@importknig

@importknig

Перевод этой книги подготовлен сообществом "Книжный импорт".

Каждые несколько дней в нём выходят любительские переводы новых зарубежных книг в жанре non-fiction, которые скорее всего никогда не будут официально изданы в России.

Все переводы распространяются бесплатно и в ознакомительных целях среди подписчиков сообщества.

Подпишитесь на нас в Telegram: https://t.me/importknig

Введение

Истоком этой книги послужило письмо от моего агента в начале апреля 2020 года с предложением написать книгу об "экономике пандемии". Я сразу же придумал концепцию "Экономики Феникса", задолго до того, как у меня появилось представление о том, чем может быть сама книга. Название было попыткой отразить оптимизм, который, как надеялся мой агент, я смогу привнести в книгу - истории о предприятиях, процветающих во время и после пандемии, и тому подобное - даже несмотря на то, что мои собственные перспективы и перспективы большинства экономистов, с которыми я общался, были довольно безрадостными.

В то время я смотрел на экономику и видел падающий фондовый рынок, пандемию неплатежеспособности ("Грядет приливная волна банкротств", - гласил один из заголовков New York Times в середине июня, уже после окончания рецессии), все более вероятный финансовый кризис и, конечно, смертельный вирус, бушующий по всему миру, который в основном не контролировался явно некомпетентным президентом США. Никто не верил, что кризис Ковида окажется экономически гораздо менее разрушительным, чем финансовый кризис и Великая рецессия 2008-9 годов; один из моих бывших работодателей даже мрачно предупреждал о том, что он назвал "I-образным восстановлением", которое в итоге окажется еще хуже, чем Великая депрессия 1930-х годов.

В этом контексте мне показалось, что концентрироваться на горстке ярких моментов - рост телеработы, скажем, или вновь обретенная признательность за домашний хлеб - было бы в лучшем случае безвкусно. "Не обращая внимания на смерть и увечье миллионов, подумали ли вы о том, насколько эта пандемия была полезна для собак?".

Пандемия действительно оказалась ужасной. Сотни тысяч американцев погибли, а миллионы - по всему миру. Миллионы американских рабочих мест были уничтожены в считанные недели, многие из них так и не вернулись. Начался национальный и, возможно, глобальный кризис психического здоровья в результате ограничения пребывания дома и кошмара образования и воспитания, которым является виртуальная школа.

Легко было оглянуться вокруг и увидеть пепел - не только отдельных близких, но и всего образа жизни. Люди, которые раньше проводили свою жизнь в самолетах или, по крайней мере, регулярно покидали свою страну, оказались на долгие годы под домашним арестом. Интеграция Китая в остальной мир была резко повернута вспять: поездки как в страну, так и за ее пределы фактически сошли на нет в одночасье. Вездесущность смертельных инфекционных заболеваний, постоянная на протяжении практически всей истории человечества, снова стала фоновым фактом, болезненным гулом, звучащим для одних громче, чем для других, после нескольких блаженных десятилетий, когда о ней практически забыли в повседневной жизни.

И все же, по мере накопления пепла, становилось все легче увидеть очертания феникса, появляющегося из него, особенно в Соединенных Штатах. Богатство росло, причем не только среди богатых, но и среди бедных. Сверхнапряженный рынок труда вызвал "великий отказ от работы", когда люди смогли уйти с нелюбимой работы и найти что-то гораздо более по душе. Место жительства, физически, также стало гораздо более широким выбором и гораздо меньшей необходимостью, чем когда-либо в прошлом - по крайней мере, внутри стран, если не между ними. И при всей раздробленности и криках, была надежда даже в том, как мир действительно объединился в 2020 году, когда миллиарды людей просто не двигались несколько недель подряд в успешной попытке сгладить кривую Ковида и выиграть время для гениальных ученых мРНК, чтобы изобрести волшебную вакцину, которая появилась быстрее и оказалась более эффективной, чем кто-либо смел надеяться в первые дни пандемии.

После того, как в начале 2021 года вакцины начали распространяться, не прошло много времени, как в народе, особенно среди более осторожных и боящихся Ковида, стали раздаваться язвительные возгласы: "Разве вы не слышали? Пандемия закончилась". Пожилые люди, люди с ослабленным иммунитетом, люди, сохранившие шок и ужас от смерти тысяч людей каждую неделю - они будут с недоверием смотреть на то, что они считают безрассудным и опасным поведением невакцинированных или разоблаченных, и задаваться вопросом, о чем вообще думают эти люди.

Я был одним из таких людей - пока в какой-то момент в 2022 году не начал использовать те же слова с гораздо меньшей иронией. В сентябре 2021 года я помогал организовывать большую вечеринку по случаю дня рождения, на которой мы приняли множество мер предосторожности с Ковидом и в итоге не заразились; в июне 2022 года я присутствовал на свадьбе, где пять человек получили Ковид, и общая реакция была такой: "Да, это довольно хорошо, это меньше, чем я ожидал". Эпидемиологически пандемия все еще бушевала; антропологически она стала фактом жизни, неизбежностью, даже чем-то, на что люди начали надеяться, что они заболеют в удобное время.

Когда люди ведут себя так, как будто пандемия закончилась, значит, пандемия закончилась на поведенческом уровне. Тем не менее, две вещи несомненны. Во-первых, пандемия вряд ли будет ликвидирована в ближайшее время на эпидемиологическом уровне. Ковид останется с нами надолго. Жить в этом мире - значит жить с Ковидом, сейчас и в обозримом будущем. Во-вторых, всегда будут люди, для которых Ковид - это суровая и пугающая реальность, которая глубоко меняет их жизнь. Эти люди не могут или не хотят жить, отрицая Ковид, как будто пандемия уже позади.

Эта книга не посвящена эпидемиологическим последствиям Ковида. Вместо этого, это взгляд на длительные способы, которыми микроскопический вирус SARS-CoV-2 изменил мир, причем некоторые из них чрезвычайно масштабны. Covid не является универсальным возбудителем любого эффекта, который вы можете наблюдать, но если вы читаете эту статью в 2020-х годах, есть очень большая вероятность того, что его влияние ощущается на многих путях, которыми сегодняшний мир изменился по сравнению с допандемическими днями. Это может быть очевидно, когда речь идет о таких вещах, как степень, в которой вы можете работать из дома; менее очевидно, когда речь идет о содержимом вашего кошелька Coinbase. Но в большей или меньшей степени это существует практически везде.

Например, когда эта книга готовилась к печати, самой большой экономической проблемой в богатых странах мира была слишком высокая инфляция, впервые за последние десятилетия. Отчасти это было вызвано проблемами в цепочке поставок, которые можно отследить по пандемии. Отчасти это было следствием фискальных решений, которые также были приняты только из-за пандемии. Некоторые из них стали результатом внезапных изменений в рабочей силе, связанных с пандемией. И большая часть этого произошла из-за вторжения Владимира Путина в Украину - что он вполне мог сделать, даже если бы не было пандемии, но это в конечном итоге невозможно узнать. Опуститесь на пару уровней вниз почти от всего, и есть большая вероятность, что вы увидите там пандемию: Это не то, от чего мы можем просто отойти и оставить в прошлом, заявив, что мы вернулись к тому, что было раньше.

С первых дней пандемии средства массовой информации были полны аргументов "это изменит все", некоторые из них были честными предсказаниями, другие основывались больше на надежде, чем на рациональных ожиданиях. Против этого выступали те, кого я называл "средними ревертерами" - люди, утверждавшие, что большинство вещей вернется к своему статусу, существовавшему до пандемии, и что любой, кто был достаточно глуп, чтобы заявить, что Нью-Йорк мертв навсегда, к примеру, вскоре будет доказано, что ошибается. (Нью-Йорк, между прочим, все еще очень даже жив, и я говорю это не только в тот момент, когда я пишу эту статью, но и в тот момент, когда вы ее читаете, возможно, через много лет. Это не книга предсказаний, но это одно из предсказаний, которое мне очень удобно делать).

По своей природе я - злобный реверсант. У журналистов, как правило, очень чувствительный счетчик брехни; мы также довольно циничны и в целом считаем, что необычные заявления требуют необычных доказательств. Мы, скорее, не будем верить в изменяющие мир силы и технологии, чем преувеличивать их. Тем не менее, ни одно глобальное событие масштаба пандемии Ковида не коснется планеты легко. Оно будет иметь последствия, причем долговременные. Они будут глубокими, и многие из них будут неожиданными.

Я надеюсь, что эта книга поможет вам глубже понять некоторые из огромных изменений, которые уже произошли, и подготовит вас к пониманию других, когда они наступят. Легенда о фениксе - это легенда об обновлении и возрождении: цикл, но не медленный и стабильный. Феникс существует в практически неизменном виде сотни лет, прежде чем впечатляющее инферно оборвет его жизнь и создаст пепел, из которого возродится бессмертное существо. Мой тезис заключается в том, что пандемия Ковида - это одна из тех редких вспышек, которые приводят к началу совершенно новой эры. Большинство из нас не настолько стары, чтобы помнить, когда это случилось в последний раз - в 1945 году, но те, кто помнит, никогда этого не забудут. Ковид, вероятно, останется в памяти всех, кто пережил его, и будет иметь такие же далеко идущие глобальные последствия.

Если вам нужен простой индикатор того, насколько значимым является важное событие, вы можете проверить, как долго оно находится в положении P1. P1, что может означать "позиция 1", а может и нет, - это понятие, которое, по сообщениям, использовал президент Барак Обама, и которое интуитивно поняли новостные каналы кабельного телевидения - особенно CNN времен Джеффа Цукера. В любой момент времени есть только один вопрос, на котором все зациклены больше других. С точки зрения новостей и общественного настроения, это самое важное, что происходит в мире, и если вы посвятите этому эфирное время, люди будут смотреть. Если вы посвятите эфирное время чему-то другому, им станет скучно, и они уйдут.

В Америке Дональд Трамп занимал позицию P1 в течение примерно четырех лет до наступления пандемии. Его президентская кампания и президентство были чрезвычайно эффективны в плане высасывания воздуха из всего, что не было Трампом; если при большинстве других президентов можно было неделями не задумываться о том, кто находится в Белом доме, то при Трампе это было невозможно.

Ковид оказался единственной силой, способной превзойти Трампа, оттеснить его на позицию P2. Все, кроме одной, самые громкие истории о Трампе в эпоху Ковида были связаны с Ковидом, и даже во время единственного исключения из правил - попытки переворота 6 января 2021 года - отсутствие маскировки среди участников беспорядков, лишь немногие из которых были привиты на тот момент, убедительно показало, как Трампизм стал криком против ограничений Ковида.

Та часть населения, которая негодовала по поводу того, что она воспринимала как глобальную чрезмерную реакцию на болезнь, все еще имела Ковид в качестве P1, и он оставался на этой позиции не несколько недель, не несколько месяцев, а целых два года (и даже больше). Только когда Россия вторглась в Украину в конце февраля 2022 года, в тот момент, когда вакцины значительно снизили смертность и когда большой всплеск Омикрон начал спадать, произошло событие, достаточно сильное, чтобы вытеснить Ковид с позиции P1 в мире.

В этом заключалось самое большое различие между Ковидом и испанским гриппом 1918 года. Пандемия 1918 года пришлась на конец разрушительной мировой войны, а также на конец эпохи, когда инфекционные заболевания были трагическим фактом жизни; в результате страшная пандемия так и не стала P1. События, которые захватывают воображение всего мира, не всегда измеряются потерянными жизнями. Теракты 11 сентября 2001 года, например, были P1 в течение нескольких месяцев и определяли историю на протяжении двух десятилетий, а жертвами стали менее трех тысяч человек. Судебные процессы над знаменитостями, например, над О. Дж. Симпсоном, могут быть P1 в течение нескольких недель.

Ковид был P1 в течение двух лет. За это время он убил около шести миллионов человек по всему миру, примерно один миллион из которых находился в Соединенных Штатах. Другими словами, он был гораздо более смертоносным, чем большинство войн, и он доминировал в разговорах гораздо дольше, чем большинство войн. Ни одно явление не может обладать этими двумя характеристиками и не иметь серьезных долгосрочных последствий. А последствия 2020 года будут сказываться десятилетиями, в основном в негативном ключе, несмотря на все усилия правительств по смягчению медицинского и экономического ущерба.

Как гласит клише в социальных сетях, Covid "жил в наших головах без арендной платы" в течение двух лет, пуская корни и прорастая усиками. Он изменил жизнь, перенастроил экономику и изменил наше восприятие пространства и времени.

Еще более тревожно то, что все могло бы быть намного, намного хуже. Вакцины «Ковид» несмотря на то, что они были распределены крайне несправедливо, поступили в рекордно короткие сроки. Сам вирус, хотя и был смертельным, но не настолько, как многие другие инфекционные заболевания на протяжении истории, и на момент написания этой статьи кажется разумным надеяться, что наша способность создавать и поставлять вакцины, по крайней мере, в развитых странах мира, позволит нам оставаться на шаг впереди различных мутантов Ковида, которые будут продолжать появляться.

Возможно, самое главное, что рост пропускной способности Интернета за предыдущие двадцать пять лет стал достаточно широким и повсеместным, чтобы позволить компаниям и экономикам по всему миру продолжать работать с удивительной эффективностью, даже когда их сотрудники физически не могли посещать офис. А Соединенные Штаты, в частности, имели то, что экономисты называют "фискальным пространством", чтобы тратить триллионы долларов на поддержание своей внутренней экономики на плаву - что имело значительный положительный побочный эффект и для других стран.

Все это не осталось незамеченным. Глобальная пандемия была не только предсказуема, но и прогнозируема. Мы знали, что это произойдет, но почти ничего другого не произошло в соответствии с ожиданиями. В тщательно продуманных военных учениях 2019 года, проведенных Университетом Джона Хопкинса, Инициативой ядерной угрозы и Economist Intelligence Unit, были перечислены страны, наиболее подготовленные к пандемии, и США заняли первое место в этом списке. Однако вскоре Америка взлетела на вершину мировых таблиц смертности по причинам, лишь отчасти обусловленным некомпетентностью ее президента.

В течение кризиса финансовые рынки демонстрировали поразительную волатильность - ключевой признак того, что они крайне плохо предвидели, что произойдет дальше. Аналитики почти повсеместно были слишком пессимистичны в своих прогнозах, как в отношении того, насколько сильно компании пострадают от пандемии, так и в отношении того, как быстро они смогут восстановиться.

В самых необычных уголках рынка спекулятивные безумства вспыхивали снова и снова - GameStop, AMC, криптовалюты вроде Dogecoin, НФТ вроде CryptoPunks. После этого достаточно легко придумать, почему это могло произойти: ФРС, избыточная ликвидность, скука в изоляторе, социальные сети, что-то еще, что-то еще. Однако эти события были совершенно неожиданными, как и внезапный захват Китаем Гонконга, или успешный штурм Капитолия в январе 2021 года, или то, как в мае 2020 года "Жизни чернокожих" внезапно стали общепризнанной материей. (Опросчики были поражены тем, как быстро изменилось общественное мнение по этому вопросу по сравнению с первой волной маршей Black Lives Matter в 2014 году, и всего несколько месяцев спустя были так же поражены тем, как быстро общественное мнение по тому же вопросу вернулось к тому, что было до пандемии). Даже более мелкие изменения, такие как появление ресторанов на открытом воздухе в качестве постоянной части городского пейзажа Нью-Йорка, были совершенно непредвиденными.

Пережить столько неожиданных событий - значит на собственном опыте убедиться в том, что жизнь не является нормально распределенной, что то, чего мы ожидаем, часто не происходит, и что то, о чем мы и не мечтали, может перевернуть нашу жизнь завтра. Сама пандемия является тому примером: При всем том, что многие из нас теоретически знали о серьезной возможности ее возникновения, очень немногие из нас задумывались о том, как мы можем отреагировать, если такое событие действительно произойдет.

Идея этой книги заключается в том, что неожиданности еще не закончились. Шок и травма пандемии, ее долгосрочные отрицательные и неожиданные положительные стороны не остались полностью в прошлом: Они будут проявляться еще многие десятилетия, точно так же как шок и травма Второй мировой войны формировали личное и геополитическое поведение в течение полувека после ее окончания.

Я, например, не способен предвидеть сюрпризы - если бы я мог, они не были бы сюрпризами. Вместо этого я хочу попытаться немного разобраться в том, как Ковид уже изменил мир, и создать основу для размышлений о будущих сюрпризах, чтобы легче было понять, что может лежать в основе необычных и неожиданных вещей, которые наверняка нас удивят, и как много из этого можно с пользой проследить до лихорадочных дней пандемии.

Я многому научился во время пандемии, и этот процесс был довольно изнурительным. Сейчас у меня вторая половина жизни, и поэтому для меня естественно желание понять мир, применяя все, чему я научился за те сорок восемь лет, которые я провел на этой земле до пандемии. Так происходит с возрастом: Вы узнаете меньше нового, реже меняете свое мнение и все больше полагаетесь на эвристику и короткие пути, которые хорошо помогали вам в прошлом. Но любой, кто подошел к пандемии с таким мышлением, упустил очень многое - и вполне мог оказаться в темном и опасном месте.

Возьмем, к примеру, ГМО (генетически модифицированные организмы) - культуры, генетически сконструированные для того, чтобы эффективнее кормить мир. Они спасли жизни людей и накормили голодных; они также принесли много денег частным корпорациям и оказались чрезвычайно противоречивыми среди людей, которые считают, что все неестественное, вероятно, плохо или как-то вредно.

До пандемии настроения против ГМО были в значительной степени племенными - это был легкий способ принадлежать к определенной группе людей, которые заботятся об окружающей среде, едят органическую пищу и вообще считают, что естественное - это хорошо, а неестественное - плохо. Такие люди находят ценность в маркировке "без ГМО" на упаковке продуктов питания и готовы платить за нее больше, или, по крайней мере, чувствовать себя успокоенными. Между тем, многие из нас, кто не имеет ничего против ГМО, не видят особого вреда в такой маркировке - это просто способ сделать продукт привлекательным для максимального количества людей.

Это изменилось во время пандемии, когда многие из тех, кто не решался есть генетически модифицированную пищу, не решались принимать генетически модифицированные вакцины, которые гордо демонстрировали свое наследие в технологии мРНК. Такие люди, как правило, не составляли огромную часть проблемы антивакцинации - правые либертарианцы или MAGA, как правило, были гораздо более ярыми и гораздо более вредными для общества, чем левые хрустящие гранолой типы. Но корень проблемы был одинаков для обеих сторон: Чем меньше вероятность того, что вы измените свои допандемические убеждения, или предположения, тем более ограничены вы были в том, как реагировать на новый коронавирус и требования, которые он предъявлял обществу. Оказалось, что многие из этих ограничений оказались в лучшем случае бесполезными, а в худшем - откровенно вредными.

Назовите это эпистемическим кризисом Ковида. Миллионы людей почувствовали, что их легкая зависимость от твердых фактов уходит у них из-под ног. Эпистемический кризис трудно измерить, и он никогда не был так заметен, как пандемия общественного здравоохранения, хотя эти два явления тесно переплетены. Но он вверг большую часть населения в некомфортную сферу того, что экономист Джон Кей и бывший глава Банка Англии Мервин Кинг называют радикальной неопределенностью. Это сфера, с которой технократы постепенно приходят к согласию, но она далеко не принята населением в целом.

В конце концов, к 2020 году мы уже давно достигли такого уровня развития науки и техники, когда большинство вещей, которые нам нужно знать о мире, можно было узнать очень легко. Компания Google, основанная в 1998 году, во время пандемии стала стоить почти 2 триллиона долларов благодаря своей непревзойденной способности выполнить обещание, данное корпоративной миссией: "Организовать мировую информацию и сделать ее универсально доступной и полезной".

За время пандемии мы привыкли находить все факты, которые могли бы нам понадобиться, за считанные секунды. Однако в новой реальности почти ни один из фактов, которые нам так хотелось знать о мире, не был известен вообще никому.

В результате, по крайней мере для меня, это был краткий курс эпистемического смирения. Я давно горжусь тем, что у меня есть классическая склонность трейдера к "сильным мнениям, которых он слабо придерживается" - это очень удобный профессиональный навык, если вы блогер. Посты, в которых я меняю свое мнение или признаю, что был неправ, - это самое важное, что я пишу. Но та частота, с которой мне приходилось менять свое мнение во время пандемии, была такой, с какой я никогда не сталкивался.

В начале пандемии, например, Ковид в основном считался микробом. Он жил на поверхностях в течение страшно долгого времени, а затем люди прикасались к этим поверхностям, а затем прикасались к своему лицу, и так они заражались Ковидом. Вся страна, более или менее мгновенно, приняла новый ритуал чистоты - мыть руки с мылом в течение двадцати секунд. После этого можно было прикоснуться к лицу, но если прикоснуться к чему-либо еще, особенно если это было на улице, это немедленно вернет вас в состояние нечистоты, которое можно было устранить только еще одним двадцатисекундным мытьем рук.

Мытье рук объединяло страну, по крайней мере, до тех пор, пока до некоторых из нас не дошло, что история с двадцатью секундами, как оказалось, не имеет под собой никакой научной основы, и что фомиты - неодушевленные предметы, которые могут стать переносчиками болезней - не являются тем способом, которым Ковид действительно распространяется.

Это была одна из первых областей эпистемической развилки. Я принял идею, что мне не нужно беспокоиться о фомитах, и отправил в дальний угол хозяйственного шкафа коробки с тонкими белыми перчатками для работы с предметами искусства, которые моя жена купила нам, чтобы мы надевали их, выходя из квартиры. В разговоре я употреблял слово "фомиты", и люди понимали, о чем я говорю, или, по крайней мере, делали вид, что понимают. (Я, однако, проводил черту в слове "нозокомиальный").

Миллионы других, однако, либо не изменили своего мнения, либо изменили его гораздо медленнее. Есть что-то обнадеживающее в ритуалах чистоты, и есть что-то сложное в том, чтобы изменить свое мнение, и ни разу никто из представителей власти не вышел и не сказал прямо, что нам не нужно беспокоиться о заражении Ковидом, скажем, от кнопки лифта.

Таким образом, театр гигиены никогда не исчезнет, особенно в индустрии гостеприимства. Как только факт становится общепризнанным, он остается общепризнанным для многих людей, а гигиена хороша тем, что это то, над чем люди имеют достаточно большой контроль. Они могут сами соблюдать правила гигиены, они могут ожидать соблюдения правил гигиены от своих поставщиков, а это, в свою очередь, создает обнадеживающую степень самостоятельности перед лицом бессердечного, аморального вируса.

Так была подготовлена сцена, по крайней мере, на следующие два года. Ковид был эпистемическим двойным ударом: он затмил глобальную экономику и стал главным источником разговоров и беспокойства именно в тот момент, когда мы знали о нем меньше всего. Все учатся в разном темпе, и у всех разная склонность к переосмыслению того, что они думали, что знают, по мере появления новой информации. Это одна из причин, по которой было мало причин для сокращения перформативно-чистоплотных реакций на Ковид, а также причина, по которой многим группам населения потребовалось много времени, чтобы начать носить маски.

Будучи финансовым журналистом, после того как экономика восстановилась с поразительной и неожиданной скоростью, я быстро потерял счет людям, которые говорили со мной о кризисе безработицы или о том, что богатые становятся богаче, а бедные - беднее, хотя все данные ясно показывали, что бедные богатели во время подъема даже быстрее, чем богатые. Кризис развивался так быстро, что позволил почти всем уже сложившимся мнениям в какой-то момент укрепиться - и, как и подобает человеку, большинство людей с гораздо большей вероятностью воспримут такую информацию, чем информацию, указывающую в противоположном направлении.

В начале 2021 года новый ритуал чистоты в виде вакцинации покажет, насколько разным может быть отношение к пандемии. Прививка или отказ от прививки с самого начала были не просто вмешательством в общественное здравоохранение - они имели политический и почти квазирелигиозный подтекст.

Конечно, это имело медицинское значение, но в конечном итоге это также имело много полезного из того, что ритуалы чистоты использовали на протяжении тысячелетий, а именно - создание классов чистых и нечистых. Чистые - вакцинированные - должны избегать любых контактов с невакцинированными нечистыми, опять же из чувства, что, избегая таких контактов, они получат власть над болезнью. Значительная часть моих читателей в Твиттере считает, что избегать непривитых - это только начало: Такие люди также должны понести наказание, вплоть до отказа в приеме в больницу.

Такие настроения были естественным продолжением общей лихорадки, охватившей Соединенные Штаты - и, по сути, большую часть остального мира, - когда пандемия Ковида сочеталась с высокой риторической температурой, связанной с кампанией по переизбранию Дональда Трампа в 2020 году. Это было настолько очевидно, что я даже не пытался начать писать эту книгу до инаугурации Джо Байдена: Мозговой туман, вызванный Трампом, был, пожалуй, так же плох, как и все, что было вызвано Ковидом.

Когда я начал писать книгу, я старался оставаться верным эпистемическому смирению, которому я учился снова и снова в течение предыдущих месяцев. Эта книга не претендует на то, чтобы рассказать вам "всю правду" о Ковиде или его долгосрочных последствиях. Вместо этого я постарался сохранить в памяти то, о чем я много думал в первые дни постоянного мытья рук и глубокой очистки - обреченную планету Голгафринчам из комического романа Дугласа Адамса "Ресторан на краю Вселенной".

Жители Голгафринчама делили население на три класса. Был класс А - правители и мыслители. Был класс С, люди, которые выполняли полезную работу, обеспечивающую комфорт классу А: мясники, водители, люди, меняющие вам постельное белье. А затем был класс В, посредники: "телефонные дезинфекторы, менеджеры по работе с клиентами, парикмахеры, продюсеры усталого телевидения, продавцы страховок, кадровики, охранники, руководители по связям с общественностью и консультанты по управлению".

Класс В убедили подняться на борт космического корабля, который в конце концов упал на Землю, объяснив тем самым обилие таких людей на этой планете. Они ошибочно полагали, что класс А и класс С присоединятся к ним в космосе, тогда как на самом деле космический корабль был планом, придуманным двумя другими классами, чтобы полностью избавить Голгафринчам от людей класса В. Что касается класса А и класса С, то они остались на Голгафринчаме. Что касается классов А и С, то они остались на Голгафринчаме, но ненадолго, поскольку все население вскоре было уничтожено вирулентной болезнью, подхваченной через грязный телефон.

Идея, от которой я не мог избавиться, по крайней мере, в начале, не была идеей экзистенциального краха как следствия эпистемического высокомерия, это была просто идея, что такие мелочи, как дезинфекция телефонов, могут спасти огромное количество жизней. Только позже я начал думать о том, что все пандемии характеризовались фатальным невежеством - действительно, фатальное невежество - это не столько человеческий недостаток, сколько человеческая константа.

И наоборот, самые большие успехи пандемии были достигнуты благодаря тому, что они противоречили общему мнению, сложившемуся в предпандемические годы. В мире вакцин до появления SARS-Cov-2 исследователи мРНК изо всех сил старались, чтобы их воспринимали всерьез, а крупнейшие в мире компании по производству вакцин - такие, как GlaxoSmithKline, Merck и Sanofi- все пытались использовать более традиционные пути создания вакцин.

Отечественные фармацевтические компании эпохи Covid - BioNTech и Moderna - закончили 2019 год с оценками в 7,7 млрд долларов и 6,6 млрд долларов соответственно, что едва ли можно назвать ошибкой округления по сравнению со стоимостью GlaxoSmithKline и Sanofi в 120 млрд долларов или около того. Самые богатые и технологически развитые компании в мире фактически отвергли мРНК как работоспособную технологию - до того, как она спасла планету.

Не менее впечатляющим было то, как разрозненные структуры правительства США - обе партии в обеих палатах Конгресса, Белый дом, Казначейство и, самое главное, Федеральная резервная система - сумели объединиться, чтобы обеспечить такой уровень экономического стимулирования, который был беспрецедентным, по крайней мере, со времен плана Маршалла, если не когда-либо. Более того, эти расходы сработали: К середине 2021 года в Америке было больше хорошо оплачиваемых рабочих мест для тех, кто хотел их получить, меньше голода, меньше бедности, выше зарплаты, меньше неравенства и больше богатства для рядовых американцев, чем в докризисный период. Ни один из этих результатов не был ожидаемым - экономисты всего политического спектра были искренне удивлены тем, как быстро восстановилась экономика. Большинство из них, в результате, были вынуждены вернуться назад и провести серьезную рекалибровку своих макроэкономических моделей.

Эта конкретная пандемия должна была окончательно сломить высокомерие эпохи Google. Но против такого смирения выступила приливная волна денег, которая разлилась по стране, оставив сотни миллионов американцев богаче, иногда намного богаче, чем они когда-либо были в своей жизни. Богатство, как правило, заставляет большинство людей считать себя умными, особенно когда оно приходит благодаря спекулятивным ставкам против зерна - то, что мы наблюдали в беспрецедентном количестве во время пандемии. Криптоактивы, в частности, создали несметное количество миллионеров, ни один из которых не умел смиряться.

На каком-то уровне, конечно, взгляды на мир у всех изменились, сознательно или нет. Вспомните март 2020 года, когда мы наблюдали экспоненциальное распространение вирусов, не представляя, когда это может закончиться - наше невежество в этом вопросе было очевидным для всех. Где-то, на миллиметр ниже поверхности, большинство из нас втайне верили - без каких-либо доказательств - что человеческие знания продвинулись настолько, что мы можем справиться с вирусом-изгоем так же легко, как, скажем, с оспой. Но "мы" в этой конструкции, похоже, никогда не включало "меня". Победа в борьбе со смертельным вирусом была делом рук других людей - экспертов в области общественного здравоохранения, и особенно людей из важных агентств с аббревиатурой из трех букв, таких как ВОЗ (Всемирная организация здравоохранения) или ЦКЗ - американские Центры по контролю и профилактике заболеваний.

Первой важной вещью, которую узнало большинство людей, было то, что коллективные действия - настоящее "мы" - были центральной, необходимой частью любой успешной попытки контролировать вирус. Только когда мир остановился, когда миллиарды людей просто прекратили все свои дела и остались дома, первая, самая страшная фаза кризиса начала выравниваться.

Впереди было еще много уроков, хотя ни один из них не был столь универсальным. Как жительница Нью-Йорка, я пережила пандемию совсем иначе, чем моя сестра из Новой Зеландии, хотя, конечно, нас объединяло то, что мы не могли видеться лично более двух лет. Пандемия радикально изменила почти все аспекты нашего понимания и жизни в мире: от того, как мы думаем о смерти и болезни, до того, как мы ориентируемся в городах, от полезности доверия до власти правительств, от того, как мы ощущаем течение времени, до того, как огромные новые области нашей жизни стали опосредованными экранами. Поэтому вполне логично, что его долгосрочные последствия будут глубокими.

В международном масштабе за пару месяцев произошло больше изменений, чем за несколько десятилетий. Более или менее за одну ночь "Ковид" создал барьеры между странами и даже между внутренними государствами, подобных которым не было на памяти человечества. В таких ранее открытых странах, как Новая Зеландия и Вьетнам, был введен сверхжесткий пограничный контроль, возник вакцинный национализм - накопление излишков вакцины внутри страны, даже когда в других странах в ней была острая необходимость.

В этом смысле кризис Ковида был небольшим испытанием для климатического кризиса: Могут ли страны сотрудничать на международном уровне из коллективных интересов? Или внутреннее политическое давление сделает это невозможным? Первые данные были не очень хорошими. Попытка COVAX централизовать производство и распространение вакцин провалилась, а первые истории экономического успеха в Китае и США произошли именно потому, что не требовали международной координации.

Таким образом, имеются все предпосылки для действительно глубоких всемирно-исторических сдвигов. Первая мировая война - Великая война - уничтожила королей и империи. Она впервые привлекла женщин к труду. Она создала целые новые страны, включая Польшу и Прибалтику . Она стала причиной значительных достижений в медицине, особенно в области психического здоровья, включая лечение того, что сейчас известно как посттравматический стресс, а тогда было известно как снарядный шок.

Вторая мировая война была еще более значительной - событие настолько ужасное, что человечество впервые собралось вместе как вид, чтобы пообещать: больше никогда. Из этого императива возникли Организация Объединенных Наций, Европейский Союз и десятилетия геополитического консенсуса, подкрепленного постоянными армиями, насчитывающими миллионы человек и триллионы долларов материальных средств, которые были направлены на устранение гипотетической будущей чрезвычайной ситуации.

Пандемия может оказаться не столь значимой в долгосрочной перспективе, как две мировые войны, но она может стать таковой. Даже если она будет иметь лишь малую часть долгосрочных последствий, она все равно может стать доминирующей силой в национальной и международной политической экономике на десятилетия вперед.

Стоит помнить, что Covid появился в то время, когда среднесрочные последствия мирового финансового кризиса породили хаос в Белом доме в лице Дональда Трампа; он также появился в совершенно буквальный момент "сделай или умри" в плане глобальной координации действий по решению проблемы изменения климата. Мы никогда не узнаем наверняка, как сложились бы контрфактические ситуации без Ковида, в частности, был ли бы Трамп переизбран, но даже если вирус не изменил исход выборов 2020 года, последствия его поляризующего удара будут ощущаться еще много лет.

Личные взаимодействия также были поляризованы. Американский кризис до вакцинации характеризовался тем, что я считаю первым следствием закона Вайсберга. Закон Вайсберга, названный в честь моего друга Якоба Вайсберга, который его придумал, гласит: "Любой еврей, более религиозный, чем вы, - психически ненормальный, а любой еврей, менее религиозный, - самоненавистник".

Нечто подобное можно сказать и о вирусной паранойе. Все более параноидальные, чем вы, перегнули палку, в то время как все менее параноидальные не только подвергают себя риску, но и ведут себя глубоко социально безответственно.

Этот спектр был заметен и в эпоху вакцинации. Одна из многих вещей, которые удивили меня в этом кризисе, - это то, как люди на осторожном конце спектра до вакцинации оставались очень нерешительными в таких вещах, как обед в закрытом помещении или снятие масок, даже после того, как они выздоровели от Ковида, были привиты или и то, и другое. С другой стороны, меня не удивило то, как люди убеждали себя в том, что морально правильный поступок - это еще и корыстный поступок: прививка, в частности, давала получателю вакцины моральное превосходство над непривитыми или, по крайней мере, над теми, кто имел доступ к вакцине, но не воспользовался ею. Напряженность между привитыми и непривитыми - с большим количеством самодовольства с обеих сторон - будет проявляться в неожиданных местах еще долгие годы.

В более широком смысле любая травма имеет долгосрочные последствия, а глобальная травма имеет глобальные последствия, многие из которых станут заметны только через годы. В этой книге я собираюсь посмотреть на то, что изменилось, через три линзы.

Часть 1. Время и пространство

Глава 1. Новая ненормальность

КОВИД СЛОМАЛ ВРЕМЯ.

"Время больше не имеет смысла" - эту фразу я использовал еженедельно, иногда даже ежедневно, на протяжении большей части пандемии. Записывая свой подкаст в конце декабря 2021 года, я обнаружил, что практически невозможно отличить события мая 2020 года от событий, произошедших годом позже, в мае 2021 года - все было смешано в один год Ковида, который начался в марте 2020 года и закончился только вторжением России в Украину в феврале 2022 года.

Когда я спросил своих друзей, в какие страны они ездили в 2019 году, никто из них не смог ответить без поиска. Были "времена до" и были "времена Ковида", и и те, и другие превратились в неразличимую массу.

С появлением Ковида я стал использовать один из ментальных ярлыков для размышлений о жизни: "Новая ненормальность". Это игра на концепции финансовых рынков "новой нормы", которая была популяризирована Мохамедом Эль-Эрианом из PIMCO в мае 2009 года - идея о том, что мир вступает в длительный период низкого роста. Это также игра на идее нормального распределения - знакомой колоколообразной кривой , где большинство вещей нормальны, находятся вблизи центра кривой, а отклонения редки. Во время пандемии, напротив, Красная королева, которая, как известно, до завтрака верила в шесть невозможных вещей, чувствовала бы себя как дома.

Наше новообретенное восприятие времени четко вписывается в рамки "нового ненормального"; во время пандемии оно стало необычайно эластичным. Нормальное время работает предсказуемо: В детстве оно идет мучительно медленно, с возрастом ускоряется, и у нас всегда есть довольно четкая (если не всегда точная) мысленная хронология того, какие события произошли раньше, чем другие события. Во время пандемии ничего этого не было.

Для начала, в эпоху Ковида целые группы населения увидели, как их стремительно развивающийся мир делает то, чего они никогда не видели раньше: Он резко замедлился.

Например, первоначальное сопротивление закрытию домов исходило не из позиции либертарианства, а скорее из позиции "у меня нет на это времени". Нам было куда пойти, чем заняться, с кем встретиться. Мы не могли представить себе, как жизнь может протекать в условиях строгой изоляции в течение какого-либо периода времени, превышающего примерно двадцать четыре часа.

Если говорить только о себе, то я, конечно, уже заранее осознавал, что крупная глобальная пандемия может разразиться в любой момент: Это был известный риск. Но в моем сознании все последствия были связаны со здоровьем: Все они были связаны с болезнью или смертью. В тех случаях, когда я задумывался о том, каково это - пережить пандемию, - хотя, конечно, это случалось нечасто, я обычно останавливался на последствиях первого порядка: заболеть и, возможно, умереть. В конце концов, именно на этом сосредоточено большинство историй чумы: бубоны, кровавые смерти, мышиные переносчики. А не на людях, сидящих по домам, социальном отдалении, отложенных свадьбах. Но это, конечно, и был жизненный опыт пандемии; за исключением людей, страдавших от длительного Ковида, болезни были скорее исключением, чем правилом.

То, что оставалось с нами каждый день, не было болезнью, это были маленькие и большие способы, с помощью которых наши обычные привычки - от поездок в метро до ежегодной поездки на День благодарения к родителям - были нарушены, и весь мир стал казаться глубоко и странно незнакомым.

Нам всем нужны привычки - они освобождают нас от необходимости концентрироваться на главном. По своей природе привычки зависят от времени: Это вещи, которые происходят по регулярному, предсказуемому графику. Когда в марте 2020 года эти графики были в одночасье разрушены, это вывело весь мир из равновесия. Это была одна из причин, почему все ощущалось так лихорадочно, так интенсивно. Мы не замечаем того, к чему привыкли, и обращаем гораздо больше внимания на все странное и новое, каким бы банальным оно ни было по своей сути.

Мы также склонны выбирать свои привычки: Если нам не нравится что-то делать, вряд ли это войдет у нас в привычку. В 2020 году ситуация снова радикально изменилась. Представители среднего класса и семьи, выкроившие свой кусочек американской мечты, оказались в условиях ограничений, которые они никогда бы не выбрали для себя. В других странах, например, в Австралии, все было гораздо хуже: Мельбурн находился под сверхстрогой изоляцией - гораздо более жесткой, чем большинство американцев, - в общей сложности почти девять месяцев.

В замке радиус нашего мира резко сократился. Начался синдром "застрявшего дома" со всеми сопутствующими раздражителями и пагубными последствиями для нашего психического здоровья. Дни растягивались, наполненные не радостью от втискивания множества дел в насыщенный день, а скорее готовкой, уборкой, уходом за детьми и, конечно, бесконечными встречами с Zoom. Время летит, когда весело, а это означало, что для большинства из нас оно замедлилось.

Однако настоящая проблема заключалась не в медлительности времени, а в его лиминальности. Вся текстура времени изменилась: вместо того чтобы просто двигаться вперед, быстрее или медленнее, оно ощущалось , как будто едешь на циркумбендибусе по неизвестным местам. В реальном времени можно было следить за указателями "объезда", которые передавали власти или эпидемиологическая необходимость, но карты не было, потому что никто не знал, куда мы направляемся.

Когда я проходил процесс получения грин-карты в 2006 году, мне приходилось проходить через странный ритуал каждый раз, когда я въезжал в Соединенные Штаты. Я предъявлял свои документы иммиграционному офицеру, который изучал их, а затем находил человека, который проводил меня в "комнату".

Комната, о которой идет речь, была довольно большой - в ней, вероятно, было около сотни мест, большинство из которых пустовали, все они были расположены аккуратными рядами, напротив низкой сцены, на которой сидела горстка таможенников. Мой сопровождающий брал мои документы и складывал их в стопку на одном конце сцены, а мне велели занять место и ждать. Ветераны этого процесса знали, что в ручную кладь всегда нужно брать с собой что-нибудь для чтения, поскольку нам не разрешали пользоваться телефонами.

Время от времени один из офицеров называл имя, и человек на стуле подходил к сцене, вступал в разговор и - если все шло хорошо - получал обратно свой паспорт и другие документы и мог вернуться к выдаче багажа и таможне. Вскоре стало ясно одно: документы не рассматривались в порядке живой очереди. Иногда казалось, что все происходит наоборот: сопровождающие кладут бумаги в стопку, а офицеры на сцене просто берут все, что попадется под руку, и в результате получается система "последний пришел - первый обслужен". Каждый раз, когда я приходил туда, я видел, как люди приходили после меня и уходили раньше меня; я также уходил, а другие люди, которые уже были там, когда я пришел, все еще ждали. Никто из нас никогда не разговаривал друг с другом; в комнате стояла жуткая тишина.

