стиглица 1969 года и эмпирические исследования Энтони Аткинсона, Гарольда Лайдалла, Ли Солтоу, Генри Фелпса Брауна, Яна Пена и некоторых других), предоставили ингредиенты, необходимые для синтеза теории-эмпирики-политики, который вернет исследования распределения доходов с холода. Эмпиризм в сочетании с хорошей теорией может творить чудеса, но эмпиризм сам по себе никогда не станет великой экономикой или великой социальной наукой.

Критика неоклассического подхода к распределению доходов

Чтобы понять, как экономика времен холодной войны отразилась в исследованиях неравенства 1970-1980-х годов, лучше всего начать с личного воспоминания о методологическом подходе, использованном в двух книгах, опубликованных на английском языке почти в одно и то же время, в 1974 и 1975 годах, на сайте . Десятилетие 1970-х годов стало периодом моего наибольшего воодушевления работой по неравенству, а также наибольшего разочарования в ней.

Самир Амин открыл мне глаза на огромную пропасть в доходах между богатыми странами и "третьим миром", а также на исторические корни этого разрыва. Ранние работы Амина (о которых подробнее будет сказано ниже) примечательны своим холизмом, столь отсутствующим в неоклассической экономике. Недостаточно представить эмпирические данные (которые Амин в изобилии представил для Египта, Магриба и ряда стран Африки к югу от Сахары); эти данные должны быть помещены в исторический контекст, как это сделали Амин и теоретики зависимости. Следующий шаг - изучить, исходя из такого взгляда на мир, сохранится ли неравенство и почему, и как оно будет развиваться. Амин считал, что капиталистический догоняющий рост невозможен, поскольку система, регулирующая отношения между метрополией и периферией, устроена таким образом, что постоянно дискриминирует периферию. Хотя эта часть рассуждений Амина и теоретиков зависимости не подтвердилась фактами (сейчас можно перечислить несколько стран, которые перешли из периферии в ядро), большой урок, который я получил в 1970-е годы, заключался в том, что важно рассматривать неравенство доходов эмпирически и исторически, а не просто как набор цифр или ряд уравнений.

С другой стороны, мое самое большое интеллектуальное разочарование было связано с неоклассической экономикой, в которой отсутствовали оба элемента, которые я нашел столь привлекательными в Амине. С большим нетерпением я отправился в библиотеку, чтобы взять книгу Алана Блиндера "К экономической теории распределения доходов", опубликованную в 1975 году, название которой обещало так много. Возможно, я ожидал слишком многого - возможно, откровения или объяснения того, как различные теории связаны друг с другом. В книге Блиндера я нашел теоретический трактат, полный довольно бессмысленных уравнений, где каждый был агентом, оптимизирующим на бесконечном временном горизонте с полным знанием того, что принесет будущее, включая его собственный доход. Джан Сингх Сахота в обзоре теорий распределения доходов, опубликованном в 1977 году, похоже, разделяет это разочарование. С легкой иронией он тщательно перечисляет предположения Блиндера:

Все следующие переменные модели являются экзогенными и точно известны индивидууму в начале его экономической жизни: ставка процента; продолжительность экономической жизни; унаследованное материальное богатство и образование примерно до 18 лет, подразумевающее экзогенно заданную заработную плату в этом возрасте; трендовый темп роста реальной заработной платы; вкусы, которые не связаны ни с богатством, ни с доходом. Семь параметров вкуса принимаются как "данность": субъективное дисконтирование времени, относительные веса потребления, досуга и завещанного имущества, а также скорость снижения предельных полезностей потребления, досуга и завещанного имущества.

В их защиту часто говорят, что абстрактные методы, используемые неоклассиками, не следует критиковать за нереалистичные предположения, поскольку абстрактные методы - это всего лишь притчи: они рассказывают историю, выхватывая из нее наиболее яркие и важные элементы. В этом есть доля правды, но не слишком большая. Проблема с подходом Блиндера и аналогичными неоклассическими работами заключается не только в том, что предположения нереалистичны и уж точно не имеют ничего общего с жизненным опытом 99 процентов населения планеты. Гораздо хуже то, что, рассматривая мир как населенный взаимозаменяемыми "агентами", неоклассический анализ игнорирует реальные различия в обеспеченности людей и масштабах их возможных действий. Спектр решений, с которыми сталкиваются поденные рабочие, не знающие, будет ли у них работа на следующий день или на следующей неделе, не только гораздо более ограничен, чем спектр решений богатого капиталиста, но и сам процесс оптимизации отличается: приемлемый риск другой, дисконтирование будущих доходов другое, временной горизонт короче. Практически все параметры, которые Блиндер использует для "гомогенизации" людей, на самом деле неоднородны в разных классах индивидов. И внутри классов они также меняются в зависимости от индивидуальных обстоятельств, которые меняются (довольно очевидно) непредсказуемым образом.

Более того, такой подход игнорирует суть неравенства доходов: властные структуры. Отношения между работодателем и работником - это не просто числовое соотношение, выраженное разницей между их доходами; это еще и разница во власти, которая так четко прослеживается в анализе капиталистического производства у Смита и Маркса. Один командует людьми, другим командуют. Один вносит изменения в политику, другой узнает о них. Как справедливо отмечает Себастьян Конрад, нежелание замечать властные структуры вводит в заблуждение, "наделяя агентством каждого, кто вовлечен в обмен и [экономические] взаимодействия". Чтобы избежать этой ошибки, работа по неравенству должна вписывать теоретический и эмпирический анализ в исторический контекст. Однако Блиндер даже не пытается этого сделать: его мир - это чужой, абстрактный мир, который имеет такое же отношение к жизни на Земле, как теории, разработанные астробиологами, к жизни на Марсе.

Работа Блиндера провалилась по всем трем параметрам хорошего исследования распределения доходов: в ней не было исторического или иного повествования, в ней не было теории, которая соответствовала бы реальности, и в ней не было полезных цифр. Пустота работы Блиндера (которая в целом представляет неоклассическую экономику времен холодной войны) равна пустым советским описаниям неравенства доходов при социализме: ни в той, ни в другой работе не было ничего полезного, что могло бы рассказать нам об исторических детерминантах неравенства, классовой структуре, дискриминации, разрывах в доходах или о чем-то еще из реальной жизни.

Другие примеры. Книга Пола Самуэльсона "Экономика" была чрезвычайно влиятельным учебником во всем мире. Она также свидетельствует о неспособности интегрировать исследования распределения доходов в неоклассическую парадигму. Хотя вопросам долей факторов производства, определяющих заработную плату и прибыль, уделено много места - более ста страниц в шести главах, - они так и не "объединены" в распределение доходов. Таким образом, мы подробно изучаем, как определяется заработная плата, видим взаимосвязь между предпринимательством и прибылью и т. д., но никогда не собираем эти факторные доходы вместе, объединяя заработную плату, процент, прибыль, ренту и т. д., чтобы выяснить, как они формируют совокупный доход домохозяйства, или узнать, как распределяется этот совокупный доход, или увидеть, какие политические и социальные силы влияют на него, или понять, как это распределение влияет на общество и его политику. Неравенство изучается на двух страницах книги, которая насчитывает более девятисот страниц, в одной из последних глав, которая, что показательно, открывается словами "Человечество живет не только за счет ВНП". Очевидно, что, по мнению Самуэльсона, неравенство следует рассматривать как одно из тех дополнений к экономике, которые, хотя и не являются совершенно неважными, должны упоминаться лишь в конце - подобно тому, как в новостных программах американского телевидения ведущие в последние минуты эфира обращаются к какой-нибудь общеинтересной истории, которую они комментируют в фальшиво-расслабленной манере.

В своей влиятельной книге Чарльз Ф. Фергюсон посвящает теме распределения одну из более чем четырехсот страниц, парадоксальным образом выделив ее в названии книги. Причем это сделано в коротком разделе, где утверждается, что доли факторов производства постоянны при определенном типе технологического прогресса. Другой подходящей иллюстрацией этой тенденции является то, что до 1990-х годов главная система классификации экономических статей и книг по их тематике, поддерживаемая журналом Journal of Economic Literature, не предусматривала даже кода для экономического неравенства. В соответствии с этим нобелевский лауреат Роберт Лукас, президент Американской экономической ассоциации, заявил, что "из всех тенденций, вредящих здравой экономике, самая соблазнительная и... самая ядовитая - сосредоточиться на вопросах распределения". Ему удалось реализовать свои приоритеты: очень немногие студенты-экономисты изучали вопросы распределения доходов.

Политическое и идеологическое давление, не позволяющее видеть существование неравенства в развитых странах, и особенно в США, перевело всю тему изучения неравенства в область экономики развития. "Если ввести ключевые слова "распределение доходов" в базу данных EconLit 1969 / 1995, - заметил Тони Аткинсон в 1997 году, - то получится 4 549 записей. (Для сравнения, "международная торговля" дает в два раза больше записей.) Но если изучить их, то можно обнаружить, что значительная часть посвящена экономике развития". Именно здесь студент-экономист должен был узнать, что существует такая тема, как неравенство, и что есть инструменты для его изучения. (Кривая Лоренца и коэффициент Джини обычно вводились только в учебниках, посвященных развитию). Здесь же преподавалась теория Кузнеца. Оказалось, что если проследить эволюцию неравенства во времени (параллельно с экономическим развитием), то гипотеза Кузнеца действительно применима только к развивающимся экономикам. Таким образом, Томас Пикетти прав, утверждая, что гипотеза Кузнеца использовалась во время холодной войны как оправдание для игнорирования неравенства (как в развитых, так и в развивающихся странах), поскольку она позволяла всем делать вид, что только рост позаботится о нем. Еще важнее заметить, что сама озабоченность неравенством распространялась только на развивающиеся страны. Неравенство, считали многие сторонники экономики "холодной войны", в богатом мире не имеет значения.