Комната вызывала глубокий дискомфорт у всех, кто туда заходил - дискомфорт, вызванный лиминальностью и неопределенностью. Комната была промежуточным пространством, воздушным местом лимба. Для офицеров на сцене это было их обычное рабочее место, но для остальных это было похоже на странный белый мир в конце фильма "2001 год: космическая одиссея" в плане его незнакомости и нашей неспособности ориентироваться в нем с помощью собственной сообразительности и способностей. Мы оказались в непрозрачной системе, из которой мы не имели возможности выйти; все зависело от безликой системы, применяющей правила и процедуры, о которых мы ничего не знали.

Хуже всего было ждать в зале, не зная, когда назовут твое имя. Вероятно, в среднем я провел в зале меньше времени, чем в очереди в Di Palo's в Маленькой Италии, чтобы купить моцареллу и прошутто. Но в Di Palo's вы можете видеть свой прогресс; вы можете видеть, сколько людей стоят впереди вас в очереди, и у вас есть ощущение, что количество времени, которое вам еще придется подождать, прежде чем вас обслужат, уменьшается на одну минуту в минуту. Подождите десять минут, и вы на десять минут ближе к тому, чтобы получить еду.

Именно поэтому часы прибытия на станциях метро и автобусных остановках так успокаивают: Они успокаивают пассажиров, что поезд или автобус уже в пути. Этот же синдром объясняет, почему так неприятно сидеть в пробке: Когда вы останавливаетесь в пробке, вы не знаете, как долго вы можете там простоять. В Google Maps должна быть настройка, которая говорит: "Просто избегайте плохих пробок; даже если поездка займет больше времени, я лучше буду двигаться все время, чувствуя, что продвигаюсь вперед, чем сидеть и никуда не ехать значительную часть пути". Многие люди выбрали бы этот вариант - и если бы иммиграционные власти в аэропорту Кеннеди заботились о психическом благополучии людей, прибывающих в страну, они могли бы изменить мир к лучшему, просто повесив таблички в стиле DMV, показывающие людям, где они находятся в очереди.

Когда разразилась пандемия, все мы оказались в "лимбе" в стиле Кеннеди, без каких-либо указаний на то, когда мы сможем выйти. Додай Стюарт, в New York Times, диагностировал «коллективное чувство безрадостной бесцельности».

Писатель Бен Дольник выразился иначе: "С марта я (и, что более важно, все человечество) живу внутри набора массивных скобок", - написал он в июле 2020 года. "Наша жизнь, какой мы ее знали до коронавируса - темы наших дней, идущих четко по расписанию, глаголы каждого нашего часа, продуманно выбранные - была приостановлена". Он не знал, как долго продлится это забвение; все, что он мог сделать, это с тоской рассуждать о том, сколько времени пройдет, "пока Бог или Merck благословит нас конечным парентезом".

Это была главная надежда - что вакцина положит конец пандемии - и, конечно же, она рухнула, поскольку вакцина ничего подобного не сделала. Скобка осталась открытой, и чувство постоянной дискомбобированности сохранялось у миллионов людей вплоть до 2022 года.

Некоторые люди решили закрыть скобки силой воли. С первых дней пандемии находились люди, которые говорили, что "это просто плохой грипп", что у них нет желания жить в страхе перед инфекционным заболеванием, что оно действительно вредно только для пожилых людей и людей с уже существующими заболеваниями, и что в результате они не изменят своего поведения. Люди, у которых тест на Covid оказался положительным, заявили, что у них "естественный иммунитет" и поэтому им нет необходимости жить в условиях ограничений, налагаемых общественным здравоохранением. После появления вакцины группам людей стало еще проще решить, что пришло время "вернуться к нормальной жизни".

Такие решения не могут приниматься в одностороннем порядке, именно поэтому по всему миру начались шумные демонстрации против обязательных масок и других признаков пандемии в области общественного здравоохранения, в которых приняли участие все - от дальнобойщиков в Канаде до инструкторов по йоге в Новой Зеландии. Если вы перемещаетесь по миру, где предприятия и потенциальные работодатели просят вас предоставить подтверждение вакцинации и где во многих ситуациях от вас требуют носить маску, значит, скобка пандемии явно не закрыта - вы все еще живете в неопределенности. Для того чтобы период беспокойства закончился, вам нужно, чтобы все - или, по крайней мере, значительное большинство людей - пошли дальше. Поскольку этого не произойдет без участия правительства, демонстрации неизменно направлены против законодателей, по причинам, которые я окончательно понял после посещения Англии зимой 2021 года.

И я, и моя жена живем за три тысячи миль от ближайших родственников - она калифорнийка, я англичанин, а мы живем в Нью-Йорке. Из-за физического расстояния и всплеска Дельта Ковида мы никак не могли провести рождественские праздники до вакцинации 2020 года с родственниками. Однако год спустя такие праздники стали возможны, хотя и затруднительны, учитывая всплеск Омикрона, и мы оказались в Великобритании в конце декабря 2021 года.

Когда я впервые переехал в Нью-Йорк в конце 1990-х годов, мне нравилось говорить, что у Нью-Йорка больше общего с Лондоном, чем с остальной частью США. Я бы так больше не сказал, но все же, впервые вернувшись в Великобританию после января 2020 года, я не был готов к тому, что увидел в плане отношения общества к Ковиду, или к огромному разрыву между позицией людей, с которыми я общался, с одной стороны, и поведением обычных лондонцев, которых я видел, с другой.

Нью-Йорк был городом, где широко соблюдались протоколы общественного здравоохранения. Когда вы заходили в метро, обычно можно было встретить пассажиров, которые не носили маску, закрывающую рот и нос, но они были исключением, а не правилом. Более того, люди, не соблюдавшие правила, явно нарушали общественные нормы. Некоторые из них, как и большая часть бездомных, имели уже существующие проблемы с психическим здоровьем; другие, как группы пьяных или обкуренных детей, вышедших на вечер в город, упивались своим бунтарством. Чего не увидишь, скажем, у профессионала среднего класса, который едет на работу в метро в костюме и совсем без маски.

Например, однажды утром в пятницу в октябре 2020 года я ехал в поезде A из Бруклина в Манхэттен, возвращаясь после записи своего еженедельного подкаста. Растрепанный мужчина, явно бездомный, время от времени вставал и бросал на меня взгляды, а в конце концов подошел ко мне, держа в руках листок бумаги с подробной информацией о городских службах в центре Бруклина и аккуратной пометкой, что ему нужно выйти из поезда на станции Хойт-Шермерхорн. Он хотел убедиться, что вышел на нужной остановке; я был рад услужить. Но это взаимодействие также было сопряжено с дискомфортом с обеих сторон, благодаря пандемии - дискомфорту, который еще больше усилился из-за женщины, сидевшей напротив нас, которая начала скрючиваться и кашлять в бейсболку. Я сочувствовал, но в то же время был в ужасе и не мог дождаться, когда выйду из машины.

Все в метро осознавали, как они ориентируются в пандемии, и хотя, конечно, было много случаев, когда мне хотелось, чтобы некоторые люди вели себя по-другому, я в целом понимал, что эти люди просто проявляли совсем другую склонность к риску, чем я сам. Они знали, что рискуют заразиться Ковидом или передать его другим, и им было комфортно или, по крайней мере, они смирились с этим риском.

Лондон был совсем другим. Даже в разгар вспышки Омикрон, когда количество случаев заболевания на местах ежедневно достигало новых рекордных значений, преобладало, похоже, не столько сознательное открытое отношение к риску, сколько блаженное отрицание. В лондонском метро, например, существовали четкие правила ношения масок, которые в целом игнорировались. В Нью-Йорке отказ от ношения маски в метро был знаком того, что вы бунтуете против господствующих строгостей. В Лондоне такого ощущения не было; было просто ощущение, что население в целом отошло от таких вещей, несмотря на эпидемиологические факты на местах, и что люди, устанавливающие правила, отстали от жизни и в конечном итоге у них не будет иного выбора, кроме как капитулировать перед фактами общественного поведения.

Даже сами правила посылали весьма неоднозначные сигналы о Ковиде. С одной стороны, все должны были носить маску, закрывающую рот и нос, но с другой стороны, в официальных правилах перечислялись одиннадцать различных групп людей, освобожденных от обязанности носить маску, включая всех пассажиров младше одиннадцати лет. Существование всех этих групп, освобожденных от масок, привело к тому, что официальные правила стали похожи на театр безопасности, который можно было проигнорировать на том основании, что если дети или "лица, оказывающие согласованные услуги Транспортному управлению Лондона", не обязаны их соблюдать, то, очевидно, нет никакой реальной необходимости надевать маски.

Общая атмосфера в Лондоне была из разряда "каждый сам за себя". В отсутствие широких мер защиты общественного здравоохранения, здесь было много индивидуальной свободы - например, в канун Нового года мы пошли пешком на довольно сдержанную вечеринку на шесть человек в доме друга, после того как днем сдали анализ на Ковид, вместо того чтобы рисковать в ресторане, который, как и все другие заведения Лондона, не требовал подтверждения вакцинации. По дороге туда мы миновали множество длинных очередей без масок, ожидающих входа в переполненные клубы и бары, а также встретили немало людей, защищающих себя от своих соотечественников, надевая маски N95 на улице. (Такие маски реже встречались в метро, где люди, предпочитающие рисковать, вообще не рисковали).

Я долго не мог понять, что происходит в Лондоне. Почему люди не делали элементарных вещей, таких как ношение масок в плохо проветриваемых помещениях, в разгар самой опасной вспышки? А когда они надевали маски, почему они все еще носили тканевые маски, а не те, эффективность которых доказана? Будучи сам англичанином, я думал, что должен быть в состоянии разобраться в этом, но не смог. И мои английские друзья понимали это не больше, чем я.

В конце концов, я понял, что искал не там, где нужно. Я пытался понять, что именно в англичанах как народе объясняет их поведение; я постоянно вспоминал великолепную книгу Кейт Фокс "Наблюдая за англичанами", в которой она раскрывает идиосинкразии моих соотечественников. На самом деле, однако, я подозреваю, что истинная причина не имеет ничего общего с англичанством, в отличие, скажем, от френчнесса или чего там у нас в Нью-Йорке. (

Что было у англичан, чего не хватало нью-йоркцам, и чего не хватало почти всем остальным, хотя датчане скоро это сделают, так это официальное заявление правительства страны о том, что скобка закрыта и период неопределенности закончился.

Премьер-министр Борис Джонсон назвал его "Днем свободы", и он наступил 19 июля 2021 года, когда число новых случаев заболевания Ковидом достигло 300 000 в неделю по сравнению с всего лишь 10 000 несколькими месяцами ранее. Джонсон, как известно, за много месяцев до этого фактически объявил свой собственный День свободы, участвуя в незаконных вечеринках в своей резиденции на Даунинг-стрит, даже когда вся остальная страна была заперта. Теперь он распространял такие свободы на всю страну. Одним махом были сняты почти все ограничения Ковида: В магазинах больше не требовалось надевать маски, в барах и ресторанах не было ограничений по вместимости, и любое количество людей могло общаться вместе. (Лондонская подземка была одним из немногих мест, где ограничения сохранялись).

С точки зрения общественного здравоохранения День свободы не имел никакого смысла - ограничения, которые действовали, когда число новых случаев заболевания было очень низким, внезапно отменили, когда оно было высоким и росло. Общественное мнение в подавляющем большинстве и по понятным причинам было против этого шага, и, оглядываясь назад, легко понять, почему: После Дня свободы новые случаи заболевания оставались на очень высоком уровне - гораздо более высоком, чем до него - в течение более семи месяцев, а число пациентов, госпитализированных с этим заболеванием, казалось, только росло.

Тем не менее, День свободы достиг своей цели, по крайней мере, для большинства населения, поскольку он определил время - по сути, постановил, что страна может выйти из состояния замирания и вернуться к концентрации на других проблемах. Он возложил ответственность за преодоление пандемии на отдельных людей, что означало, что он стал своего рода разрешительным документом для всех, кто хотел выбраться из лимба. Важно отметить, что это разрешение было оформлено в виде официального указа того же органа, который изначально ввел все ограничения. В этом смысле он обладал такой же приятной симметрией, как и скобки.

С другой стороны, личное решение вернуться к нормальной жизни после решения правительства о введении ограничений является асимметричным. В нем нет той элегантности, которую люди (большинство людей, во всяком случае) хотят видеть в заключительной скобке.

Поскольку День свободы получил запоминающееся название и резко вступил в силу в полночь, он обладал некоторой силой, необходимой для обряда повторного вступления - термина, обозначающего последнюю и в некотором роде самую важную часть любого обряда.

Антропологическая концепция обряда перехода берет свое начало в 1909 году, когда тридцатишестилетний французский этнограф Арнольд ван Геннеп опубликовал книгу "Обряды перехода", которая не сходит с прилавков и по сей день. Ван Геннеп, владевший восемнадцатью языками, рассматривал по всему миру вещи, которые казались ему знакомыми - рождение, половое созревание, брак, смерть - и обнаружил нечто общее: набор четко определенных ритуалов, отмечающих переход из одного состояния в другое.

Ван Геннеп изучал обычаи, которые отмечают течение времени и перемены. Такие ритуалы существуют практически во всех культурах, и ван Геннеп обнаружил среди них сильные общие черты. Есть предварительное состояние перед обрядом, затем обряд разъединения, когда старый порядок заканчивается. За ним, что очень важно, следует лиминальный период - состояние перехода от одного статуса к другому. Наконец, наступает катарсис: важный обряд повторного взаимодействия, когда начинается новый порядок.

Под эту рубрику подходит все - от свадеб до церемоний вручения дипломов и еврейских погребальных ритуалов, а также многие обряды, отмечающие важные моменты календаря, такие как солнцестояния, равноденствия или новый год. Рассмотрим невесту на традиционной свадьбе: К алтарю ее ведет отец, который "выдает ее замуж" в обряде разъединения. Затем следует церемониальный лиминальный период с молитвами и заклинаниями. В конце концов наступает момент, которого все так долго ждали: обмен кольцами, фраза "Объявляю вас мужем и женой", поцелуй и возвращение к алтарю, рука об руку с новым мужем, новой семьей, навсегда изменившей свой статус.

Обряд, которым стал Ковид, безусловно, начался с разъединения, причем в жесточайшем буквальном смысле: Миллиарды людей были вынуждены радикально перестроить жизнь, которую они выбрали и к которой привыкли, не имея ни реального уведомления, ни выбора в этом вопросе.

Первоначальный обряд разъединения был настолько интенсивным, насколько это вообще возможно. Ковид прибыл в планетарном масштабе, практически без предупреждения. Вспомните долгий период опасений и предвкушения, который предшествует любому другому обряду - свадьбе, бар-мицве, инаугурации президента. Знание о том, что это произойдет, помогает вам подготовиться к этому и приводит вас в определенное состояние духа, когда это происходит - вы знаете, что приближается очень важный день, и в какой-то момент вы начинаете отсчитывать дни до его наступления. Ковид, напротив, произошел так быстро, что никто не успел мысленно подготовиться к тому, что должно было случиться. Целые страны, включая местных и национальных лидеров, оказались в напряжении.

Поучительно вспомнить вирусное видео на YouTube от марта 2020 года, в котором мэры итальянских городов призывают людей оставаться дома и укоряют их за выход на улицу. "Сотни студентов будут заканчивать школу", - говорит один из них. "Я слышал, некоторые хотят устроить вечеринку. Мы пришлем вооруженную полицию, и мы пришлем их с огнеметами". Естественным желанием студентов было отметить важный переломный момент в своей жизни хорошо смазанным ритуалом, независимо от того, разрешено им это или нет. К черту пандемию, у них была глубокая человеческая потребность пройти этот обряд посвящения. Но мэр дал понять, что он сосредоточен на гораздо большем и более важном ритуале - ритуале, который был придуман более или менее на месте, но который все равно требовал полного повиновения.

Протоколы общественного здравоохранения сильно различались между странами и регионами внутри стран; вирусологи и эпидемиологи вели массовые дебаты об оптимальной политике. Тем не менее, все были согласны в одном: если политика определена, все должны следовать ей, даже если они считают ее ошибочной. Ученые давали советы правительству, правительство устанавливало правила, а население следовало этим правилам - только так можно было добиться необходимой степени коллективного действия.

Вот почему День свободы в Великобритании был так важен. Дело не столько в самих изменениях в правилах, которые, по правде говоря, были относительно незначительными. Скорее, это был недвусмысленный сигнал, посланный премьер-министром стране: Я больше не лезу в ваши дела; больше нет правил, которым можно следовать.

Несколько месяцев спустя тот же премьер-министр, Борис Джонсон, даже зашел так далеко, что заявил, что людям с Ковидом больше не нужно самоизолироваться. Большинство людей, конечно, все равно самоизолировались; никакого правила против этого не было. Но такие решения были явно сведены к уровню здравого смысла, а не уголовного права - то, на что способно только правительство.

Причина провозглашения Дня свободы была проста: Она была популярна. А причина ее популярности заключалась в том, что англичане ненавидели ждать, пока что-то произойдет, точно так же, как я ненавидел ждать, пока меня назовут по имени в аэропорту Кеннеди.

В конце концов, все обряды объединяет то, что лиминальный период ограничен и известен. "Людям нужно знать, "когда это закончится", - сказала мне в начале пандемии австралийский антрополог, технолог и просто эрудит Женевьева Белл, - потому что быть лиминальным довольно неприятно".

Даже если обряд долгий или болезненный, его участник может увидеть свет в конце туннеля. Ковид был хуже из-за своей непредсказуемости. Вирус не заботился об общественном мнении; он не оттачивался и не оптимизировался на протяжении поколений в дарвиновской битве обрядов, где, в конечном счете, население выбирало только те ритуалы, которые ему нравились и которые оно хотело увековечить. Вместо этого мы увидели, как наши надежды возросли благодаря быстрому появлению вакцин, но были разрушены тем фактом, что простого существования вакцин было явно недостаточно для того, чтобы положить конец пандемии.

Глубоко неприятная ситуация, когда вы знаете, что находитесь в лиминальном периоде, но не знаете, когда он закончится, действительно отличалась в разных странах, но не так сильно, как вы могли бы подумать. В странах с более эффективными стратегиями подавления ковида - в Новой Зеландии или Австралии, скажем, или даже в Греции - действительно были моменты, когда можно было с полным основанием гордиться тем, что удалось взять вирус под контроль. Но иногда эти стратегии проваливались, а иногда они были настолько жесткими, что общественное мнение в целом начало меняться в сторону «немного Ковида - это нормально, не может быть так плохо, как сейчас».

Такое отношение отчасти является результатом продуманной оценки рисков, но оно также гораздо более первично. Как пишет антрополог Мэри Дуглас в книге "Чистота и опасность", которая во многом является продолжением "Обрядов перехода" ван Геннепа, мы естественно боимся лиминальности, потому что «опасность кроется в переходных состояниях». Закрытие скобки, прекращение неопределенности, само по себе заставляло людей чувствовать себя безопаснее, независимо от эпидемиологических фактов на местах.

Другие страны, такие как Вьетнам или Китай, пошли другим путем: Вместо того, чтобы сделать громкое заявление об освобождении своего населения от мучений жизни в постоянном состоянии неопределенности, они удвоили его и сделали его еще более центральной частью своей философии управления . Пандемия заставила все правительства ввести беспрецедентные ограничения на то, как и где живут их граждане. Для авторитарных режимов это было чем-то вроде подарка.

Си Цзиньпин в Китае уже испытывал дискомфорт от степени свободы и неравенства в своей стране; после пандемии он смог начать отслеживать каждого гражданина и даже начал устанавливать такие правила, как максимальное количество времени, которое детям разрешается играть в видеоигры. Это неприятное ощущение потери индивидуальности было для большинства из нас временным, даже если мы не знали, как долго это продлится. В Китае это чувство было гораздо более постоянным.

Что касается Соединенных Штатов, то главное, что можно сказать о том, как страна вошла и вышла из переходного периода Ковида, это то, что в этом не было абсолютно ничего единого. Оцепления начались на побережье - в Сиэтле, Сан-Франциско, в конце концов, в Нью-Йорке - и изначально были введены не федеральными властями и даже не властями штатов, а отдельными муниципалитетами. Федеральное правительство, возглавляемое президентом, находящимся в состоянии постоянного отрицания, ничего не утверждало, оставляя все подобные решения на усмотрение штатов - решение, не имеющее никакого логического смысла, учитывая, что межштатная торговля и путешествия никогда не были запрещены так, как в Австралии, и что границы штатов были абсолютно прозрачны для Ковида.

В результате возникла совершенно новая ось, по которой США могли расколоться - ось, которая коррелировала с политическими разногласиями, но не совсем совпадала с ними. Редко губернаторы штатов США обладали такой властью, и тот факт, что она была для них столь непривычна, означал, что у них было очень мало институциональных возможностей для координации и сотрудничества. Действуя в условиях чрезвычайного положения, они, естественно, ставили на первое место свои штаты, за исключением губернаторов Флориды и Нью-Йорка, которые рассматривали пандемию как возможность привлечь внимание общественности и повысить свой авторитет в стране перед возможным выдвижением на пост президента.

Некоторые губернаторы, в основном республиканцы, руководствовались теми же политическими инстинктами, что и Борис Джонсон: лучшее, что они могли сделать для счастья своих штатов, - это громко заявить, что пандемия закончилась и что все мероприятия в области общественного здравоохранения отменяются. Такие решения были широко популярны среди республиканцев, даже если они привели к тому, что люди с ослабленным иммунитетом и другие люди, избегающие риска, чувствовали себя все более изолированными и напуганными.

В других штатах, включая мой родной Нью-Йорк, тенденция заключалась в том, чтобы решить проблему кажущейся бесконечной лиминальности, переосмыслив ее как новую постоянную норму. Дэн Докторофф, урбанист и бывший заместитель мэра Нью-Йорка, любит говорить, что его первым правилом управления было: "Все временное становится постоянным". В муниципальном управлении очень мало действительно временных решений: Внедрить что-то новое сложно, потому что всегда есть существующие интересы, выступающие против этого, но после внедрения изменить это становится не менее сложно, поскольку новая система теперь имеет свой собственный электорат, состоящий из заинтересованных сторон.

С самых первых недель пандемия была воспринята во многих кругах как возможность раз в жизни осуществить такие фундаментальные изменения, которые были бы практически невозможны в обычное время. В Европе такие города, как Мадрид, Рим, Милан и Париж, предприняли активные попытки заставить людей отказаться от автомобилей и использовать вместо них ноги, велосипеды или общественный транспорт, при этом большие участки центра города были полностью закрыты для частных автомобилей. Нью-Йорк не зашел так далеко, но он эффективно конфисковал огромное количество парковок на улицах, заменив их обедами на открытом воздухе. Это было необходимо для того, чтобы сохранить рестораны в условиях запрета на питание в помещениях, но временное стало постоянным, и вездесущие навесы на улицах стали частью нью-йоркского уличного пейзажа навечно.

Все необычное, если мы живем с ним достаточно долго, становится нормальным: воспринимаемое по умолчанию переходит из одного состояния в другое. Одной из причин, по которой мы отменили заказ на новогодний ужин в Лондоне, было то, что мандат на вакцинацию в ресторане был для нас нормальным и успокаивающим явлением, а не признаком ненормальной лиминальности эпохи пандемии; на самом деле отсутствие мандата на вакцинацию было тем, что нас сильно беспокоило. Никто из нас не обладал достаточной квалификацией, чтобы судить об относительной опасности ужина в помещении с мандатами и без них, но как жители Нью-Йорка мы просто чувствовали, что заверения типа "мы заботимся о вас", которые приходят с проверкой вакцин, являются очень важной частью услуги, предоставляемой рестораном, и мы не хотели идти в ресторан, который не предоставляет такую услугу.

Великая географическая ротация времен пандемии была еще более постоянной. Как только вы решились на переезд, обустройство домашнего офиса, переориентацию своей жизни на новое место - вы эмоционально и финансово вложились в свою новую жизнь, и вам не хочется разворачивать все эти инвестиции, чтобы вернуться к прежнему статусу.

Однако даже люди, которым нравились обеды на свежем воздухе, новые велосипедные дорожки и работа из дома, все равно испытывали психологическую потребность в разрешении на выход из пандемии. Без этого приходило чувство вины - мысль о том, что если вы лично убедите себя в том, что Ковид больше не является чем-то таким, чего вы собираетесь каждый день активно пытаться избежать, то это решение может в конечном итоге убить кого-то. Ваша вероятность заразиться Ковидом увеличится на какую-то небольшую, но значимую величину, и если вы умножите это число на ненулевую вероятность того, что вы заразите кого-то, кто может от этого умереть, то, что ж, поздравляю, вы теперь потенциальный беспечный убийца. Чтобы избежать этого чувства вины, вы не могли просто принять решение в одностороннем порядке; вам нужен был губернатор вашего штата или, еще лучше, президент всей страны, чтобы заверить вас в том, что все в порядке и вы можете жить так, как вам хочется. Каждый день, когда заверения не поступало, был днем продления лимба.

В конце концов, ругатели Ковида никуда не денутся. Еще в марте 2020 года писательница Лесли Джемисон проницательно заметила, что «праведное отношение к неадекватному социальному дистанцированию других людей - это то, как мы справляемся со своим страхом». Самодовольство со временем менялось - оно переходило на неправильное маскирование, отказ от вакцинации или даже просто выражение желания, чтобы школы снова открылись, но оно всегда присутствовало в Твиттере и Фейсбуке и в громких публичных заявлениях эпидемиологов, так что любая попытка вести образ жизни после Ковида всегда была сопряжена с чувством вины или, по крайней мере, с периодическими сомнениями.

Чувство вины смешивалось с гневом, поскольку никто не любит, когда его ругают. В первые дни пандемии появилось множество эссе от различных представителей политического сообщества, в каждом из которых приводились различные аргументы в пользу того, что Ковид предоставляет возможность раз в жизни изменить конфигурацию нашей жизни именно в том направлении, за которое эти люди выступали на протяжении многих лет. Блокировка снижения выбросов углекислого газа? Давайте сохраним их на низком уровне даже после окончания пандемии! Ковид не исчезнет нигде, пока не исчезнет везде? Давайте сделаем так, чтобы все на планете имели доступ к базовому здравоохранению, чтобы сделать это более вероятным! И т.д.

Гораздо более важным является то, что подобная позиция "никогда не пускать кризис на самотек" была быстро принята большей частью Демократической партии в Америке. Идея, описанная бывшим главой администрации Белого дома Рамом Эмануэлем, заключается в том, что серьезный кризис - это «возможность сделать то, что, как вы думаете, вы не могли сделать раньше». Широкомасштабное налоговое стимулирование, наблюдавшееся сразу после пандемии, было не только беспрецедентным по масштабу и размаху; оно также было прогрессивным, поскольку помогало бедным больше, чем богатым, и даже получило поддержку большей части Республиканской партии. То, что республиканцы рассматривали как экстренный ответ на беспрецедентный кризис, многие демократы рассматривали как именно ту политику, за которую они ратовали задолго до прихода пандемии.

Джо Байден, конечно, не собирался пускать кризис на самотек: Как только он был приведен к присяге в качестве президента, он протолкнул еще 1,9 триллиона долларов на стимулирование экономики, включая налоговый кредит на детей в размере 3600 долларов в год для детей до шести лет и 3000 долларов в год для детей до восемнадцати лет. Этот налоговый кредит должен был действовать по более низкой ставке до 2025 года, что ясно указывает на то, что это не экстренное стимулирование, а скорее попытка создать новую систему социальной защиты в американской системе социального обеспечения.

Байден хотел еще больше расходов - следующим этапом того, что он назвал "Build Back Better", был инфраструктурный план стоимостью 1,75 триллиона долларов, направленный на резкое сокращение выбросов углекислого газа и превращение США в лидера в борьбе с глобальным потеплением. Проблема заключалась в том, что, говоря прямо, Америка больше не страдала от экономического кризиса. Совокупная мощь фискальных и монетарных мер, принятых в стране, заставила ее экономику снова заработать, безработица падала быстрее, чем когда-либо за последние пятьдесят лет, а фондовый рынок достигал новых рекордных отметок, казалось, каждый день. Демократы, в первую очередь бывший министр финансов Ларри Саммерс, предупреждали, что все государственные стимулы приведут к перегреву экономики, в результате чего аргумент "убить двух зайцев одним выстрелом" стало гораздо труднее применить с честным лицом. Конечно, новый план расходов был бы полезен для экологизации экономики и стал бы большим шагом к осуществлению широкой левой программы. Но он не послужил бы двойной цели - обеспечить столь необходимый экономический стимул для страны, страдающей от лишений рецессии Ковида, по той простой причине, что рецессия к тому моменту закончилась уже более года назад, и экономические лишения страны были менее серьезными, чем до пандемии.

Широкая общественность прекрасно понимала эту динамику. Кризис был плохим, и отчаянные времена требуют отчаянных мер, но эти меры по своей природе должны быть временными. Как только времена перестали быть экономически отчаянными, общественность захотела получить подтверждение того, что кризисные дни закончились. Но они не хотели, чтобы их президент говорил им, что плохие времена еще не закончились, и поэтому необходимо еще 1,75 триллиона долларов в бюджетных расходах, которые никогда бы не прошли через Конгресс в обычный год. Продвигая свою программу Build Back Better до 2021 года на фоне сверхплотного рынка труда и ревущей экономики, Байден, по сути, дал понять, что, насколько он понимает, чрезвычайная ситуация в Ковиде никогда не закончится, пока у него есть программа, которую он может принять.

Таким образом, неявное послание заключалось в том, что долгожданное освобождение из лимба не произойдет из Белого дома - места, обладающего наибольшей властью в плане освобождения страны от экзистенциального дискомфорта.

В вопросах общественного здравоохранения на стороне Белого дома была наука. Число людей, умирающих от Ковида, оставалось упрямо высоким вплоть до 2022 года - года, когда общее число умерших превысит миллион человек. С моральной точки зрения, миллионный человек, умерший от Ковида, был так же важен, его жизнь была так же ценна, как и сотая, и если определенный курс действий был способен спасти жизни в 2020 году и продолжит спасать их в 2022 году, то эта государственная политика должна оставаться в силе.

Однако в общественном мнении американцы испытывали глубокое желание двигаться дальше, решительно оставить пандемию позади и поставить смерть от Ковида в один ряд со всеми другими трагическими, предотвратимыми и игнорируемыми смертями, которые происходят в Америке каждый день - смерть от опиоидов, смерть от огнестрельного оружия, смерть в дорожном движении, смерть от бедности и неадекватного доступа к здравоохранению.

Смерть от естественных причин, в конце концов, естественна; если вы религиозны, а большинство американцев религиозны, то это часть Божьего плана. Она не приятна и не желанна, но это часть великого гобелена жизни и смерти, который мы все вечно ткем. Ковид привнес в этот гобелен новый цвет, новую текстуру, которая поначалу шокировала, но со временем, в силу своей повсеместной распространенности, стала менее заметной.

Рассмотрим так называемый испанский грипп 1918 года, от которого погибло около 675 000 американцев, по сравнению с 53 402 погибшими в боях во время Первой мировой войны. Возможно, что пандемия гриппа даже унесла жизни большего числа солдат, чем бои, отчасти потому, что, в отличие от Ковида, грипп 1918 года оказался особенно смертоносным для мужчин боевого возраста, особенно для тех, кому было около двадцати пяти лет.

В культуре было очень мало воспоминаний о гриппе 1918 года до того, как появилась пандемия Ковида, и люди начали проводить параллели. Аналогичным образом, очень высока вероятность того, что вы никогда не слышали о Великом наводнении в Калифорнии 1861-62 годов - катаклизме, который опустошил штат до такой степени, что связь с Восточным побережьем была полностью прервана после того, как паводковые воды достигли верхушек телеграфных столбов. Молодая столица штата, Сакраменто, где всего шесть лет заседало законодательное собрание штата, была полностью затоплена, что вынудило правительство эвакуироваться. Вся Центральная долина - около одиннадцати миллионов акров лучших сельскохозяйственных угодий - превратилась в озеро, почти такое же большое, как озеро Верхнее, с уровнем воды до пятнадцати футов. Посевы, скот и жилье были уничтожены, как и средства к существованию мексиканских ранчерос, которые до этого момента обрабатывали эти земли.

Самый яркий современный рассказ о Великом потопе принадлежит нью-йоркскому ботанику Уильяму Брюеру, которого наняли на должность географа штата Калифорния. В своих письмах домой он не только подробно описывал масштабы потопа, но и проницательно предвидел, что о нем скоро забудут:

Ни один народ не может так переносить бедствия, как этот народ. Они привыкли к этому. Все знакомы с историей быстро нажитых и так же быстро потерянных состояний. Здесь это кажется более естественным порядком вещей, чем в других местах.

Эта же идея объясняет относительное спокойствие, с которым был воспринят испанский грипп в 1918 году. Средний американец в 1918 году был викторианцем, родившимся в девятнадцатом веке. Если вы были американцем старше пяти лет, вы могли считать себя счастливчиком - примерно 20 процентов детей не доживали до этого возраста. До изобретения пенициллина оставалось еще десятилетие. Смерть от инфекционных заболеваний была фактом жизни, и большинство американцев обращали внимание только на свои местные сообщества, что означало, что они практически не знали о том, в какой степени этот конкретный штамм гриппа убивал десятки миллионов людей по всему миру.

События массовой смертности не всегда вызывают сильную травму в обществе; исторически чума должна была уничтожить очень большой процент населения, прежде чем она поднималась до уровня политически важного события.

С другой стороны, мы прожили целый век без чумы такого масштаба - век, в течение которого медицинская наука достигла огромного прогресса, младенческая смертность снизилась до менее чем 1 процента, а в отношении инфекционных заболеваний в целом наступило благодушие. Немногие из поколения, которое помнит полиомиелит, еще живы; вместо них выросло новое поколение, уходящее корнями в экологизм 1970-х годов, благословленное роскошью возможности свободно пользоваться широкими достижениями общественного здравоохранения, восхваляя достоинства природы и избегая всего, что казалось искусственным, например, ГМО или вакцин.

Первая волна Ковида ударила с висцеральной силой - число погибших в Бергамо или Тегеране; антиутопические образы пассажиров самолетов, которых сопровождали из Китая прямо в военный карантин солдаты в защитных костюмах. Весь мир, по сути, просто ... остановился на несколько недель в удивительном проявлении коллективных действий, человечество объединилось, чтобы попытаться наклонить экспоненциальную кривую инфекции вниз и вправо. Невежество относительно того, как быстро распространяется вирус, как он передается, насколько он смертелен, было поистине ужасающим.

В конце концов, линии первой волны достигли своего пика и начали сходить на нет, во многих случаях очень быстро. К лету 2020 года страх общества перед новым смертоносным вирусом начал сменяться обходными путями и оценкой рисков; многие города и страны чувствовали себя почти нормально, даже если путешествия между ними были сопряжены с определенными трудностями. Тем не менее, не было ни официального вздоха облегчения, ни празднования победы в локальных сражениях, пока все понимали, что война все еще идет полным ходом.

Мир все еще был на грани - только в несколько иной форме, с меньшим страхом и, во многих частях, с большим негодованием. С этого момента, вероятно, было невозможно сделать действительно удовлетворительное заявление о том, что пандемия закончилась. Каждое правительственное решение было чревато - мандаты на маски, возобновление работы школ, вакцинация, питание в закрытых помещениях, пограничный контроль, и так далее. Одна сторона указывала на количество жизней, которые можно спасти, если проявить осторожность; другая указывала на количество жизней, загубленных продолжающимися ограничениями по Ковиду. Обе стороны будут громко и самодовольно кричать.

Одним из главных разногласий между двумя сторонами было то, стали ли смерти от Ковида частью того, что Уильям Брюэр, летописец затопленной Калифорнии, назвал "естественным порядком вещей". В какой-то момент в 2021 году многим - но не всем - стало ясно, что Ковид никогда не будет уничтожен, и что существует определенная неизбежность того, что почти все рано или поздно подвергнутся его воздействию. Эта концепция, согласно которой Ковид становится эндемией общества, часто сопровождалась определенной степенью фатализма: идеей о том, что нет особого смысла причинять неудобства себе и другим, если в итоге мы все равно заразимся.

Противоположный аргумент часто приводился в терминах количества смертей, в частности, в терминах того, сколько дней понадобилось Америке, чтобы убить столько же людей, сколько было убито Усамой бин Ладеном 11 сентября 2001 года. Явный подтекст: Если Америка была готова начать войны в Афганистане и Ираке, стоившие сотни тысяч жизней и триллионы долларов, в результате события, в котором погибло менее трех тысяч человек, то не имеет ли смысл потратить часть этих усилий, чтобы предотвратить гибель тридцати тысяч человек или более?

Разница - заблуждение - в том, что все смерти не равны; смерти от естественных причин не шокируют совесть так, как преднамеренное убийство. Не является убийством калибровка протоколов Covid, когда есть статистическая уверенность в том, что все, что угодно, кроме полной изоляции, приведет к некоторому количеству лишних смертей. Политики, принимавшие эти решения, часто получали благодарность от людей, которые были признательны за разрешение снять маски и забыть о пандемии и связанных с ней страхах.

Была также надежда, что всплеск преступности, который наблюдался во многих городах во время пандемии, может вернуться к допандемическому уровню, когда лихорадка в обществе спадет. Лиминальные периоды - переходы от одного упорядоченного состояния к другому - часто характеризуются отсутствием правил. В первые дни пандемии водители пользовались пустыми дорогами, превышая скорость, а затем искренне удивлялись, когда им выписывали штрафы за превышение скорости. На каком-то уровне они убедили себя, что ограничение скорости было отменено из-за пандемии.

Даже лауреат Нобелевской премии экономист Пол Ромер с радостью воспринял дух беззакония, громко призывая компании начать делать тесты Covid независимо от того, есть ли у них на это разрешение FDA.

Поэтому, хотя в США было мало районов, где удалось провести квази-церемониальное официальное завершение лимба Ковида так, как это сделала Великобритания, психологическая потребность в таком событии осталась, и многие люди в итоге вполне осознанно выбрали один или два момента пандемии и мысленно объявили их своим личным Днем свободы.

Одним из обычных таких дней был день, когда вакцинированные и обычно усиленные американцы снова начали выходить в мир после самоизоляции с помощью Омикрона. Они защитили себя вакциной, еще больше защитили себя ревакцинацией, заразились вирусом, и теперь все закончилось. Они сами подвергались минимальному риску, и даже риск того, что они случайно передадут Ковид кому-то другому, теперь был ничтожно мал. Болезнь сама по себе имела положительную сторону: она выступала в качестве адекватного ритуала отречения - процесса, через который можно было пройти и выйти другим человеком. В этот момент действуют другие правила, примерно так же, как если бы высокопоставленный политик сделал публичное заявление на этот счет.

Альтернативой этому могут быть детские шаги, которые гораздо менее психологически удовлетворительны, и которые действительно могут скорее увеличить, чем уменьшить базовый уровень беспокойства и дискомфорта. Я сам прошел через множество таких шагов. Был удивительный день в апреле 2020 года, когда ко мне подъехал доставщик пиццы и передал самую вкусную пиццу, которую я когда-либо ел, я был уверен, что это была самая вкусная пицца в моей жизни, и эта еда стала еще слаще от ощущения, что она представляла собой первые признаки возвращения к нормальной жизни, полного (в маске, на расстоянии вытянутой руки, на открытом воздухе) человеческого контакта. Последующие шаги к социальному взаимодействию были не столь продолжительными: от дистанционных напитков на свежем воздухе в небольшом пузыре (принесите свою бутылку вина) до хорошо проветриваемых обедов в помещении в том же пузыре (но все равно, только локтевые удары).

Взаимодействие вне пузырька было для меня более значимым. Все, что планировалось с друзьями, даже такое важное событие, как пятидесятый день рождения моей жены в сентябре 2021 года, могло иметь четко определенные основные правила относительно тестирования в день мероприятия, статуса вакцинации и тому подобного. Но в моей памяти остался тот день в апреле 2021 года, когда Центры по контролю заболеваний объявили, что если вы привиты, находитесь на улице, один или в небольшой группе, то вам не нужно надевать маску. Я столкнулся со своим соседом снизу возле своего дома, и у нас состоялся разговор без маски, факт которого был гораздо более значимым, чем то, что мы на самом деле сказали.

Нечто подобное произошло в начале марта 2022 года, когда я сидел в прекрасном доме на западном побережье Ирландии и готовил первый черновик этой книги. Я прибыл в самый разгар волны Омикрона и был очень осторожен в плане мер предосторожности Ковида в январе и даже феврале, но к марту количество случаев резко сократилось, и люди начали чувствовать себя гораздо комфортнее друг с другом. Я зашел в свою местную кофейню Coffee Cottage, чтобы выпить длинный черный кофе и съесть тарелку превосходного супа, и увидел, что владельцы, Аоифе Гири и Джеймс Элкок, улыбаются мне из-за стойки, оба без масок. Мы ничего не сказали - нам это было не нужно, - но ничто не сделало меня счастливее, чем держать маску в кармане, пока готовился мой заказ.

Это был хороший опыт - тот, где социальные нормы развивались примерно с той же скоростью, что и мой собственный уровень комфорта. Был и плохой опыт, когда я оказывался в окружении людей с гораздо большей склонностью к риску, чем моя собственная. Например, в Техасе мы вчетвером пошли на концерт Trombone Shorty, и мы были практически единственными людьми в масках (которые, согласно месту проведения концерта, были технически обязательны). И между ними было много моментов, например, моя другая любимая кофейня Variety Coffee, расположенная рядом с офисом Axios на Двадцать пятой улице и Седьмой авеню в Нью-Йорке, где однажды бариста тихо перестали носить маски, и, с одной стороны, я хотел приветствовать это как положительный знак, но с другой стороны, это меня немного пугало.

Подобная смесь оптимизма и опасений, поступающая в непредсказуемых дозах с неопределенным временем, никогда не будет рассматриваться как адекватный ритуал избавления от страха перед лицом ужасающего вируса. Мне это немного напоминает организацию MoveOn, созданную в 1998 году как группа, посвященная идее о том, что порицание президента Клинтона позволит завершить дебаты об импичменте и позволит обществу перейти к более насущным проблемам. Спустя десятилетия призыв "двигаться дальше" все еще существует, как и группа, носящая его имя, но идея достижения какого-либо завершения, похоже, полностью исчезла.

Год, начинающийся в марте 2020 года, стал самым длинным годом, который когда-либо переживало большинство из нас, во многом потому, что было так трудно определить его конечную точку. Это настоящая проблема: пока один год не заканчивается, следующий год никогда не может начаться.

Для миллионов людей их консерватизм по отношению к окружающему их населению стал определяющей частью их сущности. Будь то из-за иммунодефицита у них самих или их близких, или просто из чувства разумного и пропорционального, когда речь идет о реагировании на пандемию, они с каждым днем чувствуют себя все более отдаленными от общества, которое, кажется, решительно настроено на отрицание и магическое мышление.

И это не незначительное меньшинство. Когда в государственных школах Нью-Йорка отменили обязательное ношение масок, все дети, кроме одного, в классе моего друга, расположенном на соседней улице, не снимали масок, что еще больше усилило ощущение того, что они не вписываются в основное общество. (Это было в Чайнатауне, который в то же время переживал ужасающий всплеск насильственных преступлений против американцев азиатского происхождения). Для большей части Нью-Йорка отмена мэром Эриком Адамсом запрета на маски стала одним из ключевых шагов на пути к нормальной жизни, но для значительного меньшинства это только усилило ощущение, что они не вписываются в общество.

В конце концов, дискомфорт от лимба со временем проходит, а ощущение прекарности и непредвиденности становится нормальным. Поколение, родившееся около 11 сентября, всю свою жизнь прожило в условиях, когда им говорили, что это ненормально - а это было все: и само 11 сентября, и война в Ираке, и финансовый кризис, и администрация Трампа, и пандемия, и вторжение в Украину. Они хорошо знакомы с "ненормальным"; им не хватает живого опыта того, что может быть нормальным.

В таком мире странное и необычное может казаться не более странным, не более необычным, чем все остальное, а идеи, которые раньше считались необычными, выглядят вполне разумными по сравнению с реальностью. Это помогает объяснить все - от роста криптовалют до требования к местным властям сократить расходы на полицейские департаменты. Когда августейшие финансовые институты публикуют трезвые исследовательские отчеты, в которых двенадцатимесячный риск ядерного армагеддона оценивается в 10 процентов, когда микроскопический вирус может убить шесть миллионов человек за два года и почти остановить всю мировую экономику, когда само время становится сломанным и ненадежным - именно тогда Новая Ненормальность может поселиться у нас надолго. Не спрашивайте, надолго ли оно приедет, ответ все равно ничего не значит.

Ненормальный мир по своей природе непредсказуем, в нем доминирует не риск - то, что можно просчитать, захеджировать и минимизировать, - а скорее неопределенность. В таком мире, как правило, бушуют неизвестные неизвестные; он вознаграждает проворных и устойчивых больше, чем дальновидных и надежных. Вместо того чтобы стремиться предвидеть будущее, успешными, скорее всего, будут те, кто может наиболее ловко адаптироваться к неожиданностям.

Старая поговорка на идиш "Der Mensch Tracht, Un Gott Lacht" переводится как "человек планирует, а бог смеется". Эта поговорка родилась в результате многовековых гонений на евреев и неспособности еврейского народа управлять своей судьбой. Люди, выросшие в крайне нестабильных ситуациях, часто лучше чувствуют, как обстоятельства могут повернуться в один миг. Например, Нассим Николас Талеб, автор книги "Черный лебедь", вырос в разгар гражданской войны в Ливане в 1970-х годах и впоследствии сделал свое состояние, делая ставки на то, что маловероятные события будут происходить со значительно большей частотой и амплитудой, чем это предусмотрено рынками.

Старый нормальный мир можно представить как мир, который сделал Уоррена Баффета на некоторое время самым богатым человеком на планете. Компания Berkshire Hathaway, инструмент Баффетта по созданию богатства, состоит из двух основных компонентов - страхового и инвестиционного. Инвестиционное подразделение покупает сильные компании или акции сильных компаний с временным горизонтом в десятилетия и тезисом, что в долгосрочной перспективе эти гиганты будут продолжать неуклонно расти в силе и стоимости. Страховое подразделение обеспечивает большую часть денежных средств, которые используются для приобретения инвестиций - денежных средств, которые могут понадобиться в любой момент для выплат по маловероятным событиям, от которых страхуются застрахованные. Berkshire Hathaway лучше всего работает в скучном, без сюрпризов мире, где крупные, хорошо управляемые компании стабильно растут и не взрываются, а маловероятные события не приводят к миллиардным страховым убыткам.

Масштабная корпоративная биография Стива Колла "Частная империя ExxonMobil", - это очень "старая нормальная" книга. Опубликованная в 2012 году, когда ExxonMobil была самой дорогой компанией в мире, она описывает сверхмощную и дальновидную корпорацию, империю саму по себе, принимающую решения в столетних временных рамках и обладающую властью сродни власти крупного национального государства. К концу десятилетия бывший гигант стоил меньше, чем конкурент NextEra Energy, специализирующийся на возобновляемых источниках энергии, был исключен из промышленного рейтинга Доу-Джонса и прибегал к финансовому инжинирингу, чтобы попытаться поддержать падающую цену своих акций.

В "новой ненормальности", вероятно, будет еще много подобных историй, как в сторону уменьшения, так и в сторону увеличения. Например, ExxonMobil, как оказалось, не совсем мертва: ее рыночная стоимость удвоилась после вторжения России в Украину, в период, когда именно Facebook, отчаянно переименованная в Meta, взяла на себя мантию всемирно известной компании, падающей в цене.

Что касается более обыденного существования остальных людей, то комфортная и предсказуемая жизнь, вероятно, будет становиться все более редкой. Десятки триллионов долларов тратятся на "обеспечение выхода на пенсию", например, на попытки переместить деньги и отложить потребление таким образом, чтобы сделать нашу жизнь после работы как можно более спокойной и постоянной.

На протяжении десятилетий это было довольно хитроумным стремлением. Сначала процентные ставки упали настолько, что большинству людей больше не имело смысла покупать аннуитет при выходе на пенсию, чтобы превратить свои единовременные сбережения в фиксированный доход на всю жизнь. Затем инфляция медицинских расходов начала расти по спирали, а медицинское страхование не поспевало за ней, так что даже щедрый фиксированный доход мог быть легко сведен на нет одной неприятной болезнью, которой большинство из нас страдает перед смертью.

Эти известные неизвестные были с нами вечно - как долго мы будем жить, как умрем, - и их сейчас труднее, чем когда-либо, хеджировать. В новой ненормальной эпохе на них будет накладываться все большее количество неизвестных, среди которых Ковид был лишь первым. Это будет здорово для тех, кто любит сюрпризы.

Глава 2. Великое ускорение

На экономическом уровне во время пандемии время скорее ускорилось, чем замедлилось. Рецессия Ковида в 2020 году была настолько короткой, что заставила экономистов отказаться от обычного определения рецессии, которое представляет собой два последовательных квартала отрицательного роста. Два квартала? Рецессия Ковида длилась всего два месяца. Тем не менее, она была настолько резкой и глубокой, что никто не сомневался, что это была настоящая рецессия, которая нанесла огромный ущерб.

Согласно данным Комитета по датировке бизнес-циклов Национального бюро экономических исследований (да, существует очень большой комитет, занимающийся только датировкой рецессий), пик экономической активности в США придется на февраль 2020 года, а впадина - на апрель 2020 года. Это верно, когда наименьшей единицей измерения времени является полный календарный месяц: Общая экономическая активность упала с обрыва в середине марта, в результате чего мартовские показатели оказались ниже февральских. Но, как может сказать вам любой, кто пережил пандемию, рецессия началась не в феврале; в действительности она началась в середине марта.

Раньше Комитет по датировке бизнес-циклов не беспокоился о том, что происходит в течение каждого конкретного месяца. Рецессии могли длиться годами, в конце концов. Быть точным с точностью до месяца в любую сторону было совершенно нормально. В эпоху Ковида, напротив, месяцы могли содержать такие сезонные колебания, которые обычно экономисты видят только в реальных сезонах.

Нечто подобное произошло и на рынках. Финансовые рынки не слишком заботятся о Комитете по датировке бизнес-цикла - его работа заключается в том, чтобы давать определения, ориентированные на прошлое, в то время как рынки обычно интересуются только завтрашним днем. Но и это изменилось во время пандемии: Они хотели знать не то, что будет завтра, а то, что происходит сегодня. Эпистемический туман, опустившийся на всех в начале пандемии, не пощадил и финансовые рынки: Если обычно они знают, где они находятся, и пытаются понять, куда им двигаться, то большую часть середины 2020 года они даже не знали, где они находятся. Со временем ситуация также не прояснилась: В июле 2022 года существовали значительные разногласия по поводу того, была ли рецессия в США шесть месяцев назад. Экономические данные на каком-то глубинном уровне просто перестали иметь смысл.

Рассмотрим самый важный экономический отчет в мире. Это не что-то от Национального бюро экономических исследований; это даже не квартальный отчет по ВВП. Скорее, это ежемесячный отчет о занятости, который выходит в первую пятницу каждого месяца и сообщает рынкам, сколько людей получили работу в предыдущем месяце.

В предыдущем месяце? Когда в течение предыдущего месяца? Отчет о занятости основан на двух опросах - домохозяйств и работодателей, и каждый опрос проводится в течение определенной недели. Экономисты обнаружили, что во время кризиса Ковида они очень внимательно следили за тем, на какой неделе проводились опросы, и даже пытались определить, в какие дни этой недели было больше всего ответов, и, следовательно, это дало бы наибольший эффект. Это потому, что опрос за декабрь 2021 года, скажем, показал бы совершенно разные результаты в зависимости от того, был ли он проведен непосредственно перед ударом волны Омикрона, или во время удара волны, или после того, как волна была в полной силе - процесс, занимающий в общей сложности около двух недель.

Бюро статистики труда, составляющее отчет, всегда корректирует его с учетом сезонных колебаний. Рабочие места, как и приливы, приходят и уходят с предсказуемой сезонностью. Но во время Ковида сезонные колебания были подавлены Ковид-вариативными колебаниями. Ковид был сигналом, который люди пытались разглядеть в цифрах занятости - все хотели знать, как пандемия повлияла на занятость. Но это также был шум, который делал эти цифры занятости невероятно трудночитаемыми.

Когда появлялись сильные сигналы, они могли менять полярность с головокружительной скоростью. Рассмотрим, например, Zoom и Slack - две компании, занимающиеся удаленной работой, которые вышли на биржу весной 2019 года, менее чем за год до начала пандемии. Если и была какая-то пара компаний, которая олицетворяла способность оказаться в нужном месте в нужное время, когда пришел Ковид, то это были именно они.

Zoom, кроссплатформенная платформа для видеоконференций, стала общим глаголом в течение нескольких недель после блокировки. Компания, ставшая любимицей фондового рынка после IPO в 2019 году, к октябрю 2020 года достигла капитализации более 150 миллиардов долларов, подпитываемая евангелизмом пользователей, которые бесплатно скачивали продукт и убеждали своих работодателей использовать его во всех организациях.

Это была модель, которую Zoom уже довел до совершенства в Slack. Вместо того чтобы годами добиваться встречи с техническим директором компании, чтобы продемонстрировать свое программное обеспечение и попытаться совершить большую продажу, просто сделайте свое программное обеспечение бесплатным для всех сотрудников компании и позвольте им привыкнуть к нему - стать настолько зависимыми от него - что они будут возражать, если высшее руководство попросит их использовать что-то другое. В конце концов, менеджеры, понимая ценность счастливой рабочей силы, купят большую корпоративную лицензию, и компания-разработчик программного обеспечения сможет осуществить продажу, затратив на это лишь малую часть времени и усилий, которые обычно требуются в таких случаях.

Первые недели пандемии ускорили и без того поразительные темпы роста Zoom и Slack, и они стали двойным примером того, что инвесторы рассматривали как мир распределенных работников знаний после офиса, после города и после пандемии.

Затем, так же быстро, как и появились, волшебство улетучилось. Не потому, что работники быстрее, чем ожидалось, вернулись в свои офисы, общаясь лицом к лицу, а скорее потому, что новые формы общения стали настолько центральной частью того, как все работают, настолько очевидной постоянной частью будущего, что крупные корпорации решили, что не стоит пытаться решить проблему, используя видеотехнологии одной компании, технологии групповых чатов другой компании и так далее.

Когда технологии, подобные тем, что лежат в основе Zoom и Slack, были новыми и приводили в восторг первых последователей на крупных предприятиях, руководители высшего звена с радостью предоставляли этим группам желаемые инструменты для повышения эффективности и производительности. Однако, когда пришло время внедрять решение для всех, чтобы использовать его на ежедневной основе, "крутым" технологическим ребятам оказалось сложнее повлиять на своих работодателей. Они из тех людей, которые любят рассуждать об относительных достоинствах различных программных продуктов и проводят много времени, пытаясь выбрать лучший из них. Если Google Docs станет лучшим авторским инструментом, чем Microsoft Word, именно эти люди перейдут на Google Docs практически в одночасье, даже если обычные люди продолжат использовать Microsoft Word, потому что, честно говоря, их не очень волнует программное обеспечение и у них есть более важные дела.

Что касается программного обеспечения для работы на дому, то нордики в итоге выиграли войну. Zoom и Slack не исчезли; более того, они продолжали развиваться. Но в крупных организациях, где все уже пользовались Microsoft Office, путь наименьшего сопротивления - а также самый дешевый вариант - состоял в том, чтобы просто использовать Microsoft Teams для таких вещей. Его предельная стоимость равна нулю, он поддерживается технологическим гигантом с триллионным оборотом, и, что самое приятное, у огромной массы обычных сотрудников, использующих Office 365 на своих компьютерах под управлением Windows, он уже был.

Таким образом, Slack исчез в бездне Oracle, а Zoom проделал путь на фондовом рынке так, что, подобно другому любимцу пандемии, компании Peloton, цена ее акций оказалась на допандемическом уровне.

В итоге можно утверждать, что пандемия стала чем-то вроде отравленной чаши для многих компаний, которые, как казалось изначально, выиграли от нее. Если бы не было Covid, Zoom и Slack не росли бы так быстро, как в 2020 году. Но благодаря медленному росту они могли бы проникнуть глубже в корпоративную среду и стать институциональной привычкой до того, как Microsoft действительно проснулась от их конкурентной угрозы. Этого мы никогда не узнаем. Однако мы точно знаем, что как только Microsoft осознала размер возможностей и качество конкуренции, она с поразительной скоростью начала создавать продукт, который по многим параметрам вскоре превзошел конкурентов - скорость, которую мало кто ожидал, особенно от компании, которая всего несколько лет назад была печально известна своими бесконечными циклами разработки.

Одним из самых популярных развлечений во время пандемии была игра Beat Saber, ритм-игра для тренировок, разработанная для гарнитур виртуальной реальности, таких как Oculus от Facebook. Вы надеваете гарнитуру и вооружаетесь парой световых мечей - одним красным, другим синим, - которые используются для разрубания блоков в стиле Tron, появляющихся на вашем пути синхронно с различными песнями. Начинать сложно, а потом становится все сложнее, и опытные игроки размещают на YouTube или TikTok видеоролики, набирающие миллионы просмотров, демонстрируя такую ловкость и скорость, которая едва ли кажется возможной.

Иногда сама пандемия напоминала режим "Эксперт" в игре Beat Saber, когда бизнес, финансы и экономика двигались быстрее, чем иногда казалось возможным. Целые бизнес-циклы сжались до нескольких месяцев; отрасли могли подниматься и падать еще до окончания пандемии. Чтобы идти в ногу со временем, требовалась постоянная перепроверка прежних знаний - готовность отбросить все, что вы только что кропотливо изучали, будь то вирус, экономика или их взаимодействие.

В какой-то степени это просто современное состояние - все всегда быстро и ново. Но то, что мы увидели во время пандемии, было шагом вперед даже по меркам цифровых аборигенов, и это оставило многих людей позади. Даже когда экономика, например, явно рвалась вперед, очень умные люди часто говорили мне, что она находится в кризисе. В конце концов, такие же эксперты, как я, в первые дни пандемии уверенно заявляли, что единственный способ вернуть экономику в нормальное русло - это взять вирус под контроль. Поэтому силлогизм был прост: Поскольку вирус и отдаленно не контролируется, то, конечно, экономика не может вернуться в нормальное русло. Единственная проблема заключалась в том, что я был совершенно неправ. Я был прав в том, что мы не сможем вернуть старую экономику, не решив проблему Ковида; но чего я не смог предвидеть, даже представляя книгу под названием "Экономика Феникса", так это того, как быстро мы сможем построить совершенно новую экономику, которая будет работать в обход вируса и сможет функционировать с еще большей скоростью.

Как только дело набирает скорость, оно редко затихает надолго. Рекорды создаются, чтобы быть побитыми; выступления Beat Saber, ошеломившие в 2020 году, стали обычным делом в 2022 году. Условия пандемии заложили основу для беспрецедентной скорости во всем, начиная от найма персонала в корпорациях и заканчивая циклами разработки Microsoft, но как только эти прецеденты были созданы, они стали достижимыми и даже предсказуемыми.

Компании по всей экономике осознали, что до пандемии они не знали своих собственных сил - насколько быстро они могут нанимать сотрудников, насколько агрессивно они могут повышать цены, насколько быстро они могут разрабатывать новое программное обеспечение. Теперь, когда у них есть эти знания, они не будут довольствоваться тем, чтобы расслабиться и вернуться к той производительности, которую они раньше считали приемлемой.

Важнейшим компонентом ракетного топлива, способствующего восстанию феникса из пепла в течение многих последующих лет, будет только вновь приобретенное знание о том, что возможно. У нас не всегда будут фискальные и монетарные "попутные ветры", которые мы наблюдали во время пандемии. Но руководители будут помнить, что им удалось сделать в начале 2020-х годов, и всегда будут стремиться превзойти эту отметку.

Глава 3. От лестниц до батутов

На протяжении пандемии время значительно сократилось в одной области - инвестировании.

Когда кто-то зарабатывает деньги, этот доход обычно поступает из одного из двух источников: Либо они работают, обменивая свой труд на деньги, либо это инвестиционный доход, когда их богатство вкладывается в дело.

Разница между этими двумя понятиями не всегда очевидна. Почти каждый, кто зарабатывает большие деньги на инвестициях, прилагает значительные усилия, чтобы определить, во что и когда инвестировать. Но для большинства людей довольно очевидно, что из этого следует. В целом, деньги, заработанные (или унаследованные), но не потраченные, перекладываются в сбережения, где они затем инвестируются, часто в акции. Когда эти инвестиции растут, богатство увеличивается.

И заработок, и инвестиции зависят от времени. Труд выражается в единицах времени: Вам платят столько-то за час или за год. Когда речь идет о труде, годовые зарплаты имеют более высокий статус, чем почасовая оплата. Инвестиции аналогичны. Вы можете делать ставки на краткосрочные колебания цен, но высокостатусный шаг - это парить над такими заботами и иметь временной горизонт на десятилетия вперед, где вы беспокоитесь о таких вещах, как пенсионный доход или фонд колледжа для ваших внуков.

Во время пандемии эти сроки инвестирования резко изменились. Временные рамки труда не изменились: Количество времени, необходимое для выполнения определенного действия на определенной работе, в целом не изменилось. Но когда люди инвестировали финансовые доходы от этой работы, их отношение и потенциальная отдача от краткосрочности были такими, каких рынки не видели, возможно, с 1920-х годов.

На протяжении большей части моей карьеры мнение об инвестициях было четким и однозначным: это одна из немногих сфер жизни, где действительно существует такая вещь, как бесплатный обед. Инвестирование также является одной из областей, где можно увидеть четкую разделительную линию между поколением X - моим поколением - и поколением бумеров. После пандемии начала появляться новая разделительная линия - между поколением X и миллениалами. Подумайте об этом как о разнице между поколением, которое потеряло много денег при крахе фондового рынка в 2000 году, и поколением, которое заработало много денег при крахе фондового рынка в 2020 году.

Однако первым крупным поколением инвесторов были бумеры; фактически, они и по сей день контролируют большую часть инвестированных средств.

Когда бумеры вступали в трудовую жизнь, стандартным способом накопления средств на пенсию было участие в каком-либо корпоративном пенсионном плане. Стабильный и предсказуемый доход на пенсию поступал от вашего работодателя, и от компании зависело, откладывать ли деньги в счет будущих обязательств, и если откладывать, то сколько. В результате прямое инвестирование в фондовый рынок было в основном занятием для богатых.

Для них инвестирование обычно заключалось в выборе портфеля отдельных акций и облигаций, многие из которых рекомендовал приятель по гольфу или другой социальный собеседник. В качестве альтернативы вы могли стать клиентом одного из профессионалов-инвесторов , которые давали вам инвестиционные советы за высокую плату. Еще в 1955 году Фред Швед с удивительным именем опубликовал книгу "Где яхты клиентов?", классическую книгу об инвестициях, в основе которой лежала история о человеке, приехавшем в Нью-Йорк и восхищавшемся великолепными судами банкиров и брокеров с Уолл-стрит. Суть истории заключалась в том, что у клиентов не было яхт: Послушное следование советам элиты Уолл-стрит принесло бы брокерам больше денег, чем инвестору, точно так же, как современные менеджеры хедж-фондов и титаны частного капитала зарабатывают гораздо больше денег, чем их инвесторы. (Или, если уж на то пошло, точно так же, как основатели Robinhood, приложения для торговли акциями, любимого миллениалами, стали миллиардерами, несмотря на то, что размер среднего брокерского счета Robinhood остался на уровне $240).

До появления Интернета люди узнавали цены на акции, просматривая их в агатовой печати или звоня своему брокеру. (Индексы фондового рынка существовали, но индексные фонды были дорогими и труднодоступными, и, конечно, не были доступны для большинства индивидуальных инвесторов. Поэтому представление бумеров об инвестировании в фондовый рынок стало таким, что это было дорогостоящим и несколько загадочным хобби представителей высшего среднего класса. Это представление сохраняется и по сей день среди седеющих подписчиков Barron's и пенсионеров, которые могут не доверять электронной почте, но с удовольствием заходят на свои брокерские счета в Интернете, чтобы торговать своими любимыми акциями. Такие инвесторы обладают богатым опытом, заработанным тяжелым трудом, который они используют в своих биржевых стратегиях, и обычно считают, что их опыт дает им некое преимущество. В конце концов, они изучают тайны рынка на протяжении десятилетий.

Благодаря тому, что в течение этих десятилетий наблюдался сильный "бычий" рынок, большинство из этих бумеров добились неплохих результатов. Им повезло вступить во взрослую жизнь, когда дома и жилье были дешевыми, и они могли позволить себе вложить излишки сбережений в рынок; их дома одновременно взлетели в цене, что также помогло.

Человеческая психология такова, какова она есть, что мало кто из них корит себя за то, что не успевает за гипотетическим рыночным портфелем; вместо этого они поздравляют себя с выигрышами и утешают себя по поводу проигрышей, часто за выпивкой с друзьями. Что касается хобби, то существует множество более дорогих увлечений, и лишь немногие из них так хорошо подходят для того, чтобы дать состоятельным людям что-то захватывающее и в то же время бесспорное, о чем они могут спорить. (Спорт не может быть единственной темой для разговора).

Инвестирование в стиле бумеров имеет побочный эффект превращения всего вашего портфеля, неявного или явного, в торговлю: чем бы вы ни владели, это всегда находится во временном состоянии между покупкой и продажей. Если вам удается постоянно покупать по низким ценам и продавать по высоким, это делает вас великим инвестором.

Мечта - инвестировать, как Тед Вешлер, один из двух человек, которых Уоррен Баффет назвал способными занять его место в сфере фондового инвестирования после смерти или (что менее вероятно) выхода на пенсию Оракула из Омахи. В 1989 году у Вешлера был пенсионный счет в размере $70 000, который он держал в Charles Schwab; он использовал этот счет для покупки и продажи публично торгуемых ценных бумаг. К 2012 году его состояние составило 131 миллион долларов - больше, чем он мог бы заработать при идеальной предусмотрительности, инвестируя в любую отдельную акцию.

Не спрашивайте меня, как можно видеть будущее и знать, какие акции будут расти, и поэтому их следует покупать, а какие будут падать или уже перестали расти так же быстро, как другие акции, и поэтому их следует продавать. Этот навык всегда казался мне чем-то алхимическим, но в любом случае, это умение, к которому стремятся миллионы инвесторов. И ключ к тому, чтобы делать это хорошо, заключается в том, что вы должны правильно понимать две вещи при каждой сделке: не только какую акцию покупать, но и как долго ее держать.

Гениальность рынков ценных бумаг, в конце концов, заключается в том, что они создают бесконечный диапазон возможностей вокруг количества времени, необходимого для получения денег. Если мой банк выдает мне кредит на пять лет, то, при условии, что банк не заключит какой-нибудь сложный контракт на продажу этого кредита, он получит прибыль только через пять лет, когда я погашу основную сумму долга. Это потому, что кредит не является ценной бумагой. С другой стороны, если мой работодатель выпускает пятилетнюю облигацию, которая является ценной бумагой, то трейдеры и спекулянты на рынке облигаций могут держать эту бумагу в течение любого периода времени, от нескольких минут до нескольких лет, и никому не нужно ждать даты погашения, чтобы заработать деньги.

Опять же, это большая разница между трудом и капиталом. Если вы хотите разбогатеть, работая, - если вы хотите стать успешным предпринимателем, - вы должны быть способны создать компанию, способную отгородиться от всех реальных и потенциальных конкурентов и выживающую - более того, процветающую - на протяжении десятилетий. Вы не просто инвестируете в свою компанию, вы преданы ей.

С другой стороны, для того чтобы стать успешным инвестором, вам нужно лишь поддерживать любой подъем до тех пор, пока он длится. Затем вы можете перевести свои инвестиции в другое место - или, если вы играете в режиме эксперта, вы даже можете сделать короткую позицию и получить деньги, когда акции падают, а не растут. Рынки, другими словами, превращают инвестиции в сделки.

В этом, по сути, и заключается гениальность рынков. Такая компания, как General Electric, может выпустить акции в 1889 году, инвестировать полученные средства во внутренний рост и никогда не иметь никаких обязательств по их возврату. (На финансовом языке акции - это "постоянный капитал"). Если дела идут хорошо, то у GE есть возможность вернуть деньги акционерам через дивиденды и обратный выкуп акций. Чем чаще она это делает со временем, тем больше стоят ее акции. Но способ заработать реальные деньги на акциях GE заключается не в том, чтобы сидеть сложа руки и обналичивать дивидендные чеки. Нужно не покупать акции в течение длительных периодов, когда они не растут или снижаются, а покупать их, когда они вот-вот поднимутся - в начале 1990-х годов, возможно, как раз перед тем, как они пошли в рост и выросли в десять раз менее чем за десять лет. Затем, конечно, нужно продать ее, пока она не вернула большую часть этих доходов.

В качестве альтернативы, вместо того чтобы держать десять лет, вы можете держать одну десятимиллионную долю секунды. Это тоже возможно на сегодняшних рынках. Так называемые высокочастотные трейдеры пользуются тем, что существует не одна цена на акции, а две. Есть "лучшее предложение" - самая высокая цена, которую любой готов заплатить, и есть "лучшее предложение" - самая низкая цена, по которой любой готов продать. Разрыв между ними невелик: Для GE это может быть всего один цент. Но когда вы размещаете заказ на покупку акций GE, цена, которую вы заплатите, будет ценой "наилучшего предложения". Назовем ее $12,72. А когда ваш приятель, играющий в гольф, размещает заказ на продажу акций GE, цена, которую она получит, будет "лучшей ценой предложения" - $12,71. При любом нормальном сроке владения акциями разница между этими двумя ценами не окажет существенного влияния на ваш общий доход. Но если высокочастотная торговая компания (HFT), такая как Citadel или Knight, является контрагентом для вас обоих и осуществляет все продажи и все покупки, продавая по $12,72 и покупая по $12,71 тысячи раз в минуту, то она может делать реальные деньги с удивительно низким риском. Эта прибыль затем делится между владельцами и сотрудниками HFT-магазина; откат (так называемая плата за поток ордеров) идет брокерам, посылающим этому магазину все сделки; и даже, иногда, немного денег идет реальному первоначальному инвестору, что известно как "улучшение цены".

Мы вернемся к последствиям высокочастотной торговли через минуту. Но главное - это магия рынков ценных бумаг: Позволяя безболезненно торговать акциями в любое время, без ведома или согласия компании, которая их выпустила, рынки позволяют инвесторам покупать и продавать их в соответствии с их собственными потребностями и желаниями, а не в соответствии с потребностями эмитента. Это невероятно ценно и является одним из величайших изобретений современного капитализма. Это позволяет компаниям финансировать себя бесконечно, например, продавая акции торговому отделу, который может держать их всего один день или меньше. (На самом большом и ликвидном рынке в мире - рынке казначейских облигаций США - правительство регулярно продает облигации на миллиарды долларов так называемым первичным дилерам, задача которых - продержать их как можно меньше времени, прежде чем продать на рынке. Казначейские облигации могут принадлежать самому широкому кругу международных инвесторов, но что касается правительства, то оно фактически занимает деньги только у нескольких десятков крупных банков, таких как Goldman Sachs или BNP Paribas).

Контрагентом эмитента является инвестор. Интересы этих двух сторон редко совпадают полностью; если эмитент - это, как правило, реальный бизнес, решающий реальные проблемы, то инвестор - это человек, мечтающий превратить деньги в прибыль, что в мире ценных бумаг достигается путем покупки по низкой цене и продажи по высокой. Это две отдельные операции, которые необходимо правильно выбрать время. В результате инвестирование для бумеров становится сложной дисциплиной, где требуется опыт и где он вознаграждается, а люди, способные успешно определить время на рынке, приобретают статус полубогов.

Рынки, таким образом, имеют большую ценность и превращают застоявшиеся корпорации в быстро меняющиеся ликвидные ценные бумаги. Но есть и отрицательные стороны. Во-первых, рынки предлагают такие огромные финансовые вознаграждения, что они привлекают самый талантливый человеческий капитал в стране, который направляется на службу тому, что Адаир Тернер, бывший инвестиционный банкир и вельможа британского истеблишмента, назвал "социально бесполезной" деятельностью.

Если говорить более тонко, то посыл большей части финансовых СМИ, конечно, в годы расцвета доходов бумеров и даже сегодня, заключается в том, что существует огромная потенциальная выгода от успешного выбора акций и выбора времени на рынке, и что усилия, необходимые для получения этих выгод, могут быть относительно небольшими. Достаточно быть достаточно удачливым, чтобы купить акции Berkshire Hathaway в 1960-х годах, а затем проявить дисциплину и не продать их. Любой может это сделать - а это значит, что миллионы людей попробуют, и/или будут пинать себя за то, что не купили акции Berkshire, или биткоин, или даже Domino's Pizza, когда у них была такая возможность.

Это послание получило новый импульс во время бума доткомов в конце 1990-х годов, когда информация о фондовом рынке заполонила Интернет и создала, казалось, равные условия для нового поколения инвесторов, вооруженных брокерскими счетами в Интернете и желанием погрузиться в безумие создания богатства. Тогда торговать было сложнее - акции все еще торговались в восьмых долях доллара, а не в центах, и дисконтные брокерские компании взимали 15 долларов или около того за сделку - цена, которая с тех пор упала до нуля. Тем не менее, многие люди делали большие деньги, покупая акции высокотехнологичных компаний. Я переехал в Нью-Йорк в 1997 году и видел, как на моих глазах происходило безумие доткомов; один из моих коллег по Bridge News даже вел электронную таблицу своего портфеля, которая динамически обновлялась и показывала его прибыль и убытки в режиме реального времени. Каждый раз, когда я смотрел на нее, она показывала очень хорошую прибыль - пока, конечно, не перестала, после того как рынок рухнул в 2000 году. Акции, которые росли больше всего, также упали больше всего, лишив поколение биржевых игроков конца девяностых иллюзий о том, что они действительно умеют играть.

Этот отрезвляющий опыт помог превратить поколение X - поколение "бездельников" - в первое и, возможно, единственное поколение, которое действительно приняло революцию пассивного инвестирования. Те из нас, кто читал литературу, имели всевозможные эмпирические данные, подтверждающие нашу обоснованную истинную веру в то, что простое инвестирование в индексные фонды, а затем абсолютно ничего не делание, почти наверняка, статистически, превзойдет любые наши попытки превзойти рынок. Те из нас, кто проехал по взлетам и падениям бума доткомов, получили ранний и наглядный реальный урок того, что это правда. Самое главное, что все мы имели такой доступ к индексным фондам, какого не было у наших родителей в нашем возрасте. Пассивное инвестирование было не только стратегически оптимальным, но и простым.

Индексные фонды не были дешевым и простым способом инвестирования. Как подробно описывает Робин Вигглсворт в своей книге "Триллионы", изначально они создавались с большим трудом как дорогой, но эффективный способ победить конкурирующих управляющих фондами. Они оставались недоступными для индивидуальных инвесторов в течение десятилетий и были настолько странным зверем даже после появления на розничном рынке, что им потребовалось еще много лет, чтобы стать вариантом по умолчанию для любого, кто понимает реалии рынка и у кого нет особых причин верить, что он умнее и быстрее самых умных хедж-фондов.

Странность заключалась не только в том, что индексные фонды предлагали пресловутый бесплатный обед, превосходя подавляющее большинство трудолюбивых управляющих фондами, при этом не делая практически никакой работы. Она также связана с тем, что способ инвестирования в индексные фонды заключается в полном отказе от чудесного факта, что рынки позволяют инвесторам входить и выходить из позиций по своему усмотрению. Архетипичный индексный инвестор покупает индекс, а затем никогда не выходит из него, до тех пор, пока не захочет действительно потратить свои деньги.

Для того чтобы полностью принять индексное инвестирование, представителям поколения X нужно было совершить два ментальных скачка. Первый заключался в том, чтобы отказаться от всех мечтаний о том, чтобы делать деньги, подстраиваясь под рынок - то есть от всех мечтаний, которые можно обобщить словами: "Жаль, что я не купил X в (указать год)". От этих мечтаний трудно отказаться! Особенно когда так много средств массовой информации посвящено восхвалению людей, которые заработали много денег, купив что-то, что впоследствии сильно подорожало.

Второй скачок заключается в том, чтобы отказаться от идеи какой-либо стратегии выхода и принять концепцию мотеля для тараканов. После того как вы вошли в индекс, вы остаетесь там до тех пор, пока вам не понадобится потратить деньги. (Это особенно верно в отношении так называемых целевых фондов, которые автоматически корректируют распределение ваших активов в зависимости от вашего возраста). На пенсии - а может быть, и раньше - вам могут понадобиться наличные, и когда это произойдет, вы потратите часть денег, накопленных до этого момента. Но потребность в наличных - это практически единственная причина для продажи. Вы не продаете, потому что беспокоитесь, что рынок упадет, и уж точно не продаете, потому что рынок уже упал.

Думать так неестественно, особенно когда средства массовой информации постоянно бомбардируют инвесторов прогнозами и анализами. Разве не имеет смысла продавать акции, когда они дорожают, а экономика вот-вот сократится? Эмпирический ответ: не совсем. Большинство людей, которые так поступают, в итоге упускают значительные будущие прибыли, поскольку почти никто не может удачно выбрать время как для выхода с рынка, так и для последующего входа в него. Но история убедительна, а история определяет гораздо больше инвестиционных решений, чем большинство сотрудников Уолл-стрит хотели бы признать.

Когда я недолго работал в недолговечном журнале Condé Nast Portfolio, мой коллега Майкл Льюис - лучший финансовый журналист своего поколения - взял на себя труд превратить пассивное инвестирование в захватывающую историю с симпатичным главным героем. В итоге он остановился на Блейне Лурде, мультимиллионере, биржевом маклере с Уолл-стрит, который взимал с голливудских клиентов очень высокие комиссионные за размещение их денег в индексных фондах.

В произведении было достаточно человеческой драмы, чтобы заставить вас перелистывать страницы - Льюис просто прирожденный рассказчик. Но было в ней и что-то, осмелюсь сказать, бумеровское. (Льюис, родившийся в 1960 году, - молодой бумер, но все равно бумер.) Лурд очень открыто говорит о том, что он зарабатывает деньги не за свое мастерство подбора акций, и что его клиенты могут получить точно такую же доходность по гораздо меньшей цене, просто вложив свои деньги в индексные фонды. Что интересно, так это то, как он рассказал Льюису, что он держит своих клиентов: "Я говорю: "Говард, будь осторожен, иначе я отправлю тебя обратно в Smith Barney". А они смеются. Но они прекрасно понимают, что я имею в виду".

Бумеры точно знали, что имел в виду Лурд; поколение X не имело ни малейшего понятия. Причина, по которой бумерам нужен был Лурд, чтобы держать их за руки и говорить им, что они отлично справляются с тем, что вообще ничего не делают, заключалась в том, что они были склонны сожалеть о непринятых инвестиционных решениях, учитывая, насколько огромными могли быть выгоды от их принятия. Например, очень немногим бумерам посчастливилось инвестировать в Berkshire Hathaway, но те, кто это сделал, часто зарабатывали большие деньги, а те, кто этого не сделал, как правило, благодаря финансовым СМИ испытывали неприятное чувство, что каким-то образом они могли или должны были это сделать.

Они могут с завистью смотреть на историю Стюарта Хорейси, у которого была одна замечательная идея, когда в 1980 году он взял на себя управление малоэффективной компанией по производству сварочных материалов, принадлежавшей его семье. Он мог управлять ею в долгосрочной перспективе, реинвестировать всю прибыль компании, попытаться вернуть ей былую славу, чтобы оттеснить новых отечественных и зарубежных конкурентов. Или же он мог управлять ею в краткосрочной перспективе, максимизировать денежную прибыль и реинвестировать эту прибыль в более выгодный бизнес.

Именно так поступил Уоррен Баффет - он использовал прибыль от небольшой текстильной компании Berkshire Hathaway для инвестирования в огромное количество других предприятий, от страхования до его любимой компании Coca-Cola. С другой стороны, Хорейси не видел необходимости изобретать колесо - он просто брал прибыль своей компании и вкладывал ее в акции Berkshire Hathaway. Его компания по производству сварочных материалов так и не выросла в цене, но акции Berkshire в конечном итоге сделали его мультимиллиардером.

Мечта подражать Хорейси и превратить скромное состояние в большое состояние - вот что побуждало бумеров, у которых было свободное время или деньги, жадно поглощать такие издания, как Barron's, посвященные помощи в выборе акций, которые превзойдут их, и тратить миллиарды долларов на финансовые консультации в различных формах, большая часть которых входила в "плату за управление" в таких брокерских компаниях, как Smith Barney.

С другой стороны, для представителей поколения X то, что биржевой брокер оказывает давление на них, заставляя покупать акции какой-то компании, о которой они никогда не слышали, не является базовым ожиданием, от которого их должен спасти герой вроде Блейна Лурда. Скорее, это то, с чем они никогда не сталкивались и на что очень плохо отреагировали бы, если бы это когда-нибудь случилось.

Причина во многом кроется в поколении. Большинство представителей поколения X никогда не обладали скромным состоянием, поскольку бумеры и те, кто остался от молчаливого поколения до них, проделали фантастическую работу по сохранению большей части богатства Америки. Возможно, их всего 28 процентов населения, но они контролируют более 70 процентов активов страны.

Отчасти в результате этого поколение X обладает таким уровнем цинизма в отношении экономики и рынков, который трудно найти у бумеров, не участвующих в левой политике. С точки зрения накопления богатства, мы, представители поколения X, возможно, в среднем преуспеваем лучше, чем миллениалы, поскольку практически всю свою профессиональную жизнь мы находились на бычьем рынке и пропустили некоторые из самых вопиющих повышений платы за обучение в колледжах. Но когда мы смотрим на безбедный образ жизни среднего класса с одним доходом, который позволяли себе многие наши родители, мы не чувствуем себя особенно удачливыми. Мы тратим гораздо больше, чем они, а экономим гораздо меньше, во многом благодаря стремительному росту цен на жилье и снижению возможностей для заключения сделок, когда речь идет о зарплате.

Возможно, я слишком экстраполирую свой собственный опыт и опыт своих друзей, но, черт возьми, это моя книга, поэтому я просто скажу, что как поколение, мы приятно удивлены, когда в экономике все хорошо, при том, что в целом ожидаем, что в будущем она будет посредственной. Это, конечно, ужасное отношение с точки зрения когорты инвесторов. Когда дела в экономике идут хорошо, бумеры и другие инвесторы поднимают цены на акции, ожидая (в целом верные), что хорошие времена продолжатся. С другой стороны, представители поколения X смотрят на высокие цены на акции и вспоминают, что произошло в 2000 году: Что поднимается, то и опускается. Эмоционально мы считаем, что здоровая экономика - это своего рода аберрация, а значит, у нас нет желания платить сегодня за будущие доходы, которые не будут реализованы завтра. Это склоняет нас по конституции к консервативному/медвежьему концу инвестиционного спектра, где доходность относительно низкая.