К счастью, были и более серьезные исследования, которые пытались представить более широкий и менее предвзятый взгляд на распределение доходов, даже если они использовали неоклассическую маржиналистскую систему в качестве основной теоретической рабочей лошадки. Я имею в виду "Теорию распределения доходов" Бронфенбреннера и "Распределение доходов" Яна Пена, опубликованные в начале 1970-х годов. В этих книгах заработная плата и прибыль определяются через предельное ценообразование на факторы производства. Однако при рассмотрении доходов от факторов производства оба автора отмечают наличие других действующих сил: на отдачу от капитала влияют монополии и концентрация экономической власти; на доходы от труда влияют профсоюзы, коллективные переговоры, инфляция, монопсонии и даже несправедливое ценообразование на сырье из развивающихся стран. Оба обсуждают подходы Рикардо и Маркса, а Бронфенбреннер также рассматривает сторонников недопотребления (Сисмонди, Хобсона, даже Маркса) и предложенную ими связь между неравенством доходов и макроэкономическими циклами. Он также сетует на отсутствие интереса к распределению доходов и "спячку" этой темы в современном американском академическом сообществе. И Бронфенбреннер, и Пен представляют политику доходов (популярную в начале 1970-х годов как способ борьбы с инфляцией), налогообложение и государство всеобщего благосостояния. Хотя и не вполне убедительно, каждый из них пытается перейти от неоклассического ценообразования на факторы производства к распределению личных доходов. Обе книги указывают на рост доли труда в послевоенной Западной Европе и США как на опровержение Маркса (чей анализ, как показано в главе 4, предсказывал снижение доли труда), и обе уделяют значительное место кейнсианским и калецким макроэкономическим теориям распределения факторных доходов. Даже если макротеории распределения факторных доходов действуют на очень высоком уровне абстракции (подход Калдора, ставящего долю труда в прямую зависимость от решений капиталистов о сбережениях, пожалуй, лучше всего иллюстрирует их удаленность от реальности), они все равно поддерживают связь с классической экономикой и классовыми различиями.

Бронфенбреннер и Пен были очень хорошими писателями. Их книги пронизаны легким чувством иронии и особенно забавны в своих язвительных нападках на экономистов, которых они не одобряют. Для Пена это Калдор и Калецки, которых он критикует несколько раз, хотя и довольно несправедливо (хотя, по крайней мере, некоторые из менее известных работ Калецкого таким образом доводятся до сведения читателей). Пен также, что несколько странно, нападает на Маркузе и "новых левых". Презрение, с которым он относится к высказываниям Маркузе о выборе работы и досуга, "репрессивной толерантности", роли рекламы и т. д., возможно, оправданно; ошибка здесь в том, что он уделяет слишком много внимания авторам из "Новых левых", чьи работы имеют весьма малое отношение к исследованиям распределения доходов.

Одной из важных работ того периода - не написанной в столь увлекательной манере и не часто цитируемой сегодня, но поднявшей вопросы, которые остаются с нами на протяжении десятилетий, - стала книга Джеймса Мида "Справедливая экономика". В ней неравенство доходов рассматривается статически и динамически, и, таким образом, вводятся темы передачи преимуществ (и недостатков) от поколения к поколению, наделенности и ассортативного спаривания. Мид также пытается преодолеть (методологический) разрыв между функциональным и личным распределением доходов и гораздо больше, чем другие авторы, подчеркивает вклад доходов от капитала в общее неравенство. Это заставляет его отстаивать право собственности работников как способ расширить владение финансовыми активами и тем самым разорвать квазиавтоматическую связь между ростом доли капитала и увеличением межличностного неравенства.

Бронфенбреннер, Пен и Мид - немногие известные мне исключения из основного неоклассического подхода к распределению доходов. Иначе как можно охарактеризовать работу, проделанную в ту эпоху? Возможно, сказав, что в течение столетия, отмеченного двумя мировыми войнами, коммунистическими революциями по всему миру, огромным уничтожением собственности и "человеческого капитала", конфискациями, национализациями, гиперинфляцией, безработицей и принудительным трудом, неоклассические экономисты предпочли сосредоточиться на моделях бесконечно живущих агентов с гарантированными правилами завещания, с полным знанием всех будущих состояний мира, включая будущие решения всех других "агентов" - словом, они представляли мир, который с настоящего момента и до неопределенного будущего был полностью определен и известен как таковой всем участникам. Создавалось впечатление, что они хотели, чтобы их модель мира как можно больше отличалась от мира, в котором живут люди.

Три типа исследований неравенства при капитализме

Размышляя о трех элементах значимых исследований неравенства - политическом или социальном нарративе, теории и эмпирике, - мы переходим к вопросу о том, насколько соответствует им работа по изучению неравенства, проведенная в западных экономиках во время холодной войны. В общем, ни одно из этих трех требований не было выполнено.

В рассматриваемый нами период, примерно с середины 1960-х по 1990 год, в западных странах существовало три типа работ, посвященных неравенству: чисто эмпирические, чисто теоретические и случайные (или нечаянные) работы по неравенству.

Чисто эмпирические исследования. Как объяснялось в Прологе, эмпирические исследования не представляют для нас интереса, если они не отражают и не обусловлены некой базовой теоретической основой. Почти все эмпирические работы, выполненные в период холодной войны, не имели такой основы, и поэтому мы можем их игнорировать. Эта книга не является обзором эмпирических исследований.

Однако полезно кратко проиллюстрировать такие исследования на примере работы их наиболее значимого практикующего специалиста Тони Аткинсона. Аткинсон был английским профессором и студентом-математиком, который позже заинтересовался экономикой и, в частности, распределением доходов, и именно в этой области он внес важный вклад. Он был последователем очень строгой английской утилитарной традиции. Лучше всего это видно в известной работе 1970 года, в которой он ввел новую меру неравенства, полностью основанную на идее потери полезности, вызванной неравным распределением. Потеря полезности проистекает из того факта, что люди с более высокими доходами получают меньшую полезность от предельного доллара, чем люди с более низкими доходами. Следовательно, любой отход от совершенного равенства должен повлечь за собой потерю общей полезности, если предположить, что все люди имеют одинаковые вогнутые функции полезности - это означает, что для всех них предельная полезность потребления или дохода уменьшается в той же мере, в какой увеличивается потребление или доход. (Одинаковость функций полезности - это огромное и непроверяемое предположение). Работа Аткинсона является продолжением работы Хью Далтона 1920 года, которая, по сути, открыла все возможности, которые впоследствии исследовал Аткинсон. Чтобы быть ясным, Аткинсон никогда не отрицал важности работы Дальтона; более того, он написал (вместе с Андреа Брандолини) очень важное предисловие к переизданию работы Дальтона в 2015 году. Эта часть работы Аткинсона носит методологический характер, посвящена методам измерения неравенства и не представляет первостепенного интереса для данной книги.

Большая часть работы Аткинсона была посвящена эмпирике неравенства, и поскольку вначале и долгое время его интересовала только Великобритания, его ранние работы производят впечатление изолированности и парохиализма. Позже он начал работать с Франсуа Бургиньоном по Франции, а в конце концов совместно с Джоном Миклерайтом подготовил очень важный том по Восточной Европе. Ближе к концу жизни Аткинсон работал над данными о распределении доходов, подготовленными британскими колониальными властями и касающимися многих африканских колоний в первой половине XX века.

Отличительной чертой работы Аткинсона является его неослабевающий эмпиризм без вмешательства политики. Его работа чрезвычайно ценна для расширения наших знаний об изменениях в распределении доходов и богатства с течением времени, часто на протяжении очень длительных периодов, но она не касается политики, политэкономии или структурных сил, которые обусловили эти изменения. Даже когда упоминаются и обсуждаются значительные изменения налоговых ставок как факторы, оказывающие очевидное влияние на распределение доходов, сами эти налоговые изменения рассматриваются исключительно как экзогенные события. Нет ни исторических, ни политических дискуссий, ни анализа: ни забастовок, ни политических партий, ни классовых интересов. Пара примеров таких исследований - впечатляющие работы Аткинсона о британском неравенстве богатства (цитируется в главе 4) и о верхней части распределения доходов в Великобритании с 1799 по 2010-е годы. В последней работе в мельчайших подробностях рассматриваются различные налоговые расписания, налоговые ставки и опубликованные цифры налоговых единиц, но в ней нет ни одного предложения о политическом или социальном фоне, на котором происходили эти изменения. Наверняка, задается вопросом читатель, налоговые изменения реагировали на какие-то политические события: смену правительства, расширение франшизы, войны, рабочие партии, различные фабричные законы, забастовки, агитацию суфражисток, отмену "кукурузных законов", власть аристократии. Ничего из этого даже не упоминается. Создается впечатление, что политика проводится в политическом вакууме.

Однако важно отметить, что Аткинсон осознал, что исследования неравенства значительно продвинутся, если в них будет лучше учтено неравенство в доходах от капитала. Эта область была почти полностью проигнорирована экономикой времен холодной войны с ее акцентом, особенно в США, на неравенстве в оплате труда и премии за квалификацию. Две обзорные статьи Аткинсона (опубликованные в 1994 и 1997 годах) очень важны в этом отношении и могут даже рассматриваться как переломные события, отделяющие экономику холодной войны от новых, гораздо менее политически подавляемых исследований неравенства, которые последовали за ней. Хотел ли Аткинсон передать это послание или нет, мы не знаем, но как только неравенству "капитал-доход" уделяется внимание и оно полностью интегрируется в исследование неравенства, политические аспекты становятся неизбежными.

Аналогичная, исключительно эмпирическая работа была проведена для ряда стран. Перечислять примеры было бы и утомительно, и ненужно: наибольшее их количество посвящено Соединенным Штатам. Но можно привести буквально сотни подобных работ для стран Западной Европы и Латинской Америки, а также (что несколько меньше) для стран Восточной Европы. Мои собственные работы 1980-х и 1990-х годов относятся к этой категории. Азия, за исключением Индии, изучена гораздо меньше. Даже Япония привлекала мало внимания (значительно меньше, чем многие небольшие западноевропейские страны), отчасти из-за многолетней политики японского правительства по ограничению доступа к микроданным. Африка, что неудивительно, практически полностью игнорируется как западными, так и африканскими исследователями. Зачастую единственные существующие исследования африканских стран проводились в рамках обычной экономической работы Всемирного банка. На Ближнем Востоке ощущалась вопиющая нехватка исследований, которая парадоксальным образом уживалась с развитием способностей стран Ближнего Востока и Магриба к сбору данных. Разрыв между сбором данных и их анализом был аналогичен тому, который наблюдался в социалистических странах, о чем говорилось выше.