Такие решения не всегда принимаются осознанно. Более распространенной является общая незаинтересованность в финансовых вопросах - ощущение, что вы не тот человек, который разбирается в деньгах, инвестициях и тому подобном. Если для бумеров игра в инвестиции может быть забавным хобби, то для нас, представителей поколения X, это просто не то, чем мы когда-либо интересовались. Лучшее, на что мы можем надеяться, это то, что нас каким-то образом подтолкнули к какому-то автоматическому средству накопления - целевому плану 401(k), скажем, или даже ипотечному кредиту, - с помощью которого мы каждый месяц откладывали понемногу денег, которые медленно, но верно окупались со временем.

В конце концов, есть веские основания утверждать, что любая попытка понять состояние экономики как руководство к тому, куда вкладывать деньги, выглядит неразумной. У легендарного инвестора Говарда Маркса есть отличный вопрос: «Если вы инвестируете на основе своих макроэкономических взглядов, как часто они помогают?»

Ответ для большинства нормальных людей заключается в том, что наши субъективные мнения скорее работают против нас, чем на нас, когда речь идет об инвестиционных доходах. Во-первых, наш личный, идиосинкратический экономический анализ неизбежно завязывается в неразрывный гордиев узел с нашими политическими убеждениями. Республиканцы всегда считают, что дела в экономике идут плохо, когда в Белом доме сидит демократ; демократы чувствуют брезгливость по поводу получения прибыли от попыток республиканцев подтасовать систему в пользу капитала и против рабочих или планеты.

В любом случае, уход в наличные в ожидании прогнозируемого спада - еще более распространенная ошибка среди розничных инвесторов, чем та, о которой всегда предупреждают финансовые консультанты, - продажа после того, как рынки уже упали. И в том, и в другом случае речь идет о попытке определить время рынка - продать перед падением - и, следовательно, подразумевается план покупки, если и когда падение действительно произойдет. В большинстве случаев падение так и не происходит, но даже когда оно происходит, очень немногие из тех, кто продает перед падением, успевают вернуться на рынок ниже того уровня, на котором они продали.

Между тем, для многочисленного поколения Миллениалов подобные опасения являются смехотворно теоретическими. Если поколению X могло не хватить скромного стартового состояния, чтобы начать работать на рынке, то у поколения Миллениалов в основном вообще отсутствовал какой-либо инвестируемый положительный чистый капитал. Либо они получили высшее образование, в этом случае у них были огромные студенческие кредиты, либо нет, в этом случае их шансы когда-либо заработать достаточно денег, чтобы стать частью целевого класса инвесторов Уолл-стрит, были ничтожно малы.

Если для поколения X спасительным моментом был крах доткомов в 2000 году, то для поколения Миллениалов было нечто гораздо, гораздо худшее: мировой финансовый кризис 2008 года. В середине 2000-х годов не миллениалы скупали дома и брали ипотечные кредиты, которые не могли обслуживать. Не миллениалы пострадали от падения фондового рынка, поскольку изначально их инвестиции в него были ничтожно малы. Но именно на них легло основное бремя последовавшего за этим экономического спада. Миллионы из них попытались выйти на рынок труда - Миллениалов значительно больше, чем представителей поколения X, - но обнаружили, что количество рабочих мест растет медленно, если вообще растет, что очень мало людей добровольно уходят с рынка труда, и что поэтому им негде найти хорошую работу. Неважно, что они богатели медленно, они не собирались богатеть вообще.

Если отношение поколения X к методам инвестирования бумеров было закатыванием глаз и переходом к чему-то более простому и легкому, то миллениалы в целом разочаровались в концепции инвестирования и были отстранены от нее из-за отсутствия денег. После финансового кризиса идея долгосрочных сбережений и накопления активов как пути к богатству потеряла доверие целого поколения.

Кризис 2008 года был по праву травмирующим: стоимость домов упала до уровня отрицательного капитала; фондовый рынок рухнул. Идея медленного и методичного накопления богатства стала казаться больной шуткой, которую Уолл-стрит сыграла с невольными чурбанами - и которая сопровождалась огромными негативными внешними эффектами. Пострадали не только обычные люди, втянутые в финансиализированную экономику. Это были все, и особенно молодые и бедные.

Даже когда Миллениалы начали находить работу по найму, они оказались в мире ZIRP, который испарил финансовые предположения, лежащие в основе вековых трюизмов инвестирования. ZIRP, что означает "политика нулевых процентных ставок", была отчаянной попыткой мировых центральных банков сначала предотвратить обвал мировой экономики, а затем попытаться возобновить экономический рост после кризиса, который породил во всем мире совершенно рациональный страх перед долгом.

Долг, или леверидж, как его еще называют, исторически был главным двигателем роста в капитализме. Это способ уравнивания двух групп. С одной стороны, это люди со сбережениями - деньгами, которые им не нужны сегодня, но которые они хотели бы иметь возможность потратить завтра. С другой стороны - люди, которые хотят инвестировать в будущее, занимая деньги таким образом, чтобы завтра им было лучше, чем без кредита, даже после полной выплаты кредита с процентами.

Центральные банки регулируют температуру экономики, устанавливая цену долга - сумму процентов, которую вы должны заплатить, чтобы занять деньги. Идея проста: Некоторые долги - плохая идея, и их никогда не следует брать. Другие - хорошая идея, если вам нужно вернуть их с минимальными процентами, но ужасная идея, если вам нужно вернуть их с большими процентами. Например, получение кредита Администрации малого бизнеса (SBA) для открытия прачечной может иметь большой смысл, в то время как занимать ту же сумму денег у местного ростовщика или даже просто накапливать долги на кредитной карте с процентной ставкой 29,99% никогда не стоит.

Согласно стандартной экономической теории, если центральный банк повышает процентные ставки, то куча долгов, которые имели бы смысл в условиях низких ставок, становятся нерентабельными. В результате люди берут меньше денег в долг, общая экономическая активность снижается по сравнению с тем, что было бы без повышения ставок, и экономика растет медленнее, чем в противном случае. И наоборот, если процентные ставки низкие, то это делает многие инвестиционные идеи экономически привлекательными, поэтому люди больше рискуют, больше активности и больше роста - если, конечно, риски не принимают форму субстандартных ипотечных кредитов.

После финансового кризиса весь мир стал избегать долгов, что очень усложнило работу центральных банков. Они снижали процентные ставки вплоть до нуля, но даже при нулевом проценте люди просто не хотели иметь больше долгов. Действительно, после учета инфляции центральные банки добились того, что процентные ставки стали отрицательными - многим кредитоспособным заемщикам приходилось возвращать меньше, чем они брали в долг, в реальном выражении. И все равно, за пределами рядов финансовых инженеров с Уолл-стрит, заемщиков было очень мало.

Обычно проблема низких процентных ставок заключается в том, что они рискуют перегреть экономику и создать инфляционное давление. После финансового кризиса этого не произошло. Тем не менее, бесплатных обедов не бывает, и больше всего от ZIRP пострадали те, кто сберегает деньги, давая их в долг, - кредиторы, или, как их еще называют, инвесторы в облигации.

Самое главное, финансовый кризис фактически убил сложные проценты. Взять скромное гнездовое яйцо и наблюдать, как оно растет по мере того, как на него начисляются проценты, из года в год, - все это фантастически работало в те годы, когда бумеры только начинали зарабатывать. Некоторые люди называли сложные проценты восьмым чудом света, и не только потому, что они помогали богатым становиться богаче. Они предоставляли свои сбережения заемщикам напрямую или через банки, тем самым помогая экономике в целом и получая такой большой процентный доход, что иногда могли жить только на проценты от своих активов.

В мире ZIRP мечта стать рантье - жить на доходы от своих активов - недосягаема для всех, кроме доли 1%. Когда ФРС устанавливает процентные ставки на нулевом уровне и использует "перспективные рекомендации" (пресс-конференции), чтобы дать понять, что она полностью намерена сохранить ставки на нулевом уровне через год, тогда сумма процентов, которую вы можете заработать, ссужая деньги такому надежному заемщику, как правительство США, будет очень близка к нулю.

Предположим, что годовая процентная ставка составляла 0,08 процента, что было примерно нормальным для большей части периода ZIRP. Если бы миллионерша вложила 1 миллион долларов в однолетние казначейские векселя под 0,08 процента, это дало бы ей доход около 65 долларов в месяц. Чтобы получить годовой доход в $60 000, ей пришлось бы инвестировать $75 млн.

Для сравнения, в марте 1989 года доходность однолетних казначейских векселей составляла 9,64 процента. Один миллион долларов в этих векселях отбрасывал бы 8 000 долларов в месяц, а для годового дохода в 60 000 долларов требовалось всего 622 000 долларов, вложенных в T-bills.

Для миллениалов было два серьезных последствия жизни в мире нулевых процентов. Первое заключалось в том, что они не могли надеяться на то, что их активы будут медленно накапливаться благодаря магии сложных процентов, как это было у предыдущих поколений. Большое преимущество молодого инвестора - то, что у вас впереди десятилетия, в течение которых вы сможете приумножить свое богатство, - испарилось на глазах.

Если вы не можете разбогатеть медленно, то у вас есть только один способ разбогатеть - разбогатеть быстро. Быстрое обогащение имеет и другие преимущества: Во-первых, это гораздо приятнее и позволяет вам делать такие замечательные вещи, как, например, звонить богатым на работу. "Извините, я не приду ни сегодня, ни когда-либо еще, я слишком богат, чтобы заботиться о вашей зарплате". С другой стороны, для этого не нужно иметь небольшое состояние. Вы можете начать всего с нескольких баксов, вложить их в какое-нибудь очень рискованное дело, и в следующий момент вы уже миллионер.

Недостаток попыток быстро разбогатеть очевиден: как правило, это не работает, и в итоге вы остаетесь ни с чем. Но, опять же, для многих представителей поколения миллениалов оказаться ни с чем было вполне ожидаемым результатом.

Мой бывший коллега Кевин Руз объясняет разрыв между поколениями X и миллениалов как разницу между лестницей и батутом. Поколение X в целом все еще было способно подниматься по лестнице - по карьерной лестнице, по лестнице жилья. Забраться на нижнюю ступеньку, а затем, благодаря сочетанию упорного труда и удачи, проделать путь вверх по лестнице к богатству и успеху. Это видение становится все более полым для миллениалов, которые зачастую потратили десятилетия на то, чтобы ничего не добиться, едва держась за нижнюю ступеньку карьерной лестницы и даже не приближаясь к нижней ступеньке жилищной лестницы.

Вместо этого Миллениалы стали искать батуты, особенно после пандемии, которые Руз определил как рискованные, нестабильные инвестиции, которые могут привести к судьбоносному выигрышу . Шансы в любом случае складываются против вас, но если вам повезет подпрыгнуть на батуте, то вы сможете одним махом преодолеть вершину лестницы.

Другое слово для батутов - лотерейные билеты. Широкий принцип работы лотерейных билетов заключается в том, что если у вас небольшая или отрицательная чистая стоимость, вы с гораздо большей вероятностью будете инвестировать в них, в буквальном или метафорическом смысле. Это совершенно рационально: Лотерейные билеты дешевы, в то время как инвестиции дороги. Лотерейные билеты также забавны и имеют смысл как потребительские расходы - часто полезно думать о них не как о выбросе денег на ветер, а как о покупке мечты. (Никто никогда не покупал лотерейный билет, не подумав о том, что он будет делать с деньгами, если выиграет). Более того, будучи хорошим представителем поколения Xer, я даже поощряю своих друзей покупать лотерейные билеты - потому что, потратив скромную сумму денег на мечты о несметном богатстве, они будут гораздо менее склонны к глупому риску со своими реальными сбережениями. Покупая реальные лотерейные билеты, вы, скорее всего, потеряете гораздо меньше денег, чем покупая говномонеты, акции мемов или спекулятивные NFT (новомодные тюльпаны).

Когда речь идет о людях, чьи реальные сбережения изначально находятся в категории "мало или совсем нет", то брюзжание по поводу того, что "дети наших дней" тратят свои деньги на <вставьте сюда то, на что вы не стали бы тратить свои собственные деньги>, почти всегда выглядит плохо. Я думаю об этом как о фальсификации тостов авокадо - аргументе, обычно выдвигаемом бумерами, что если бы люди просто тратили меньше денег на тосты авокадо, или латте из Starbucks, или доставку еды из ресторана, или кроссовки за 200 долларов, или лотерейные билеты, или батуты, то они бы перестали быть в категории "сбережений мало или совсем нет" и могли бы медленно, но верно копить свое богатство точно так же, как это делали бумеры.

Это аргумент, который исходит из позиции привилегии и невежества, который не стремится понять, почему молодое поколение тратит деньги на относительно эфемерные удовольствия, и который коренится в странной ностальгии по тому времени, когда пространство возможностей для траты денег было гораздо более узким, и когда расходы на еду составляли большую часть семейного бюджета, чем расходы на жилье. Например, когда бумеры были подростками и впитывали денежные заботы своих родителей, на еду приходилось более 20 процентов потребления домохозяйств, в то время как расходы на жилье составляли менее 14 процентов. Пятьдесят лет спустя, когда Миллениалы были подростками, их родители тратили 16 процентов своих денег на жилье - меньший рост, чем вы могли бы себе представить, благодаря снижению ипотечных ставок - но менее 8 процентов на еду.

Экономисты скажут вам, что миллениалы тратят деньги на впечатления именно потому, что альтернативная стоимость этого - количество богатства, которое они могут разумно ожидать накопить, сберегая его, а не тратя - намного меньше, чем раньше.

Сбережения также не будут иметь немедленного применения. Первая причина, по которой люди хотят откладывать деньги, - и, конечно, первое, что делали бумеры и поколение X, как только накапливали приличное "гнездо", - это покупка жилья. Но если вы живете в большинстве крупных городов и зарабатываете хоть сколько-нибудь близко к медианной зарплате миллениалов, у вас нет реальных шансов накопить на первый взнос за жилье, не принимая на себя чрезвычайный и, вероятно, неразумный риск с вашими деньгами.

Или рассмотрим редкого и удачливого миллениала, который начинает зарабатывать значительно больше медианной зарплаты и начинает видеть возможный путь к домовладению. Даже в этом случае вкладывать свободные средства в фондовый рынок не имеет особого смысла, учитывая, что акции, по общему мнению, были переоценены в течение всего времени, пока миллениалы работали.

Любой финансовый консультант скажет вам, что если вы вкладываете деньги в фондовый рынок, то должны быть готовы к тому, что в какой-то неизвестный момент в будущем они могут сократиться как минимум на 30 процентов. Последнее, чего вы хотите, если вы относитесь к поколению тех, кто не имеет собственного жилья и надеется в один прекрасный день приобрести жилье, - это чтобы треть вашего первоначального взноса испарилась именно тогда, когда он вам понадобится.

Поэтому фондовый рынок просто не имеет для большинства миллениалов той же актуальности и значимости, что и для предыдущих поколений. Бумеры думали о нем как о таинственной криптограмме, секретами которой можно овладеть; поколение X думало о нем как о месте для хранения денег в индексных фондах в надежде, что со временем они вырастут. (Миллениалы в основном избегали его. Возможно, если у них был просвещенный работодатель, они отложили бы немного денег на пенсию, чтобы получить свой 401(k) матч; возможно, они развлекались с бесплатным счетом Robinhood. Но в целом на фондовый рынок можно выйти только после того, как вы расплатитесь со всеми долгами и купите дом, а это для поколения с самыми большими долгами в истории Америки, окруженного головокружительно дорогими ценами на жилье, заняло у миллениалов гораздо больше времени, чем у их предшественников.

Затем случилась пандемия, и все изменилось. Во-первых, акции упали - что вызвало беспокойство у людей, инвестировавших в рынок, поскольку они теряли много денег, а также беспокойство у людей, не инвестировавших в рынок, поскольку это указывало на то, что вся экономика остановилась, и не было никакой реальной картины того, когда и сможет ли она восстановиться. Рынок может справиться с катастрофой, если только она кратковременна; падение рынка подразумевает, что катастрофические экономические последствия пандемии будут какими угодно.

Это были дни, которые тянулись как годы. "Бывают десятилетия, когда ничего не происходит, и бывают недели, когда происходят десятилетия". Эта цитата Владимира Ильича Ленина заняла первое место в моем еженедельном бюллетене 12 марта 2020 года - на той неделе, когда Всемирная организация здравоохранения официально объявила Ковид пандемией в твите, набранном крупным шрифтом, с двумя эмодзи сирены, когда Dow упал на территорию медвежьего рынка, и когда цены на нефть упали после того, как Россия и Саудовская Аравия решили увеличить объемы выкачиваемой нефти, даже когда мир перестал двигаться (и, следовательно, перестал нуждаться в нефти).

Страх заразиться смертельной болезнью был новым, тем более страшным, что он был полон неизвестности, и сам по себе он был заразен. Он подпитывал апокалиптические экспоненциальные экстраполяции - простые математические упражнения, выплескивающие цифры, которые всего за пару недель до этого едва ли можно было представить.

Например, 22 марта президент Федерального резервного банка Сент-Луиса Джим Буллард принял звонок от репортера Bloomberg Стива Мэтьюса. Буллард - не один из тех президентов ФРС, которых набирают из числа колоритных местных бизнесменов, что является попыткой сохранить ФРС прочно укоренившейся в глубинке, а не в академических кругах. Скорее, это очень уважаемый карьерный экономист Федеральной резервной системы, центральный банкир до мозга костей - то есть в большинстве стран мира он был бы еще одним серым человеком в сером костюме, пишущим научные статьи с названиями вроде «Обучение и структурные изменения в макроэкономических данных».

В то воскресенье, однако, появился совсем другой Буллард - с очень пылающими волосами. Он сказал Мэтьюсу, что, по его прогнозам, уровень безработицы во втором квартале достигнет ошеломляющей отметки в 30 процентов, а основной показатель ВВП упадет на - подождите - 50 процентов. Это будет годовой показатель падения за один квартал, но даже в этом случае оба показателя были настолько хуже, чем во время глобального финансового кризиса, что они едва ощущались как реальные.

Если рассматривать эти цифры в контексте, то в самый тяжелый момент финансового кризиса, в четвертом квартале 2008 года, темпы роста ВВП составили -8,5 процента. Пик безработицы пришелся на год позже, в октябре 2009 года, когда она достигла 10,0 процентов. Буллард прогнозировал безработицу в три раза хуже, чем в самой низкой точке мирового финансового кризиса, а сокращение ВВП - почти в шесть раз.

Если бы эти цифры исходили от кого-нибудь другого - например, от "говорящей головы" CNBC, - их можно было бы немного сбрасывать со счетов. Однако Буллард, хотя и находится на "голубином" конце спектра центрального банка, не является экстремистом. Возможно, он пытался побудить вашингтонских политиков к действию: Он сказал Мэтьюсу, что правительство должно немедленно реализовать программу, покрывающую потерянные доходы всех работников.

Прогнозы Булларда были искренними, и на самом деле он был прав в том, что экономика будет сокращаться гораздо быстрее, чем ожидали все на Уолл-стрит. Bank of America считал, что ВВП во втором квартале упадет на 12 процентов; самый медвежий прогноз Уолл-стрит исходил от Goldman Sachs, который прогнозировал падение на 24 процента. В действительности, окончательные цифры составили -31,2 процента. Америку - и весь мир - ожидал экономический спад, который был сильнее и быстрее, чем даже Великая депрессия.

Как мы все теперь знаем, и акции, и экономика в целом отскочили назад почти сразу же, в экономическое время. Всего за один месяц S&P 500 упал на 34 процента - именно так, как всегда предупреждали финансовые консультанты. Рассмотрим представителя поколения X 19 февраля, который за всю свою жизнь сумел накопить 100 000 долларов в индексных фондах. 23 марта это гнездышко вдруг стало стоить всего $66 075. И конечно же, она проверяла выписки со своих брокерских счетов в Интернете, потому что все новостные издания пестрели заголовками о кровавых бойнях на Уолл-стрит. Она не могла знать - и никто из нас не знал - что февральский максимум будет восстановлен в течение пяти месяцев, и что рынок продолжит неуклонно расти дальше. Она чувствовала себя плохо из-за пандемии, плохо из-за экономики, плохо из-за своих сбережений и плохо из-за работы, которую она либо только что потеряла, либо боялась потерять.

С другой стороны, для многих миллениалов опыт был совершенно иным. Конечно, им было плохо из-за пандемии. Но они никогда не чувствовали себя хорошо в экономике, они никогда не делали больших сбережений и у них никогда не было настоящей карьеры. Вместо этого они прошли через ряд менее чем приятных работ и подработок, которые оплачивались почасово. Вдобавок ко всему, хотя они вряд ли были застрахованы от Ковида, они - и особенно их дети - были достаточно молоды, чтобы, по статистике, это не нанесло им серьезного вреда.

Сориентировавшись в ситуации после первых нескольких недель, они оказались дома с большим количеством неожиданно появившегося свободного времени и серией стимулирующих чеков в кармане, наблюдая за стремительным ростом фондового рынка с его минимумов. Чтобы открыть счет в Robinhood и вложить деньги в фондовый рынок, потребовалось не более нескольких нажатий на iPhone, чтобы посмотреть, что может произойти. В конце концов, застряв дома во время пандемии и не имея ничего лучшего, что еще они собирались делать со своими деньгами? Robinhood сделал инвестирование веселым, Reddit - социальным, СМИ - актуальным, а рынок - который после первого месяца начал двигаться вверх и вправо почти по прямой - сделал его удивительно прибыльным.

Все эти ингредиенты в совокупности усиливали друг друга, поэтому было очень легко поддаться азарту. Я начал общаться с одним подростком, который называл себя менеджером хедж-фонда; он был слишком мал, чтобы иметь счет в Robinhood (или даже расчетный счет) на свое имя, но его мать завела для него счет в Robinhood на несколько долларов, а затем он проделал фантастическую работу, убеждая других взрослых дать ему свои деньги. Что и говорить, парень вырос в Бруклине.

Этот парень - назовем его Бен, потому что так его зовут - вскоре начал, демонстрируя очень впечатляющие доходы, причем не только на акциях, но и на криптовалютах. Как и многие другие представители его поколения, он был чрезвычайно онлайн, но он был более сосредоточен, чем большинство: у него не было социальных сетей, он почти не пользовался электронной почтой и проводил огромное количество времени на Reddit - гораздо больше времени, чем мог бы проводить любой профессиональный управляющий деньгами в хедж-фонде.

В результате Бен развил в себе способность замечать, какие активы накапливают шумиху задолго до того, как они привлекают внимание медиа-старичков вроде меня.

Долгое время я думал о том, что он делает, как о торговле на импульсе, наблюдая за тем, какие акции взлетают на Луну, и затем прыгая на них, чтобы присоединиться к поездке. Торговля на импульсах имеет долгую историю на фондовом рынке, потому что акции не следуют истинному случайному движению. Акции, которые растут, обычно растут, а акции, которые падают, обычно падают. В результате, если следовать противоположной стратегии "покупай низко, продавай высоко", можно заработать много денег. Если акция растет и продолжает устанавливать новые максимумы, то покупайте ее; более рискованная стратегия - искать акции, которые падают и продолжают устанавливать новые минимумы, и шортить их. Стоимостные инвесторы ненавидят эту стратегию, потому что вы покупаете дорогие компании и продаете дешевые активы. Но если сравнить результаты профессиональных импульсных инвесторов с результатами профессиональных стоимостных инвесторов, то импульсные инвесторы, по крайней мере, в краткосрочной перспективе, оказываются лучше.

Однако то, что делал Бен, не было классической торговлей импульсами, которая основана на изучении цен на ценные бумаги и покупке тех, которые растут. Вместо этого его инвестиционный тезис был основан на том, что можно назвать "импульсом". Покупайте активы, о которых люди много говорят, в идеале до того, как цена на них вырастет, а затем держитесь за них до тех пор, пока громкость разговоров не станет громче, усиливаемая любым движением цены вверх. Продавайте, когда разговоры начнут стихать; повторяйте все сначала.

Стратегия Бена соответствует тому, что критик Кайл Чайка называет теорией цифрового капитализма Ragnarok Santa Hat Theory of Digital Capitalism, названной в честь дурацкого предмета в многопользовательской видеоигре начала 2000-х годов. «Деньги делаются не за счет зарплаты или даже медленного роста индексных фондов, - пишет он, - а за счет идентификации правильного дефицитного цифрового мема в правильное время». Чем более экстремальным онлайн вы являетесь, тем в более выгодном положении вы находитесь с точки зрения возможности определить, что станет новой горячностью, чтобы успеть вскочить на волну и выйти из нее до того, как произойдет сброс.

Такая стратегия может длиться от нескольких дней до нескольких месяцев - такой временной горизонт, который "седые бороды" фондового рынка назвали бы "текучкой". Великий экономист Фишер Блэк придумал идею "шумового трейдера" - человека, который много торгует, хотя у него нет особых преимуществ или внутренней информации. В ответ на это гарвардский экономист Ларри Саммерс, будучи Ларри Саммерсом, решил, что у него есть лучшее название для таких трейдеров: идиоты.

Саммерс не уважал (и не уважает) идиотов. (Он также склонен считать, что почти все, с кем он разговаривает, идиоты, но это тема для другой книги). В проницательной неопубликованной работе под названием "Финансы и идиоты" Саммерс начал со ставшего легендарным замечания: "Есть идиоты. Оглянитесь вокруг". Затем он спросил: давайте представим, что на фондовом рынке доминируют не разумные рациональные игроки, а скорее идиоты. Как бы это выглядело? Смогут ли рациональные игроки, такие как профессора финансов, в конечном итоге перехитрить идиотов и получить все деньги?

Вывод Саммерса заключался в том, что они этого не сделают:

Рынки вознаграждают за принятие риска. Дураки рискуют там, где другие не осмеливаются... Это приводит к тому, что дураки рискуют больше, чем профессора финансов... Принимая на себя больший риск, дураки, скорее всего, получат более высокую прибыль. Ожидая более высокую доходность и меньший риск, они будут сберегать больше, чем рациональные инвесторы. Это приведет к тому, что их богатство будет расти быстрее, чем у умных инвесторов.

Любой конкретный идиот на рынке Саммерса играет в проигрышную игру. Но в целом идиоты зарабатывают столько же денег, сколько и профессора финансов. Это потому, что они неправильно оценивают реальную величину риска на рынке, в результате чего они подвергают риску больше денег и принимают на себя большие риски, чем это сделал бы рациональный игрок. Многие идиоты в итоге остаются ни с чем, но некоторые - с миллиардами. "Сколько профессоров финансов входит в список Forbes 400?" - спрашивает Саммерс. Рынки по своей природе непредсказуемы, говорит он, и "неприятие риска не позволит умным трейдерам уничтожить идиотов".

Саммерс делает вывод о своем гипотетическом "рынке с преобладанием идиотов", или IDM:

Глупцы будут зарабатывать в совокупности как минимум столько же, сколько и другие. Их богатство будет сосредоточено в уменьшающейся группе все более богатых, все более уверенных и, следовательно, агрессивных инвесторов. Повышение уверенности среди глупцов, которые все еще имеют положительное богатство, усилит тенденцию глупцов к захвату всего богатства. . .

Возможно, нам всем будет лучше без фондового рынка. Допустить, чтобы условия торговли определялись ИДМ, вероятно, не очень хорошая идея.

Самая провокационная часть статьи Саммерса - это то, где он показывает, как трудно определить, находитесь ли вы на рынке, где доминируют идиоты. Да, умные трейдеры в долгосрочной перспективе будут работать лучше, чем большинство идиотов, но, опять же, и многие идиоты тоже. "Информированные трейдеры немного превзойдут рынок, но им будет трудно доказать себе или другим, что они информированы".

Я больше уважаю так называемых идиотов, чем Саммерс, особенно когда вы увеличиваете масштаб и понимаете, что они играют в совсем другую игру, чем профессора финансов, с разными состояниями выигрыша и проигрыша. Подумайте, например, о том, на какой риск идут все видеогеймеры: Час за часом терять все свои жизни, игра заканчивается, начинаешь все с начала, и все это ради того, чтобы учиться на своих ошибках, получать огромное количество практики и со временем становиться лучше. Или подумайте о том, как славятся геймеры, пытаясь обмануть систему, или составляя тщательно продуманные подборки неудач и провалов. Примените подобное отношение к фондовому рынку, и феномен акций-мемов начнет иметь гораздо больше смысла.

Во время пандемии все было краткосрочным. Такие инвесторы, как Бен, не искали акции "голубых фишек", которые можно было бы держать до пенсии; они искали быстрые прибыли, которые можно было бы потом развернуть и реинвестировать в следующую лунную ракету. Вместо того чтобы пытаться заработать 10 процентов в год, почему бы не попробовать зарабатывать 10 процентов в день или хотя бы каждые несколько дней. Если вы сможете увеличивать свою 1000 долларов на 25 процентов в неделю, то через год у вас будет более 100 миллионов долларов. Это было бы потрясающе! Но даже неудачи могут быть веселыми, если вы играете в эту новую быструю игру с необходимой степенью иронии и отстраненности.

СМИ, конечно, ухватились за любую возможность рассказать возмутительные истории о новом классе инвесторов, и особенно о неофициальном главаре толпы мемов об акциях, тридцатичетырехлетнем "директоре по обучению финансовому благополучию" в Massachusetts Mutual Life Insurance Company по имени Кит Гилл. Гилл был более известен под своими экранными именами - DeepFuckingValue на Reddit и Roaring Kitty на YouTube, где он отмечал крупные выигрыши куриными тендерами и шампанским.

Гилл был одержим одной акцией, в частности, - GameStop, испытывающей трудности розничной торговлей видеоиграми, и вложил в нее $53 000, в как акций, так и опционов, которые в один момент стали стоить почти $50 млн. Документируя свои торговые тезисы и деятельность в мельчайших подробностях на YouTube и Reddit, Гилл стал чем-то вроде легенды, олицетворяя победу маленького человека над злобными менеджерами хедж-фондов, имевшими наглость шортить акции. В итоге Гилл дал показания перед комитетом Конгресса, закончив свое подготовленное заявление простыми словами: "Короче говоря, мне нравятся акции".

Как и предполагал Саммерс много лет назад, на практике оказалось невозможным определить, был ли Гилл умным трейдером или "идиотом" - оба тезиса полностью соответствовали его доходам. В целом, ветераны фондового рынка склонны были считать, что ему просто повезло, в то время как молодое поколение считало его героем.

Еще более поляризующей фигурой был Чамат Палихапития, миллиардер-инвестор, финансист и полупрофессиональный тролль, который стал экспертом в использовании собственной известности в качестве инструмента получения прибыли. Как и Гилл, Чамат изображал себя в роли аутсайдера, пытающегося разрушить укоренившийся финансовый порядок, который в подавляющем большинстве случаев работал на благо старых белых мужчин.

Хвастаясь своим богатством перед 1,5 миллионами подписчиков в Твиттере, а затем создавая публично зарегистрированные компании, в которые эти подписчики могут инвестировать, Чамат - который в действительности является представителем поколения X - стал одновременно вдохновителем и плакатом для спекуляций на фондовом рынке среди миллениалов. Даже в большей степени, чем мемелорд Элон Маск, Чамат смог одной рукой создать в Интернете такую шумиху, которую искали Redditors, подобные Бену. Как объяснил один инвестор Чарльзу Духиггу из New Yorker в статье о Чамате, которую он написал в мае 2021 года, поляризация привлекает внимание, а «внимание - это деньги». Умные институциональные инвесторы покупали сделки Чамата не потому, что верили в экономическую основу, а просто потому, что верили в способность Чамата, подобно Pied Piper, привлекать нечувствительных к цене спекулянтов. Оглядываясь назад, можно сказать, что именно в этот момент попытки отделить идиотов от искушенных стали совершенно бесполезными: искушенные шли за идиотами, потому что это давало им преимущество.

Чаматх был таким хвастуном, что писать о нем хвастливые статьи было практически невозможно. Однако, когда речь заходила о менее известных участниках рынка, по умолчанию, даже в более консервативной части СМИ, использовался режим восхищения. Бен выступал в довольно популярном подкасте как эксперт по деньгам - в возрасте четырнадцати лет! - и каждую вторую неделю появлялась новая вдохновляющая история о том, как какой-нибудь обедневший фотограф разбогател в этом смелом новом мире.

В одном из материалов BBC о "самодельном криптомиллионере из Бирмингема" рассказывалось о том, как двадцатилетний сомалийский иммигрант Ханад Хассан за три дня превратил $50 в $500, еще за два дня превратил $500 в $5000, а затем увидел, как эти $5000 удвоились до $10 000 всего за тридцатиминутный разговор с родителями о том, что ему делать с деньгами. Мини-документальный фильм рассказывал о его состоянии в 8 миллионов долларов и 250 тысячах долларов, которые он отдал местным благотворительным организациям, но его быстро сняли, когда стало ясно, что эти деньги были получены в результате классического коврового мошенничества, когда он запустил свою собственную монету с громким маркетинговым ходом, а затем просто скрылся с деньгами, оставив криптовалюту без поддержки и ценности.

Такие истории были эквивалентом "Покера лжецов" Майкла Льюиса, или "Уолл-стрит", фильма Оливера Стоуна 1987 года, который закрепил фразу "жадность - это хорошо" в национальном сознании. Эти произведения были задуманы как предостерегающие рассказы о скупости и излишествах, но были восприняты как вдохновляющие повествования, показывающие, насколько прибыльным может быть развивающийся мир финансов. Чаматх был версией Гордона Гекко, корпоративного рейдера, сыгранного Майклом Дугласом в 1980-х годах в полной регалии винчестерских рубашек, подтяжек, прекрасных сигар и мобильных телефонов размером с кирпич. (Обновленной версией Чамата было селфи в зеркале без рубашки, демонстрирующее с трудом заработанный шестипалый пресс и татуировку на промежности, выглядывающую из его тренировочных шорт Nike).

Говоря иначе: любая реклама была хорошей рекламой, с точки зрения привлечения новых инвесторов в новые классы активов. Истинно верующие криптовалюты с яростью реагировали на "страх, неуверенность и сомнения", которые, по их мнению, нагнетались более скептически настроенными журналистами и аналитиками, но общие тенденции были неоспоримы: не было никаких доказательств того, что подобные истории замедляют стремительный рост криптовалютного рынка, и было прилично доказательств того, что они его ускоряют.

Криптовалюты, в частности, представляли собой неотразимую тему для журналистов, поскольку в их статьях даже не требовалось сопоставлять имя и состояние. Благодаря прозрачности, присущей технологии блокчейн, было легко определить, например, один кошелек, который в августе 2020 года потратил $8 000 на новую криптовалюту под названием Shiba Inu (не путать с Dogecoin, которая была запущена несколькими годами ранее, в 2013 году). Затем криптовалюта пролежала в этом кошельке около четырнадцати месяцев, за которые она настолько подорожала, что 8000 долларов превратились в 5,6 миллиарда долларов. Никто не знал, кто является бенефициарным владельцем всех этих монет, но было очевидно, что кто-то им является, и что теоретически любой человек, способный собрать несколько тысяч долларов, может стать миллиардером в течение года.

Невозможно переоценить вездесущность таких историй для целого поколения, которое жило почти полностью в Интернете. Одна из старых легенд Уолл-стрит гласит, что Дж. П. Морган - а может быть, это был Джозеф Кеннеди - ушел с рынка прямо перед крахом 1929 года, получив совет по акциям от своего чистильщика обуви. Поговорка гласит, что умный инвестор должен быть "жадным, когда другие боятся, и боязливым, когда другие жадничают", а когда мальчики-чистильщики обуви становятся жадными и передают советы по акциям, это тревожный сигнал к продаже.

Во время бычьего рынка 2020-21 годов не было недостатка в рыночных стратегах, говорящих, что самоописанные "обезьяны", набивающиеся в акции AMC, сети кинотеатров, были фактически версией того чистильщика обуви 1929 года в двадцать первом веке, и что разумный ход, когда дело касается акций, - это быть скорее боязливым, чем жадным. Безусловно, вторая половина этой пословицы оказалась верной - когда мир испытывал максимальный страх, в марте 2020 года, это было, оглядываясь назад, потрясающе удачное время для покупки. Но столетие - долгий срок, и постпандемический подъем розничных трейдеров - это скорее светская смена поколений, чем циклический показатель того, что умные деньги должны выходить из акций.

Подумайте, например, о том апокрифическом мальчике-чистильщике обуви. Он мог проводить много часов, чистя обувь, а остальное время дома, со своей семьей, или на улице, играя со своими друзьями. В течение недели у него могло быть несколько клиентов, с которыми он подслушивал или разговаривал о фондовом рынке. Две минуты здесь, десять минут там - возможно, это могло составить пару часов в неделю в период, когда фондовый рынок был на первом месте для клиентов, проходящих через Центральный терминал и останавливающихся перед тем, как сесть на поезд или отправиться в офис. По сравнению с таким человеком, как Бен, четырнадцатилетним менеджером хедж-фонда, это ничто.

В нашем новом мире, который всегда в сети, количество часов, доступных для Millennials и Zoomers, которые интересуются более необычными уголками фондового рынка, огромно, а соотношение сигнал/шум информации, потребляемой в эти часы, также экспоненциально выше, чем у чистильщика обуви позолоченного века.

В течение бесконечных месяцев, которые тянулись с апреля 2020 года по январь 2022 года, с небольшим перерывом на "жаркое vax лето" 2021 года, сидеть дома и проваливаться в кроличьи норы интернета стало общенациональным развлечением. Для большинства из нас кроличьи норы были неглубокими, хотя и широкими - яркий пример тому ТикТок. Другие проводили по восемь и более часов в день, играя в однопользовательские или многопользовательские видеоигры. Но лучшего времени для того, чтобы заняться акциями, опционами или криптовалютами - самыми крупными и потенциально прибыльными многопользовательскими играми - тоже не было. Общий рынок рос, давая всем здоровый попутный ветер. Онлайн-сообщество было большим и очень благосклонным, понимая, что потери - это часть игры, и голосуя за честные посты о совершенных огромных финансовых ошибках. Уровень искушенности был ниже, чем тот, который вы могли бы найти, если бы получили степень доктора философии в области финансов, но значительно выше, чем тот, который вы могли бы найти, если бы дали группе богатых бумеров тест на финансовую грамотность. Никто не был одинок, и все были открыты для того, чтобы узнать больше о рынке, который не играл по историческим правилам.

Такое сочетание информации и сообщества помогло ускорить золотую лихорадку и дало ее участникам обоснованную уверенность - которая была верна, по крайней мере, в краткосрочной перспективе - в том, что они понимают новые правила рынка лучше, чем сварливые дяди на CNBC, которые просто отвергали все тезисы о мемах акций, не делая никакой реальной работы, чтобы попытаться понять лежащие в их основе механизмы и то, как они могли изменить весь рынок интересным и важным образом.

В любом случае, инвесторы вроде Бена никак не могли начать прислушиваться к этим ворчливым дядям. Вы не можете переспорить кого-то с позиции, с которой его не переспорили, поэтому Бену и его друзьям из Reddit было очень легко игнорировать лишенные юмора рациоцинации бумеров и поколения X в пользу всего, что подтверждало вечный тезис, который миллионы людей всегда хотели услышать, а именно: сейчас лучшее время для быстрого обогащения.

Я мог бы, например, привести изнуряющие доводы о том, что в любой момент времени найдется какая-нибудь ценная бумага, произведение искусства, криптовалюта или что-то подобное, что стоит гораздо больше, чем несколько лет назад. Я могу поднять себя на ноги, опираясь на свой десятилетний опыт работы в новостном бизнесе, и звучно произнести слова о том, что у журналистов всегда будет искушение найти людей, которые купили этот товар в те времена, когда он стоил относительно дешево, потому что это очень легкая для написания история, которую люди всегда захотят прочитать. Я мог бы отметить, что эти журналисты редко спрашивают, что еще покупал этот человек в то время, и вообще, было ли у него желание заработать на этом деньги, и что такие истории, как бы забавны они ни были, не следует воспринимать как некий шаблон для зарабатывания денег.

Но никто не хочет читать "гринча-убийцу", кроме других "гринчей-убийц". Как сказал Саммерс, мир движут смельчаки, которые игнорируют профессоров финансов. И в месяцы после биржевого краха 2020 года люди, развлекающиеся бездумно, не только выиграли и заработали деньги, но и сделали это за счет троллей, которые так часто и громко говорили им, что им не следует играть с острыми палками, потому что в итоге они могут потерять глаз, а когда это случится, не бегите ко мне за сочувствием.

Глаубер Контессото, миллионер Dogecoin, объяснил это Кевину Рузу, сказав: "Эти эксперты на телевидении, старшее поколение старых денег и богатства, они пытаются напугать людей, чтобы они оставались в безопасности, чтобы никто не стал слишком богатым". Его собственный девиз: "Напуганные деньги не делают денег".

Пандемия только укрепила подобные тенденции YOLO ("живешь только один раз"). Миллениалы не умирали от Ковида - в отличие от гриппа 1918 года, в 2020 году молодежь была в основном в безопасности, - но они все равно воспользовались возможностью пересмотреть свою жизнь и решили, что смелая попытка разбогатеть имеет больше смысла, чем играть незначительную роль в игре, которая была тщательно подстроена в пользу беспечных корпораций и бумеров.

К нашей чести, мы, представители поколения X, как правило, не особенно осуждали миллениалов и зумеров, которые узнавали о волатильности фондового рынка, будучи ее главной причиной. Мы понимали, что потеря 100 процентов своих сбережений гораздо менее болезненна и гораздо легче восстанавливается, если вы начинаете с 1000 долларов и вам тридцать, чем если вы начинаете с миллиона долларов и вам шестьдесят. С возрастом люди должны становиться более склонными к риску, и они это делают. Главное, когда вы становитесь свидетелем глупого поведения, опираться на эпистемическое смирение, которое так пригодилось во время пандемии. Тем, кто осуждает молодых, нужно просто вспомнить, что они старые, что молодые никогда не слушали старых, и что в целом это, похоже, пошло миру на пользу.

Глава 4. Ничего не имеет значение

Было много бумеров, которые восприняли спекулятивный ажиотаж 2020 и 2021 годов как личное оскорбление, особенно "говорящие головы" на CNBC, многие из которых были вполне очевидной мишенью для толпы Reddit. Было сделано множество прогнозов о неизбежной волне огромных потерь, которые нанесут огромный ущерб людям, потерявшим очень мало денег, и почти все эти прогнозы оказались ложными.

Массовые потери так и не материализовались: хотя волатильность акций, безусловно, была, не было какого-то массового вымирания, подобного краху доткомов в 2000 году, когда почти все потеряли огромные суммы за короткий промежуток времени. Что еще более важно, когда люди действительно понесли огромные потери, они не особенно пострадали от них. У большинства не было иждивенцев; такие люди, как Бен, даже не инвестировали свои собственные деньги; почти все они, как оказалось, только играли с деньгами, которые могли позволить себе потерять.

В действительности, когда фондовый рынок вышел из-под контроля в 2022 году - когда ФРС начала повышать процентные ставки и игра ZIRP была поставлена на паузу, - произошло то, что случилось: миллениалы просто перестали играть. Объемы на таких площадках, как Robinhood и Coinbase, резко упали, и цены на их акции резко снизились, и караван двинулся дальше. Некоторые из игроков в итоге получили меньше денег, чем вложили, другие - больше, но большинство из них даже не вели счет. Они получили удовольствие, у них было несколько попыток заработать миллионы, и они могли спокойно ждать, когда представится следующая возможность.

Настоящий сюрприз был скорее на стороне прибыли, чем в понесенных убытках. Удивительно много того, что выросло, осталось намного выше, чем до пандемии, будь то акции GameStop или криптовалюты CryptoPunk NFT. Спортивные ставки стали игрой с положительными ожиданиями, благодаря тысячам долларов, которые онлайновые игровые компании предлагали частным лицам за регистрацию. Возникла новая парадигма инвестирования, основанная не на экономических, а скорее на социальных показателях. Фокус заключался в том, чтобы просто следить за потоком шумихи в Интернете, подобно тому, как метеоролог может следить за движением фронта низкого давления, чтобы предсказать погоду в Сент-Луисе на завтра.

Для того чтобы играть в эту игру, не нужно было быть экстремалом в Интернете. У тех, кто хотел полностью YOLO свои сбережения, обычно был какой-то инвестиционный тезис - что определенный мем или сообщество начнет снежный ком и вырастет в цене. Но были и миллионы других людей со счетами Robinhood, которые могли просто присоединиться к веселью, вложив деньги в Tesla (TSLA) Элона Маска или инвестиционный фонд ARKK Кэти Вуд. Эти инвестиции легко соответствовали главному критерию, поскольку имели потенциал для значительного роста за короткий период времени. Даже после того, как они поднимались, они имели почти неограниченный потенциал для дальнейшего роста, если вы были инвестором, у которого хватало смелости держать, или "hodl", как говорилось в жаргоне. И, конечно же, после их падения, это было лучшее время для BTFD: купить гребаный провал.

При увеличении масштаба общая картина выглядит так: онлайн-поколение с совершенно новым отношением к риску. Исторически сложилось так, что спектр рисков понимался достаточно четко. На одном конце спектра находились люди и организации, не приемлющие риск, которые старались избегать как можно большего риска и тяготели к безрисковым активам, таким как казначейские облигации. Во многом именно эти инвесторы и стали причиной финансового кризиса 2008 года. Спрос на безрисковые активы был настолько высок, что банкам пришлось начать производить их из воздуха, используя магию секьюритизации и избыточного обеспечения. По своей природе инвесторы, избегающие риска, склонны быстро ломаться, когда их заставляют нести убытки - именно поэтому они изначально избегают риска. Поэтому, когда их облигации с рейтингом ААА в итоге резко упали в цене, это вызвало серьезный кризис.

На другом конце спектра риска находятся предприниматели, хедж-фонды или венчурные капиталисты - люди, которые готовы идти на высокий риск, пытаясь добиться больших результатов. Риск неприятен, и неизбежные падения на этом пути болезненны, но в конечном итоге надежда на то, что плохое (риск) будет с лихвой компенсировано хорошим (прибылью).

Аналитики с любым экономическим или финансовым образованием склонны пытаться понять и объяснить активность розничных инвесторов во время пандемии как движение вдоль этого спектра - увеличение классической склонности к риску. Это более или менее то, что Саммерс сделал в своей статье, хотя он сделал это в очень покровительственной манере. Но я вовсе не убежден, что новый класс инвесторов вообще находится где-то в этом спектре. Они не безропотно принимают риск как необходимую цену, которую нужно заплатить, чтобы получить высокую доходность, а активно ищут рискованные инвестиции, отчасти из-за потенциальной доходности, но в значительной степени и потому, что сам риск делает инвестирование интересным.

На досках объявлений Reddit тип контента, который с наибольшей вероятностью набирает десятки тысяч голосов, - это "порно с проигрышами" - скриншоты проигрышей, которые могут в несколько раз превышать годовую зарплату автора сообщения. Потеря денег - это центральный способ стать частью сообщества, а размещение информации о своих потерях - это способ показать, что вы можете посмеяться над тем, что в одном популярном сообщении на доске объявлений r/wallstreetbets на Reddit было названо "садомазохистской частью капиталистической системы, в которой мы живем".

Этот пост стоит процитировать немного подробнее:

Ты понимаешь, что ты здесь делаешь - ты, настоящий ублюдок, не так ли? Это сообщество полных первоклассных дегенератов, которые с удовольствием публикуют убытки, накапливающиеся в миллионы каждый гребаный месяц, а ты вкладываешь свои деньги в BET - да, мой дорогой, это написано в названии этой самой гребаной подлодки Wallstreet-B-E-T-S!!!- и следуешь должной осмотрительности, размещенной людьми с именами вроде "SHOW_ME_YOUR_ANAL_TITS"?

Как сказано на плакате: "Это не r/investing!" - и это не инвестирование, как его понимают профессора финансов и аналитики CNBC. Это нечто другое, нечто гораздо более анархическое; в определенной степени это нечто более близкое к тому, как поп-группа KLF без особой причины сожгла миллион фунтов стерлингов наличными. Есть важный смысл в том, что люди покупали глупые активы, такие как пенни-акции или NFT с изображениями мультяшных камней или шуточные криптовалюты, основанные на японских собаках, не потому, что они были хорошими инвестициями, а именно потому, что они были ужасными инвестициями. Иронический нигилизм имеет реальную силу, когда на кону стоят реальные деньги - только посмотрите на этих морально оскорбленных финансовых бумеров - и становится еще смешнее, когда сделки срабатывают и превращают говнопостеров в миллионеров.

Финансовый кризис 2008 года породил свою собственную когорту нигилистов, наиболее известным из которых стал Дэн Иванджийски, бывший аналитик хедж-фонда, который начал финансовый блог Zero Hedge и писал под псевдонимом "Тайлер Дерден". Дёрден - это персонаж Брэда Питта в "Бойцовском клубе", который стремится свести общество к потасовкам и поставить капитализм на колени, эффективно уничтожив большую часть его активов. (Активы банка - это его кредиты; по замыслу Дердена, все записи об этих кредитах должны были быть взорваны, что сделало бы долги безнадежными, а банки неплатежеспособными). По сей день на каждой странице Zero Hedge красуется цитата из "Бойцовского клуба": "На достаточно длинной временной шкале выживаемость каждого человека падает до нуля".

Аналогичный дух антикапиталистического анархизма можно было наблюдать на протестах Occupy Wall Street (OWS) в манхэттенском Zuccotti Park в 2011 году - протестах, явно направленных на свержение властных структур, встроенных в такие близлежащие учреждения, как Goldman Sachs и Федеральный резервный банк Нью-Йорка.

Эти структуры также находились под прицелом псевдонима Сатоши Накамото, изобретателя биткоина, когда он опубликовал свою знаменитую оригинальную "белую книгу" в 2008 году. В начале документа излагается проблема, которую необходимо решить: "Коммерция в Интернете стала почти полностью зависеть от финансовых учреждений, выступающих в качестве доверенных третьих сторон", - пишет Сатоши. "Хотя эта система работает достаточно хорошо для большинства транзакций, она все еще страдает от недостатков, присущих модели, основанной на доверии". Другими словами, любая система, которая требует доверия к таким учреждениям, как Goldman Sachs или ФРС Нью-Йорка, по своей сути несовершенна, потому что эти учреждения по своей сути не заслуживают доверия. Этот тезис было легко продать, когда протокол биткоина был разработан в годы после 2008 года.

Чего не хватало биткоину и OWS, так это чувства юмора. Они были - и есть - честными попытками заменить существующую систему чем-то лучшим. Одной из определяющих черт биткоин-максималистов является искренняя вера в фундаментальное превосходство биткоина над существующими фиатными валютами, в то время как OWS аналогично верили в революционные изменения. Финансовый кризис был свидетельством сломанной системы; эта система должна быть и может быть исправлена только путем полной реконфигурации фундаментальных строительных блоков, на которых основан капитализм.

Однако к тому моменту, когда разразилась пандемия, сетевой дискурс стал все больше ориентироваться на мемы и шутки. Жестокие мемы помогли Трампу взойти на пост президента в 2016 году; они были основаны на уродливом юморе, но все же юморе. Онлайн-сообщества, как и все сообщества, создают ин-группы и определяют аут-группы; одна из задач мемов - уколоть аут-группы и спровоцировать гневную и раздраженную реакцию их членов. Мем "OK, Boomer" - отличный пример: Он без труда смеется над любой искренней критикой и отклоняет ее таким образом, чтобы выверять степень раздражения, вызываемого у целевого Бумера, в соответствии со степенью снисходительности, которую Бумер изначально демонстрировал.

Даже неофициальный девиз толпы "Extremely Online" - "lol nothing matters" - сам по себе призван издеваться над искренними и сердечными людьми. В мире криптовалют, в частности, появился целый словарь, призванный иронизировать над преобладающим дискурсом о сбережениях и инвестициях; создать пространство, где "полные первоклассные настоящие дегенераты" - это скорее термин одобрения, чем какого-либо неодобрения.

Существовала внутригрупповая солидарность - ВАГМИ, например, означает "мы все справимся", а к коллегам-постерам часто обращались "fren", что в переводе с английского означает "друг". Degen ape" - это высокорисковый игрок, вкладывающий деньги в криптопроект - поведение, которое само по себе помогает накопить репутационный капитал, что бы ни случилось с инвестициями. NGMI - "Не получится" - это способ смириться с потерями, а YOLO и FOMO ("страх упустить") - это термины, которые в основном говорят: "Я полностью осознаю, что мои действия иррациональны, но эй, мы все иррациональны".

Странно рационально облачиться в тяжелые доспехи из сплошной иронии, прежде чем отправиться в окопы мемов, потому что это мир, в котором ничего не реально, в котором твердое стояние на земле - верный способ упустить почти все самое интересное и прибыльное.

Помните о важности ZIRP. Когда процентные ставки находятся на нулевом уровне, активы, приносящие доход - облигации, дома, дивидендные акции - становятся вдвойне непривлекательными для новых инвесторов. Цены движутся в обратной зависимости от доходности, а это значит, что цена, которую вам придется заплатить за жалкий крошечный доход, огромна. Говоря иначе, доход, который вы получаете от таких активов, в любом случае настолько ничтожно мал, что покупать их нет никакого смысла.

Естественный вывод - забыть обо всех этих активах, приносящих доход. Оставьте их бумерам. Остается только мир прироста капитала: приобретаете что-то, смотрите, как оно растет в цене, продаете с огромной прибылью. Чем быстрее он дорожает, тем богаче вы становитесь. Это царство SWAG.

Инвестиционные консультанты всегда с трудом понимали активы, которые не имеют никакого дохода, связанного с ними. Они дали им общий акроним - SWAG. Она расшифровывается как "серебро, вино, искусство, золото", потому что именно в эти активы вкладывали деньги бумеры, в основном с весьма скромным успехом. Но SWAG пандемии был совсем другим. Это была криптовалюта или NFTs, или скейт-деки Supreme, или кроссовки Yeezy. Это были бейсбольные или баскетбольные карточки, физические или виртуальные. Это были принты от горячего бруклинского художника Брайана Доннелли, более известного как KAWS, или редкий бурбон, или непонятный винил.

Общим знаменателем является искусственный квази- дефицит - сложная для понимания, но очень важная концепция. Квази- дефицит лежит в основе всех рынков SWAG: Предметы желанны, потому что они редки, хотя всегда есть механизм для создания новых версий этих предметов.

Серебро и золото, например, добываются - около 25 000 тонн серебра в год и примерно 3 000 тонн золота в год. Дефицит золота придает ему ценность, его стоимость делает добычу экономически выгодной, а постоянное новое предложение позволяет мировому предложению драгоценного металла заметно увеличиваться каждый год.

С вином дело обстоит несколько иначе - его постоянно производят, но его также постоянно пьют. Никто никогда не сделает еще одну настоящую бутылку Chateau Margaux 1953 года, но опять же, лучшие годы даже для Margaux 53-го года уже позади, и его ценность, по крайней мере, с точки зрения вкуса, неумолимо снижается. На фоне этого тысячи виноградников, включая Марго, производят большое количество первоклассного нового вина, которое будет жить десятилетиями. Важно, что количество этих виноградников не фиксировано. В 1953 году уважающий себя энофил редко выходил за пределы Бургундии и Бордо; сегодня же типичный любитель вина с удовольствием ищет великих производителей из других регионов и даже - да, других стран, включая США. Коллекционирование вина или даже инвестирование в вино - это в значительной степени постоянный поиск новейших вин с наилучшим потенциалом, а в претендентах недостатка нет.

Искусство - самый поучительный из классических классов активов SWAG, потому что почти все величайшие произведения искусства мира находятся в музеях и галереях, которые никогда их не продадут, что делает их буквально бесценными. Не существует долларовой стоимости, которую можно было бы приписать "Авиньонским демуазелям" Пабло Пикассо или портрету папы Иннокентия X Диего Веласкеса. Но коллекционирование искусства вечно, и если нет рынка для шедевров Рембрандта или Вермеера, богачи с радостью выставят на продажу что-нибудь другое. Спрос на новое свежее предложение настолько велик, что к 2021 году совокупная выручка от продажи на аукционе "Старых мастеров" - произведений искусства, охватывающих более шести веков, - будет примерно равна совокупной выручке от перепродажи работ художников, родившихся после 1975 года.

Серебро, вино и золото имеют естественный дефицит - существуют физические пределы того, сколько их может быть произведено. Уникальные предметы искусства тоже имеют такой дефицит, но на протяжении веков художники также торговали искусственным дефицитом, создавая произведения ограниченным тиражом. Исторически сложилось так, что тираж печатной продукции был ограничен уничтожением пластин после изготовления определенного количества оттисков, что создавало искусственный физический дефицит, но сегодня, в эпоху фотографии, никто не уничтожает негативы или компьютерные файлы после печати определенного количества копий снимка. Действительно, многие художники регулярно создают "выставочные копии" - абсолютно новые отпечатки определенных работ, которые затем должны быть уничтожены по окончании выставки.

Для интернет-поколения, погруженного в иронию и быстро меняющиеся потоки внимания, SWAG - это, естественно, цифровая вещь, а если она не чисто цифровая, то все равно должна быть чем-то, что может накопить культурную значимость в цифровом царстве селфи Instagram и флексов Reddit. Для этого вам нужно сообщество, а для сообщества вам нужна критическая масса участников.

Вот почему поколение Extremely Online, как правило, не гонится за "лучшими" предметами SWAG, с точки зрения знатока. А если и есть ценители, то это в основном бренды, которые оцениваются по их способности создавать желаемое, не имея ничего, кроме логотипа. (Американский гиперзверь-ритейлер Supreme знаменито доказал этот тезис, поместив свой логотип на стандартный кирпич из красной глины и распродав его в считанные минуты по цене 30 долларов за штуку). Коллекционерское рвение проистекает не столько из искренней любви к бренду, сколько из скупости с примесью ненависти к себе - отвращения, вызванного тем фактом, что любая прибыль от покупки и перепродажи товаров составит ничтожную долю от прибыли, полученной корпорацией-производителем. (Supreme была продана инвесторами из частного капитала компании VF Corp в ноябре 2020 года за 2,1 миллиарда долларов, или 175 миллионов долларов на розничный магазин).

Феномен ускорения времени во время пандемии относился не только к временным горизонтам инвестиций, но и к жизненному циклу брендов, которые являются основным двигателем, лежащим в основе почти всех коллекционных товаров. Возьмем, к примеру, дорогие часы: Самые крупные и ценные бренды в мире, такие как Rolex и Omega, торгуют в основном за счет своей долгой истории, как и самые известные и ценные виноградники в мире. Художники тоже являются брендами; именно поэтому подлинное произведение искусства ценится гораздо больше, чем его идеальная копия. Поскольку бренды выживают и процветают на протяжении многих поколений, их стоимость и ценовая сила обычно возрастают.

Если вы собираете предметы с расчетом на рост цен, то, по определению, вы не просто покупаете предметы, которые вам больше всего нравятся; вместо этого вы, по крайней мере, присматриваетесь к предметам, которые, по вашему мнению, больше всего понравятся другим коллекционерам. На кейнсианском конкурсе красоты судьи получают вознаграждение не за способность выбрать самую красивую участницу или ту, которой они больше всего восхищаются, а за способность выбрать участницу, которая пользуется наибольшей популярностью у судей в целом. Эта аналогия была разработана для описания фондового рынка, но она также хорошо описывает рынки коллекционных товаров.

В лихорадочные дни пандемии ценность знатока в определении самых желанных цифровых предметов коллекционирования снизилась фактически до нуля. Зоркий глаз, острый ум - все это стало откровенно невыгодным для тех, кто пытался предугадать, куда двинется толпа, если самые влиятельные люди в этой толпе были дегенеративными обезьянами, разбрасывающими лулзы и мемы.

Раритет, в частности, был тем, что можно было иметь в избытке. В самом начале бума NFT художники и создатели брали пример с мира искусства и чеканили уникальные 1/1 NFT или создавали очень ограниченные тиражи, скажем, три или пять штук. Классическая экономика говорит, что в этом есть смысл: если есть тысяча человек, желающих купить такую вещь, то, ограничив тираж всего пятью экземплярами, вы заставляете эти тысячи людей конкурировать друг с другом по готовности заплатить, начинаете войну на торгах и в итоге продаете эти предметы за сумму, которую может позволить себе только 1 процент.

Лот, который действительно положил начало буму НФТ, - работа цифрового художника по имени Beeple, выставленная на аукционе Christie's за 69 миллионов долларов, - определенно подходит под эти требования. Два криптовалютных "кита" боролись за эту работу, и на самом деле только слабость программного обеспечения онлайн-аукциона Christie's не позволила цене подняться еще выше.

Однако "Бипл" стоимостью 69 миллионов долларов оказался исключением из правил. Двое мужчин, участвовавших в торгах, посчитали высокую цену тем, чего они активно хотели, - способом ратификации целого класса активов. Теория: Даже если вещь никогда больше не будет стоить столько, сколько они за нее заплатили, эффект, который произведет такая громкая продажа на НФТ в целом, будет электрическим. Эта теория оказалась верной, но главными бенефициарами стали не коллекционеры цифрового искусства и даже не цифровые художники. Скорее, это были создатели сообществ - такие люди, как быстро говорящий маэстро продаж Гэри Вайнерчук, который мог создать несколько брендов, способных убедить сотни тысяч людей заплатить за то, чтобы стать частью совершенно нового сообщества.

Эта тенденция зародилась еще до пандемии, с появлением "гиперов" уличной одежды, которые выстраивались в заметные очереди у бутиков, чтобы получить возможность купить футболку за 200 долларов, отличающуюся только логотипом. Такие бренды, как Supreme, довели до совершенства искусство выпускать все ограниченным тиражом, с высокой вероятностью продавая их на вторичном рынке значительно дороже розничной цены.

Supreme еженедельно "сбрасывал" новые товары в тщательно выверенных количествах: Достаточно, чтобы возбудить аппетит гиперзверей, но недостаточно, чтобы насытить его. Хитрость, как, вероятно, говорил П. Т. Барнум, заключалась в том, чтобы всегда оставлять их в желании получить больше. До тех пор пока стоимость товаров Supreme на вторичном рынке была предсказуемо выше розничной, имело смысл покупать в магазине все, что угодно, независимо от того, имело ли это какую-либо ценность как предмет моды или роскоши. Те кирпичи за 30 долларов, например, и по сей день регулярно продаются на сайте перепродаж StockX по цене около 250 долларов за штуку.

Что делает эти кирпичи такими ценными? Только тот факт, что на них нанесен логотип Supreme, который сам по себе является грубой шуткой арт-мира, призванной высмеять гораздо более серьезные работы художницы-концептуалистки Барбары Крюгер. (Со своей стороны, Крюгер это не забавляет: Когда Фостер Кеймер из Complex обратился к ней за комментарием, она ответила, назвав Supreme "нелепым сборищем совершенно некрутых шутов").

Логотип Supreme, другими словами, является тем местом, где находится корпоративная ценность, а сама продукция - не более чем средство доставки логотипа, и действительно часто производится конкурирующими брендами, такими как Nike и North Face. Как поняли производители предметов роскоши в 1990-х годах, невозможно защитить авторским правом модный дизайн, но легко защитить товарным знаком логотип - поэтому, если вы хотите иметь судебные средства защиты от подделок, хорошей идеей будет наклеить свой логотип на все свои товары.

После того как такие известные бренды, как Louis Vuitton и Chanel, доказали, что потребители скорее жаждут, чем избегают товаров с несносно большими логотипами, уличная одежда и другие бренды начали следовать их примеру, поскольку гораздо выгоднее брать деньги за логотип, чем инвестировать в высококлассное производство и пытаться конкурировать за счет какого-то внутреннего качества.

Хитрость заключается не в контроле качества, а в контроле количества: До тех пор, пока вы не наводняете рынок большим количеством брендовых товаров, чем есть спрос, у вас фактически есть лицензия на печатание денег. Если вы хорошо играете в эту игру, то новое предложение создает новый спрос: Когда люди хвастаются своими новыми брендовыми покупками, чтобы продемонстрировать свой авторитет на улице, это стимулирует других людей из их социального круга к тому, чтобы они тоже захотели купить ваш бренд.

Если такой бренд, как Supreme, мог стать миллиардной собственностью в течение нескольких лет, а не десятилетий, то бренды NFT эпохи пандемии ускорили этот процесс еще на порядок. Магическим числом оказалось десять тысяч: если коллекция NFT была выпущена тиражом в десять тысяч экземпляров, это было достаточно много, чтобы мог поддерживать сообщество коллекционеров, и в то же время достаточно мало, чтобы иметь определенную степень эксклюзивности, вызывая тем самым большое желание у людей со стороны, которые хотели бы стать частью клуба.

Ранние NFT, такие как CryptoKitties, были очень хороши в создании сообщества, но плохо справлялись с ограничением размера выпуска - как и настоящие кошки, они могли размножаться, и вскоре предложение кошечек превысило спрос. Более долговечная модель появилась с появлением CryptoPunks, детища пары канадских разработчиков программного обеспечения по имени Мэтт Холл и Джон Уоткинсон, которые в первый же день выпустили десять тысяч таких кошечек, и на этом все закончилось.

В недавней истории работы, выпущенные ограниченным тиражом, как правило, были идентичными. Барбара Крюгер, например, выпускает множество изданий - литографии, фотогравюры, пигментные отпечатки, флаги, табуреты, и так далее. Размер тиража варьируется - он может исчисляться цифрами или тысячами, но идея всегда заключается в том, что существует множество версий одной и той же вещи, и Крюгер сделала все возможное, чтобы все они были идентичны.

Мэтт и Джон, как их называют в сообществе NFT, поняли, что доступная им технология позволяет сделать гораздо более интересное издание, чем это. Вместо того чтобы создавать десять тысяч одинаковых цифровых объектов - легко, но скучно - они создали десять тысяч похожих цифровых объектов. Каждый из них был мгновенно узнаваем как CryptoPunk, но в то же время каждый был уникален. Некоторые черты встречались реже, чем другие - например, обезьян было всего двадцать четыре, а у восьмидесяти шести панков на голове были сварочные очки. (К сожалению, ни у одной из обезьян не было сварочных очков, хотя у одной были "очки ботаника").

Идея заключалась в создании нескольких уровней искусственного дефицита - панки в целом были редкостью, но определенные виды панков были еще более редкими. Самое главное, что изображения были довольно разборчивыми при очень низком разрешении - это означало, что если бы вы использовали свой панк в качестве аватара в Twitter, почти все поняли бы, что вы владелец CryptoPunk, а члены сообщества могли бы даже с первого взгляда понять, насколько редким и особенным был ваш конкретный панк.

Люди могли использовать криптопанков, которые им не принадлежали, в качестве аватара в Твиттере, и даже могли, если у них была хоть капля криптографических знаний, майнить свои собственные NFT и использовать изображение чужого криптопанка в качестве своей официально подтвержденной шестиугольной картинки профиля в Твиттере. Это раздражало некоторых владельцев панков, но это также было в целом хорошо для экосистемы криптопанка в целом, поскольку это подтверждало желательность панков и в конечном итоге служило скорее закреплению, чем размыванию их статуса как резонансных и ценных мемов.

Такие создатели, как Мэтт и Джон, похоже, не особо возражали: Как Доменико Дольче и Стефано Габбана, они поняли, что подделки, или то, что было известно как "проблема правого клика" после легкости загрузки NFT из Интернета, на самом деле являются фантастическим маркетинговым приемом. Если невладельцы хотят ассоциироваться с вашим брендом настолько, что готовы продемонстрировать подделку, это очень сильный сигнал, что вы делаете что-то правильно. Это также бесплатная реклама для вашего бренда, вот почему Dolce & Gabbana печально известны тем, что отказались сотрудничать с властями, когда полиция провела облаву на банду фальшивомонетчиков и изъяла кучу поддельных сумок. Магнаты роскоши понимали, что поддельщики приносят им больше пользы, чем вреда.

CryptoPunks не были искусством, но они повторяли многое из того, что наблюдалось в мире искусства на протяжении десятилетий, особенно вокруг таких художников, как Энди Уорхол. Уорхол обладал мгновенно узнаваемым стилем, который естественным образом вписывался в круги внутри кругов престижа и ценности. Постер Уорхола на вашей стене демонстрирует вашу близость к стилю и помогает ему приобрести еще большую культурную ценность - как и копия картины Уорхола, купленная за 15 долларов в Yiwu Seqiao Painting Co, Ltd., недалеко от Цзиньхуа в Китае. Официальные лимитированные издания Уорхола имеют реальную ценность на вторичном рынке, а оригинальные картины Уорхола - тем более. Поскольку Уорхол так часто копировал свои собственные работы, ранние (и, следовательно, более оригинальные) картины обычно стоят больше, чем поздние версии, даже если поздние версии больше или более отполированы. Определенные темы также стоят больше, чем другие - картина "Смерть и катастрофа" или портрет Мэрилин Монро гораздо ценнее заказного портрета, и так далее.

Подобный подход к темам и вариациям вышел на беспрецедентный уровень, когда создатели начали переходить на NFT. До тех пор, пока общий проект оставался мгновенно узнаваемым, даже в виде крошечной миниатюры, он мог мутировать в самые разные формы - в буквальном смысле, как в случае с Mutant Ape Yacht Club.

Десять тысяч оригинальных Bored Apes были одной из самых горячих коллекций NFT 2021 года; как и CryptoPunks, они не имели реальных художественных достоинств, но сообщество, выросшее вокруг них, было очень громким и заметным, и вскоре цена обезьян стала достигать миллионов долларов.

Yuga Labs, компания, создавшая скучающих обезьян, не остановилась на достигнутом - как и Supreme, она знала, что может вызвать лихорадочное возбуждение, создавая новые брендированные НФТ, которые можно коллекционировать. Поэтому Yuga создала множество новых рынков: обезьяны-мутанты, сыворотки, которые могли превращаться в обезьян-мутантов, если вы владели скучающей обезьяной, и даже домашние собаки, известные как Кеннел-клуб скучающих обезьян. Каждая новая капля приносила компании Yuga миллионы долларов. Менее чем через год после основания четырьмя скучающими, но слишком образованными миллениалами во Флориде компания была оценена венчурными капиталистами Кремниевой долины в 5 миллиардов долларов - более чем в два раза больше, чем Supreme.

История со скучающими обезьянами немного похожа на историю цифровых активов в целом: Если что-то дефицитное начинает сильно расти в цене, то оно не будет оставаться дефицитным долго. Биткоин остается дефицитным, но теперь существует множество альтернатив биткоину - ethereum, solana и тысячи других. Обезьяны редки; теперь вместо них можно купить собак - или камни, или пингвинов, или записанные на игральных картах предметы для игры, которой даже не существует.

Спроса не хватает, чтобы покрыть все предложение, поэтому спекулятивный пыл перетекает от одного актива к другому, временные промежутки часто измеряются неделями, а само понятие ценности размывается едкой иронией до бессмысленности.

Когда я изучал историю искусства в Университете Глазго в начале 1990-х годов, моей первоначальной идеей для диссертации было написать о встроенном устаревании в мире искусства. Это было время, когда "молодые британские художники", или YBA, впервые заявили о себе в мире искусства: Дэмиен Херст выставлял хрупкие, ограниченные по времени работы, такие как коровья голова, медленно пожираемая мухами, или пляжный мяч, неуверенно подпрыгивающий над ультраострыми лезвиями ножей. Вскоре после этого Рэйчел Уайтред создала свой шедевр "Дом" - бетонный слепок внутренней части дома в Ист-Энде, который просуществовал по проекту всего одиннадцать недель.

Мой интерес к недолговечному искусству был отчасти историческим - определенно есть эстетическое удовольствие от созерцания произведения искусства, которое, как вы знаете, скоро прекратит свое существование, - но он также был финансовым. История недолговечного искусства была в значительной степени реакцией против капиталистической коммодификации предметов искусства - ведь временное произведение искусства, такое как перформанс, не может быть подвержено спекулятивному рвению, когда коллекционеры покупают и продают его за все большие суммы. И все же, даже в начале девяностых годов уже существовало ощущение, что встроенное устаревание - это то, за что коллекционеры могут захотеть заплатить.

Художница Шарлотта Вестергрен, например, установила работу из кристаллизованного сахара над кроватью крупного коллекционера; часть искусства заключалась в том, что в течение нескольких лет сахар из прозрачного превращался в мутный, а его кусочки отламывались. В конце концов, работу просто выбросили - хранить ее было бессмысленно. Более известны обои с коровами Энди Уорхола, которые стоят очень дорого, если вы захотите купить несколько рулонов, а также предназначены для наклеивания прямо на стену, после чего их невозможно ни передвинуть, ни продать. Со временем они будут истираться и портиться, как и серебряные обои на "Фабрике" Уорхола, и на этом их естественная жизнь закончится.

Еще один пример: Швейцарский художник Урс Фишер выставил множество своих скульптур из свечей, которые предназначены для того, чтобы медленно сгорать дотла в течение нескольких недель. Одна из таких скульптур, огромный портрет коллекционера искусства Питера Бранта, была продана на аукционе Christie's в 2012 году за 1,3 миллиона долларов. Для того чтобы полностью реализовать ее потенциал, коллекционеру придется ее уничтожить.

Совсем недавно псевдонимный английский граффити-художник Бэнкси продал одну из своих работ на бумаге в замысловатой раме, предназначенной для измельчения произведения, если оно когда-нибудь появится на аукционе. В итоге это произошло в 2018 году, хотя механизм измельчения вышел из строя, и работа оказалась наполовину разрушенной: полоски бумаги болтались под рамой, а верхняя половина работы осталась нетронутой.

Победительница торгов решила оставить себе полуразрушенную работу, которую она только что приобрела за 1 042 000 фунтов стерлингов, и дождалась октября 2021 года, чтобы вернуть работу в тот же торговый зал Sotheby's, где на этот раз она была продана за 18 582 000 фунтов стерлингов, или чуть более 25 миллионов долларов.

Вероятно, было неизбежно, что поставщики НФТ возьмут эту концепцию и используют ее для того, чтобы попытаться превратить реальные объекты в цифровые. Например, группа, называющая себя Injective Protocol, купила отпечаток Бэнкси на бумаге за 95 000 долларов, создала НФТ этого отпечатка - то есть создала цифровой токен, который каким-то образом ссылается на отпечаток, а затем буквально уничтожила отпечаток, сжигая его. Затем они продали NFT за 380 000 долларов.

В эпоху НФТ "сжигание" предметов - очень распространенный способ поддержания или создания ценности. Если у вас есть криптовалюта и вы продаете ее на нулевой адрес, это "сжигает" валюту и делает ее невозвратной. Эффект схож с тем, когда компании проводят обратный выкуп акций: Он концентрирует право собственности у всех, чьи токены не были сожжены, и тем самым делает эти токены более ценными.

Сожжение отпечатка было отчасти трюком, но также основывалось на общей интуиции, согласно которой объект не может существовать одновременно в двух местах и в двух формах. Для того чтобы NFT был "настоящим", было ощущение, что оригинальный объект должен прекратить свое существование. Несколько месяцев спустя Дэмиен Херст объявил о своем собственном проекте NFT, который, да, включал уничтожение физических произведений искусства как часть выбора между владением чем-то физическим и владением связанным с NFT. Позже человек или группа, известные только как shl0ms, взорвали Lamborghini, собрали 999 сгоревших и обугленных фрагментов и продали их как НФТ - физические фрагменты не включены.

Общим для всех этих произведений искусства является стабильно растущий годовой доход на инвестиции. В принципе, уничтожение объекта должно уничтожить его ценность. Когда Роберт Раушенберг создал "Стертый рисунок де Кунинга", он взял работу на бумаге, подаренную ему великим абстрактным экспрессионистом Виллемом де Кунингом, а затем провел два месяца, кропотливо стирая все следы руки мастера. (Это было нелегко: оригинал был выполнен жирным карандашом и углем). Затем он хранил его в течение следующих сорока пяти лет - конечно, не для того, чтобы заработать деньги.

Через сорок лет после работы Раушенберга китайский художник и активист Ай Вэйвэй сделал нечто подобное, потратив сотни тысяч долларов на двухтысячелетнюю церемониальную урну династии Хань - действительно важный исторический предмет - и затем сняв на видео, как он уронил ее на твердый цемент, полностью разрушив. Возможно, в конечном счете, "Падение урны династии Хань" было монетизировано больше, чем цена оригинальной вазы, но цель его создания была не в этом; скорее, суть работы заключалась в косвенном комментарии к цитате Мао Цзэдуна о том, что "единственный способ построить новый мир - это разрушить старый". И хотя Бэнкси в итоге получился потрясающе ценным, лишь малая часть этой ценности досталась самому Бэнкси, а вся цепочка создания ценности была полна случайностей и непредвиденных обстоятельств.

NFT, напротив, были нацелены на немедленную прибыль. Пандемия позволила художникам NFT успешно сделать ставку на мимолетность и неосязаемость. Идеал бумеров "купи хорошо сделанные ботинки, которые прослужат тебе всю жизнь" превратился в идеал поколения Z "купи ослепительно белые кроссовки, которые потеряют почти всю свою ценность, если ты наденешь их хоть раз". Встроенное устаревание уже не столько критиковало капитализм, сколько было его желанной чертой.

Знаточество в мире NFT ничего не стоило; искусство ценилось не по его внутренним качествам, а скорее по его статусу мема. Физическое искусство развивалось в том же направлении. Увидеть объект KAWS в Интернете - значит сразу понять его, потому что он достиг статуса мема. В свою очередь, этот статус мема легко трансформируется в реальную ценность. В цифровом мире малолетние цифровые рисунки художника, который публикуется в Instagram под ником @beeple_crap - человека, чья биография гласит "art shit for yer facehole" - могут стать достойными аукциона Christie's.

В конце концов, мы все живем в век искусственного мира - мира, опосредованного телефонами и другими экранами, мира, который, особенно во время блокировки, казался живым, срочным и реальным, резко контрастируя с обыденным, ограниченным пандемией физическим существованием за дверью спальни. Убедительная нереальность виртуального мира имеет естественный аналог в самих деньгах, будь то фиатные или криптовалюты. Присвоение номеров виртуальным объектам - это игра, которая кажется настолько далекой от, скажем, передачи наличных в продуктовом магазине, что связь между ними - взаимозаменяемость денег - в итоге может быть ослаблена почти до полного стирания.

Как сказал один криптотрейдер: «Сегодня вечером я потратил $7 000 на фотографию парня с мечом. Я никогда в жизни не тратил столько на предметы». Потратить $7 000 на фотографию парня с мечом проще, чем потратить $7 000 почти на все остальное.

Отчасти это связано с тем, что у людей есть криптокошельки и реальные банковские счета, и, хотя между ними можно совершать обмен, чаще всего люди этого не делают. На практике криптоинвестиции ведут себя так, как будто они очень неликвидны - люди склонны активно торговать внутри криптопространства, будь то монеты, доходность, NFT или что-то еще более заумное, и лишь очень редко обменивают криптовалюту на доллары или наоборот.

Это одна из причин, почему некоторые криптоэнтузиасты предпочитают "получать зарплату в биткоинах" - хотя они могли бы легко добиться того же результата, просто конвертировав часть своей зарплаты в биткоины после получения зарплаты, на практике это случается довольно редко, и они предпочитают, чтобы такие транзакции осуществлялись автоматически. Идея заключается в том, что если деньги находятся в биткоине, то они, скорее всего, не будут обмениваться на доллары, и поэтому они могут вырасти в цене, если будут храниться в течение длительного времени.

В краткосрочной перспективе, конечно, криптовалюта может упасть - но именно потому, что это такая самодостаточная вселенная, эти падения наносят относительно небольшой реальный ущерб. Если в результате "криптозимы" 2022 года фотография парня с мечом за 7 000 долларов превратилась в фотографию парня с мечом за 70 долларов, это, скорее всего, очень мало повлияло на долларовые расходы ее владельца, поскольку на каком-то уровне это все равно были игровые деньги.

Даже когда люди продают свои криптовалюты за доллары, они часто хранят эти доллары в форме стейблкоинов, в монетах с такими названиями, как Tether (USDT) или USD Coin (USDC). Это делает торговлю такими активами, как биткоин, гораздо более гладкой и простой, чем работа с банковскими счетами; это также усиливает ощущение, что криптовалютные доходы живут в параллельном виртуальном мире, который кажется далеким от реальности.

Барьеры для входа также невероятно низки; купить NFT действительно так же просто, как нажать кнопку. Количество ethereum (ETH) в вашем кошельке уменьшается; в вашем кошельке MetaMask появляется парень с мечом. Это больше геймплей, чем потребление. И в любом случае вы просто обмениваете один виртуальный актив на другой; не похоже, что ETH по своей природе более реален или более ценен, чем NFT.

Если что и есть, так это обратная ситуация. Владение ETH - это явно спекулятивный акт; нет никаких реальных причин делать это, если вы не надеетесь и не верите, что его стоимость вырастет. Владение NFT, напротив, дает некое право собственности на некий цифровой объект, который, в свою очередь, имеет некую полезность - по крайней мере, такую же полезность, какую имеют реальные коллекционные предметы.

Преимущество NFT также в том, что, поскольку многие из них уникальны или квазиуникальны (ваш CryptoPunk отличается от моего по ряду ключевых параметров), вы можете удерживать их во время медвежьих рынков криптовалют, не наблюдая ежедневного падения рыночной стоимости ваших активов. В этом они немного напоминают, скажем, инвестиции венчурных капиталистов в частные компании: Если бы существовал публичный вторичный рынок для таких вещей, цена была бы очень волатильной, и были бы периоды, когда они падали бы очень тревожно. Но поскольку его нет, инвесторы могут быть более хладнокровны в своем терпении и беспокоиться о рыночной стоимости только тогда, когда они действительно хотят продать или когда появляется особенно привлекательное предложение.

Наконец, особенно когда цена указана в ETH, цифры просто маленькие. Когда речь идет, в частности, о NFT, принято, что цены указываются в криптовалюте, а не в долларах. Потратить 0,5 ETH кажется менее значительной проблемой, чем потратить 1 500 долларов, даже когда ETH торгуется намного выше 3 000 долларов. Ценообразование в ETH - это криптоэквивалент того, как если бы компания провела дробление акций, уменьшив номинальную стоимость своих акций, чтобы они казались более доступными. Профессора финансов закатывают глаза на такие трюки, но в реальном мире они, похоже, повышают спрос.