Какова общая ценность подобных эмпирических работ? Они ценны тем, что выявляют тенденции в неравенстве доходов и, возможно, даже помогают нам лучше их понять. Но их наибольшая потенциальная ценность заключается в их способности эмпирически оценить обоснованность теорий или, в более широком смысле, обоснованность различных подходов к изучению неравенства. e Если они и потерпели неудачу, то только из-за своего сверхэмпиризма и отсутствия связи с теориями. Аткинсон, например, мог говорить (как уже упоминалось в главе 6) только об "эпизодах" изменений в распределении доходов, каждый из которых, очевидно, подчинялся своим собственным правилам. Это означало, в конечном счете, отказ от какого-либо более общего понимания сил, формирующих распределение доходов, будь то структурные, политические или демографические.

И наоборот, в области экономического роста долгосрочные эмпирические исследования, продолжавшиеся несколько десятилетий, а в некоторых случаях и пару столетий, сыграли решающую роль в стимулировании обсуждения таких ключевых тем, как происхождение и причины промышленной революции, "великое расхождение" между северо-западной Европой и Китаем, затухание советского роста и многое другое. В этих случаях эмпирическая работа придала совершенно новый импульс экономической истории. В области распределения доходов дело обстояло иначе.

Чисто теоретические исследования. Второе направление работ по распределению доходов состояло из чисто теоретических исследований. f Я уже обсуждал препятствия, которые неоклассическая теоретическая экономика создает для любой серьезной работы по распределению доходов, и нет необходимости повторять их. Но есть и другой угол зрения, с которого можно рассматривать неоклассическую работу. Ее можно защищать, прибегая к упрощениям и абстракциям Рикардо. И в каком-то смысле неоклассическая экономика с ее строгим моделированием действительно представляет собой продолжение абстрактного подхода, начатого Рикардо. Однако различий между абстракциями Рикардо и неоклассической экономикой больше, чем сходства. Модель Рикардо, если и была, то слишком конкретной, в том смысле, что она была разработана для конкретных исторических условий. Основные действующие лица или классы в этой модели легко узнаваемы: помещики, получающие выгоду от пошлин на кукурузу, промышленники, которые проигрывают от того, что вынуждены платить рабочим больше, и рабочие, чья реальная зарплата все равно остается более или менее одинаковой. Но мир, представленный неоклассической экономикой, - это не мир классов или каких-либо групп узнаваемых людей, противостоящих друг другу как группы; это мир индивидов, которые, подобно множеству параллельных линий, существуют одновременно, но никогда не сталкиваются друг с другом. Это - мир-макет, который сознательно избегает всех политических и социальных пут.

Неоклассическая модель мира, таким образом, отличается от рикардианской как минимум в трех отношениях: она игнорирует конфликты и противоречия между классами, не привязана ни к одному исторически узнаваемому эпизоду и претендует на универсальность. Неравенство опускается со своей роли, когда оно либо влияло на рост, либо было подвержено его влиянию, до роли, когда оно не имеет значения, потому что не меняется, или когда оно изучается периферийно, в связи с различными подтемами ("случайные исследования неравенства", рассматриваемые ниже).

И эмпирическим, и теоретическим исследованиям не хватало того, что можно назвать динамическим элементом. Они охватывали большие отрезки времени (особенно эмпирические исследования), но поскольку они не отражали политических или структурных элементов, определяющих распределение доходов, эмпирические исследования неравенства оставались именно такими - эмпирическими исследованиями прошлых эпизодов. Отсутствие политической основы мешало и теоретическим исследованиям, поскольку их представления о будущем были лишь телеологическим разворачиванием их предпосылок. Это были чисто математические упражнения, где выводы уже содержались в том, как постулировалась проблема. Как осторожно заметил Аткинсон по поводу одной из таких работ (статья Стиглица, о которой речь пойдет ниже), "результат зависит от предпосылок".

Таким образом, мы видим, что из трех компонентов, которыми в идеале должны обладать исследования неравенства, чисто эмпирические и чисто теоретические исследования предлагают только один. Теоретические работы редко отправлялись на поиски эмпирической проверки, а эмпирические не имели теоретического обоснования. И ни одно из направлений не имело политического или социального взгляда на мир. Отсутствие политики, которая в действительности является отсутствием представления о том, как устроено общество, подразумевало отсутствие динамического элемента: невозможность сказать что-либо о будущей эволюции распределения доходов.

Однако, как отмечалось выше, связь с классической традицией, а значит, и с актуальностью распределения доходов, была сохранена. Это произошло благодаря маловероятному инструменту, введенному Кейнсом: предельной склонности к потреблению. Эта теория утверждает, что предельная склонность к потреблению меняется в зависимости от дохода, а некоторые утверждают, что даже в зависимости от богатства. И как только эта идея принимается, она открывает черный ход, через который мы можем ввести дифференциацию доходов по классам, роль неравенства в совокупном спросе и деловом цикле, и в конечном итоге классовую структуру в то, что по сути является макромоделью.

Поэтому неудивительно, что одна из попыток чикагской школы подорвать значимость перераспределения доходов заключалась в утверждении, что предельная склонность к потреблению (из долгосрочного или "постоянного" дохода) постоянна во всем распределении доходов. Конструкция "постоянного" дохода и набор параметров, содержащихся в константе, связывающей потребление с постоянным доходом, могут быть изменены по своему усмотрению, так что потребление всегда остается пропорциональным "постоянному" доходу. Таким образом, она не поддается фальсификации. (Особенно это касается переменной "portmanteau", которая не поддается наблюдению и может меняться во времени для одного и того же индивида). Проблема нефальсифицируемости гипотезы постоянного дохода нас здесь не касается; главное - отметить ее как реакцию консервативных экономистов против вторжения неравенства в макросферу.

Таким образом, сочетание кейнсианской и неоклассической экономики оставило дверь открытой для исследований неравенства. Лучше всего это видно на примере влиятельной работы Джозефа Стиглица 1969 года, в которой использовалась вполне "респектабельная" неоклассическая экономика, включая явные ссылки на теорию предельной производительности и "человеческий капитал", и тем не менее она открыла путь к более серьезным исследованиям неравенства доходов. Стиглиц начал с простого определения личного дохода ( y i ), который состоит из одинаковой для всех заработной платы ( w ) и одинаковой нормы прибыли ( r ), применяемой к различным объемам капитала или богатства, которыми владеют индивиды ( c i ).

y i = w + rc i

Интересно, что единственным различием между людьми является количество активов, которыми они владеют, - четкое классовое различие, - а не их разные зарплаты (по крайней мере, в первом наброске модели). Затем Стиглиц предположил постоянную предельную норму сбережений m (равную 1 минус предельная склонность к потреблению).

s i = b + m ( w + rc i )

Изменение богатства - это, по определению, экономия по сравнению с первоначальным богатством ( s / c ), которое, таким образом, становится

где первый член обозначает сбережения из заработной платы, а второй - сбережения из дохода от капитала (при этом b - некоторая минимальная сумма сбережений, константа сбережений). Чтобы получить изменение неравенства богатства между двумя индивидами (или классами), такими, что y j > y i, мы посмотрим на разницу в темпах роста их богатства. Она равна

и, следовательно, неравенство в богатстве при таком простом условии должно уменьшиться. Нас здесь мало интересует результат, который, очевидно, вытекает из предположения, что заработная плата двух классов и сбережения из заработной платы одинаковы; следовательно, сбережения бедных и богатых отличаются меньше, чем их капиталовооруженность, и поэтому богатство бедных растет быстрее, чем богатство богатых. В модели Стиглица важен не вывод (который имеет мало общего с реальным миром), а то, что эта простая модель (пере)ввела классы через разницу в обеспеченности капиталом, а затем добавила различия в заработной плате (Стиглиц сделал это во второй части своей работы), затем различия в склонности к сбережению между индивидами, и, наконец, различия в сбережениях из доходов от капитала и труда.

Простая ситуация с двумя классами (богатые и бедные; трудовой доход и доход от капитала) уже дает нам четыре предельные склонности к сбережению (и потреблению). Кроме того, можно ввести различие между нормами доходности, позволяющее, например, более богатому человеку или классу пользоваться более высокой нормой доходности на активы, чем более бедному. Кроме того, ничто не ограничивает нас рассмотрением только двух индивидов или классов: мы можем ввести множество, а для большей реалистичности - множество индивидов с нулевыми (или даже отрицательными) активами. Другими словами, все в исходном уравнении можно сделать специфичным для конкретного человека: заработную плату, среднюю и предельную склонность к сбережению, норму прибыли на активы и обеспеченность активами. Таким образом, мы ввели распределение доходов как реальность через приоткрытую неоклассическую дверь. Но это отверстие долгое время оставалось неисследованным из-за отсутствия возможности расширить концептуальный аппарат Стиглица и заполнить его данными. И даже если это было сделано, чтобы достичь чего-то большего, требовался институциональный и политический анализ, чтобы ввести налогообложение и социальные трансферты и лучше отразить западные общества, глубоко поляризованные в отношении собственности на капитал.

Теория против реальности. В отличие от воображаемого неоклассиками мира недифференцированных индивидов, Соединенные Штаты и все другие страны с развитой капиталистической экономикой оставались глубоко разделенными по классовому признаку даже в период быстрого экономического роста и сокращения неравенства. Доля финансовых активов, принадлежащих 10 процентам самых богатых, по каждому отдельному классу активов составляла около 90 процентов даже в такие годы, как 1983-й, когда неравенство в доходах и богатстве в США было исторически низким (рис. 7.3). Если мы суммируем все финансовые активы, то увидим, что уровень концентрации был еще выше. Для акций, находящихся в прямой и косвенной собственности (то есть акций, принадлежащих взаимным и пенсионным фондам), доля верхнего дециля превышала 90 %. Поэтому не будет преувеличением сказать, что Соединенные Штаты (с точки зрения их финансового богатства) принадлежали одной десятой части граждан страны. И даже эти цифры, скорее всего, являются заниженными, поскольку в таких исследованиях частные акции, как правило, недооцениваются (акции некорпорированных компаний, которыми владеют инвесторы, обычно недооцениваются по сравнению с рыночной оценкой, определенной после выхода компаний на биржу), и такие акции в значительной степени сосредоточены среди богатых людей.