По всем этим причинам, помимо основного факта, что развлечения и игры всегда привлекательны, во время пандемии миллионы людей вкладывали немалые суммы денег в классы активов, которые ранее практически не существовали и не вписывались в классические модели инвестирования.

Одним из фундаментальных понятий в финансах, например, является понятие дюрации. Она имеет техническое значение на рынке облигаций - это единица восприимчивости облигации к изменениям процентных ставок, что означает, что это мера риска, но единицами измерения являются годы, что означает, что она обычно строится по оси x графиков, как и время. Часто доходность облигаций откладывается по оси y, в результате чего получается нечто известное как кривая доходности. Когда трейдер по процентным ставкам смотрит на кривую доходности, он может с первого взгляда увидеть доходность, которую рынок предлагает в настоящее время для любой степени риска, которую он готов взять на себя.

В нормальные времена кривая доходности имеет восходящий наклон, что означает, грубо говоря, что чем дольше вы связываете свои средства, тем больше денег вы можете заработать. Иногда, однако, это не так: например, перед рецессиями кривая доходности имеет тенденцию к снижению, что свидетельствует о пессимизме в отношении средне- и долгосрочных прогнозов развития экономики в целом.

Акции, сырьевые товары и другие спекулятивные инструменты не имеют четко определенной продолжительности, но обычно считается, что они находятся далеко, далеко на дальнем конце спектра продолжительности. Например, облигация с длинным сроком погашения - это просто серия денежных потоков: фиксированный купонный платеж каждые шесть месяцев, а затем окончательное погашение основного долга, скажем, через двадцать лет. Продолжительность - это нечто вроде средневзвешенного значения этих денежных потоков: немного в начале, немного в середине, много на определенную дату через двадцать лет, а затем ничего.

С другой стороны, такие акции, как Tesla, вообще не платят дивидендов и никогда не платили. Если вы посмотрите на ожидаемые будущие денежные потоки, которые акционер может рассчитывать получить, то в краткосрочной перспективе ничего нет, в среднесрочной - ничего, и, возможно, зачатки небольших дивидендных выплат, если вы заглянете достаточно далеко в будущее. Вся ценность этой акции, если вы пытаетесь вычислить ожидаемые будущие дивиденды по цене акции, заключается в огромных гипотетических дивидендах далеко в будущем - через двадцать пять лет, сорок лет, кто знает. По сравнению с этим тридцатилетние облигации выглядят вполне безопасными.

По крайней мере, акции теоретически поддаются анализу на основе продолжительности. Когда речь идет о SWAG-активах, длительность вообще не имеет смысла, потому что их определяющей особенностью является то, что они не генерируют никаких денежных потоков никогда. Исторически сложилось так, что хорошее произведение искусства рассматривается финансовыми теоретиками как предмет потребления, который вы покупаете на средства, полученные от инвестиций в облигации, а не как самостоятельная инвестиция. Это цель, а не средство достижения цели. Если вы можете продать свой актив сегодня, то такова его стоимость сегодня, но никакой анализ дисконтированных денежных потоков не изменит его стоимость завтра, потому что нет денежных потоков, которые можно было бы дисконтировать.

Другими словами, в отличие от ценных бумаг с высоким риском, такие активы, как НФТ, гораздо более непосредственны в своих удовольствиях и в своем профиле доходности. Дивиденды, которые вы получаете от владения коллекционными часами, автомобилем или картиной, вы получаете, когда слышите, как открывается дроссельная заслонка, или смотрите на свое запястье, или пьете утренний кофе, глядя на вечно свежую и удивительную картину Шарлотты Вестергрен, которую вы купили во время пандемии. (Ладно, возможно, последнее относится только ко мне).

Пандемия превратила в пепел многие из наших обыденных удовольствий. Повседневный опыт, который синкопировал нашу жизнь, в значительной степени исчез. Больше никаких концертов, никаких переполненных баров, никаких неожиданных улыбок незнакомца, идущего в противоположном направлении. Я заполнил часть этого пространства, купив картину Шарлотты, и этот поступок принес существенные дивиденды в виде огромного удовольствия, которое я получал, глядя на нее каждый день. И действительно, рынок искусства в целом очень быстро восстановился после мгновенного пандемического спада, когда беспрецедентное число покупателей были готовы совершать крупные покупки "на глаз", по присланным по электронной почте JPEG или даже просто сообщениям в Instagram.

Для Extremely Online НФТ играли похожую роль, но при этом были еще и турбонаддувом, присущим тому азарту, который возникает, когда вы покупаете что-то, что потенциально может резко вырасти в цене. Вы могли стать обладателем оригинальной работы Граймса, невероятно крутого техно-футуристического художника, который соблазнил Элона Маска через Twitter, вы могли иметь CryptoPunk в качестве аватара в Twitter, вы могли накопить завидную коллекцию моментов NBA с участием ваших любимых икон баскетбола. Цифровые предметы коллекционирования во многих отношениях имеют большую гедонистическую ценность, чем их реальные аналоги - их невозможно повредить, ими легко делиться, и они дают ощущение опережения, присутствия в авангарде того, как будет выглядеть будущее.

Коллекционирование NFT сделало инвестирование более увлекательным, чем когда-либо прежде. Сообщество, шутки, красота, ирония - все эти вещи объединились таким образом, что профессора финансов Ларри Саммерса так и не смогли включить их в свою любимую Модель ценообразования капитальных активов. Бумеры превратили инвестирование в социальное хобби, обмениваясь советами по акциям на поле для гольфа; поколение X вообще не хотело, чтобы инвестирование было хобби, и просто откладывало доллары в индексные фонды в рамках обычного планирования выхода на пенсию. Однако с Robinhood и NFTs инвестирование принесло не только буквальные будущие дивиденды, но и метафорические настоящие, в виде возможности стать частью захватывающего онлайн-движения.

По иронии судьбы, одна из постоянных жалоб на Уолл-стрит заключается в том, что она слишком "краткосрочна" - она слишком много заботится о сегодняшних доходах или сегодняшнем движении цен на акции, и почти недостаточно о долгосрочной перспективе. Если вы пытаетесь накопить деньги для пенсионных нужд на десятилетия вперед, то большая часть того, что происходит сегодня, - это просто шум, и его следует игнорировать.

Основные правила дебатов о краткосрочности широко согласованы: Учитывая, что мы все пытаемся достичь долгосрочной прибыли, какой способ лучше всего подходит для этого? Должны ли мы напряженно работать каждый год, квартал, неделю или день, пытаясь максимизировать наши доходы? Или мы должны выбросить из головы краткосрочный шум и постараться как можно больше сосредоточиться на том, насколько хорошо, по нашему мнению, наш портфель настроен на долгосрочную перспективу? И если это последнее, то как мы должны оценивать, насколько хорошо мы работаем?

С пандемией появились первые признаки того, что миллионы инвесторов полностью отвергают условия этой дискуссии. Что, если мы все не пытаемся достичь долгосрочной выгоды? Что, если мы хотим чего-то совершенно иного? Что, если мы ищем веселья, азарта, общества, красоты и лихорадочного предвкушения огромных краткосрочных прибылей? Как бы выглядел такой рынок?

В стране, где большая часть богатства принадлежит людям пенсионного возраста или близким к нему, почти никто из которых не имеет аккаунта на Reddit или Robinhood и никогда не купит NFT, такие явления всегда будут иметь довольно незначительное влияние на рынки капитала в целом. Институциональные инвесторы, управляющие сотнями миллиардов долларов, обычно действуют в соответствии с оптимальной стратегией, как говорят профессора финансов, - по крайней мере, они стремятся к этому. И хотя во время пандемии участие розничных инвесторов в фондовом рынке, конечно, резко возросло, оно все равно вряд ли когда-нибудь затмит огромную массу денег, находящихся в управлении таких глобальных институтов, как UBS с 3 триллионами долларов под управлением или BlackRock с 10 триллионами долларов. Даже те, о ком вы никогда не слышали, например, Amundi, могут управлять 2 триллионами долларов.

Однако искра, зажженная во время пандемии, вряд ли будет полностью погашена, и никто не должен удивляться, если со временем это пламя разгорится. Целому поколению был предоставлен выбор между двумя способами инвестирования - веселым и немедленным вознаграждением против скучного и отложенного вознаграждения - и, попробовав первый, трудно полностью ограничиться вторым.

Как сказал Джон Мейнард Кейнс, "рынки могут оставаться иррациональными дольше, чем вы можете оставаться платежеспособными" - и каждый раз, когда какой-либо нелепый актив поднимается и создает новую когорту миллионеров, тем больше вероятность того, что другие потенциальные миллионеры усвоят этот урок и попытают счастья с подобными активами.

Великий стоимостной инвестор Бенджамин Грэм любил говорить, что в краткосрочной перспективе рынок - это машина для голосования, а в долгосрочной - машина для взвешивания. Это был его способ сказать инвесторам, чтобы они не обращали внимания на то, что делают другие инвесторы, и концентрировались на фундаментальных показателях. (Проблема, как любил подчеркивать Кейнс, заключается в том, что в долгосрочной перспективе мы все умрем).

Легко понять, как работает рынок как машина для голосования: Цены следуют за спросом, и когда много людей хотят потратить много денег на определенный актив, то цена этого актива растет. Гораздо менее легко понять скрытый алгоритм взвешивающей машины, или когда именно взвешивающая машина должна прийти к точному долгосрочному результату.

Рынки облигаций - это, безусловно, весовые машины: Поскольку все облигации достигают срока погашения, существует конечная дата, на которую вы точно знаете, сколько любая данная облигация или группа облигаций в итоге выплатила инвесторам в эти ценные бумаги. Но фондовые рынки - это совсем другое. Фондовый рынок с институциональным доминированием имеет неоспоримые, хотя и слабые тенденции к статусу весовой машины, но бумеры не смогут контролировать рынок после своей смерти, а миллениалы не имеют такого доверия к институтам. У них также отсутствуют пенсии с установленными выплатами, которые создали многие из гигантских пенсионных фондов, доминирующих на фондовом рынке сегодня.

По мере того, как богатство поколений уходит от бумеров, оно неизбежно переходит к более онлайновому поколению, которое гораздо меньше привязано к теориям профессоров финансов, чем они, и у которого есть яркие воспоминания о великом бычьем рынке 2020-21 годов и его иррациональном, но приятном рокоте. Рынок всегда с распростертыми объятиями принимал азартных игроков и дневных трейдеров с коротким промежутком внимания - достаточно взглянуть на копеечные акции. Так что для скворцов всегда найдется новое место.

В разное время, благодаря инфляции, фискальной или монетарной политике, старомодному экономическому росту или даже просто стохастической неизбежности, в такие азартные игры будет стекаться больше людей, чем обычно.

Масштабные мошенничества, подобные тому, что произошло на криптобирже FTX, могут вызвать аналогичное стекание в обратном направлении. Но благодаря пандемии миллионы инвесторов старше и богаче, чем они были в 2020 году, всегда будут вспоминать те пьянящие дни в 2021 году и думать про себя, что даже если они упустили свой шанс в первый раз, это может быть их шанс. FOMO, в конце концов, живет вечно, как и жажда острых ощущений.

Пристрастие поколения X к пассивным инвестициям может иметь интеллектуальный смысл, но это не очень по-человечески. В ходе экспериментов 67 процентов мужчин подвергали себя болезненному удару током, чтобы не сидеть и ничего не делать в течение пятнадцати минут. Поколения после моего попробовали яблоко: Они знают, каково это - активно торговать, и видели, как друзья богатеют на этом. Это то, чему невозможно не научиться. Даже если такое поведение на некоторое время уйдет в спячку, никто не должен удивляться, если и когда краткосрочный спекулятивный пыл вернется.

Глава 5. Рабочее пространство

Существительное "пространство" имеет то, что можно назвать определением креативного класса - не когда это чисто физическое разграничение, как в случае с "парковочным местом", а когда оно начинает накапливать метафорический подтекст, как в случае с "пространством для исполнительских искусств" или переосмыслением вашего местного Starbucks как "третьего пространства" между домом и офисом. Даже парковочное место, если на то пошло, может быть квалифицировано, когда оно не является буквальным куском площади, а представляет собой нечто более концептуальное, простое право хранить свой автомобиль на данной парковке, даже если у него нет специально зарезервированного места.

Эта идея о пространстве как "актуализированном где", месте, где что-то происходит, всегда была распространена среди архитекторов и дизайнеров. Во время пандемии она стала способом, с помощью которого почти все ориентировались в мире. Идея о том, что разные пространства имеют разную ценность, перестала быть чем-то ограниченным глянцевыми журналами; она стала обыденным фактом существования. Дом был местом, где можно было снять маску.

В доме пространство быстро трансмогрифицировалось. Кровати стали кабинетами, столешницы - школьными классами, духовые шкафы стали использоваться для приготовления пищи, а не просто для хранения различных сковородок, которые больше никуда не помещались. Стены и книжные шкафы стали тщательно подбираться не для того, чтобы они имели какой-то особый смысл в контексте дизайна дома, а скорее для того, чтобы передать идеальное сочетание индивидуальности и профессионализма для коллег и для Twitter-аккаунтов типа @ratemyskyperoom. Продажи кольцевых светильников - круглых светодиодных лампочек, предназначенных для того, чтобы люди хорошо выглядели на Zoom или TikTok, - резко возросли.

Офисное пространство" в доме было уже не стандартным кубом с дверью, столом и окном, а четырехгранной пирамидой, опрокинутой на бок, вершина которой находилась точно в точке расположения веб-камеры ноутбука. Перформативный аспект работы вышел на первый план, дополненный большой дозой драматической иронии, когда участник звонка Zoom был в состоянии гиперсознания всего того хаоса, который происходил за пределами поля зрения компьютера. Когда в июне 2021 года Адам Арон, генеральный директор AMC, сети кинотеатров, ставшей мемом, вел прямую трансляцию на YouTube, он ненадолго потерял контроль над своей камерой, которая упала вниз и показала, что на нем нет брюк. Этот эпизод только укрепил статус Арона как генерального директора другого типа, понятного и приземленного. Кто из нас не работал в нижнем белье в течение предыдущего года?

В то же время на TikTok популярной тенденцией было дождаться, пока их партнер позвонит по рабочему телефону, а затем снять всю одежду, подойти к боковой пирамиде и заснять реакцию партнера. Такие розыгрыши служили легкомысленным способом привлечь внимание к серьезной проблеме, которая заключалась в том, что стало фактически невозможно разделить личное и профессиональное, особенно для людей, не имеющих целых свободных комнат, которые можно было бы отвести под работу.

Во многом проблема была связана с простой арифметикой - пространство измерялось в старомодных квадратных футах, а не как аналитическая конструкция. До пандемии дома были почти полностью жилыми - любое дополнительное пространство обычно использовалось для того, чтобы выделить каждому из детей отдельную спальню, создать отдельную столовую, телевизионную комнату или что-то в этом роде. Библиотека" или "кабинет" встречались гораздо реже. Далеко не всегда это было современным признанием вездесущности работы, скорее это было атавистическим пастишем той эпохи, когда джентльмены-автодидакты имели независимый доход и не нуждались в работодателе. Как таковой, он обычно встречался только в высшем проценте домов.

Вместо этого офис всегда был совершенно отдельным местом, профессиональной зоной, полностью оплачиваемой работодателем, который предоставлял все необходимое для выполнения работы в месте, предназначенном для того, чтобы не отвлекаться на непрофессиональные дела. Поездка на работу отрывала вас от личной жизни, как мысленно, так и пространственно, в то время как офис создавал зону занятости.

Когда мы спрашиваем, какую должность занимает человек в компании, или, если на то пошло, когда мы принимаем человека на работу и затем проводим его через процесс "вхождения в должность", мы используем пространственную метафору. Различные отделы существуют в разных физических пространствах, и в этих пространствах оргструктура отражается в плане рассадки. Исторически одним из основных способов обучения работников своей работе было физическое размещение за определенным столом, на определенном месте. Как любит говорить обозреватель Bloomberg Мэтт Левин, все есть рассадка.

Это, безусловно, относится и ко мне. Моя первая настоящая работа была стажировкой в журнале Euromoney в Лондоне - возможно, самый интенсивный шестимесячный опыт обучения в моей жизни. Я училась делать репортажи, слушая звонки коллег, сидящих рядом со мной. Я научился редактировать статьи, принимая от редакторов распечатки с пометками и внося изменения в электронную копию. Я узнала, как оформлять журнальные страницы, буквально сидя рядом с Элисон, арт-директором, и наблюдая, как она это делает.

К моменту окончания стажировки мне не предложили постоянную работу, отчасти потому, что в последнюю неделю декабря я слушал все разговоры вокруг о том, что никто не собирается приходить в офис 2 января, и сделал ошибочный вывод, что и мне не нужно этого делать. Тем не менее, в течение следующего года я по-прежнему приходил в офис почти каждый день, получая постоянную работу на внештатной основе, просто потому, что к тому моменту я уже понимал, как все работает.

В конце концов, меня попросили разработать дизайн нового журнала для Euromoney Publications, не потому, что у меня было какое-то портфолио или квалификация дизайнера, а просто потому, что я был там. Вскоре после этого редактор-основатель этого журнала, к тому времени перешедший в другую компанию, предложил мне работу в Нью-Йорке.

Все это произошло в течение восемнадцати месяцев, и все это произошло благодаря силе близости - той же самой силе, которая веками ранее сделала человека, занимавшего должность "конюха табурета", одним из самых влиятельных придворных в стране. У конюха табурета не было важной работы - в основном он просто развлекал короля, пока тот сидел на унитазе, и буквально убирал его дерьмо. Но такая степень близости и доступа оказалась невероятно важной, и эта должность была очень востребованной, и на то были веские причины.

Во время пандемии такая борьба за буквальное положение - угловой офис, или квазиприватность, когда ты сидишь спиной к стене, или стол, расположенный вдоль хорошо протоптанной дорожки, что позволяет застегивать пуговицы на проходящих мимо руководителях - исчезла в одночасье. В условиях удаленной работы, когда встречи и личное время тщательно планируются заранее, гораздо меньше случайностей и даже человечности - чувства личного общения, которое можно получить, просто открыв перед кем-то дверь.

Однажды летом 2021 года группа моих коллег из вашингтонской редакции Axios приехала в Нью-Йорк на встречу - один из первых случаев, когда группа моих коллег совершила коллективную рабочую поездку с начала пандемии. Я случайно оказалась в офисе и случайно писала о чем-то политическом. Я подошла к Алайне Трин, нашему лучшему репортеру из Конгресса, поговорила с ней пять минут и вернулась к своему столу воодушевленная, что помогло мне понять, насколько важны такие связи. Я не могу вспомнить, о чем мы говорили, но я легко помню ощущение, что впервые за несколько месяцев я действительно с кем-то работаю.

Джеффри Вест, один из ученых-эрудитов, изучающих сложность в Институте Санта-Фе (SFI), рассказывает о проекте, над которым он работал во время пандемии вместе со своим коллегой Крисом Кемпесом, а также Манфредом Лаубихлером и Дериком Пейнтером из Университета штата Аризона. Их еженедельные встречи, в силу необходимости, проходили через Zoom, но в какой-то момент, когда казалось, что вирус находится под удовлетворительным контролем, они встретились лично, в конференц-зале SFI. "За эти полтора часа мы сделали больше, - говорит Уэст, - в плане идей, воодушевления, записывания и так далее, чем за предыдущий год, когда мы встречались практически каждую неделю".

Без долгих дней, проведенных в офисе, и товарищеского общения, которое они порождают, вы будете гораздо меньше знать и понимать, чем занимаются ваши коллеги. Иногда отсутствие доверия может принести неожиданную пользу: Например, в 2021 финансовом году корпоративные информаторы сообщали о своих работодателях в Комиссию по ценным бумагам и биржам 6 900 раз - это более чем на 30 процентов больше, чем в предыдущем году. Как написал Мэтт Левин после обнародования этих цифр, «механизм, который здесь заложен - люди чувствуют себя оторванными от своей работы и нелояльными к своим коллегам, - не уникален для мошеннического бизнеса. Эта история - своего рода опережающий индикатор упадка морали и сплоченности группы в целом, поскольку так много работы выполняется из дома».

Кроме того, стало больше прекарности. У моей подруги Павии Розати есть история о ее первой работе в 1992 году в "Мирабелле", журнале мод для умных женщин. Она начала стажером в отделе моды и получила постоянную работу в качестве ассистента в фотоотделе после того, как предыдущая команда массово уволилась.

Павии сказали начать с регистрации фотографий, поэтому первые дни она занималась именно этим: регистрировала фотографии и очищала многолетние неучтенные снимки и съемки, со смутным любопытством рассматривая стопку информационных листов с фотографиями из других отделов журнала, которая скопилась на ее столе.

Однажды пришел арт-директор и спросил ее, нет ли у нее фотографий "Банды Баадера-Майнхоф" для статьи, которую он собирался подготовить. Павия ответила пустым взглядом, что вызвало тираду на тему ее некомпетентности со стороны менеджера. Едва приступив к новой работе, она столкнулась с тем, что ее ждет конец.

К счастью, главный редактор, Гей Брайант, услышала, что происходит, и подошла, чтобы вмешаться. Она увидела информационные листы с фотографиями, которые Павия аккуратно прикрепила на доске объявлений, и объяснила, что, когда приходит один из них с описанием и подробностями новой статьи, она должна позвонить в различные фотоагентства, с которыми работает Mirabella, и попросить их прислать коллекцию фотографий, которые могли бы проиллюстрировать статью.

У Павии был только один вопрос: "Это моя работа?". Это была работа - и это была работа Брайанта - осознать ситуацию и понять, как обучение Павии работе могло пройти мимо, и в режиме реального времени спасти ее от клейма неспособной выполнять свою работу. В офисной обстановке гораздо проще заметить, когда коллеге нужна помощь, и принять соответствующие меры.

Даже небольшие изменения в том, как мы работаем, могут оказать огромное совокупное влияние на нашу жизнь. Работа - это то место, где мы проводим в среднем девяносто тысяч часов своей жизни. Это то, как нас определяют другие и, в значительной степени, то, как мы определяем самих себя. Она играет важнейшую роль в нашем существовании, определяя, где мы живем, сколько у нас денег, кто многие из наших взрослых друзей и даже насколько мы счастливы.

Стоит повторить ключевое слово: Работа - это место, где мы проводим девяносто тысяч часов своей жизни. Работа - это не просто то, что мы делаем, это место - пространство, которое на протяжении десятилетий определялось в противоположность дому. (Нет, она не здесь, она на работе.) Рабочее место имеет свои собственные абсурды и ритуалы; вы можете многое узнать о компании, просто пройдя по ее офисам. И наоборот, если вы не проводите много времени, физически обитая в офисе компании, вы упустите что-то важное о том, как это учреждение работает на практике, на ежедневной основе.

Как журналист, я испытал на себе свою долю представительских этажей - тихих, устланных дорогим ковром помещений с многочисленными уровнями безопасности, небольшим количеством огромных офисных апартаментов и избытком деревянных панелей даже в самых строгих современных небоскребах из стали и стекла. Я также видел множество длинных столов, за которыми сидят плечом к плечу сотрудники, многие из которых носят наушники, пытаясь хоть немного отдохнуть от сенсорной перегрузки всего происходящего вокруг. Ни то, ни другое не кажется особенно приятным - но, опять же, приятное не является целью.

Одним из многих светлых пятен кинематографического annus mirabilis 1999 года является нестареющая комедия Майка Джаджа "Офисное пространство", фильм, который, как никакой другой, выявил и вызвал широкую антипатию к унылой ферме кабинок, с ее серыми полустенами и эрзац-уединением. Во многом благодаря этому фильму последующие итерации офисного дизайна изо всех сил старались быть веселее, но они были по-своему столь же антиутопичны, как это увековечено в W1A, сатире BBC, которая обновила Office Space для наполненных жаргоном 2010-х годов, где царит хот-дескинг и странная неудобная мягкая мебель.

Практически все офисы, изображаемые в голливудских фильмах, - это мрачные и унылые места. Вспомните финальный кадр фильма Майка Николса "Работающая девушка", где торжествующая Мелани Гриффит наконец-то получает собственный офис и секретаршу, под ликование Джоан Кьюсак и зажигательный гимн Карли Саймон, получившей премию "Оскар" за расширение прав и возможностей женщин. Это написано как самый счастливый конец, но Николс решает поместить камеру на внешнюю сторону огромного здания Chase Manhattan Plaza, медленно увеличивая масштаб, чтобы показать окно офиса Гриффит как лишь крошечную часть огромной и бездушной решетки.

Антипатия проистекает из того факта, что офисы всегда были единственным местом, где плотность и близость к другим понимаются как очевидные желания. С точки зрения корпорации, максимизирующей прибыль, имеет смысл использовать совокупную мощь тысяч сотрудников, живущих в одном городе и приезжающих в одно и то же время в одно и то же здание. Но это не то видение, которое согласуется с любой эскапистской фантазией - основной специализацией киноиндустрии.

Отсюда все эти кадры с неудобными переполненными лифтами, которые вы никогда не найдете на студийной площадке Лос-Анджелеса, сцены, призванные подчеркнуть, как работа с девяти до пяти крадет индивидуальность и свободу, которую обычно представляют широкие просторы американского Запада.

Американская мечта, как ее воплощает Голливуд, заключается в том, чтобы бросить рабскую работу и следовать за своей мечтой - или, если это не удастся, хотя бы честно работать на свежем воздухе. Питер Гиббонс, герой фильма "Офисное пространство", начинает как недовольный инженер-программист с восемью разными начальниками, который должен был работать над ошибками Y2K; в счастливом финале он в каске и жилете, работающий на стройке и широко улыбающийся, когда он говорит своим бывшим коллегам, что он не заинтересован в возвращении к офисной работе. Его работа "белого воротничка" была в основе своей мошеннической и нечестной; она даже подтолкнула его к преступлению. Его новая работа "синего воротничка", оплачиваемая гораздо меньше, приносит гораздо больше удовлетворения и благородства.

Как в работе, так и в личной жизни, говорят нам самые успешные рассказчики Америки, путь к счастью лежит через удаление от плотного скопления людей. Вы выросли в тесной квартире в центре города, но потом смогли найти себе большой дом с двором? Оставили ли вы крысиные бега и поселились в маленьком домике у озера? Продали ли вы свой дом и рано ушли на пенсию, чтобы жить малобюджетной мечтой #vanlife? Это и есть победы. Вы все еще стоите в пробках, втискиваетесь в переполненные лифты или ругаетесь с соседями из-за шума? Это проигрыши.

Что сделала пандемия - и это произошло очень быстро, всего за пару недель - так это представила видение реалистичной альтернативы всему тому, что люди ненавидят в работе и офисах. Для вымышленного Питера Гиббонса из фильма "Офисное пространство" единственным выходом из ситуации, когда он работал в своем скучном офисе технологической компании, был полный уход из отрасли. Питер Гиббонс 2020 года, вероятно, уже работал дома большую часть времени, даже до того, как разразилась пандемия, но блокировка дала ему возможность помечтать о том, что такая схема станет постоянной и постоянной.

До 2020 года сотрудникам приходилось искать работодателей, которые позволяли им работать удаленно, и за это приходилось расплачиваться тем, что их не было видно и не слышно. Если кому-то и приходило в голову подключить их к важным совещаниям, они, скорее всего, едва могли разобрать, что говорят люди, и уж точно вряд ли могли внести свой вклад. Когда разразилась пандемия, некоторые руководители стремились как можно быстрее вернуть всех в офис, но другие были рады отсутствовать неопределенное время.

На протяжении большей части моей карьеры идея удаленного управления организацией считалась несерьезной. Например, один из моих источников, управляющий хедж-фондами по имени Марк Хели, был уволен из Gramercy Advisors, фонда, соучредителем которого он был, в основном за то, что любил работать по пятницам из своего дома на пляже в Хэмптоне. Позже столь же величественный генеральный директор AIG Боб Бенмоше был осужден за то, что управлял страховым гигантом из Villa Splendid, своего пятиярусного палаццо в Дубровнике, Хорватия. В интервью агентству Reuters он оправдывался, говоря, что в Хорватии он мог бы работать так же хорошо, как и в Нью-Йорке, но большинству людей это показалось натяжкой. А миллиардер хедж-фонда Эдди Ламперт не оказал себе никаких услуг, когда решил, что может управлять Sears из своего дома на эксклюзивном острове Майами (где нет подоходного налога), приезжая в штаб-квартиру розничной компании в Иллинойсе только раз в год на ежегодное собрание акционеров.

После пандемии такое поведение стало гораздо менее предосудительным. Дин Баке, главный редактор New York Times, провел большую часть пандемии в Лос-Анджелесе, по мере необходимости заходя на совещания. Аналогичным образом председатель совета директоров Oracle Ларри Эллисон решил управлять своей компанией с Ланаи, гавайского острова, который он купил за 300 миллионов долларов в 2012 году. Такие решения послужили сигналом сверху, что работать из дома действительно нормально, и не предъявляли тонких требований к работникам низшего звена, не имеющим автомобилей с шофером, появляться в офисе.

В отличие от него, генеральный директор JPMorgan Джейми Даймон к июню 2020 года ездил в свой офис на работу, несмотря на то, что в марте этого года чуть не умер после внезапного расслоения аорты. Посыл Даймона был ясен: он ожидал, что его высшее руководство будет работать в офисе вместе со всеми, у кого есть реальные амбиции.

Не то чтобы амбиции были чем-то само собой разумеющимся. Многие пожилые работники, особенно те, кто достаточно утвердился в своей профессии, чтобы не чувствовать необходимости подлизываться к боссу, воспользовались возможностью покинуть города в целом и два города в частности - Сан-Франциско и Нью-Йорк. Оба города казались опасными и неоправданно дорогими для людей, которые уже забрались так далеко вверх по жирной лестнице, как им хотелось, и особенно для тех, кто воспользовался пандемией для переоценки своей жизни и пришел к выводу, что на самом деле они находятся выше в оргструктуре, чем им хотелось бы, и могли бы немного упростить свою жизнь.

Не случайно Сан-Франциско и Нью-Йорк - два города с самой высокой арендной платой за офисные помещения в стране, часто превышающей 100 долларов за квадратный фут в год. Высокая арендная плата означает, что пространство всегда в цене, и что корпорации всегда ищут способы увеличить плотность, чтобы втиснуть больше сотрудников на меньшее количество этажей. Именно поэтому компания WeWork так быстро выросла в таких дорогих городах, как Нью-Йорк и Лондон: ее ценностное предложение с самого начала заключалось в том, что она способна вместить гораздо больше работников на любой заданной площади, чем большинство других офисов, при этом предоставляя достаточно диванов и бесплатного пива, чтобы сотрудники не возражали - пока не пришла пандемия. В этот момент они начали очень сильно возражать против того, чтобы их запихивали в помещения, которые часто не имели внешних выходов.

Память о таких условиях труда облегчила многим сотрудникам решение сохранить работу и переехать из города туда, где меньше стресса и больше пространства. Бюро переписи населения США измеряет изменения численности населения на основе года с июля по июнь, что как раз отражает пик переездов, вызванных Ковидом, который пришелся на период с 1 июля 2020 года по 30 июня 2021 года. В этот период в 73 процентах округов США число умерших превысило число родившихся благодаря "Ковиду" - самый большой всплеск смертности за более чем столетие. Тем не менее, в 58 процентах округов население скорее увеличилось, чем уменьшилось. Новые жители прибывали быстрее, чем умирали старые.

Откуда они переезжали? Все просто: из городов. И чем больше и дороже город, тем быстрее люди покидали его. За один год Нью-Йорк потерял 378 000 жителей , Сан-Франциско - 182 000, Лос-Анджелес - 174 000, а Чикаго - 107 000. Все эти цифры были беспрецедентными в новейшей истории.

Как правило, меньшинство округов с населением более полумиллиона человек почти все потеряли население во время пандемии, в то время как меньшие округа с населением менее полумиллиона человек почти все выросли. Самый крупный город, который не поддался общенациональной тенденции и фактически увеличил численность населения, - Феникс - столичный округ Феникс-Меса, хотя даже там темпы прироста были значительно ниже, чем годом ранее.

Это не было началом новой великой тенденции деурбанизации. Во всем мире люди переезжают в города на протяжении десятилетий, и Америка не является исключением, и это не изменится. Это было скорее то, что рыночные аналитики могут назвать "коррекцией бычьего рынка" - краткий период движения назад в контексте долгосрочного светского роста населения городов. Это даже не было особенно большой коррекцией. Наибольшее снижение, в районе Нью-Йорка, составило менее 2 процентов от общей численности населения, а спрос на недвижимость в Нью-Йорке начал расти почти сразу после того, как закончился годичный период переписи, проведенной Бюро переписи населения.

В конце концов, в разгар пандемии все узнали о важности местоположения в сверхранних масштабах: на каком этаже вы находитесь (есть ли свет в вашей квартире), на какой улице вы находитесь (слышали ли вы сирены всю ночь), в каком районе вы находитесь.

Пандемия Ковида заставила почти всех людей на планете более остро осознать, где они живут, чем когда-либо прежде. Различия между странами стали огромными - но так же, как и различия даже между районами. Например, я всегда чувствовал себя комфортно в своем районе Чайнатауна на Манхэттене, где повсеместно использовались маски, а показатели позитивности были постоянно одними из самых низких в Нью-Йорке. Но Статен-Айленд, расположенный всего в паре миль от меня, был совершенно другой. Здесь проживает много работников передовой линии, в том числе много полицейских, жители острова вообще отказались от масок, а показатели позитивности регулярно достигали двузначных цифр - то есть более чем 1 из 10 тестов Covid во многих районах были положительными. В конце 2020 года на Статен-Айленд приходилась каждая четвертая смерть от Ковида в Нью-Йорке, в то время как его население составляло лишь двадцатую часть от общей численности населения.

Когда в городе начался подъем недвижимости, арендная плата быстрее всего росла в тех районах, которые были популярны на TikTok. И по всему городу - по всей стране - спрос на нью-йоркскую недвижимость рос даже там, где население сокращалось, поскольку пандемия изменила арифметику рабочих мест.

Самый простой расчет выглядит примерно так: Среднее нью-йоркское домохозяйство вмещает около 2,5 человек на площади около 1000 квадратных футов, то есть примерно 400 квадратных футов на человека. Но это не все пространство, доступное работающим взрослым членам семьи - у них также есть доступ к офису, который обычно составляет около 150 квадратных футов на человека.

Если в среднем домохозяйстве есть один человек, который может работать дома, и этот человек привык, что для работы ему достаточно 150 квадратных футов, то домохозяйство будет чувствовать себя более стесненным, чем обычно, если оно не расширится примерно на 150 квадратных футов, или на 15 процентов. Сокращение населения на 2 процента никогда не будет достаточным, чтобы противостоять эффекту, когда люди, оставшиеся в Нью-Йорке, требуют на 15 процентов больше пространства, чем они имели раньше.

Очевидно, что все эти цифры очень размыты. Но общие факты таковы: когда вы эффективно добавляете домашний офис к дому, вы либо окажетесь в более стесненных условиях, чем были до этого, либо у вас появится дополнительное пространство. Учитывая количество богатства и ликвидности, которые были налицо во время пандемии, не должно удивлять, что многие люди выбрали второй вариант - добавление пространства, либо за счет переезда из города, либо за счет переезда в более просторный дом в пределах города.

Застройщики, безусловно, приняли это к сведению. Новые квартиры, построенные после пандемии, были на 90 квадратных футов, или на 9,6 процента, больше, чем новые квартиры, построенные в предыдущие десять лет.

Те люди, которые увеличивали площадь, неизменно делали это более чем на 150 квадратных футов. Если вы переезжаете на новое место с выделенным пространством под домашний офис, важно не столько количество дополнительных квадратных футов, сколько количество окон. Офис без окна - неприятное место для работы, а если вы ищете помещение для домашнего офиса со стенами и окном, что ж, это то, что риэлторы называют "спальней", и, добавив дополнительную спальню, вы фактически поднимаетесь на целую ступеньку по лестнице недвижимости.

Это означает, что для людей, для которых работа - это данность, и которые видят, что работа из дома будет в большей или меньшей степени составлять часть их занятости до конца их карьеры, следует, что в какой-то момент им захочется иметь дополнительную спальню. В Нью-Йорке или Сан-Франциско такая комната может стоить полмиллиона долларов или даже больше, поэтому есть серьезный финансовый стимул переехать в более дешевое место, возможно, в пригород или загород, использовать новый домашний офис в качестве основного рабочего пространства и приезжать на работу только в случае крайней необходимости.

Во время пандемии большинство новых домов строилось в пригородах и на окраинах. Домостроители не теряли времени, адаптируя планы этажей к новым формам спроса: ушли бесполезные двухуровневые соборные потолки, появились гибкие пространства, обеспечивающие уединение, чтобы другие люди в доме не слышали ваши звонки по Zoom или вашего онлайн-инструктора. В частности, была изменена конфигурация пространства первого этажа: Большие двух- или трехместные гаражи были уменьшены в размерах, а вместо них появились домашние офисы, часто с отдельным входом. Обустройство таких помещений обходится домостроителям значительно дороже, чем большой неутепленный гараж, но пандемия обеспечила, что эти изменения с лихвой окупились за счет повышения стоимости недвижимости.

Такие изменения, как правило, длятся десятилетиями. Например, туалетная комната внизу появилась в результате пандемии гриппа 1918 года как место, где посетители и рабочие могли мыть руки при входе в дом, чтобы предотвратить невольное распространение микробов в доме. Это была тихая низовая инновация в области общественного здравоохранения, которая в итоге стала обязательной в новостройках не из-за общественного спроса на гигиену в подъезде (большинство людей больше не моют руки сразу при входе в дом, как само собой разумеющееся), а просто потому, что людям очень нравилось иметь ванную комнату на первом этаже. Это похоже на эффект бордюрного камня: Хотя бордюры были введены в узком смысле ради инвалидов-колясочников, они очень быстро стали популярны среди широких слоев населения, которым понравилось, как они облегчают жизнь всем, кто передвигается на чем угодно - от мотороллеров до чемоданов.

Нечто подобное, вероятно, произойдет и в отношении относительно простой идеи о том, что гибкость и возможность выбора являются ценными и желательными характеристиками любого дома. Почти все, начиная со среднего школьного возраста, жаждут иметь возможность выделить тихое место для работы, свободное от семейных отвлекающих факторов.

Следует отметить, что многие из тех, кто попробовал пригородное решение, в итоге пожалели об этом. Жизнь в городе с высокой плотностью населения предоставляет большое количество возможностей, которые легко воспринимаются как должное и начинают ощущаться только тогда, когда вы начинаете ездить на машине, а выбор ресторанов по соседству становится скорее удручающим, чем захватывающим. Тем не менее, огромная сила спроса на новые жилые помещения, которые в большинстве случаев представляли собой офисы под другим названием, за которые платили сотрудники, а не работодатели, вызвала страшный бум цен на жилье, что в свою очередь оказало давление на целое поколение миллениалов, многие из которых создавали семьи, и заставило их покупать жилье практически по любой цене, пока оно не стало совсем недоступным, как это произошло в таких местах, как Ванкувер или Сидней.

Это не был спекулятивный пузырь - почти никто не покупал с намерением быстро сдать недвижимость с прибылью. Это был скорее пузырь FOMO: Чем больше росли цены, тем больше люди чувствовали, что они должны купить сейчас, что, в свою очередь, привело к еще большему росту цен. Низкие ставки по ипотеке, по крайней мере до весны 2022 года, только усугубили ситуацию, сделав как никогда легким приобретение очень дорогого дома на зарплату среднего класса. Когда ставки по ипотеке все-таки выросли, они все еще оставались отрицательными в реальном выражении, учитывая стремительный рост инфляции. Это способствовало тому, что домовладение оставалось очень привлекательным предложением. Цены на жилье, в конце концов, обычно растут в соответствии с инфляцией, в то время как ипотечные кредиты уменьшаются под ее воздействием.

По сути, огромная часть бюджета коммерческой недвижимости Америки - сумма денег, которую общество в целом готово потратить на офисные помещения, - перешла в бюджеты домохозяйств и жилых кварталов. Компании, как правило, все еще были связаны долгосрочными договорами аренды, но в целом они обнаружили, что у них больше офисных площадей, чем им нужно для размещения рабочей силы, большая часть которой большую часть времени работала дома. Это вызвало у них желание сократить свой коммерческий след. С другой стороны, частные лица, обнаружив, что в домах, которые никогда не предназначались для таких целей, офисных помещений меньше, чем им нужно, начали активно покупать их.

Изменения будут глубокими и долговременными не из-за их масштабов, а из-за того, что они повлияют на работу белых воротничков, даже если они никогда никуда не переезжали. Впервые в истории жители дорогих городов, которые на самом деле не хотели жить в таких местах какое-то время - которые жили там из осознанной необходимости, а не из-за пристрастия к ярким городским пейзажам - оказались в состоянии как переехать из города, так и сохранить свою работу.

Сотрудники, переехавшие из города, часто были настолько важны, что их работодатели хотели, чтобы они остались довольны. Даже если они не были руководителями высшего звена, как Ларри Эллисон, они все равно были теми людьми, которых отдел кадров определенно не хотел терять, особенно в условиях жесткого рынка труда в конце пандемии. Это, в свою очередь, давало возможность всем остальным - людям, которые не переехали из города, но которым по-прежнему нравилась гибкость, - выдвигать такие требования к гибридной работе, которые были бы немыслимы до пандемии.

И наоборот, наибольший процентный рост заработной платы и самые узкие рынки труда наблюдались на рабочих местах, требующих явки на работу. Персонал ресторанов, кассиры, упаковщики мяса, складские работники - все они впервые обрели реальную силу в переговорах с работодателями, которые больше не могли размещать вакансии с минимальной зарплатой и быть в состоянии их заполнить.

Самыми важными из них были основные работники, которых мы все восхваляли в начале пандемии - названные так потому, что их работа была настолько важна, что на них не распространялись правила блокировки, которыми руководствовались остальные. Работа, особенно в больницах, была изнурительной и непосильной, что привело к значительному сокращению рабочих мест. Что еще хуже, по крайней мере в США, больницы, даже когда их отделения "Ковид" были переполнены, наблюдали значительное снижение доходов благодаря отмене практически всех плановых операций. Даже при наличии большого количества денег удержать персонал было бы очень сложно, а без них - практически невозможно. Это было плохо для больниц и для здравоохранения, поскольку работники отрасли начали увольняться в поисках более легкой и высокооплачиваемой работы в других местах, многие из которых можно было выполнять из дома.

Все корпорации по своей природе неповоротливы, и иногда им требуется серьезное потрясение, чтобы заставить их произвести большие изменения. Возникающие образования, такие как муравьиные колонии, или слизистые формы, или города, или даже человеческий мозг, движутся гораздо медленнее, чем муравьи, нейроны или другие строительные блоки, из которых они возникают. Корпорация во многих отношениях является определяющим эмерджентным образованием современной эпохи, и ее можно представить себе в виде временной последовательности из "Кояанискаци" Годфри Реджио - подумайте обо всех людях, втекающих в небоскреб утром и вытекающих из него вечером; о невидимых электромагнитных щупальцах, соединяющих этот небоскреб с другими предприятиями в других странах по всему миру; о столь же невидимых финансовых капиталах, втекающих и вытекающих ежедневно; о прерывистом равновесии корпоративных названий и логотипов.

Подумайте также о потрясающих памятниках самим себе, которые корпорации оставляют после себя. Например, я не могу представить себе Нью-Йорк без великолепных зданий Woolworth или Chrysler Buildings, хотя Woolworth едва живет, позорно торгуя под названием Foot Locker, а Chrysler превратился в нидерландскую франкенкорпорацию, известную как Stellantis. Ни в одном из этих славных довоенных небоскребов нет никакого присутствия.

Когда вы видите корпорацию таким образом, становится легче понять, как трудно людям изменить ее. Мы - входы, а не выходы. Менеджеры поднимаются по карьерной лестнице именно потому, что они хорошо работают в данной организации и преуспевают в ее специфических идиосинкразиях; поэтому они вряд ли будут вносить радикальные изменения, если и когда попадут в кресло руководителя. Повышение производительности происходит не только потому, что это хорошая идея; она также должна быть приемлемой с точки зрения культуры. Именно поэтому вы не увидите, чтобы профессиональные баскетболисты бросали штрафные броски с рук, хотя это, несомненно, приносит больше корзин и очков.

Финансовые аргументы в пользу предоставления сотрудникам возможности работать дома были хорошо известны к тому времени, когда разразилась пандемия. Еще в 2013 году экономист из Стэнфорда Ник Блум написал важную статью, в которой показал, что производительность труда повышается на 13 процентов, если заставлять работников работать из дома, и на 22 процента, если предоставить им возможность работать или не работать из дома. В работе изучались сотрудники колл-центров - профессия, гораздо более благоприятная для работы из дома, чем многие другие. Но результаты исследования были весьма убедительными, а также имели интуитивный смысл. Люди, работающие дома, делали меньше перерывов и имели меньше дней болезни; кроме того, их рабочее место было более тихим и комфортным. Большой вопрос заключается не столько в том, насколько повысилась производительность труда, чтобы допустить подобное, сколько в том, как такие радикальные изменения могут быть приняты в крупных корпорациях, особенно учитывая тот факт, что в работе Блума люди, решившие работать дома, значительно реже получали повышения по службе.

В конце концов, потребовался экзогенный шок в виде глобальной пандемии, чтобы встряхнуть ритмы корпорации настолько, что, когда все вернулось на круги своя, работа из дома была впервые широко, пусть и неохотно, принята некоторыми руководителями. Это изменение имело огромное количество положительных последствий. Самое главное, это было то, что азартные игроки называют "фрироллом" для сотрудников. Если их устраивал прежний статус кво, когда они каждый день ездили в офис на работу, они могли продолжать делать именно так. С другой стороны, если и когда они увидят ценность в том, чтобы оставаться дома или работать из другого места, то теперь это будет для них бесплатной опцией.

С точки зрения корпораций, общее количество необходимых офисных площадей уменьшилось, поскольку в любой момент времени значительная часть работников предпочитала находиться в других местах. Снижение спроса на квадратные метры помогло снизить арендную плату за коммерческие помещения - или, по крайней мере, не дать ей расти так быстро, как это было в предыдущие годы. Это также позволило большему количеству компаний разместиться в любом центральном деловом районе, и/или позволило крупным корпорациям сосредоточить больше операций в своих штаб-квартирах, не чувствовать себя вынужденными управлять крупными спутниковыми операциями, которые всегда ощущались как корпоративная Сибирь.

Все переходные периоды, конечно, нелегки, но здесь помогло то, что почти все компании решали одни и те же проблемы в одно и то же время, а также то, что большинство из них получали рекордные прибыли в то самое время, когда глубоко укоренившиеся институциональные способы ведения дел были радикально изменены, что означало, что акционеры, по крайней мере, были в целом довольны в краткосрочной перспективе.

В долгосрочной перспективе впервые за несколько десятилетий можно было увидеть, что труд снова получит преимущество над капиталом. Рынок труда оставался сверхплотным вплоть до 2022 года, в то время как новое поколение работников проводило гораздо меньше времени со своими коллегами и чувствовало гораздо меньшую связь со своим работодателем. То, как компании ожидали лояльности от своих сотрудников, всегда оставляло неприятный привкус во рту - еще в 1999 году в фильме "Офисное пространство" было показано, как боссы вскользь и почти без предупреждения сообщали своим непосредственным подчиненным, что им "понадобится" выйти на работу в выходные без дополнительной оплаты. Но даже хорошие менеджеры во время пандемии все больше раздражались по поводу того, что в их рядах проявляется чувство собственного достоинства.

Зумеры и молодые миллениалы вступали в трудовую жизнь совсем "зелеными", как и все мы в начале своей карьеры, и часто имели дополнительные неудобства, связанные с удаленной работой, что значительно усложняло процесс обучения на рабочем месте и усвоения знаний без необходимости их объяснения. В то же время они, казалось, не проявляли смирения, не ожидая, что им придется потратить некоторое время на изучение ситуации, прежде чем они смогут предъявлять требования или даже приносить реальную пользу компании.

Говоря иначе: Если работники - это муравьи, а корпорации - муравейники, то эти колонии состояли из двух больших групп. Зуммеры и молодые миллениалы вели себя необычным и даже беспрецедентным образом, в то время как бумеры, поколения X и старшие миллениалы осознавали, что их допандемический баланс между работой и личной жизнью был неоптимальным, и они были полны решимости не возвращаться к нему. Колонии - корпорации - были большими и устоявшимися и, безусловно, могли вместить большое количество индивидуальных мини-сбоев. В конце концов, одной из характеристик корпораций является их устойчивость к потрясениям. Тем не менее, когда целое поколение рабочих начало вести себя с беспрецедентной степенью lèse-majesté, это создало реальный риск для проверенной временем модели бессердечных корпораций, эксплуатирующих незадачливых рабочих, застрявших на острие однобокой структуры власти.

Я не говорю о профсоюзах, которые были ответом двадцатого века на подобные проблемы. Рабочие после Ковида в целом не имели ничего против профсоюзов и часто с радостью голосовали за вступление в них, даже в тех отраслях, где профсоюзов не было с самого начала. Однако такие движения были болезненно медленными и маргинальными - если, например, пытаться объединить в профсоюз по одному магазину Starbucks за раз, то вскоре наступает момент, когда невозможно найти магазины с достаточно активными организаторами.

Вместо этого работникам удалось найти еще более эффективный инструмент переговоров, который вообще не требовал согласования. Это просто желание и возможность уволиться по любой причине или без нее, независимо от того, была ли у данного работника другая работа.

Этот инструмент стал особенно мощным, когда его можно было использовать массово, когда большинство членов команды одновременно увольнялись в знак протеста против условий труда. Сотрудники популярного спортивного блога Deadspin сделали это в конце 2019 года, незадолго до начала пандемии; инженеры-программисты из Университета Оклахомы сделали нечто подобное в июне 2021 года, когда им пришлось вернуться к работе на месте.

С точки зрения работодателя, такие события ужасают. Средства удаленного общения, такие как Slack, очень облегчают сотрудникам согласование действий друг с другом, и менеджеры часто не знают о степени недовольства, пока не становится слишком поздно и большинство работников уже уволились. При удаленной работе руководителям сложнее заметить изменения в моральном состоянии, особенно если существует базовый уровень недоверия, который заставляет работников не быть открытыми и честными в отношении любых претензий, которые у них могут быть.

Удаленная работа также делает саму занятость более гибкой, поскольку уход с одной работы и переход на другую требует гораздо меньше затрат и сбоев. Работодателям сложнее конкурировать в качестве "отличного места для работы", по крайней мере, когда речь идет о физическом пространстве: Неважно, насколько хороши офисы той или иной компании, если вы проводите большую часть рабочего времени дома, то, по крайней мере, на эти часы рабочее место одного работодателя буквально ничем не отличается от рабочего места любого другого. А если вы ходите в офис лишь изредка, то точное местоположение офиса становится гораздо менее важным, что значительно облегчает трудоустройство на другом конце города или даже в другом городе без необходимости переезда.

Если сложить все это вместе, то в итоге Covid вызвал серьезный сдвиг в вибрациях, который в некоторых случаях, особенно в год бума 2021 года, полностью изменил динамику власти между работодателями и работниками. На протяжении десятилетий компании размещали вакансии, отсеивали подавляющее число претендентов с помощью очень грубых фильтров и в конце концов предлагали кому-то работу, ожидая большой благодарности и немедленного согласия. В 2020-х годах многие работники, особенно инженеры-программисты, перевернули этот процесс с ног на голову, фактически предложив компаниям сделать ставку на их услуги. Иногда они соглашались на две или даже три работы одновременно, получая зарплату за полный рабочий день, и их работодатели были не против, лишь бы они выполняли свою работу. Увольнения стали крайне редкими, в то время как увольнения - работники, увольняющие своих работодателей - участились.

Неважно, что такое отношение не было всеобщим. Они были достаточно распространены, чтобы отделы кадров по всей стране были вынуждены уделять гораздо больше времени удержанию и поддержанию счастья сотрудников, а не придирчивому выбору кандидатов.

Они вели тяжелую борьбу: Крысиные бега - это неоптимальный способ провести свои лучшие годы. Среди рабочих пришло понимание: если работа истощает вас и делает несчастным, то прекратите ее делать. Не у всех есть богатство и привилегии, чтобы иметь возможность сделать это, но миллионы людей сделали это, и достаточное количество из них воспользовались этим фактом, чтобы помочь изменить к лучшему то, как компании взаимодействуют со своими сотрудниками в целом.

Сдвиг вибраций не был рассчитан, он просто проявлялся в больших и малых формах. Например, я хорошо помню лето 2006 года. Я потеряла постоянную работу по написанию статей о долговых рынках Латинской Америки и поэтому почувствовала необходимость согласиться, когда поклонник моего блога предложил мне работу в пригороде Сент-Луиса, чтобы давать стратегические советы компании по перестрахованию жизни - компании, которая научила меня многому о том, как американские компании взаимодействуют с очень ценными сотрудниками.

В перестраховании жизни работает очень большое количество актуариев - людей, чья работа заключается в прогнозировании продолжительности жизни человека. Актуарии имеют в значительной степени заслуженную репутацию скучных специалистов, но их главная квалификация заключается в том, чтобы хорошо разбираться в математике. Поэтому этот конкретный работодатель нанял большое количество математиков-ботаников и платил им очень хорошую зарплату, чтобы они переехали в довольно дешевую часть Америки и работали над интересными статистическими проблемами. Математики, как правило, очень хорошо разбираются в том, насколько хорошо другие математики разбираются в математике, и поэтому офисы компании вскоре заполнились лучшими математиками, которых только могла найти компания, что означало, что вскоре они заполнились очень разнообразной рабочей силой из десятков разных стран. В конце концов, как скажет вам любой математик, врожденный математический талант равномерно распределен по всему миру.

Корпоративные офисы не слишком отличались от тех, что вы могли видеть в фильме "Офисное пространство". Они находились в офисном парке, в пешей доступности от которого не было абсолютно ничего, поэтому в них были обеденные залы - зоны с микроволновыми печами и столами, за которыми можно было сидеть, и которые часто наполнялись удивительно вкусными запахами от разнообразных блюд, которые разогревались.

Чемпионат мира по футболу проходил тем летом в Германии, что означало, что большие вечерние матчи проходили в обеденное время в Миссури. Интернациональный коллектив страховой компании, естественно, проявлял большой интерес к самому важному спортивному событию в мире, которое также служило универсальным механизмом сплочения. Будь ты испанец, русский, бразилец или ганец, ты знал этот вид спорта, знал команды и игроков и был заинтересован в происходящем. Обычно тихие обеденные залы начали подавать реальные признаки жизни, когда группы помешанных на футболе сотрудников собирались у телевизора, чтобы посмотреть матч этого дня.

Административный персонал, состоящий в основном из американцев, отреагировал так, что я был искренне шокирован. Я ожидал, что они вывесят на стенах обеденного зала большие кронштейны соревнований, возможно, добавят несколько флагов и других украшений, и будут радоваться событию, которое по счастливой случайности объединяет их сотрудников и создает прочные узы привязанности. Вместо этого они отключили все телевизоры от сети и объявили, что на время чемпионата мира никому не разрешается смотреть телевизор.

То, что сделала компания, не учитывало культурные особенности и способствовало высокой степени отчуждения среди собственных сотрудников. Тактически компания, вероятно, достигла своих целей по повышению производительности труда в те часы, когда проходили футбольные матчи. А поскольку чемпионат мира по футболу проводится только раз в четыре года, никто не собирался увольняться из-за такой мелочи. В худшем случае они просто покидали здание во время обеда и смотрели матчи в местном баре, вместе с внешними консультантами вроде меня, у которых не было причин опасаться негативных последствий в ходе будущей аттестации.

Сегодня почти никто не пытается навязать подобную попытку навязать выявленные предпочтения работников. Отчасти потому, что компании гораздо более заботливы, когда речь идет о том, чтобы обеспечить работников всем необходимым для того, чтобы они были удовлетворены своей работой, особенно когда такое обеспечение происходит при нулевых предельных издержках. И отчасти потому, что это просто больше не будет работать: Актуарии просто заявили бы, что в дни матчей они работают дома.

Возможность работать из дома серьезно и надолго ослабила контроль корпораций над рабочими днями своих сотрудников (и даже нерабочими днями, если на то пошло), и сотрудники являются явными бенефициарами этого изменения. Этот сдвиг связан не только с динамикой спроса на рынке труда; в значительной степени он имеет и пространственный характер. Если вы надеваете рабочую одежду и тратите полчаса на дорогу до рабочего места вашего работодателя, которое функционирует полностью по правилам, установленным им, и в которые вы не внесли никакого вклада, то, очевидно, что с самого первого дня они отвечают за все. С другой стороны, если вы сидите на своем диване в трениках, решаете, включать или не включать камеру во время звонков Zoom, и, естественно, являетесь человеком с полной юрисдикцией над своим домашним доменом, то вы неизбежно будете чувствовать себя более контролируемым и менее подчиненным.

Отношения между работодателями и работниками всегда были глубоко территориальными, и работники исторически вели свои битвы буквально на территории своих работодателей. Теперь, когда они в беспрецедентной степени контролируют физическое пространство места работы, они могут ощутить такую степень власти, какой не имели уже несколько десятилетий. У вашего работодателя могут быть очень веские причины для того, чтобы вернуть вас в офис. Но эти причины также корыстны, и работники, вооруженные новым влиянием, отвергают их.

Глава 6. Постглобальный мир

В пересечении индивидуальной автономии и физического пространства есть что-то очень американское. Наши дома больше, наши автомобили больше, наши штаты пустее. Даже без учета Аляски, население континентальных США составляет около 330 миллионов человек на площади 3,12 миллиона квадратных миль - примерно 105 человек на квадратную милю, или 260 000 квадратных футов на человека. В Европейском Союзе, напротив, проживает 447 миллионов человек на площади 1,63 миллиона квадратных миль. Это 274 человека на квадратную милю, или 100 000 квадратных футов на человека.

На практике это означает, что мы можем расширяться так, как европейцы просто не могут. Если Нью-Йорк слишком переполнен, мы можем переехать в Бойсе, город, где во время пандемии количество вакансий удвоилось, а цены на жилье выросли на 50 процентов. Европейские города отреагировали на пандемию перестройкой общей инфраструктуры - например, запретили движение автомобилей в центре Парижа, учитывая, сколько места они занимают, и заменили их оживленными велосипедными дорожками и более широкими пешеходными бульварами. "Улицы для людей", как гласит лозунг, а не "улицы для движения". В Лондоне в три раза увеличили количество велосипедных дорожек и создали десятки районов с низким трафиком, где улицы используются всеми жителями, а не предназначены для автомобилей.

В конце концов, автомобили создают тесноту, как на дорогах, так и на тротуарах. Когда в городе ограниченное количество пространства на человека, имеет смысл максимально открыть это пространство: На любом участке тротуара помещается гораздо больше пешеходов, чем водителей. Припаркованные автомобили - это самое худшее: Они занимают огромное количество полезного пространства.

В США, однако, Ковид, как правило, толкал людей в противоположном направлении: в машины, а не из них. В Нью-Йорке некоторые уличные парковки были заменены на открытые столовые, но этим реорганизация общественного пространства в Америке в результате пандемии и ограничилась.

Если вы готовите кофе через фильтр, то, скорее всего, есть одно действие, о котором вы даже не задумываетесь. Вы засыпаете кофейные зерна в фильтр, а затем быстро встряхиваете фильтр или слегка постукиваете по нему, чтобы разровнять их и убедиться, что они не собраны в кучу.

В США влияние Ковида на личное пространство было похоже на огромную руку, протянувшуюся к стране и слегка коснувшуюся ее. До пандемии урбанисты, такие как Ричард Флорида из Университета Торонто, любили говорить о том, что мир шипован: Люди, деньги, власть и творчество имеют тенденцию скапливаться в плотных городах, которые демонстрируют эффект победителя. После пандемии мир все еще оставался шипастым, но заметно меньше. Локус рабочих мест переместился из центральных деловых районов в индивидуальные дома; частицы - индивидуумы, домохозяйства - переместились из зоны высокого давления в зоны более низкого давления.

Мидтаун Манхэттена и другие места, где раньше была самая высокая плотность населения, опустели, а города второго и третьего эшелонов, такие как Остин или Боулдер, стали сверхпопулярными и более многолюдными, чем когда-либо. Общий эффект заключался в экспорте давления, которое обычно наблюдается только на побережье, во многие другие места. Если вы были телекоммуникационной компанией, обслуживающей живописные районы штата Мэн или Айдахо, то количество жалоб, полученных вами по адресу, на недостаточное покрытие широкополосной сетью, зашкаливало. В целом, мы увидели, что и площадь на человека, и богатство на акр стали распределяться более равномерно, чем раньше.

Возможно, это хорошая новость для США в целом. Это означает, что талантливым людям больше не нужно переезжать в один из немногих городов, чтобы добиться больших успехов. Более того, это означает, что талантливым людям больше не нужно позволять себе жить в Кремниевой долине или Нью-Йорке. Это означает, что предприятия становятся более гибкими в вопросах размещения и получения лучшей работы от широкого круга талантливых потенциальных сотрудников. Это означает, что местные специалисты в сфере услуг могут хорошо зарабатывать на жизнь в гораздо более широком круге городов и поселков. И это означает, что у американцев в целом - нации, где люди любят возможность распространяться на большое личное пространство, особенно после того, как они обзавелись семьей, - сейчас больше, чем когда-либо, возможностей сделать именно это.

Есть и отрицательные стороны. С точки зрения экологии, все это личное пространство обходится в значительную сумму с точки зрения углеродного следа. Расселение означает больше пройденных автомобилем километров, а также больше встроенного углерода в больших зданиях. Также возможно, что некоторые преимущества и неожиданности плотности могут быть утрачены - хотя, с другой стороны, эти преимущества можно найти в большем количестве городов.

Безусловно, будет период адаптации, когда американский капитализм будет перестраиваться в соответствии с новыми пространственными реалиями. Во время кризиса управления долгосрочным капиталом 1998 года или финансового кризиса 2008 года президент ФРС Нью-Йорка мог созвать всех руководителей крупнейших банков в свой офис на Либерти-стрит, чтобы попытаться выработать коллективное решение любой проблемы, стоящей перед рынками, и самым большим препятствием для того, чтобы собрать всех в одной комнате, был тот факт, что некоторые из них считали необходимым стоять в пробках вместо того, чтобы просто сесть на поезд № 4. Несомненно, существуют преимущества размещения предприятий в определенных городах, так же как и преимущества проведения импровизированных личных встреч или возможности научиться лучше выполнять свою работу, наблюдая за окружающими людьми.

Тем не менее, в результате великой перетряски многие региональные экономики США стали намного продуктивнее, чем до пандемии, а это, в свою очередь, делает всю страну более конкурентоспособной на международной арене, которая была сильно расколота Ковидом.

Пандемия нанесла серьезный ущерб международным цепочкам поставок, разрушив барьеры, к которым шли десятилетиями. С другой стороны, национальные цепочки поставок, особенно в США, пострадали гораздо меньше. Таким образом, страна размером с континент, такая как США, в итоге получила значительно большее преимущество перед своими более мелкими конкурентами, чем до пандемии.

Для глобалистов, в конце концов, пандемия стала настоящей трагедией, отбросившей интернационалистскую мечту на десятилетия назад. До удара Ковида Китай и Россия были глубоко интегрированы в единую глобальную экономику, чего никогда не было в истории мира. Затем Китай ввел политику "нулевого Ковида", которая фактически остановила въезд и выезд из страны, а Россия отрезала себя от Запада, вторгшись в Украину. К началу 2022 года мечта о едином глобальном рынке была полностью заменена новой реальностью оншоринга и национализма.

Ковид создал или укрепил множество барьеров, но ни один из них не был более сильным, чем международные границы. Запрет на полеты из-за рубежа был почти повсеместно первым, что делали правительства в попытке бороться с пандемией, и ограничения часто оставались в силе еще долго после того, как они изжили свою полезность. Например, летом 2021 года все вакцинированные и даже некоторые невакцинированные американцы были приглашены в европейские страны, в большинстве из которых уровень заболеваемости Ковидом был ниже, чем в США. Администрация Байдена пообещала европейцам, что она ответит взаимностью, но затем затянула с этим: Европейцам было запрещено посещать США до ноября, т.е. уже после окончания сезона пиковых поездок.

Решение рассматривать международные поездки вакцинированных европейцев как особо опасный переносчик болезни никогда не имело никакого эпидемиологического смысла. Ковиду все равно, по какому паспорту вы путешествуете, и даже ранние запреты на поездки, введенные в марте 2020 года, мало что сделали для замедления распространения болезни. Напротив, они подчеркнули серьезность пандемии и ускорили беспрецедентное глобальное сокращение того, что можно считать личным радиусом гражданина - частей света, с которыми он может контактировать, либо отправившись туда сам, либо приехав к вам.

Во время блокировки этот радиус часто сокращался буквально до стен одной квартиры. Но даже после блокировки он оставался гораздо более привязанным к стране, чем когда-либо прежде. Изысканно хрупкая паутина международных цепочек поставок была нарушена так, что исправить ее оказалось очень сложно, и не в последнюю очередь потому, что спрос на товары (в отличие от услуг) вырос как раз в тот момент, когда глобальная индустрия морских перевозок успела консолидироваться в горстку гиперэффективных консорциумов, которые наконец-то поняли, что конкурировать друг с другом, постоянно наращивая мощности, - это рецепт нулевой прибыли в бесконечности. Вместо этого, удерживая рост мощностей ниже роста объемов торговли, они смогли обеспечить премиальное ценообразование для всех игроков.

Когда разразилась пандемия, судоходная отрасль остановилась, что сразу же положило конец динамическому равновесию, в котором вращалось колесо глобальной логистики. Запустить его заново после остановки было практически невозможно - ничего не было в нужном месте, а затем, чтобы еще больше усложнить ситуацию, мировые торговые схемы радикально изменились перед лицом ненасытного спроса со стороны США, в частности, даже в условиях, когда многие мировые заводы могли быть закрыты Ковидом без предупреждения. Дефицит поставок прокатился по целым отраслям, таким как производство пиломатериалов или детской смеси, а неуклюжий механизм, стоящий за волшебным способом, с помощью которого товары могли просто появиться у вашей двери, когда бы вы этого ни захотели, был раскрыт. Логистические компании любят быть незаметными: Они знают, что как только о них начинают говорить, это означает, что они не справились со своей работой.

В первую очередь, производители автомобилей отреагировали на блокировку, остановив свои заводы и отменив контракты по всей цепочке поставок. Если бы мир не двигался, кому бы понадобились легковые и грузовые автомобили? Оказалось, что почти всем. Но к тому времени, когда автопроизводители столкнулись с массовым новым спросом на свою продукцию, их поставщики перешли к другим клиентам, а сотен полупроводников, необходимых для питания одного современного легкового или грузового автомобиля, нигде не было. Те новые автомобили, которые были произведены, были распроданы почти сразу же; клиенты, которые не могли купить новые автомобили, платили цены на новые автомобили или даже выше за подержанные автомобили, что является классическим случаем проблем с цепочкой поставок, которые напрямую приводят к инфляции потребительских цен.

Не помогло и то, что большая часть электроники, необходимой для автомобилей, которые в наши дни, по сути, являются компьютерами на колесах, производится в Китае и Тайване, где отключения, связанные с Covid, могут привести и привели к остановке целых отраслей промышленности.

Ковид не просто создал барьеры для международного перемещения людей, он также породил ужасное слово "дружбомания" - идею о том, что компании должны изменить конфигурацию своих цепочек поставок таким образом, чтобы как можно большее их количество располагалось в странах, геополитически схожих с их родными государствами. Ковид породил страх и недоверие не только к людям, с которыми вы находитесь в непосредственной физической близости, но и к людям, прибывшим из другого штата, к иностранцам, прибывшим из другой страны, и так далее. Пандемия длилась достаточно долго, чтобы подобные взгляды успели укорениться и закрепиться, причем настолько, что они не могли легко вернуться назад даже после того, как их происхождение перестало вызывать беспокойство.

Моя жена называет это "спячкой": То, как все отступили в гораздо меньший радиус - и многим из нас это очень понравилось. Люди не хотели возвращаться в офис, люди не хотели ездить по делам, люди не хотели возвращаться к общению в людных местах, люди не хотели возвращаться в метро. Для многих из нас пандемический образ жизни имел реальные преимущества по сравнению с существующим положением вещей, и мы не хотели от них отказываться.

Нечто подобное произошло и на международном уровне. Рассмотрим тарифы, которые Дональд Трамп ввел на китайский импорт своим указом: Хотя против них выступали демократы, они оставались в силе в течение нескольких лет после ухода Трампа с поста президента, поскольку деглобализация стала двухпартийной позицией по умолчанию. Даже обещания снижения цен в условиях некомфортно высокой инфляции оказалось недостаточно, чтобы вывести США из новой зоны комфорта, где они пытаются быть как можно более самодостаточными или, по крайней мере, полагаться только на своих союзников.

Не все были довольны спячкой. Начальники хотели вернуть сотрудников в офис; руководители корпораций хотели сесть на самолеты и вернуться в Китай; тусовщики хотели вернуться в переполненные, безвоздушные заведения. Тем не менее, даже те, кто хотел вернуться к чему-то, приближенному к нормальной жизни до пандемии, остро осознавали, что они делают выбор. В отголоске "нулевого бюджетирования", практикуемого бразильской частной инвестиционной компанией 3G Capital Partners, представители среднего класса по всему миру восстанавливали те части своей жизни, которые они потеряли во время пандемии - но только если у них было реальное желание вернуться к тому, что было раньше. А у многих из них его не было.

Еще в 2002 году лауреат Нобелевской премии по экономике Джозеф Стиглиц стал обладателем маловероятного бестселлера, написав книгу "Глобализация и ее недовольство". 1 Книга задела за живое - большая часть населения почувствовала себя брошенной на произвол судьбы или иным образом обделенной тенденцией , от которой, как считалось, выиграла в основном элита Давоса. Этот гнев усилился после финансового кризиса 2008 года, когда глубокая рецессия сопровождалась чудовищными спасениями международных банков. В конечном итоге, используя это недовольство, к власти пришли политики-нативисты, такие как Борис Джонсон и Дональд Трамп. Однако только после пандемии сами элиты - руководители компаний и неолиберальные политики, которые десятилетиями вели поезд глобализации, - наконец-то приняли идею перехода к постглобальной перспективе. Местное вытеснило глобальное; устойчивость заменила эффективность.

Такие изменения были далеко не всеобщими, но они были заметны в том, что экономическая статистика разных стран коррелировала гораздо меньше, чем до пандемии. Во время пандемии страны двигались в совершенно разных направлениях, отдаляясь друг от друга и ослабляя общий опыт.

Например, в большинстве стран западной части Тихоокеанского региона - Китае, Гонконге, Вьетнаме, Новой Зеландии, Австралии и т.д. - политика нулевых ковидов удерживала граждан не только в их странах, но даже в их домах в течение месяцев или лет, повышая важность внутренних связей (как в бытовом, так и в национальном смысле), даже когда международные связи постепенно ослабевали. До пандемии, возможно, имело смысл сравнить Даллас и Мельбурн как города, которые были схожи в контексте глобальных кочевников и поиска талантов. Затем один из них практически проигнорировал пандемию, а другой ввел чрезвычайно жесткие ограничения, которые длились месяцами. К тому времени, когда оба города появились на свет, между ними было меньше общего, чем когда-либо, а переезд из одного в другой, который и в лучшие времена не был легким, стал намного сложнее как физически, так и психологически.

Точно так же мы, несомненно, наблюдаем пик стандартного европейского обряда посвящения, когда восемнадцатилетний подросток отправляется в какое-нибудь дешевое путешествие по миру на несколько месяцев, заезжая в такие места, как Боливия или Камбоджа, хорошо проводя время и знакомясь не только с иностранными культурами, но и в более широком смысле с тем, как быть самодостаточным впервые после выхода из родительского дома. Деньги западных подростков не идут так далеко, как раньше, и больше не приветствуются; национальные границы ужесточаются, и пока у вас есть телефон, вы все равно глубоко погружены в ту же культуру, в которой выросли. Путешествия становятся чем-то экзотическим, чем можно похвастаться на TikTok, а не способом на время покинуть эту сеть.

Многое из этого - к лучшему, особенно на корпоративном уровне. Устойчивые местные цепи поставок многократно докажут свою ценность в эпоху глобального потепления и усиления геополитической напряженности. Ориентация на местные сообщества, а не на неопределенные глобальные заинтересованные стороны, закрепит институты всех мастей и избавит от мышления, что если ты не лучший в мире в каком-то деле, то можешь не беспокоиться. Отход от гомогенизированного "Воздушного пространства" Кайла Чайки - взаимозаменяемого мира столов из необработанного дерева и кофе третьей волны - и переход к некоторой степени идиосинкразии можно только приветствовать.

Однако было бы глупо замалчивать серьезные отрицательные стороны. В некоторых городах или государствах деглобализация окажется глубоко негативным явлением. Гонконг является окончательным предостережением - место, где правительство, прикрываясь Ковидом, фактически уничтожило все глубоко ценимые свободы.

Или возьмем страну, в которой я вырос, - Великобританию. 31 января 2020 года она вышла из состава Европейского Союза; помню, как я шел по лондонской площади Пикадилли-Серкус (как ни странно, я был в городе для съемки телевизионного сюжета о счастье) в каком-то оцепенении, с ощущением, что я стою на острове, который только что оторвался от твердой земли и вот-вот уплывет в какое-то не имеющее отношения к делу забвение. Это решение о самоизгнании из других стран стало знакомым чувством по всему миру всего несколько недель спустя, хотя в случае с закрытием Covid оно имело гораздо больше смысла и было гораздо более временным. Проблема в том, что после разрыва связей может потребоваться много времени для их восстановления - в частности, торговые связи могут быть разорваны легко, а восстановлены только с огромным трудом.

Из истории "импортозамещения" в Бразилии и других странах Латинской Америки - версии оншоринга 1950-х годов - мы знаем, что попытки сделать все внутри страны могут привести к катастрофе и отбросить экономику на десятилетия назад. В глобальном масштабе свободная торговля способствовала росту мирового ВВП и снижению неравенства между странами; если ее свернуть, это приведет к неизбежным негативным финансовым последствиям.

Тем не менее, есть что-то привлекательное в идее о том, что современные международные корпорации, не имеющие квазигосударства, в силу коммерческой необходимости выбирают страну и остаются с ней в хорошие и плохие времена. Времена, когда Halliburton решала, что переедет в Дубай, а Burger King - в Канаду, вероятно, прошли, и вряд ли многие будут оплакивать их.

На личном уровне международным космополитам придется ко многому привыкать. Я могу подтвердить на собственном опыте, что это ужасное ощущение, когда твой мир уменьшается, потому что это случилось со мной внезапно и неожиданно. В 2016 году я совершила очень глупый поступок и натурализовалась как американка, не проконсультировавшись предварительно с иммиграционным адвокатом. Четыре года спустя, после того как Великобритания окончательно вышла из ЕС, я решил, что мне действительно нужно обновить свой немецкий паспорт, чтобы у меня было хотя бы одно европейское гражданство. Но когда я пришел в немецкое консульство, мне сообщили, что я утратил свое немецкое гражданство, когда стал американцем. Внезапно моя европейская идентичность - я всю жизнь был гордым вдвойне европейцем - испарилась вместе с мечтами о том, что я смогу легко жить и работать в Европе.

Я прекрасно понимаю, что просто предположить, что я смогу сохранить три разных гражданства, было верхом привилегии и высокомерия - и что даже сейчас, имея два, я все еще далеко впереди. Тем не менее, я не думаю, что когда-нибудь забуду то чувство, когда я снова сидел в той комнате в немецком консульстве, совершенно опустошенный, как будто я теперь замурован в стене, как никогда раньше.

Стены вокруг нас всегда проницаемы в большей или меньшей степени. Не исключено, что я все еще могу жить и работать в Германии или в других странах Европы. Международная торговля и миграция будут продолжаться. Но трения сейчас больше, как в лучшую, так и в худшую сторону. Мы больше привязаны к месту, чем раньше - что означает, что мы больше инвестируем в место, чем раньше.

Я прожил в США больше половины своей жизни, и сейчас я американский гражданин. Спросите любого, кто прошел через этот процесс - получение неиммиграционной визы, затем подача заявления на грин-карту и, наконец, натурализация: Это нелегко в лучшие времена, но дело в том, что я действительно прошел через это в лучшие времена. Я приехал в США в 1997 году, когда Билл Клинтон только что был переизбран на пост президента, а Тони Блэр только собирался избираться в Великобритании. Мои визы - сначала пара H-1B, затем пара Is - было получить гораздо легче, чем сегодня. Грин-карта, хотя мне казалось, что это длится вечность, на самом деле была очень быстрой по современным стандартам. А натурализация была настолько легкой, что я жалею, что она не была сложнее и что мне пришлось обратиться к адвокату. Сегодня, после Трампа, после Ковида, после Брексита, есть большая вероятность того, что я не только не смог бы пройти эту перчатку, но и ряд моих работодателей даже не потрудились бы попытаться получить мне визу.

На протяжении почти всей истории человечества люди не чувствовали себя особенно ущемленными, если в итоге всю жизнь жили в одной стране. Это лишь базовый сценарий, к которому возвращается мир вместе со своими корпорациями. Только Партия зеленых действительно считает, что у нее есть идеология, которая должна быть принята всеми на земном шаре; другие идеологии стали гораздо более узкоспециализированными, что в целом хорошо. (Последнее, что нужно миру, это еще один президент США, начинающий войну в попытке экспортировать демократию на Ближний Восток или куда-либо еще, если на то пошло).

Глобализм лежит в пепле, убитый не только Ковидом, хотя Ковид определенно был частью смертельного коктейля. Фениксов, которые восстанут из пепла, будет много, а не один. Тысячи магических существ попытаются взлететь, и многие - возможно, большинство - потерпят неудачу, или, по крайней мере, будут выглядеть маленькими и слабыми по сравнению со всеохватывающим размахом крыльев своего предшественника.

Я подозреваю, однако, что большее окажется лучшим. Глобализм был универсальным решением, которое в итоге почти никому не подошло. Постглобальный мир будет более устойчивым, более разнообразным и - если все пойдет хорошо - более отзывчивым к местным потребностям. Глобальное потепление - это единственная область, где планете необходимо быстро прийти к единому мнению. Но большинство проблем являются локальными проблемами, а локальные проблемы часто поддаются локальным решениям, даже если эти решения не имеют глобального масштаба. Это большой аргумент в пользу небольших региональных фениксов.

Часть 2. Разум и тело

Глава 7. Отношения на расстоянии вытянутой руки

Я вырос в Лондоне, в частности, в Южном Лондоне, обширном пригороде к югу от Темзы, который жители Северного Лондона всегда гордились тем, что никогда не посещали. У них был Лондонский Сити, Вестминстер и все достопримечательности шумного мегаполиса, а у нас... Электростанция Бэттерси? Картинная галерея Далвича? Футбольный клуб "Кристал Пэлас"? Не совсем Букингемский дворец, Национальная галерея или "Тоттенхэм Хотспур".

Одной из главных вещей, которых нам не хватало, было метро. Конечно, оно проникает на юг от реки, но лишь едва-едва: В Северном Лондоне 250 станций, а для остальных остается всего 29. Чтобы добраться от моего дома в Далвиче до ближайшей станции метро, нужно было долго идти до автобуса номер 3, бесконечно ждать, а потом недолго ехать до Брикстона. Это было возможно, но на практике всегда было проще просто дойти до местной железнодорожной станции, где можно было сесть на поезд прямо до вокзала Виктория. Для таких пассажиров в часы пик, как мой отец, был даже прямой поезд до станции Кэннон-стрит в самом центре Сити.

Эти поезда, по крайней мере, в то время, когда я рос, часто принимали форму вагонов с "хлопающими дверями", где каждый вагон был разделен на ряд узких купе, каждое из которых имело свою тяжелую дверь, выходящую прямо на платформу. Двери открывались только снаружи, что означало, что, когда поезд подъезжал к станции, пассажиры выходили через окно, открывали дверь и спрыгивали на платформу, пока поезд еще двигался. Это было так же безопасно, как и звучит, и это одна из причин, почему такие вагоны больше не существуют.

Почему люди так спешили покинуть отсеки? Ответ на этот вопрос такой же, как и ответ на вопрос, почему в самолете все встают в течение микросекунды после того, как выключается лампочка "пристегните ремни", когда самолет приземляется. Когда мы находимся в замкнутом пространстве с кучей других людей, мы, естественно, хотим сделать все возможное, чтобы между нами и ними образовалась некоторая дистанция.

Этот синдром еще более очевиден в другом направлении - когда у нас нет выбора, кроме как разместиться в пространстве, которое становится все более тесным. Когда я садился в поезд, идущий на Викторию, в Сиденхэм-Хилл, я открывал одну из этих тяжелых хлопающих дверей и входил в узкое купе. Я помню, что это были две скамейки, расположенные друг напротив друга, на каждой из которых сидело по три человека.

Если мне посчастливилось попасть в пустое купе, я эгоистично занимал место со сливом - дальний угол, рядом с окном. Это обеспечивало доступ света, вид и, конечно, максимальную вентиляцию. Это также увеличивало расстояние между мной и следующим человеком, который войдет в купе. Этот человек, естественно, оставался у двери, следуя стандартному протоколу, знакомому каждому, кто когда-либо ездил на лифте.

Третий абитуриент стал первым настоящим интервентом. Мы с моим соседом по купе, несмотря на то, что едва взглянули друг на друга, договорились: Мы будем давать друг другу пространство. Но теперь, с появлением пассажира номер три, один или оба из нас должны были потерять это пространство. Новоприбывший должен был либо сесть рядом с одним из нас - ух, или, что еще хуже, напротив одного из нас, что вызвало бы неловкий балет "чьи ноги куда". С точки зрения логики, все трое из нас были одинаково расстроены неизбежной геометрией. Эмоционально пространство принадлежало двум пассажирам, которые находились в нем до появления третьего, и именно третий пассажир был, таким образом, обижен на двух других.

Негодование сохранялось в вагоне до самой лондонской конечной остановки - если только на более поздней остановке не входил четвертый человек. В этот момент третий пассажир сразу же переставал быть новичком и мгновенно превращался в обиженного местного жителя; все трое из нас были бы должным образом и одинаково шокированы тем, что этот четвертый человек навязал нам свое драгоценное пространство. Иногда этот процесс повторялся еще дважды, так что даже пятый жилец чувствовал прилив родной крови при появлении пассажира номер шесть.