Рисунок 7.3. Доля верхнего дециля в различных финансовых активах (США, 1983 год)

Примечание: Акции, находящиеся в прямом и косвенном владении, включают индивидуальные акции и акции, принадлежащие взаимным фондам, трастам, IRA, планам Keogh, планам 401(k) и другим пенсионным счетам.

Источник данных: Эдвард Н. Вольф, "Тенденции благосостояния домохозяйств в США, 1962-2016 гг: Has Middle Class Wealth Recovered?". NBER Working Paper 24085, November 2017, table 10.

Годовые доходы от капитала, которые, разумеется, являются продуктом такого неравного владения активами, оставались настолько высококонцентрированными, что коэффициент Джини доходов от капитала составлял в большинстве западных стран около 0,9 в начале 1980-х годов - самого раннего периода, по которому у нас есть последовательные и сопоставимые по странам данные. Это примерно в два раза больше, чем неравенство трудовых доходов (см. Рисунок 7.4). Эти показатели стали еще более экстремальными после окончания исследуемого нами периода, в преддверии мирового финансового кризиса 2008 года. Показатель Джини, равный 0,9, соответствует неравенству, которое возникло бы, если бы 90 % населения имели нулевые доходы от капитала, а все доходы от капитала делились бы поровну между представителями верхнего дециля. В реальном мире, очевидно, нижние 90 % населения имели некоторый доход от капитала, а доходы в верхнем дециле были сильно перекошены в сторону самых богатых из них. Но приближение 90 к 10 не так уж далеко от истины, и это крайнее неравенство в богатстве (и доходах от богатства) явно несовместимо с представлениями неоклассических экономистов о почти бесклассовом обществе.

Рисунок 7.4. Коэффициенты Джини доходов от капитала и труда в западных странах, около 1980 года

Источник данных: Рассчитано по данным Центра межнациональных данных LIS.

Если включить сюда и жилищное богатство - основной вид богатства, которым владеет средний класс, - то концентрация богатства действительно снизилась после Второй мировой войны и никогда не приближалась к экстравагантным показателям начала XX века. Но, тем не менее, она оставалась чрезвычайно высокой: в Соединенных Штатах доля одного процента колебалась около 30 процентов, а доля верхнего дециля - около 70 процентов. С 1950 по 1990 год эти доли существенно не изменились. В то же время от пятой до третьей части населения западных стран имели нулевое или отрицательное чистое богатство, даже при использовании того же всеобъемлющего определения богатства.

Таблица 7.6 Представления американцев о трех ключах к личному успеху

"Пожалуйста, покажите по каждому из этих факторов, насколько, по вашему мнению, это важно для достижения успеха в жизни..." (% ответивших "важно / очень важно" для этих факторов)

Наличие образованных родителей

Выходец из богатой семьи

Знание нужных людей

Среднее (население США)

50

31

46

Один процент

24

1

21

Разрыв в восприятии (процентные пункты)

+ 26

+ 30

+ 25

Источники данных: Расчеты автора на основе данных в Leslie McCall, "Political and Policy Responses to Problems of Inequality and Opportunity: Past, Present, and Future" в Irwin Kirsch and Henry Braun, eds., The Dynamics of Opportunity in America: Evidence and Perspectives (New York: Springer, 2016): 415-442, рис. 12.3. Источником для среднего показателя у Макколла послужил Общий социальный обзор США 2010 года; источником для первого процента - (неопубликованный) "Обзор экономически успешных американцев" 2011 года под руководством Фэй Ломакс Кук, Бенджамина И. Пейджа и Рейчел Московиц из Северо-Западного университета. (Обратите внимание на ограниченную выборку последнего исследования - это пилотное исследование, в ходе которого были собраны данные 104 успешных людей, проживающих в четырех выбранных районах Чикаго).

Как мы видели в социалистических странах, в мифы о бесклассовости, поощряемые системой, богатые верят гораздо больше, чем остальное население. Как видно из таблицы 7.6, между первым процентом американской элиты и рядовыми американцами существует огромный разрыв в их представлениях о том, насколько важны для достижения успеха образование родителей, семейное богатство и знакомство с нужными людьми. Ответы богатых людей подразумевают убежденность в том, что их собственный успех был полностью заслужен и что общество предоставляет всем одинаковые шансы на процветание. Неудивительно, что исследования, занимающие критическую позицию по отношению к этому убеждению, редко находят поддержку у богатых и влиятельных людей.

Заведомая нереальность. На фоне таких элементарных и хорошо известных фактов теоретическая модель экономики, в которой все участники владеют человеческим и финансовым капиталом, откладывают часть своих доходов, оптимизируют инвестиционные стратегии и завещают свои активы потомкам, кажется чисто воображаемой. Расстояние между реальностью и тем, что подразумевается в таких моделях, быстро становится очевидным. Правда ли, что набор вариантов, с которыми сталкиваются бедные и богатые, принципиально не отличается, что процесс оптимизации одинаков для тех и других, что Билл Гейтс и бездомный ведут себя экономически одинаково и являются такими же двумя агентами, оптимизирующими в рамках ограничений, и что экономистам нет нужды признавать их различия во власти, способности выжить без положительного дохода и экономическом влиянии на других? В таком случае классового общества, как мы обычно понимаем этот термин, не существует.

Важно понимать, что критика здесь не является общепринятой, когда неоклассическая экономика (времен холодной войны) обвиняется главным образом в недостаточной реалистичности своих предпосылок. Такая критика слишком проста и мягка. Критика здесь касается не упрощения реальности, а ее фальсификации. Критика заключается не в том, что предположения нереалистичны, а в том, что предположения призваны затушевать реальность. Как писал Кейнс: "Наша критика принятой классической экономической теории заключалась не столько в том, чтобы найти логические изъяны в ее анализе, сколько в том, чтобы указать на то, что ее негласные предположения редко или никогда не выполняются, в результате чего она не может решить экономические проблемы реального мира". Это не критика забвения реальности; это утверждение, что модели были выбраны для того, чтобы представить реальность таким образом, чтобы она соответствовала идеологическим постулатам авторов. Таким образом, неоклассическая экономика сочетала в себе два противоположных порока: упрощенные предположения и чрезвычайно сложные математические модели.

Самое положительное, что можно сказать о таких теоретических исследованиях, - это то, что они приблизительно отражали поведение и выбор, с которым сталкиваются 5 или 10 процентов населения самых богатых капиталистических стран - то есть около одного процента населения мира. Маркс заметил, что социальные науки в классовых обществах, как правило, отражают взгляды и интересы господствующего класса, и именно в этом свете понятно несоответствие между теоретической работой и реальностью.

Случайные исследования неравенства. Последнее направление работы состоит из случайных исследований неравенства. Здесь целью является не изучение неравенства как такового, а исследование того, как различные изменения в экономической жизни влияют на некоторые виды неравенства. Наиболее популярным подходом было изучение премии за квалификацию и того, был ли ее рост обусловлен технологическим прогрессом или международной торговлей. Многие подобные анализы были проведены для Соединенных Штатов. Случайные исследования имели основу (в производственной функции или теории международной торговли) и располагали данными. Таким образом, они имели два из трех элементов, указанных выше как необходимые для хорошей работы по распределению доходов. У них даже была некоторая политическая основа, поскольку в обществе существовала дифференциация между высококвалифицированными и низкоквалифицированными работниками.

Их главная проблема заключалась в том, что они сосредоточились только на одном источнике дохода - труде. Безусловно, труд является количественно самым крупным источником, однако, сосредоточившись только на нем, они оставили без внимания наиболее важные источники дохода как для верхней, так и для нижней части распределения доходов: доходы от собственности и социальные трансферты, соответственно. Поэтому можно сказать, что их работа касается только середины распределения доходов. Но даже это слишком щедро. В исследованиях заработной платы единицей анализа по определению являются наемные работники. Однако эти работники не спариваются случайным образом, и именно семья является основной единицей, через которую неравенство в доходах влияет на образ жизни людей и их шансы на социальную мобильность. Этот неизбежный недостаток повлиял на способность исследований заработной платы действительно рассматривать проблему распределения доходов.

Кроме того, исследования заработной платы не учитывают значительную часть того, что создает неравенство: они не учитывают "нетрудовые доходы", получаемые от собственности (дивиденды, проценты, рента), прироста и убытков капитала и всей системы перераспределения через прямое налогообложение и государственные денежные и натуральные трансферты (например, пособия по социальному обеспечению и SNAP, ранее известные как продовольственные талоны, в Соединенных Штатах). Они также не учитывают доходы от самозанятости, домашнее потребление (то есть лично произведенные и потребленные товары и услуги) и вмененный доход от жилья - все эти статьи имеют решающее значение в странах со средним уровнем дохода. Исследования неравенства в оплате труда имеют еще меньшее значение для бедных стран, где официальная заработная плата обычно составляет лишь треть (или менее) от общего дохода (см. табл. 7.4).

Очень высокие зарплаты на вершине пирамиды зарплат, которые получают члены советов директоров компаний, генеральные директора, работники фондов по управлению благосостоянием и т. д., вообще не могут быть включены в систему, ориентированную на навыки, или объяснены ею. Они являются продуктом различных форм монопольной власти. И хотя в 1980-е годы неспособность исследований заработной платы справиться с верхней частью распределения, возможно, не была столь очевидной (просто потому, что тогда эти зарплаты не были столь высокими, как сейчас), проблема уже была очевидна.

Иными словами, в исследованиях неравенства зарплат рассматривается распределение доходов от одного фактора производства (труда) между наемными работниками - что действительно важно, но при этом игнорируется все остальное: другие факторы производства, капитал и земля, которые из-за их концентрации у богатых зачастую являются наиболее важным фактором, определяющим неравенство; вся система государственного перераспределения; доходы от самозанятости и домашнего потребления; формирование семьи; и, наконец (что парадоксально с точки зрения темы исследования), самые высокие зарплаты.

Но главная проблема заключается в том, что они не понимают, почему нас вообще волнует неравенство. Неравенство создается и воспроизводится на уровне домохозяйства, а не на уровне отдельного наемного работника. Именно совокупный доход домохозяйства, скорректированный на количество человек, делает семьи богатыми, бедными или представителями среднего класса и заставляет их принимать соответствующие социальные ценности. Социализация происходит внутри домохозяйств, а не внутри отдельных наемных работников (что бы это ни значило). Именно благодаря процессам спаривания, формирования домохозяйств и сочетания нескольких источников дохода создаются богатые и бедные домохозяйства, а также социальные классы, и, что особенно важно, возможности дифференцируются при рождении, что позволяет воспроизводить социальное неравенство.

Мы изучаем неравенство, потому что нас волнуют социальные классы и их способность передавать преимущества из поколения в поколение и создавать самоподдерживающиеся "аристократии". Озабоченность отдачей от школьного образования - безусловно, одна из проблем, но далеко не самая важная. Людей, которых волнует проблема неравенства, не меньше беспокоят социальные факторы, делающие доступ к образованию неравномерным, чем тот факт, что отдача от школьного образования может повышаться.

Исследования неравенства в оплате труда относятся к области экономики труда, которая является важной, но вспомогательной областью по отношению к исследованиям неравенства. Их положение схоже с положением исследований заработной платы под влиянием торговли. Последние относятся к экономике торговли, а не к исследованиям неравенства.

Большинство экономистов, занимающихся распределением доходов, согласны с этим. Линдерт и Уильямсон пишут: "Забота об экономическом неравенстве означает заботу о том, насколько неравномерно люди потребляют ресурсы в течение своей жизни". Даже если ограниченность данных заставляет нас изучать годовые доходы, а не доходы за весь жизненный цикл, Кузнец ратовал за измерение на одного члена домохозяйства". Тони Аткинсон в своей книге "Экономика неравенства", вышедшей в 1975 году, вообще не включил в нее работу Тинбергена о неравенстве в оплате труда. Он просто проигнорировал ее. Позже Аткинсон писал: "Действительно, поразительно, как много дискуссий в последнее время было сосредоточено исключительно на различиях в заработной плате и не задавалось вопросом, связаны ли такие различия с неравенством [доходов]". Роулз также считал, что, хотя неравенство должно быть ограничено как с точки зрения доходов от капитала, так и с точки зрения доходов от труда, основное внимание должно быть уделено неравенству общего дохода и воспроизводству этого неравенства в домашних хозяйствах.

В заключение следует отметить, что объединение исследований заработной платы, будь то с точки зрения экономики труда или торговли, с исследованиями неравенства не только неточно. Оно демонстрирует глубокое непонимание того, почему нас волнует проблема неравенства и какова реальная цель такой работы: выяснение фундаментальных детерминант классовой структуры и ее влияния на политику, поведение и ценности, а также на передачу этих характеристик от поколения к поколению.

Другие случайные исследования неравенства были еще более ограниченными по значимости и никогда не приближались к исследованиям неравенства в оплате труда. Они касались таких тем, как влияние денежных переводов на распределение доходов, эффекты различных социальных трансфертов и налогов, неравенство, наблюдаемое в женской занятости, и многое другое. Сами по себе эти темы не так уж и важны, но они не дают ничего похожего на желаемую полноту исследований распределения доходов. Такие исследования всегда рассматривали маргинальные изменения в распределении, вызванные изменениями некоторых видов доходов или внешних параметров. По своей структуре они ничего не могут сказать об общем распределении, тем более о силах, которые его формируют, и о его будущей эволюции.

Таким образом, все три направления исследований неравенства, развивавшиеся с середины 1960-х по 1990-е годы в западных странах, не достигли того, что должны были сделать желательные и полезные исследования распределения доходов. Они стали жертвой холодной войны, неудачного абстрактного поворота в экономике, стремления представить приукрашенную картину реальности и, что не менее важно, финансирования исследований богатыми.

Увязка межнационального и внутринационального неравенства

Только неомарксистские или гетеродоксальные подходы открыли новые горизонты в работе над проблемой неравенства в период холодной войны. Они сделали это благодаря исследовательской программе, главной задачей которой было неравенство между Севером и Югом, а не неравенство внутри стран. Речь шла о "неравном обмене" (передаче избытка Юга Северу) и задержке развития Юга из-за экономического доминирования богатых стран или империализма. На первый взгляд, ни одна из этих тем не имеет отношения к неравенству как таковому. При более глубоком рассмотрении выясняется, что это не так. Рассматривая мир в целом и проводя важное - по мнению авторов, решающее - различие между ядром (или Севером) и периферией (или Югом), эти подходы открыли повестку дня для исследований межстранового неравенства - темы, которая до сих пор была дремлющей или вообще не существовала. Все авторы, рассмотренные до сих пор в этой книге (за исключением Кузнеца), фокусировались только на внутристрановом неравенстве в наиболее развитых капиталистических странах. Вся область межнационального неравенства оставалась неисследованной.

Отсутствие интереса к межнациональному неравенству можно объяснить тем, что до начала XIX века эти различия были относительно невелики. Однако они не были несуществующими. Как показано в главе 2, они не остались незамеченными Адамом Смитом. Стадиальная теория развития Смита может быть истолкована как способ объяснить этот разрыв. Однако различия в доходах между западными (европейскими и североамериканскими) странами и остальным миром становились все более очевидными и все более изученными по мере распространения европейского колониализма и империализма. Данные Проекта Мэддисона за 2020 год показывают, что разрыв на душу населения между самой богатой и самой бедной страной мира неуклонно рос на протяжении всего XIX века - с примерно 4 к 1 в начале века до 12 к 1 непосредственно перед Первой мировой войной. На рисунке 7.5 некоторые скачки в отдельные годы объясняются изменением выборки стран, но тенденция, показанная толстой линией, очевидна.

Рисунок 7.5. Соотношение ВВП на душу населения самой богатой и самой бедной страны мира, 1750-1914 гг.

Примечание: Данные за все годы имеются не по всем странам, что объясняет некоторые скачки (например, если в выборку попадает очень бедная страна). Пунктирная линия - фактическое соотношение максимума и минимума; толстая линия построена на основе регрессии на время.

Источник данных: Рассчитано на основе базы данных проекта Мэддисон 2020.

К тому времени, когда Маркс писал свои работы, это различие стало настолько очевидным, что начало оказывать влияние на экономику, изучаемую в метрополии. Маркс, как мы видели, неоднозначно относился к британскому империализму в Индии: он видел в нем и прогрессивную силу, ломающую традиционную и отсталую деревенскую структуру Индии, и признак агрессивного глобального капитализма. Кроме того, марксисты вскоре столкнулись с вопросом (еще до русской революции) о том, могут ли менее развитые страны перейти к социализму, не будучи "обреченными" на примитивное накопление капитала, лишение крестьянства собственности и классовое расслоение, которые сопровождали рост капитализма в Великобритании и Северной Европе.

Поэтому неудивительно, что вопросы глобального или, точнее, международного неравенства гораздо больше изучались экономистами, интересовавшимися Марксом или близкими к нему, чем остальными. g Когда неоклассические экономисты в эпоху "затмения" обращали внимание на огромное неравенство, открывшееся в мире, они рассматривали его либо через призму сравнительных преимуществ и торговли, либо, позднее, когда модели роста стали более популярными, через тенденцию к сближению средних доходов в странах. На обоих основаниях они ожидали, что более высокие темпы роста в бедных странах в конечном итоге нивелируют разрыв. Они никогда не проявляли склонности к систематическому рассмотрению неравенства между богатыми и бедными странами или в глобальных рамках. Только экономисты, придерживающиеся теории зависимости или системной теории, как пишет критикующий их Пир Врис, обязали остальных экономистов сосредоточиться на расхождении в доходах между Западом и остальными странами:

Независимо от того, насколько он обоснован, подход, основанный на зависимости, в любом случае заставил экономистов и других ученых задуматься над тем поразительным явлением, что в XIX и XX веках в глобальной экономике наблюдалось общее увеличение экономических расхождений, сопровождавшееся общим ростом торговых контактов.

Марксисты, конечно, именно этим и занимались, начиная с Ленина, Бухарина, Розы Люксембург и М. Н. Роя в начале ХХ века. Но их работы касались капитализма как социально-экономической формации на его "поздней" стадии. Они не исследовали неравенство между странами, а скорее предполагали его - и, в случае Люксембург, утверждали (как показано в главе 4), что это неравенство было способом для капитализма метрополии преодолеть свои собственные трудности и спастись от падения нормы прибыли внутри страны.

После Второй мировой войны и обретения независимости большинством африканских и азиатских стран неравенство между Севером и Югом стало важной темой. Неомарксисты (я имею в виду в первую очередь теоретиков зависимости) рассматривали его, как и неоклассические экономисты, в первую очередь через призму торговли. В 1972 году Аргири Эммануэль утверждал, что торговля между богатыми и бедными странами подразумевает передачу стоимости (то есть неоплаченного труда) от бедных к богатым. Бедные страны с исторически более низкой заработной платой и более высокой нормой прибавочной стоимости передают часть труда богатым странам бесплатно. Другими словами, производственные цены на продукцию бедных стран ниже стоимости их труда, а производственные цены на продукцию богатых стран выше стоимости их труда. Работа Эммануэля была выдержана в марксистских терминах (превращение ценностей в цены производства) и перенесла анализ Маркса с национального уровня на мировой. Подход Эммануэля был расширен, дополнен и подвергнут критике. Примерно в то же время Самир Амин опубликовал книгу L'accumulation à l'échelle mondiale ("Накопление в мировом масштабе"), которая также начинается с теории международной торговли, но затем углубляет обсуждение зависимости, фокусируясь на трансформации отношений производства и распределения доходов на периферии, чтобы сделать их совместимыми с неравными структурными отношениями между Севером и Югом. Таким образом, структурное неравенство между Севером и Югом влияло на классовое неравенство в странах периферии (и даже, возможно, определяло его, в одном из возможных прочтений Амина). Это была, если можно так выразиться, "глобально-политическая" теория распределения национального дохода:

Именно характер политических отношений между иностранным капиталом, местной предпринимательской буржуазией, привилегированными слоями наемного класса и административной бюрократией в конечном итоге определяет распределение доходов.

Интерес Амина к внутреннему неравенству, таким образом, вытекал из его озабоченности международным неравенством. Он составил ряд социальных таблиц для Египта и стран Магриба со второй половины XIX века до примерно 1960 года, а также провел удивительно подробный (для того времени) анализ распределения доходов в нескольких странах Африки к югу от Сахары. Одна из таких социальных таблиц для Египта в 1950 году показана на рисунке 7.6. (Для сравнения см. социальные таблицы для Англии в 1759 году в главе 2 и для Франции в 1831 году в главе 4). Классовые различия огромны. Безземельные крестьяне составляют более половины всего населения, а их средний доход на душу населения составляет всего одну десятую от среднего дохода; на другом конце распределения находится городская буржуазия, составляющая менее одного процента всего населения, но имеющая средний доход на душу населения, который примерно в двадцать пять раз превышает средний доход. На подобных рисунках, где социальные классы упорядочены по горизонтальной оси в соответствии с их уровнем дохода, мы привыкли видеть сильную отрицательную зависимость: чем меньше социальный класс, тем выше его относительный доход. Пример Египта - лишь крайний случай такой закономерности: его коэффициент Джини, даже без учета внутриклассового неравенства, необычайно высок - почти 77 пунктов. Это чрезмерное неравенство, возглавляемое крошечной и богатой "компрадорской" буржуазией, согласно доктрине зависимости, было как следствием мирового неравенства, так и условием его поддержания.

Верна ли та или иная версия неравноправной торговли или зависимости, нас не очень интересует. Здесь важно то, что работы теоретиков зависимости затрагивали два вопроса, которые расширили сферу исследований неравенства. Во-первых, они обратили внимание на неравномерность развития в мире и тем самым привлекли внимание к теме межнационального неравенства. Во-вторых, они утверждали, что такое межнациональное неравенство носит структурный характер ("правила игры" перекошены в пользу богатых стран) и создает внутри бедных стран такое распределение доходов, которое обеспечивает сохранение подчиненной роли Юга. Таким образом, были связаны два аспекта неравенства: межнациональное неравенство, породившее особый тип внутренней классовой структуры, и внутреннее неравенство, которое, в свою очередь, увековечило разрыв между богатыми и бедными странами. Правящие классы Юга были заинтересованы в том, чтобы Юг оставался неразвитым. Поэтому теоретики зависимости представили совершенно новую точку зрения, рассматривая внутринациональное и межнациональное неравенство как взаимозависимые. Как подытожил Энтони Брюэр (используя термин, популяризированный Андре Гундером Франком):

Развитие отсталости" происходит потому, что мировая капиталистическая система характеризуется структурой "метрополия - спутник". Метрополия эксплуатирует сателлит, излишки концентрируются в метрополии, а сателлит отрезан от потенциальных инвестиционных средств, поэтому его рост замедляется. Что еще более важно, сателлит низведен до состояния зависимости, что создает местный правящий класс, заинтересованный в сохранении отсталости, "люмпен-буржуазию", которая проводит "политику отсталости".

Рисунок 7.6. Доли населения и относительные доходы по социальным классам в Египте, около 1950 года

Примечание: Классы ранжированы от самых бедных до самых богатых. Доля населения в процентах показана столбиками. Годовой доход на душу населения показан линией. "Феддан" - показатель земельной площади, равный 0,42 гектара.

Источники данных: Samir Amin, L'accumulation à l'échelle mondiale, vol. 1 (Paris: Editions Antrhopos, 1970), 445; Hassan Riad, L'Égypte nassérienne (Paris: Editions de Minuit, 1964).

Такая связь не прослеживалась ранее, хотя можно утверждать, что любая торговая теория устанавливает неявную связь между торговлей и внутренней классовой структурой (как, например, мы видели у Рикардо в главе 3). Сделав это на глобальном уровне, неомарксисты создали совершенно новое поле. Эта область естественным образом приведет к исследованиям глобального неравенства, где глобальный уровень будет считаться новым "нормальным" уровнем, на котором можно рассматривать неравенство.

По этой причине неомарксистские исследования времен холодной войны стали единственным важным методологическим прорывом того периода в том, как мы представляем или изучаем неравенство. Как уже говорилось, они совершили его, не фокусируясь на неравенстве как ключевой теме, а обсуждая трудности развития глобального Юга, торговлю и современный империализм.

Если говорить о трех наших компонентах, то теория зависимости, безусловно, имела очень четкий политический нарратив и развитую теоретическую базу. Эмпирика была ее самым слабым местом. Она была склонна к широким историческим обобщениям, очень избирательно использовала данные (можно легко обвинить основных теоретиков зависимости в "вишневом сборе") и в конечном итоге не смогла учесть тот факт, что некоторые слаборазвитые страны - даже если до сих пор их было немного - смогли преодолеть барьер неравномерных отношений между Севером и Югом и достичь более высокого уровня развития. Ахиллесовой пятой этой концепции была ее слабая эмпирическая база, несмотря на кажущееся обилие ссылок на многие регионы мира и исторические события. Но при более внимательном рассмотрении можно обнаружить, что такие примеры часто используются чисто риторически, чтобы доказать свою точку зрения, и редко основываются на серьезных данных. Это, безусловно, относится к поздним работам Самира Амина и Андрея Гундера Франка с их широкими историческими дискуссиями - в отличие от ранних работ обоих, в которых эмпирическая часть рассматривалась гораздо серьезнее. (Как уже упоминалось, Амин внес важный вклад в оригинальные работы по Египту, Магрибу и Африке южнее Сахары). Неомарксистские теории потерпели неудачу именно в той области, где они казались поверхностно сильными: в эмпирической части, которую они, в принципе, выделяли, но в действительности относились к ней довольно поверхностно, особенно если сравнивать с работой, проделанной в то же время в экономической истории. Это прискорбно, потому что более последовательные усилия по проведению эмпирической работы по распределению доходов в странах третьего мира давно назрели. Эти страны практически игнорировались столичными экономистами-неоклассиками, а вклад экономистов из менее развитых стран был крайне скудным из-за отсутствия интереса и подготовки. Таким образом, неомарксистские подходы обладали "естественным" преимуществом, но они не смогли его использовать.

a Вспомните из главы 4, что в Англии в XIX веке доли факторов производства существенно различались, а Маркс считал уменьшение доли труда главной чертой развитого капитализма.

b Можно объяснить эту разницу в оплате одного и того же труда тем, что ставка заработной платы в социалистической рыночной экономике складывается из двух компонентов: собственно заработной платы и премии руководству, которая выше в компаниях с лучшим управлением. И поскольку рабочие являются менеджерами, они должны получать ее. Аргумент, однако, ослабляется тем, что дополнительный компонент зависит не только от качества управления, но и от монопольной власти и капиталоемкости производства.

c Неравенство доходов при социализме теоретически сложно. После упразднения классов и частной собственности на капитал все различия вытекают из труда и, следовательно, не подлежат осуждению, поскольку отражают разницу в навыках и усилиях. Тем не менее, механизмы, приведенные в действие коммунистической революцией (бесплатное образование и здравоохранение, а также сокращение соотношения квалифицированных и неквалифицированных работников), уменьшают эти различия. Таким образом, даже теоретически марксисты могли бы ожидать меньшей разницы в оплате труда при социализме, хотя в принципе не были бы против него.

d Конечно, были и исключения - например, Северная Корея, где была создана первая коммунистическая монархия. Даже в Китае большое значение имели "князья" и наследование связей (если не богатства) от родителей. В европейских социалистических странах дело обстояло иначе.

e Я использую термин "подход", чтобы указать, что не каждое комплексное исследование распределения доходов должно иметь строгую теорию, основанную на микроэкономике. Тем не менее, у него должны быть некоторые предварительные гипотезы, для выявления или проверки которых оно использует эмпирику. Оно не может слепо оперировать цифрами.

f В превосходном обзоре Сахота рассматривает семь типов теорий распределения доходов: теории способностей, стохастические теории, теории индивидуального выбора, теории человеческого капитала, теории неравенства в образовании, теории наследования и теории жизненного цикла. Джиан Сингх Сахота, "Теории распределения личного дохода: Обзор", Журнал экономической литературы 16, № 1 (1978): 1-55. Я уже упоминал о значительной неадекватности стохастических теорий. Теории способностей и теории индивидуального выбора преуменьшают или игнорируют роль общества во влиянии на неравенство и носят явно апологетический характер (а также обладают низкой объяснительной силой). Так называемые теории образовательного неравенства вряд ли можно отнести к теории распределения доходов; это всего лишь наблюдения за тем, что образовательное неравенство, которое само по себе обусловлено социальным неравенством (которое остается неизученным), объясняет часть общего неравенства доходов. Наиболее развитыми, на мой взгляд, являются теории человеческого капитала, очевидные наследники классического (Смита и Маркса) подхода к объяснению различий в оплате труда. Однако их недостаток в том, что они имеют дело только с одной частью общего дохода, и их авторы не проявили особого интереса к созданию более всеобъемлющей теории, которая бы не ограничивалась определением заработной платы. Объединение теории человеческого капитала с теорией наследования имело бы большой смысл. Но теория наследования остается крайне неразработанной.

g Я использую термин "глобальный" для обозначения различий в доходах между всеми гражданами мира (то есть единицей анализа является индивид) и термин "межнациональный" или "международный" для обозначения различий в средних доходах между странами.

Эпилог. Новое начало

В первые десятилетия XXI века произошел взрыв исследований неравенства, и тому было несколько объективных, или внешних, причин. Смирительная рубашка бесклассовости и "рациональных агентов", навязанная экономикой времен холодной войны, была разрушена. Исследования становились более свободными как раз тогда, когда неравенство доходов, которое росло на протяжении тридцати лет, становилось все более очевидным. Мир покидала эпоха, когда богатые банкиры с Уолл-стрит прославляли "Великого модератора" Алана Гринспена, который почти десять лет занимал пост председателя ФРС (1987-1996) при трех администрациях - Рейгана, Буша-старшего и Клинтона, - вплоть до того, что тратили тысячи долларов на его портреты, украшавшие их дома на Винограднике Марты и Кейп-Коде. Но в то же время средний класс США испытывал трудности, а минимальная заработная плата упала (с поправкой на цены) ниже уровня 1968 года. Стагнация доходов среднего класса покрывалась легкостью заимствований (поскольку у богатых было все больше свободного финансового капитала в поисках "места") и легкостью покупки жилья - всегдашней мечты среднего класса - даже для тех, у кого не было постоянной работы или больших денег на первоначальный взнос. Таким образом, потребление среднего класса в Америке росло, что свидетельствовало об умеренном процветании, в то время как базовые реальные доходы населения стагнировали.

Финансовый кризис 2007-2008 годов выявил это несоответствие между динамикой доходов и потребления. Необходимо было погашать кредиты и обслуживать ипотечные кредиты, а доходов для этого просто не было. Многие люди потеряли свои дома из-за конфискации банками. Проценты по кредитным картам и другим долгам нельзя было бесконечно перечислять. Короче говоря, средний класс в США и других странах богатого мира осознал, что то, что они принимали за процветание в течение последних тридцати слез, было миражом. Но процветание высших слоев населения (особенно "одного процента", о котором говорят протесты) не было миражом. Эта часть населения действительно преуспела. На рисунке E.1 показана кривая роста для Соединенных Штатов, отражающая кумулятивный прирост реального дохода в различных точках распределения доходов в США в период с 1986 по 2007 год. Доходы 85 процентов населения увеличивались почти одинаковыми темпами в 20 процентов за двадцать лет (что представляет собой средний темп роста менее одного процента в год). Но если посмотреть на 15 процентов населения за тот же период, то мы увидим, что каждый более богатый процент имел темпы роста выше предыдущего. Для первого процента реальный совокупный рост составил 90 %, или в четыре с половиной раза больше, чем для большинства жителей Америки. Кроме того, многим "обманутым" бедным и средним классам казалось, что именно богатые, главные бенефициары роста США, вызвали кризис своим безрассудным кредитованием. И в итоге доходы богачей не только росли гораздо быстрее в течение двух десятилетий, и не только они подпитывали кризис, но даже были избавлены от его последствий благодаря взносам налогоплательщиков на спасение банков.

Все это вдруг было признано несправедливым. И именно это осознание во время кризиса, как мне кажется, вывело тему неравенства, которая до этого витала на заднем плане, на передний план сознания людей. Кризис легитимизировал эту тему. Даже термин "неравенство", который раньше употреблялся лишь с некоторой осторожностью и трепетом, стал использоваться широко и открыто.

Это возрождение популярной озабоченности распределением доходов - подстегнутое, как мы только что видели, "объективными" событиями - было еще более усилено замечательными исследованиями неравенства доходов, опубликованными примерно в то же время. Истинную связь между этими исследованиями и внезапным интересом к распределению доходов определить сложно, но, вероятно, они усилили друг друга. Если бы общий интерес к неравенству остался на прежнем (низком) уровне, эта новая волна исследований неравенства могла бы остаться в безвестности. Вместо этого они стали международными бестселлерами.

Рисунок E.1. Процентное увеличение реального дохода на душу населения после уплаты налогов в различных точках распределения доходов в США (кумулятивный рост 1986-2007 гг.)

Источники данных: Рассчитано на основе межнациональных данных LIS в Люксембурге; Current Population Survey (CPS), Бюро переписи населения США.

В работе над проблемой неравенства есть три примечательных события, которые, на мой взгляд, скорее всего, окажут устойчивое влияние на экономистов и социологов, по крайней мере, еще в течение полувека. Все три события произошли в бурный период начала 2000-х годов. Это, во-первых, работа Томаса Пикетти по изучению долгосрочных тенденций неравенства в богатых странах, метко обобщенная в его формуле r > g (гласящей, что норма прибыли в экономике больше, чем темпы ее роста); во-вторых, создание динамических социальных таблиц, расширяющих знания о распределении доходов в периоды, для которых не существует ни фискальных данных, ни обследований доходов домохозяйств; и в-третьих, появление исследований глобального неравенства как новой области исследований. Каждая из этих тенденций сейчас находится лишь в самом начале того, что, как я ожидаю, будет иметь множество бурных и успешных событий в ближайшие десятилетия. Каждая из них заслуживает того, чтобы в завершение этой книги дать несколько абзацев пояснений.

Вклад Пикетти. В 2014 году англоязычная версия книги Томаса Пикетти "Капитал в XXI веке" стала огромным международным бестселлером. =Вероятно, за первый год продаж она стала самой продаваемой из всех книг по экономике. Хотя это и примечательно, но не отражает всей картины. Многие книги становились бестселлерами, но вскоре забывались. Но в данном случае это вряд ли произойдет, поскольку Пикетти расширил программу своей работы в нескольких перспективных направлениях, а также потому, что он предложил новый взгляд на неравенство - новую теорию неравенства, важность которой не зависит от того, насколько книга понравилась широкой аудитории. По этим двум причинам будущие экономисты, вероятно, будут считать "Капитал в XXI веке" самой влиятельной книгой со времен публикации "Общей теории" Кейнса в 1936 году.

Первоначально Пикетти изучал неравенство во Франции, начиная с XIX века (этому посвящена его предыдущая книга "Доходы населения Франции в XX веке"), а затем распространил эту работу на Соединенные Штаты, Германию и Великобританию. Он разработал то, что можно назвать "политической теорией распределения доходов". Согласно ей, капитализм, предоставленный самому себе, порождает постоянно растущее неравенство, поскольку отдача от капитала, получаемая в основном богатыми, неизменно превышает рост среднего дохода - тенденция, которую Пикетти обозначает как r > g. Этот неумолимый рост неравенства прерывается или обращается вспять только внешними событиями, такими как экономические кризисы, войны, периоды гиперинфляции и политические решения (например, повышение налогов). Я не буду повторять преимущества и недостатки этой теории, которые я уже обсуждал в других статьях. Здесь важно признать, что работа Пикетти представляет собой новый взгляд, чреватый многочисленными последствиями, и поэтому неудивительно, что она породила огромную эмпирическую и теоретическую литературу.

Более того, Пикетти, как мало кто до него, попытался интегрировать теории производства и распределения. Когда доход на капитал (который, по его мнению, исторически стабилен и составляет около 5 % в год) превышает темпы роста экономики, которые служат косвенным показателем роста доходов среднего человека, неравенство увеличивается: в результате капиталисты, находящиеся на вершине распределения доходов, получают прирост дохода в размере r %, что превышает темпы роста доходов среднего человека ( g ), и разрыв между богатыми и средним классом увеличивается. Капиталисты также используют часть (или весь) своего дохода от капитала для инвестиций, и поэтому отношение запаса капитала к ВВП (β Пикетти) увеличивается. Но поскольку β становится все больше, а производство все более капиталоемким, доля доходов от капитала в общем ВВП (α Пикетти) также увеличивается, что, учитывая, что капитал принадлежит в основном богатым, еще больше усиливает неравенство доходов. Таким образом, возникает порочный круг постоянно растущего неравенства. Конечно, если бы рост капиталоемкости был связан со снижением нормы прибыли (то есть если бы r имело тенденцию к снижению), доля капитала α не росла бы. Но Пикетти отвергает это, указывая на относительную неизменность нормы прибыли на капитал на протяжении истории. a

Таким образом, мы вновь встретили у Пикетти некоторые идеи Маркса, но в совершенно иной упаковке. Как и Маркс, Пикетти считает, что доля капитала будет расти, но он отвергает предсказание Маркса о снижении нормы прибыли на капитал. Если капиталоемкость производства будет расти бесконечно, а r не будет снижаться, то очевидно, что система в конце концов перейдет к неустойчивой ситуации, когда весь доход будет получать владелец капитала. Однако этого не происходит, поскольку "превентивные проверки" - войны и периоды гиперинфляции - уничтожают капитал физически или путем разорения кредиторов. Как только запас капитала уменьшается в результате такой проверки, капиталисты возвращаются к своей сизифовой задаче восстановления своего господствующего положения. Если бы не войны и другие бедствия, они бы преуспели, но налогообложение богатства и высоких доходов также может замедлить их.

Описав эту динамику, Пикетти предложил совершенно новый и убедительный аргумент в пользу того, что мирное развитие капитализма приводит к краху системы - не потому, что норма прибыли падает до нуля и капиталисты отказываются от инвестиций (как это сделал бы Маркс), а по прямо противоположной причине: капиталисты, как правило, в конечном итоге становятся владельцами всей продукции общества, а это социально неустойчивая ситуация. С точки зрения Маркса, капиталисты (как класс) терпят неудачу, потому что они не слишком успешны; с точки зрения Пикетти, они терпят неудачу, потому что они слишком успешны. С точки зрения Маркса, капиталисты, конкурируя друг с другом, снижают стоимость производства и уменьшают прибыль. Выражаясь языком Кейнса, в конечном итоге они вызывают эвтаназию рантье. Согласно противоположному мнению Пикетти, капиталисты необычайно успешны. Они продолжают накапливать все больше и больше капитала, но норма прибыли на этот все более изобильный капитал почему-то не уменьшается. В конце концов, им будет принадлежать все. Но это должно спровоцировать революцию, будь то вилы или чрезвычайное налогообложение.

Успех Пикетти заключается в том, что впервые со времен Кузнеца экономистам была представлена альтернативная теория сил, определяющих распределение доходов. Если окинуть взглядом сегодняшнюю картину, то мы можем предложить три теории распределения доходов при капитализме. Во-первых, это теория Маркса, согласно которой растущая концентрация собственности на капитал и снижающаяся норма прибыли в конечном итоге приводят к гибели капитализма через нулевые инвестиции. Во-вторых, у нас есть гипотеза Кузнеца о волне растущего, а затем уменьшающегося неравенства - или, как я утверждал, о последовательных волнах. Такие волны состоят из первой фазы, вызванной технологическими революциями (подъем), за которой следует вторая фаза (спад), характеризующаяся диссипацией технологической ренты, большим изобилием капитала, снижающим норму прибыли, и ростом спроса на социальные трансферты и, следовательно, повышением налогообложения. И, наконец, третья - теория Пикетти о неограниченном капитализме, который, если предоставить его самому себе, сохранит неизменной норму прибыли и приведет к тому, что доля высшего дохода от капитала возрастет настолько, что грозит поглотить всю продукцию общества, и только политическая реакция может предотвратить такой исход. Поэтому неудивительно, что Пикетти делает такой сильный акцент на политике перераспределения и (как в его последующей книге "Капитал и идеология") на идеологиях, которые либо оправдывают высокое неравенство, либо пытаются его ограничить.

Таким образом, сегодня мы находимся в удивительном положении: у нас есть доступ как к бесконечно большему количеству данных о неравенстве, так и к трем относительно четким теориям изменения неравенства при капитализме, которые можно проверить эмпирическим путем.

Социальные таблицы. Вторым значительным событием первых двух десятилетий XXI века стало использование исторических и архивных источников, которые, конечно, существовали уже давно, но стали известны благодаря новым возможностям оцифровки и обработки больших объемов данных с помощью компьютеров. Это положило начало исследованию социальных структур, а значит, и неравенства во многих странах, где сохранились и могут быть найдены данные о профессиональных доходах и оценках доходов различных социальных классов. Такая работа быстро расширяется. В то время как работа Пикетти (основанная на налоговых данных) проливает свет на события двадцатого века, то есть за годы, прошедшие с тех пор, как развитые страны ввели личное налогообложение, социальные таблицы позволяют нам копнуть гораздо глубже, вплоть до Торговой революции, Средних веков и даже более ранних времен.

Чтобы оценить важность социальных таблиц, необходимо знать, что во многих странах до сих пор нет данных о фискальной и налоговой политике, а когда они есть, то касаются только верхней части распределения доходов, поскольку богатые - единственные люди, облагаемые прямым налогом. Только такие данные отображаются в стандартной информации о налоговых платежах. Для всех остальных прямые налоги удерживаются у источника (то есть автоматически вычитаются из зарплаты) или, как это происходит со многими жителями бедных стран, вообще не начисляются. Например, только 7 процентов домохозяйств в Индии платят прямые налоги, указанные в налоговых сводках, а в России и Китае - менее одного процента. Сегодня единственные полные данные по этим странам можно получить из обследований домохозяйств, а в прошлом - из социальных таблиц, если последние удастся составить.

Существует несколько замечательных разработок в области использования динамических социальных таблиц. (Я применяю термин "динамические" к социальным таблицам, которые одинаково или аналогично структурированы по классам или профессиональным категориям, каждая за определенный год, и которые затем связаны между собой путем включения дополнительной информации об эволюции заработной платы, доходов от капитала и т. п.). Питер Линдерт и Джеффри Уильямсон были пионерами в использовании и гармонизации английских/британских социальных таблиц, начиная со знаменитой таблицы Грегори Кинга 1688 года. Они также создали первые социальные таблицы для Соединенных Штатов (1774-1870), о которых говорится в главе 7. Таким образом, они создали первое комплексное долгосрочное исследование распределения доходов в Соединенных Штатах. Совсем недавно Роберт Аллен стандартизировал английские/британские социальные таблицы и свел их многочисленные и разнообразные социальные классы лишь к нескольким ключевым классам. (Я использовал их, а также переработку английских социальных таблиц Линдертом и Уильямсоном в главах 2-4). Аналогичные социальные таблицы были созданы и для Франции (см. таблицу Морриссона и Снайдера в главе 4). И, что очень важно, в недавних работах Хавьера Родригеса Вебера (для Чили, 1850-2009 гг.), Диего Касты и Эрика Бенгтссона (для Мексики, 1895-1940 гг.), а также Марии Г ó мес Ле óн и Германа де Йонга (для Германии и Великобритании, 1900-1950 гг.) были получены чрезвычайно ценные долгосрочные распределения доходов для этих стран. Филип Новокмет сделал то же самое для Чехословакии, Польши и Болгарии. Аналогичным образом Микой Малиновский и Ян Люйтен ван Занден продвинули наши знания о докапиталистическом неравенстве гораздо дальше, чем всего лишь десять лет назад для Польши. Филипп Эрфурт предоставил аналогичные знания для дообъединенной Пруссии и для Баварии накануне революции 1848 года. Эти исследования открывают экономическую и социальную историю изучаемых стран и служат бесценным источником гипотез и данных для других экономистов, социологов и политологов.

На мой взгляд, нет никаких сомнений в том, что увеличение числа подобных динамических социальных таблиц, составляемых на все меньших временных интервалах и охватывающих все большее число стран, изменит наши знания о докапиталистических и раннекапиталистических экономиках и позволит увидеть социальные структуры таких обществ так, как это было невозможно раньше. Особенно многообещающей в этой области является дополнительная работа по Китаю (с его богатыми и неиспользуемыми архивными источниками), Японии, Османской империи и России.

Эта работа сочетает в себе эмпирические исследования с расширенными временными горизонтами, а также включает в себя политические и социальные компоненты. Она показывает, как можно интегрировать исследования неравенства, политики и политэкономии; другими словами, неравенство рассматривается как нечто встроенное в общество.

Глобальное неравенство. Третье очень перспективное направление - это работа по изучению глобального неравенства. Провести такое исследование эмпирическим путем невозможно, пока в большинстве стран не проводятся регулярные обследования домохозяйств (которые являются лучшим или единственным источником подробной информации о распределении по всей стране), и пока нельзя сравнивать уровни цен в разных странах. Однако оба этих эмпирических препятствия были преодолены за последние тридцать лет. Первая проблема была решена, когда Китай и Советский Союз, а затем и постсоветские страны начали обмениваться данными обследований домашних хозяйств, а многие африканские страны стали проводить регулярные обследования. В настоящее время национальные репрезентативные обследования домашних хозяйств охватывают более 90 процентов населения мира и примерно 95 процентов мирового экономического производства. b Не все страны проводят обследования ежегодно, но исследователи могут работать с относительно близкими контрольными годами (скажем, контрольный год каждые три или пять лет) и использовать все доступные обследования, которые попадают в эти временные промежутки. Это совершенно отличается от ситуации 1980-х годов, когда данные по Китаю, советским республикам и большей части Африки не существовали или были недоступны.

Между тем, второе препятствие в значительной степени преодолено благодаря постоянно расширяющемуся охвату и более точной информации, предоставляемой Программой международных сопоставлений, которая позволяет нам сравнивать уровни цен в странах и, таким образом, оценивать реальный уровень жизни во всем мире. Ситуация еще более улучшится, когда появится больше информации о ценах внутри страны, так что (например) исследователи смогут различать уровни цен в разных частях Китая (и, таким образом, получать более точные оценки реального благосостояния). В настоящее время уровни цен в Китае и Индии различают только сельские и городские районы, а для всех остальных стран для корректировки номинальных доходов используется только один средний уровень цен по стране.

Эта эмпирическая работа, как бы важна она ни была, является лишь первым необходимым шагом на пути к тому, что, как мы надеемся, станет глобальной историей, увиденной и отраженной в распределении глобального дохода. Ведь очевидно, что данные о глобальном доходе содержат в себе целые повествования о Великой дивергенции, колонизации, порабощении, деколонизации, успешных и неудачных эпизодах роста, экономическом и политическом подъеме и падении наций. Все эти истории, по понятным причинам, отражаются на доходах, которые получают люди в разных частях света. Изучение данных по крупным странам позволяет нам увидеть, например, как снижение доходов на душу населения в Китае во время Великого скачка и Культурной революции увеличило вклад Китая в глобальное неравенство (сделав китайское население беднее) и привело к росту глобального Джини почти на два пункта, что является огромной величиной. Или как с начала 1980-х годов быстрый рост Китая привел к снижению глобального неравенства, особенно при заданных темпах роста на душу населения, когда Китай был относительно бедной страной. Теперь, когда этот период заканчивается, а средний доход в Китае превышает средний доход в мире, на смену могут прийти другие двигатели снижения глобального неравенства, возможно, Индия и Африка.

Повествование о глобальном неравенстве, о перестановке мест в распределении доходов между различными нациями и классами, еще предстоит вывести из этих данных. Но данные и некоторые первые попытки разработать такой глобальный нарратив уже есть. Отрадно видеть новые книги, в которых повествование о глобальном распределении доходов рассматривается как часть социальных наук в целом, а не только экономики. В идеале эмпирическая работа по глобальному распределению доходов будет сочетаться с широкими глобальными нарративами, характерными для школы Annales, в частности для работ Фернана Броделя и Поля Байроша, а также для теоретиков мировых систем. Именно поэтому в предыдущей главе я подчеркивал жизненно важную неомарксистскую связь между (системным) межстрановым неравенством и внутринациональным неравенством.

В работе, которую я имею в виду, я предполагаю полную интеграцию трех уровней понимания: Во-первых, межстрановое неравенство, влияющее на властные отношения в странах (включая политическое и экономическое господство, колонизацию и т. п.); во-вторых, внутристрановое неравенство, которое, как считали теоретики зависимости, может определяться и способствовать поддержанию неравномерных международных властных отношений (хотя оно также реагирует на внутренние классовые и другие расхождения); и в-третьих, глобальное неравенство между гражданами мира, где преломляются все эти точки зрения.

Мы также должны допустить возможность того, что силы глобализации создадут глобальную элиту и что вытеснение, скажем, богатых американцев богатыми китайцами с их первых мест в глобальном распределении доходов может не оказать большого политического эффекта на неравенство между странами или внутри стран, поскольку глобальный верхний слой может действовать на уровне, отличном от национальных государств. Если мы предполагаем, как и должно быть, что нынешняя глобализация приведет к появлению первой глобальной элиты, то социологи должны подготовиться к решению новых вопросов. Как появление такой глобальной элиты (или даже глобального среднего класса, если он будет создан) отразится на международных отношениях? Для демократии? На коррупцию и налогообложение? Это будут совершенно новые вопросы, которые традиционная социальная наука, всегда принимавшая национальное государство за единицу, в которой происходит большинство политических и социальных соревнований и событий, не изучала. И даже не предполагала.

a С точки зрения производственной функции, для квазификсации r, несмотря на рост соотношения K/L, требуется высокая эластичность замещения (больше единицы) между капиталом и трудом. То есть рост количества капитала недостаточно снижает (или, в предельном случае Пикетти, вообще не снижает) норму прибыли, и доля капиталистов в совокупном доходе растет.

b Следует, однако, отметить, что страны, которые не проводят или не публикуют обследования доходов населения, как правило, являются бедными или находятся в состоянии гражданских войн. Таким образом, в нашу статистику не попадают примерно 10 % беднейшего населения мира. Очевидно, что это вносит смещение в сторону уменьшения в оценки как глобального неравенства, так и глобальной бедности.