Все это совершенно понятно и естественно для вас, даже если вы никогда не были в радиусе тысячи миль от Южного Лондона: То, что я описываю, - это базовая человеческая черта, и ее можно понять как атавистическую реакцию на угрозу инфекционных заболеваний. Первый пассажир стремится к максимальной вентиляции; последующие пассажиры максимально увеличивают радиус между собой и любым другим человеком, испытывая особый дискомфорт, когда это соседство происходит лицом к лицу. Сообщество, которому некомфортно жить в замкнутом пространстве, не хочет дополнительного риска, связанного с приемом кого-то нового - но как только этот человек стал членом племени хотя бы на короткое время, любая возможная болезнь, которую он мог принести с собой, тоже станет членом племени, и уже поздно что-либо с этим делать. Тогда опасность представляют новые люди, желающие присоединиться к племени.

Эта динамика настолько глубоко укоренилась в нашей природе, что даже встречается у приматов. В 1976 году зоолог Билл Фриланд изучил литературу по обезьянам и обнаружил, что группы, как правило, держатся строго друг за друга, а дружеские взаимодействия между отрядами практически отсутствуют. Даже недружественные взаимодействия, как правило, характеризуются отсутствием физического взаимодействия, при этом меньшая группа обычно просто уступает место большей.

Обезьяны даже оказываются довольно искушенными практиками байесовской теории вероятности. Допустим, вы - отряд обезьян, и новая странная особь дает понять, что хочет присоединиться к нему. У вас может возникнуть соблазн принять его, поскольку свежая кровь в отряде помогает уменьшить проблемы, связанные с инбридингом, включая тот факт, что инбридинговые обезьяны, как правило, имеют более низкую способность бороться с болезнями.

С другой стороны, сам факт того, что этот человек одинок и желает присоединиться к отряду, сам по себе подозрителен. Может ли болезнь помочь объяснить, почему он вообще один? Даже если вероятность заболевания у любой случайно выбранной обезьяны невелика, вероятность заболевания у обезьяны, которая находится в одиночестве и пытается присоединиться к отряду, может быть значительно выше.

Более того, если все отряды несут различные фоновые патогены, то любая обезьяна извне отряда с высокой вероятностью будет нести другой фоновый патоген, чем члены отряда. И если эта обезьяна ранее пыталась и не смогла присоединиться к различным отрядам, она может быть носителем целого ряда патогенов, создавая значительный риск того, что весь отряд может быть уничтожен приемом одного члена.

В результате эволюции обезьяны подвергают любого потенциального новичка серии напряженных испытаний, прежде чем принять его в отряд. Эти тесты занимают много времени - недели или даже месяцы. Это само по себе увеличивает вероятность того, что какое-либо заболевание проявится до принятия окончательного решения о приеме. Более того, поскольку тесты являются стрессом (как и сам социальный остракизм), они могут выявить любые скрытые инфекции.

Большинство обезьян не проходят тесты - и многие из них оказываются больными. Это эволюция в действии: лучше отвергнуть несколько потенциальных новичков, которые могут помочь незначительно разнообразить генофонд, чем принять одного, который может смертельно заболеть.

Естественно, после того как обезьяна прошла тесты и стала членом отряда, она также принимает сверх осторожный протокол о приеме кого-либо еще, так же как мужчины, прошедшие через ритуалы дедовщины в братствах или в армии, будут применять такие ритуалы к тем, кто придет после них.

Обезьяньи войска, по правде говоря, не так уж сильно отличаются от национальных государств. Когда страны ограничивают иммиграцию, они чаще всего не говорят, что делают это по соображениям общественного здоровья. Но заявленные причины часто не выдерживают логической проверки - например, Соединенные Штаты никак нельзя назвать "переполненными". За риторикой часто скрывается ксенофобия, а за ксенофобией - врожденный и во многом иррациональный страх перед болезнями.

Поучительно взглянуть на то, что произошло в начале пандемии: международные границы были закрыты по всему миру, часто в хаотичном порядке, что только усугубило общее число инфекций. Например, американцы, спешно возвращавшиеся из Европы в марте 2020 года, в ожидании проверки на наличие коронавируса часами стояли в тесных толпах без масок. Во всем мире, когда пограничные ограничения вводились примерно в то же время, что и блокировки, ограничения сохранялись еще долгое время после снятия блокировок.

Один очевидный пример: США запретили въезд в страну европейцам, даже если они были полностью вакцинированы, вплоть до осени 2021 года, несмотря на то, что заболеваемость Ковидом в Америке была намного выше, чем в большинстве европейских стран. Таким образом, запрет на поездки не только пережил первоначальные блокировки, но и пережил администрацию Трампа и просуществовал большую часть первого года администрации Байдена. Эта политика явно пользовалась двухпартийной поддержкой, даже когда приходящая исполнительная власть упорно работала над поиском других путей восстановления отношений с остальным миром.

Какая политическая интуиция заставила бы Белый дом Байдена не пускать европейцев в США? Ответ: Та же самая интуиция, которая заставляет меня возмущаться, когда незнакомец входит в купе моего поезда, хотя я был бы рад, если бы друг неожиданно вошел и сел напротив меня. Та же интуиция, которая заставляет меня чувствовать себя некомфортно, сидя рядом со столом громких обедающих без масок во время пандемии, хотя я прекрасно себя чувствую, сидя в гораздо большей близости к своим собственным обедающим спутникам. Та же интуиция подсказывает мне, что "пузыри" Ковида - небольшие группы людей, которые общались только друг с другом и ни с кем другим - формировались почти исключительно среди людей, которые уже были хорошими друзьями или близкими родственниками.

Эта интуиция охватывает всех: она встречается, например, среди иммигрантов, которые часто становятся центрами антииммиграционных настроений, как только обретают опору в своей стране. Находитесь ли вы в лифте, в вагоне поезда, в быстро заполняющемся офисе или в пригороде NIMBY - "Не на моем заднем дворе" - вы, вероятно, сами ощущали это чаще, чем хотели бы признать. Оно даже вошло в стандартную экономическую литературу под разными названиями, включая "предвзятость статус-кво".

Вы правы, что чувствуете себя виноватым в том, что страдаете от такой предвзятости. Во-первых, это иррационально, что неоднократно доказывали экономисты. Если вам, например, предложат список медицинских страховок, разве вы не выберете ту, которая вам больше подходит? Нет, если вы уже состоите в одном из них - в этом случае вы с большой вероятностью будете придерживаться того плана, в котором находитесь сейчас, даже если это не тот план, который вы бы выбрали, если бы начинали с нуля.

Более уместно сказать, что общество терпит крах, когда оно основано на исключении. Способ исключения людей обычно включает в себя постыдные элементы классовой и расовой дискриминации. Мы лучше этого - или, по крайней мере, мы должны стремиться быть лучше этого. Но в то же время эти чувства реальны, и они основаны не только на фанатизме, но и на глубоко укоренившихся интуитивных представлениях об общественном здоровье, которые насчитывают тысячелетия. Действительно, сам фанатизм вполне может быть побочным продуктом этих интуиций - интуиций, существовавших еще до появления Homo sapiens и укрепившихся за века кровавых и болезненных столкновений с чумой и патогенами.

В работе 2008 года, написанной задолго до Ковида, группа исследователей - Кори Финчер и Рэнди Торнхилл из Университета Нью-Мексико и Дамиан Мюррей и Марк Шаллер из Университета Британской Колумбии - попытались ответить на один из самых больших неизвестных вопросов в научной литературе. Как они объяснили, они хотели узнать, «почему одни культуры более индивидуалистичны, а другие более коллективистичны».

Этот спектр, описываемый как "наиболее важное измерение для отражения культурных различий", обладает большой объяснительной силой, но сам по себе не так прост для объяснения. Почему в одних культурах ин-группы и аут-группы видны гораздо отчетливее, чем в других? Почему в этих культурах делается больший акцент на конформизме и гораздо меньше терпимости или даже поощрения непокорности и индивидуальности?

Авторы статьи предположили, что такие различия между культурами в значительной степени могут быть объяснены различиями в том, что они называют "поведенческой антипатогенной защитой". Они пишут:

В той степени, в которой определенные формы социального поведения (и конкретные психологические механизмы, лежащие в основе такого поведения) выполняют функцию антипатогенной защиты, тогда эти формы поведения (и лежащие в их основе механизмы) с большей вероятностью характеризуют культурные популяции, в которых исторически была более высокая распространенность патогенов, вызывающих заболевания.

На английском языке: Вы найдете коллективизм там, где недавно был большой опыт борьбы с инфекционными заболеваниями, и индивидуализм там, где его не было. Какие бы инновации и прогресс ни обеспечивали индивидуализм и иммиграция, это все хорошо, но преимущества ксенофобского коллективизма, с точки зрения защиты от болезней и возможности заботиться о больных, могут легко перевесить такие теоретические преимущества открытости.

Исследователи нашли исторические данные о распространенности таких заболеваний, как малярия, проказа, денге, тиф и туберкулез в девяноста трех различных странах; они также использовали современные данные о распространенности этих же заболеваний. Они обнаружили очень сильную корреляцию: Чем выше степень исторической заболеваемости, тем более коллективистской является культура. Эта корреляция также сохраняется, но в несколько более слабой форме, для современных показателей заболеваемости. "Эти результаты помогают объяснить происхождение парадигматического межкультурного различия", - заключают они, - "и показывают ранее не документированные последствия патогенных заболеваний для изменчивой природы человеческих обществ".

Интуитивно в этом есть большой смысл. Культура любого общества меняется медленно, поэтому пережитая пандемия - или отсутствие таковой - не сразу отразится на отношении общества. Однако на протяжении десятилетий и столетий такие вещи становятся частью коллективной бессознательной памяти. "Ring a ring o rosies, a pocket full of posies, atishoo, atishoo, we all fall down", - пел я в детстве - насколько я знал, приятный и мелодичный детский стишок. Смысл, однако, мрачнее любой сказки. Кольцо из роз - это сыпь, сопровождающая болезненные бубоны, характерные для бубонной чумы. Карман, полный бутонов, означает ароматические пучки, с которыми люди выходили на улицу, пытаясь побороть зловоние умирающих людей. Atishoo - это простое чихание - обычно доброкачественное действие, которое в Англии XIV века стало чревато ужасом. И хотя ни один ребенок никогда не будет поощряться петь "мы все умрем", "мы все упадем" каким-то образом умудряется быть приемлемым и при этом означать то же самое.

Семьсот лет спустя травма чумы, полученная многими поколениями, наконец, ослабла настолько, что Великобритания находится на индивидуалистическом конце международного спектра. Но наличие единой коллективной идентичности было настолько важным на протяжении многих прошедших веков, что это стало причиной длинной серии кровавых внутренних и международных конфликтов.

Были бы эти войны, если бы не длинная серия пандемий, постигших Северную Европу и Британские острова, неизвестно. И было бы крайне глупо обвинять в двух мировых войнах двадцатого века в Европе ряд инфекционных заболеваний, которые произошли сотни лет назад. Однако, если взглянуть на ситуацию с очень большой точки зрения, пандемии, несомненно, способны изменить общественные взгляды на протяжении нескольких поколений.

Эти сдвиги носят кумулятивный характер. Если пандемия Ковида окажется единичной, долгосрочные последствия будут меньше, чем если она окажется первой в ряду заболеваний XXI века, которые все имеют значительные последствия для общественного здравоохранения и макроэкономики. Однако даже сама по себе болезнь способна подтолкнуть страны к коллективизму.

Китай - очевидный пример. Пандемия позволила президенту Си Цзиньпину ускорить программу коллективизации страны и отвести ее от любых капиталистических и индивидуалистических тенденций, которые могли поощряться его непосредственными предшественниками. Аналогичный эффект был заметен в таких странах, как Вьетнам и Камбоджа, или даже в Новой Зеландии, где левый премьер-министр Джасинда Ардерн, которой еще не было сорока лет, когда разразилась пандемия, проявила железную волю, когда дело дошло до введения сверхстрогих протоколов общественного здравоохранения, фактически объявив всему населению, что ему запрещено покидать страну в течение, как оказалось, более двух лет. Это было серьезное изменение, учитывая давнее пристрастие киви к международным поездкам, но оно было широко принято новозеландцами во имя защиты страны от болезней и предотвращения перегрузки больниц.

Ирония заключается в том, что движение в сторону коллективизма наблюдается именно в тех странах, в которых не наблюдалось значительного превышения смертности во время пандемии Ковида. Но, возможно, это ключевой способ, с помощью которого работает причинно-следственная связь. Болезни стимулируют обезьян к коллективизму, не допуская новых потенциальных членов их группы, и чем строже они относятся к этому, тем здоровее они становятся.

Люди ведут себя так же. Слово "карантин" происходит от итальянского quaranta giorni - сорок дней, которые корабли должны были провести на якоре, прежде чем им разрешалось причалить в Дубровнике. Это было в середине четырнадцатого века, во время Черной смерти, когда порт находился под властью венецианцев. Это была средневековая политика "нулевой чумы", рассчитанная на то, чтобы продержаться достаточно долго, чтобы у любого человека на борту, переносящего болезнь, появились симптомы, после чего корабль отчаливал.

Сильная коллективистская культура допускает такой уровень жестокости, который в конечном итоге может спасти жизнь. Например, в Милане, расположенном в 150 милях к западу от Венеции, был самый низкий уровень смертности от чумы во всей Италии, отчасти благодаря протоколу, согласно которому, когда один член семьи заболевал, остальные члены семьи замуровывались в своих домах вместе с ним и не имели права выходить. Попирая права личности и фактически приговаривая невиновных к смерти, Милан в итоге спасал жизни людей.

На протяжении веков люди считали, что близость к другим означает опасность; одно из первых дел, которое мы всегда делали, когда у нас появлялись деньги, - это увеличение пространства, которое мы оставляем себе. Точно так же есть что-то противоречивое в урбанистических пениях о плотности, в то время как привлекательность пригородного дома с передним и задним двором - это то, чему не нужно учить.

Одним из способов, которым пандемия изменила мир, является то, что мы стали более осознанными в своем стремлении к пространству, свету и воздуху; мы понимаем на интеллектуальном, а не просто висцеральном уровне, откуда берется желание тратить тысячи долларов, скажем, на повышение класса обслуживания в первом классе авиалайнера. Речь идет не только об эксклюзивности, относительном позиционировании и бросающемся в глаза потреблении: Речь также идет о покупке возможности садиться, лететь и выходить из самолета с минимальной степенью близости к другим пассажирам и их выдохам.

Конечно, такие атавистические побуждения регулярно проявляются в способах, которые не делают нас безопаснее. Большой гостиничный номер не гигиеничнее маленького; освежитель воздуха не делает воздух менее токсичным. А иногда эти побуждения толкают нас в откровенно опасном направлении - надев маску, мы можем почувствовать липкость и клаустрофобию, что вызывает желание сорвать ее и вдохнуть свежий воздух.

Будучи немцем, я прекрасно понимаю, насколько странными и необъяснимыми могут быть такие чувства. У немцев национальная любовь к "люфтену" - проветриванию дома путем открывания дверей и окон или просто выходу на свежий воздух. В то же время они убеждены, что сквозняки смертельно опасны: Когда они не проветривают свои дома, то обычно держат их наглухо закрытыми, так же как они непреклонно держат окна закрытыми, даже при отсутствии кондиционеров, в своих автомобилях, офисах и (что самое печально известное) в вагонах поездов. Идея, насколько я могу понять, заключается в том, что сквозняк (в отличие от свежего воздуха) - это способ, которым дьявол проникает в помещение и заражает вас какой-нибудь смертельной болезнью.

И это не только немецкая особенность. Миллионы американцев убеждены, что простуда вызывается, ну, холодом - что если вы выйдете на улицу в зимний день в недостаточной одежде, то простудитесь. Как будто теплая одежда предотвращает вирусные инфекции. Такие иррациональные страхи встречаются повсеместно, и они плохо сочетаются с травмой, вызванной Ковидом.

Тем не менее, травма, полученная в результате пандемии коронавируса, сделала всех нас экспертами в креслах по вопросам заражения, что его вызывает, а что нет. И какой бы ни была ваша конкретная теория, все понимают одно: мы заражаемся инфекционными заболеваниями от других людей.

В результате мы сейчас живем на планете, где почти у каждого есть травматический опыт, когда он смотрит вокруг на людей, с которыми мы все общаемся каждый день, и беспокоится. Мы научились избегать незнакомцев и даже избегать друзей. Акт пребывания рядом с кем-то подразумевает заключение сложного эмоционального контракта, включающего в себя слои доверия, опасности и взаимных опасений, над которыми довлеет социальное желание.

В определенной степени современные технологии сыграли свою роль в заполнении социальных пустот, вызванных вирусом. У каждого из множества приложений был свой момент: Discord взлетел как ракета; Fortnite был популярен среди подростков; почтовые рассылки нашли свое применение; личные аккаунты в Instagram использовались в основном для раздела комментариев; различные приложения для видеоконференций оказались бесценными для распределенных празднований; я, например, провел огромное количество времени в нерабочих группах Slack. Даже проклятый Facebook Messenger, я уверен, где-то прижился. Но настоящим убийственным приложением оказался старый добрый обмен сообщениями через WhatsApp или любое другое приложение для обмена текстовыми сообщениями, которым вы чаще всего пользовались на своем телефоне.

Почти все, кого я знаю, оказались членами большего количества групповых текстов, которые во время пандемии использовались гораздо чаще, чем когда-либо прежде. Групповые тексты - это самореализующиеся, интимные чудеса: способ поддерживать связь через часовые пояса и континенты, делиться сплетнями, новостями, мемами или оценками Wordle. И, конечно же, много-много эмодзи - технологическая новинка, где эмоции обозначаются прямо в названии. Все, что угодно, лишь бы вызвать это чувство связи, принадлежности к команде, сопричастности, активной дружбы. Поскольку это группа, от одного человека требуется меньше участия; связи могут постоянно обновляться, а работа распределяться между теми, кто лучше всего подходит для ее выполнения.

Групповые сообщения позволяли нам проверять друзей, когда они заболевали Ковидом или любой другой болезнью; они раздражали нас, конечно, так, как может раздражать только дружба, но они также поддерживали нас и давали нам человеческий контакт, в котором мы нуждались, именно тогда, когда мы нуждались в нем больше всего. Удивительно, но иногда они даже могли быть исключением из основного человеческого правила о недоверии к новичкам. Поскольку дополнительных членов потока нужно было приглашать, обычно после некоторой проверки интуиции у существующих членов, их часто приветствовали. Круги сопричастности расширялись и углублялись.

Чем старше вы становитесь, тем труднее заводить друзей; не зря вашими лучшими друзьями, скорее всего, будут люди, с которыми вы познакомились в подростковом или двадцатилетнем возрасте. Но групповые сообщения изменили эту динамику; во время пандемии часто лучшими друзьями становились те, с кем вы переписывались чаще всего, а не те, кого вы знали дольше всего. Технологии сделали дружбу проще: доступной, недорогой, в любое время на кончиках пальцев.

Перебросив нас в цифровой мир, болезнь, возможно, заново изобрела - или, по крайней мере, изменила - природу дружбы. За пределами профессиональной необходимости почти никто не проводил время в плоти, встречаясь с новыми людьми, а это значит, что наши цифровые жизни были нашими настоящими жизнями. Пандемия дала этим цифровым связям время и возможность, необходимые для того, чтобы укрепиться и превратиться в нечто прочное, причем не только среди геймеров, ранних пользователей и подростков, но и среди всего населения в целом.

Разумеется, реальные встречи имели тысячелетнюю фору перед своим потенциальным узурпатором и не собирались быть полностью отброшенными в сторону. Они всегда будут в центре жизни почти каждого человека. Однако каким-то образом из рационального недоверия к другим возник новый и мощный вектор человеческих связей - тот, который легко принять как должное.

Одним из моих любимых произведений искусства, созданных примерно на рубеже веков, является набор работ под названием "Любовник на расстоянии" моего друга Сенама Окудзето. Эта работа состоит из поразительных акварелей, нарисованных на детализированных телефонных счетах British Telecom, каждый из которых представляет собой запись непомерной суммы, в которую обходилось двум людям поддерживать связь друг с другом, когда один находился в Лондоне, а другой в Аккре. Эта работа напоминает о том, на что готовы пойти люди, чтобы иметь электронную связь друг с другом, а сегодня это напоминание о том, как невероятно привилегированны мы все, имея такие возможности, доступные нам по предельной стоимости, равной нулю.

Ирония заключается в том, что такие технологии облегчают отдаление друг от друга - поддерживают барьеры, особенно между странами. Зачем облегчать людям личную встречу, если вместо этого они могут просто общаться по FaceTime?

С новыми цифровыми связями пришла потеря физической связи. Если посмотреть на фотоальбомы до пандемии в месяцы пандемии, то можно испытать постоянное удивление от легкости и регулярности, с которой мы прикасались к людям, - необдуманное повседневное явление, которое внезапно превратилось в чреватую опасностями навигацию. В ответ на то, что экраны стали опосредовать, казалось бы, каждое взаимодействие, в годы, предшествовавшие пандемии, были изобретены "вечеринки объятий" - несексуальные собрания, полные "ящиков с ложками" и "куч щенков", где идея заключалась в том, чтобы иметь много и много прикосновений ради самих прикосновений. Профессиональные обнимальщики брали за свои услуги 80 долларов в час и рассказывали о том, как человеческие прикосновения высвобождают окситоцин и помогают бороться со стрессом. Нет нужды говорить, что спрос на их услуги упал до нуля практически за одну ночь, несмотря на то, что стрессовые факторы с преобладанием экрана, которые создали этот спрос, были вездесущи как никогда.

Сексуальным эквивалентом вечеринок в обнимку были бы гей-бани до СПИДа, которые были точно так же сделаны невозможными из-за чумы и никогда не вернутся. "Тревога зарылась в наш костный мозг", - писал активист педиков Лео Эррера, проводя явную параллель с 2020 годом. «Ковид уже изменил ваш центр тяжести на шесть футов». Люди, жившие в одиночестве, месяцами - во многих случаях больше года - не прикасались к другому человеку. Мы стремились отдалиться от других, но это не значит, что нам это должно было нравиться.

Для остальных прикосновения стали способом демонстрации доверия: Прикоснуться к кому-то - даже оказаться на расстоянии вытянутой руки - означало сказать: "Ты мне нравишься настолько, что я рискую получить от тебя Ковид". Когда наши близкие выходили из самолетов, мы встречали их объятиями и поцелуями, к черту Ковид.

Массовое сокращение числа людей, с которыми мы регулярно соприкасаемся, со временем изменит свое значение, даже если благодаря технологиям оно никогда не достигнет своего допандемического уровня. Для тех из нас, кто жил в начале 2020-х годов, опыт нахождения в толпе, потери личного пространства всегда будет наполнен смыслом, которого раньше не было. Некоторые из нас будут стремиться к этому, другие - активно избегать. Но все, кто строит пространства для людей, будь то архитекторы, организаторы свадеб или авиакомпании, должны будут уметь принимать гораздо более широкий диапазон уровней комфорта, чем это было принято раньше.

На практике это означает, что поток людей не будет таким, как до пандемии. Таким компаниям, как WeWork, которые специализировались на максимальном увеличении плотности людей, будет гораздо сложнее работать. Если вы хотите, чтобы, скажем, 90 процентам населения было комфортно в вашем помещении, оно должно быть гораздо больше и лучше вентилироваться, чем это было необходимо раньше. Естественная вентиляция, особенно, станет более ценной, в то время как спорные места, такие как подлокотники, станут более спорными.

Кроме того, есть еще и сам Ковид, который будет с нами до конца наших дней. По мере совершенствования и повсеместной доступности лекарственных препаратов он станет менее смертоносным, но все равно останется тем, что мы захотим избежать передачи другим. Самоизоляция, эта самая крайняя форма социального дистанцирования, - практика, которая не прекратится. Большинство людей будут продолжать практиковать ее после положительного теста, независимо от того, обязаны они это делать по закону или нет. Передвижение в социальных пространствах, будучи заразным, также всегда будет социально неприемлемым, именно потому, что контакт с человеком, зараженным Ковидом, будет оставаться низкоуровневым страхом любого человека, выходящего на публику.

Новое инфекционное заболевание стало фактом жизни после десятилетий, когда инфекционные заболевания были тем, о чем мы, жители Запада, почти не задумывались. Уровень тревоги, которая сопровождает это событие, у разных людей будет разным. Но мы все знаем людей, для которых он высок. Учреждения, которые серьезно относятся к DEI - то есть к "многообразию, равенству и вовлеченности", - должны уважать такую тревогу, которая, по статистике, наверняка существует у значительного процента их сотрудников. Но новое смертоносное инфекционное заболевание, особенно когда оно оказывает такое сейсмическое воздействие на всю планету, будет гораздо больше, чем это.

У каждого из нас будет свое отношение к "Ковиду", а также придется сопереживать огромному количеству других людей, относящихся к тому же самому. Это будет нелегко после крайне поляризующей пандемии, которая вызвала серьезные протесты по всему миру, в основном со стороны тех людей, которые преуменьшали ее серьезность и были очень возмущены всеми попытками выстроить общественную политику на основе проблем здравоохранения. Мы с женой оба потеряли дружеские отношения из-за политики Ковида.

Одна большая проблема, когда дело дошло до широких вопросов цивилизованности, заключалась в том, что, хотя сочувствовать человеку, заболевшему неприятной болезнью, совершенно естественно, "Ковид" также заставлял нас высказывать свое мнение о вакцинах и вакцинальных мандатах, не говоря уже о мерах общественного здравоохранения, таких как маски и изоляция. Это сделало "Ковид" политическим, а в эпоху Трампа все политическое стало громким и предвзятым - даже в таких тихих и отдаленных местах, как Веллингтон, сонная столица Новой Зеландии, где лагерь протестующих против вакцинальных мандатов гордо, хотя и странно, развевал флаги Трампа.

По мере того, как Ковид становится эндемичным, а терапевтические препараты становятся широко доступными, повышенные эмоции с обеих сторон, несомненно, немного поутихнут, по крайней мере, до тех пор, пока не будет бушевать какой-нибудь новый страшный вариант. Тем не менее, инфекционные заболевания возвращаются, и это изменит отношение к болезням почти всех живущих.

Одним из побочных эффектов эндемических заболеваний, например, являются табу. Естественная тенденция общества к созданию норм и ценностей, поддерживающих общественное здоровье, проявляется в других табу, которые часто функционируют так же, как инфекционные заболевания. В некоторых культурах, например, прикосновение к человеку, нарушившему табу, может "заразить" всю общину.

Теперь, когда Ковид так долго был в центре внимания, не удивляйтесь, что попытки наложить табу на другие виды поведения станут более успешными, просто потому, что мы готовы понять, как это работает. Эти атавистические мышцы снова начали напрягаться, что делает гораздо более вероятным то, что мы увидим, как сообщества начнут пытаться достичь консенсуса по таким вещам, как остракизм людей с большим углеродным следом.

Возьмем антирасистские марши Black Lives Matter, которые прошли по США летом 2020 года после убийства Джорджа Флойда полицией. Это самый громкий пример того, как новые общественные нормы создаются на лету и имеют значительный успех, по крайней мере, в краткосрочной перспективе.

Когда в 2014 году прошла первая волна маршей Black Lives Matter, они показали глубину антирасистских настроений, существовавших в сообществах по всей стране. Цветные люди и их белые союзники всю жизнь были свидетелями системного расизма, они были возмущены и обрели единый голос, который был услышан по всей стране. Однако не произошло широкого изменения общественного мнения.

Протесты BLM в 2020 году были другими. Для начала они были больше, и длились дольше. Протесты проходили не только в черных кварталах, но и в белых. Самое главное, они изменили сознание так, как не изменили протесты 2014 года. В 2017 году чистая общественная поддержка Black Lives Matter в США была отрицательной - больше людей выступили против, чем поддержали, с перевесом примерно в 5 процентных пунктов. К июню 2020 года поддержка BLM была на 28 пунктов больше, чем оппозиция ей - огромный, почти беспрецедентный скачок на 33 пункта. Впервые в истории большинство белых американцев согласились с тем, что системный расизм существует.

Отчасти это было прямой функцией Ковида, который в то время убивал чернокожих американцев в два раза чаще, чем белых. Подобные неустранимые различия наглядно продемонстрировали всепроникающую смертоносность системного расизма, который оказался трагически смертельным не только в контексте встреч с полицией, но и в отделениях скорой помощи, родильных домах и других бесчисленных учреждениях, которые должны спасать жизни, а не забирать их.

Подъем расовой осведомленности и активизма был также признанием эффективности, с которой весь мир только что объединился. Ему удалось остановить то, что он делал, признать общую угрозу нашему общему человечеству и коллективно действовать для устранения этой угрозы в виде ряда скоординированных действий, подобных которым я, например, никогда не считал возможными.

Мир не отреагировал идеально на первую пандемию в веке - отнюдь нет, но мы отреагировали, мы согнали экспоненциальную кривую новых инфекций, и, по крайней мере, в начале лета 2020 года мы все еще были в значительной степени едины в глобальной борьбе с пандемией. На мгновение вирус объединил человечество - и если мы смогли объединиться против Ковида, то нет причин, по которым мы не могли бы развить это достижение и объединиться против расизма.

Спойлер: мы не победили Ковид, и фактически Ковид вскоре стал еще одной силой, которая разделила страну, а не объединила ее. Примерно то же самое произошло с BLM, чьи демонстрации слишком часто стали ассоциироваться с беспорядками и мародерством, и чьи требования вскоре стали высмеиваться правыми как смехотворная и опасная "критическая расовая теория". Но даже если опросы сторонников BLM вскоре упали до допандемического уровня, этот исход никогда не казался предрешенным. Было возможно, что борьба за расовое равенство может укорениться по всей стране и проявиться в совершенно новом наборе социальных норм - и доказательство концепции, механизм, с помощью которого это может произойти, только что состоялся. Нелегко координировать действия большой группы людей, когда нет четкого лидера, указывающего людям, что делать, но это произошло дважды за несколько месяцев - один раз с Ковидом, другой раз с BLM - и рано или поздно это обязательно повторится.

Если и есть область, где это необходимо сделать в срочном порядке, то это изменение климата и выбросы углерода. Уже во время пандемии мы видели, как вакцинация, ношение маски и даже мытье рук превратились в ритуалы очищения. Эти ритуалы не были приняты всеми, отчасти потому, что многие люди имеют естественную склонность сопротивляться авторитетам или кому-либо, говорящему им, что они должны делать, а отчасти просто потому, что изменить любой тип поведения становится все труднее, чем старше мы становимся.

С возрастом мы все меньше полагаемся на свои способности к обучению и все больше - на то, чему мы уже научились. Пандемия столкнулась со многими сильно укоренившимися предубеждениями: Например, у людей, выступающих против ГМО-продуктов, естественно, возникнут вопросы о вакцинах с мРНК. Люди, которые не любят большое правительство, скептически относятся к широким мандатам. Ученые, выросшие на клятве Гиппократа и многолетних испытаниях лекарств, скептически относятся к одобрению вакцин, терапевтических средств или даже тестов Covid по широким соображениям общественного здравоохранения, если не будут определены индивидуальные преимущества. С другой стороны, маленькие дети, как правило, были совершенно счастливы носить маски целый день - для миллионов из них это было обычной частью посещения школы и игр с друзьями, и многие не снимали маски даже тогда, когда они стали необязательными.

В целом, однако, почти все стали предпринимать ритуальные шаги, чтобы держать вирус на расстоянии. Дезинфицирующие средства для рук стали повсеместно распространенными, и мытье рук стало чем-то таким, что люди хотели делать, а не по обязанности. Носили маски, соблюдали дистанцию, скрывали кашель и чихание. Существовала общая угроза, и те, кто не участвовал в ритуалах чистоты, особенно добровольно не прошедшие вакцинацию, подвергались социальному и официальному остракизму. Никого особенно не волновало, верите ли вы в маски, вакцины и тому подобное; важны были ваши действия.

Поскольку мир вынужден радикально сократить выбросы углекислого газа, чтобы спасти планету от угрозы, гораздо более катастрофической, чем Ковид, подобные общественные нравы станут необходимой частью того, как мы к этому придем. Вы уже можете увидеть их в некоторых слоях общества - например, в планах производителей автомобилей, почти все из которых приняли неизбежность полностью электрического будущего; в гордости, с которой архитекторы соревнуются друг с другом в проектировании все более экологичных зданий; в высококачественном низкоуглеродном образе жизни, которым живут жители северных европейских городов, таких как Амстердам, Копенгаген или Берлин. На эти изменения ушли годы, но они произошли, а значит, они возможны и могут быть повторены в других отраслях и странах.

Вклад пандемии заключается лишь в том, что мы пережили период резкого превышения смертности. Нам это очень не понравилось, и мы не хотели бы пройти через нечто подобное на постоянной основе. Если мы все в целом примем определенные установки, то нам будет легче достичь необходимых целей по сокращению выбросов углерода. И то, что мы узнали во время Covid, - это то, что поведенческие установки могут быть выучены и приняты. Это возможно.

В целом я не являюсь большим поклонником решений климатической катастрофы по принципу "снизу вверх", потому что они не очень хорошо масштабируются. Даже во время пандемии редко можно было увидеть, чтобы политика контроля Ковида определялась давлением населения, а не научными рекомендациями сверху вниз. С другой стороны, движение BLM в 2020 году, пусть и недолговечное, дало мне надежду на то, что отношение общества может быстро измениться в приятном прогрессивном направлении. Возможно, это произошло только благодаря общей лихорадочной природе мира, в котором мы жили в то время. Но если первая четверть двадцать первого века является хоть каким-то ориентиром, мир, вероятно, будет оставаться в целом лихорадочным еще какое-то время. Это может стать одной из предпосылок для эффективного прогресса в борьбе с изменением климата.

Глава 8. Развитие сострадания

Экономический феникс начал восставать из пепла Ковида через пару месяцев после того, как пандемия впервые остановила все, в то время как пепел психического здоровья только начинал накапливаться. Ковид вызвал безоговорочную чрезвычайную ситуацию в области психического здоровья, которая для некоторых групп населения оказалась даже более смертоносной, чем сам вирус. Почти никто на планете не пострадал психически от пандемии - и это также то, что может стать причиной восстания феникса психического здоровья.

Главные цифры ошеломляют. Крупное мета-исследование, опубликованное в журнале "Ланцет", показало, что в течение первого года пандемии число больших депрессивных расстройств увеличилось на 28 процентов - это на 53 миллиона случаев больше во всем мире, а тревожных расстройств - на 26 процентов, или 76 миллионов дополнительных случаев. Такое увеличение не является беспрецедентным. Греция, например, наблюдала нечто подобное во время финансового кризиса 2009 года. Но они, как правило, географически локализованы и часто недолговечны. В случае с пандемией Ковида разрушения психического здоровья были глобальными и продолжались годами.

Люди - социальные животные, и закрытие школ было особенно болезненным для экстравертов и для всех, кому для успешного развития необходимо социальное взаимодействие - что означает практически всех молодых людей, для начала. Кризис был настолько серьезным, что Американская академия педиатрии, Американская академия детской и подростковой психиатрии и Ассоциация детских больниц объединились, чтобы объявить национальное чрезвычайное положение в области психического здоровья детей, ссылаясь на «стремительно растущий уровень депрессии, тревожности, травм, одиночества и суицидальности». Во многом это произошло из-за того, что детей забрали из общих классов и поместили вместо них в школу Zoom.

Пандемия напомнила всем, что школы являются службами присмотра за детьми в той же степени, что и образовательными учреждениями, а также подчеркнула, что цель школы - научить детей общаться друг с другом и учиться друг у друга. По мере взросления детей некоторые из этих задач можно решать с помощью экранов, но далеко не все, и уж точно не в контексте занятий по программе Zoom.

Вполне возможно, что долгосрочные последствия искусственно ограниченной социализации будут такими же или даже больше, чем долгосрочные последствия некачественного образования через экраны, насколько это вообще возможно разделить. Все дети разные, и некоторые из них более устойчивы, чем другие, но кажется бесспорным утверждение, что некоторые из детей, которые застряли дома, часто даже без братьев и сестер, никогда не достигнут того уровня уверенности в себе и социальной беглости, которого они достигли бы без изоляции. Детям, у которых не было собственного пространства или легкого доступа к экранам и Интернету, может быть особенно трудно перестроиться.

При этом пандемия в значительной степени является общим опытом целого поколения детей и родителей - они прошли через нее вместе, и они вместе вернулись в жизнь, и даже если они отстают в социальном развитии на три года, они все отстают в социальном развитии на три года. Они чувствовали себя плохо, когда все было плохо, и в целом они чувствовали себя лучше, когда все становилось лучше.

Потенциально последствия для взрослых, и особенно молодых, были гораздо более плачевными. За двенадцать месяцев, закончившихся в апреле 2021 года, общее число смертельных случаев от передозировки наркотиков впервые в истории превысило 100 000. Число было высоким, но, по крайней мере, не росло в течение двух лет до пандемии; как только началась блокировка, оно начало расти беспрецедентными темпами. Эти смерти были сконцентрированы среди молодежи.

Некоторые профессии вынуждены оценивать человеческую жизнь - философы, экономисты по развитию, инженеры по безопасности, даже юристы. И хотя нет единого общепризнанного способа сделать это, ближе всего к нам показатель под названием QALY, который расшифровывается как "год жизни с поправкой на качество". С точки зрения QALY, миру повезло с "Ковидом".

В отличие от испанского гриппа 1918 года или эпидемии СПИДа, Ковид сильнее всего ударил по пожилым людям - людям, которым оставалось жить относительно немного лет. Если вы собирались умереть в восемьдесят пять лет, а в результате Ковида умерли в восемьдесят один год, то вы потеряли четыре года жизни; если эти четыре года были потрачены на страдания от неприятной болезни, то они даже не были особенно приятными. С другой стороны, если вы собирались умереть в восемьдесят пять лет, но в результате приема Ковида умерли от самоубийства или от передозировки наркотиков в двадцать пять лет, то вы потеряли шестьдесят лет жизни, что делает масштаб трагедии в пятнадцать раз хуже, для тех, кто пытается количественно оценить такие вещи. Множитель QALY может быть даже больше этого, учитывая, что многие из ваших лучших лет жизни были еще впереди.

Психические заболевания ужасны с точки зрения QALY, даже если вы не умираете. Оно существенно снижает качество лет вашей жизни, и, как правило, длится годами или даже десятилетиями. Психические последствия длительного Ковида, например, затрагивают подавляющее большинство людей, заболевших этой болезнью.

Нет сомнений в том, что психическое здоровье во время пандемии ухудшилось. В одной из работ Бостонского колледжа рассматриваются первые девять месяцев масштабного правительственного опроса, охватившего 1,3 миллиона взрослых американцев. Было установлено, что к ноябрю 2020 года 37 процентов взрослых американцев испытывали клинические симптомы тревоги, а у 29 процентов наблюдались признаки депрессии. Эти цифры в четыре раза выше, чем те, которые можно было бы ожидать от подобного опроса в допандемическую эпоху.

Весь этот психический стресс вызвал огромный рост спроса на медицинскую помощь, а медицинская профессия не имела и отдаленного количества свободных мощностей, необходимых для удовлетворения этого спроса, даже с учетом повышения эффективности благодаря телемедицине. Каждый психолог и психотерапевт в стране был занят. Выбор был один: либо формировать быстро растущий список ожидания, либо просто закрыть лавочку для новых пациентов. Некоторые специалисты в области психического здоровья, сталкиваясь с теми же проблемами, что и их пациенты, просто увольнялись - по понятным причинам Великая отставка особенно сильно ударила по медицинским профессиям, и психотерапевты были в значительной степени частью этого процесса.

Стандарт лечения, который и так не был особенно высоким, особенно для небогатых людей, резко снизился перед лицом того, что один терапевт описал в New York Times как «подавляющее чувство недомогания и усталости». Застрять дома, с людьми, с которыми вы никогда не ожидали проводить так много времени, в условиях стресса пандемии, пытаясь выполнить все свои профессиональные и личные обязательства, оказалось просто слишком сложной задачей для миллионов людей, особенно в сочетании с напряженностью в обществе, связанной с расой и политикой. Что-то пришлось отдать: иногда это была работа или брак, иногда - здравомыслие, трезвость или даже сама жизнь. Терапевты стали отдавать приоритет своим пациентам, склонным к суициду - правильное решение, но явно не лучшее для тех, кто не находится на грани неминуемой смерти.

Хорошей новостью, какой бы она ни была, было то, что пандемия сняла большую часть оставшейся стигмы с психических заболеваний - того, что на протяжении веков обычно считалось уголовно наказуемым или отгонялось в жуткие психиатрические лечебницы. В 1956 году, например, в американских государственных психиатрических больницах было 560 000 пациентов, запертых против их воли, включая сестру Кеннеди Розмари, которой в возрасте двадцати трех лет была сделана катастрофическая лоботомия.

В последующие десятилетия ситуация изменилась, но не совсем в лучшую сторону. Отчасти в результате семейной ситуации президент Кеннеди подписал в 1963 году Закон об общественном психическом здоровье, заявив при этом, что он "предлагает новый подход к психическим заболеваниям".

"Холодное милосердие изоляции, - сказал он в своей знаменитой речи, - будет вытеснено открытым теплом заботы и возможностей сообщества. Акцент на профилактике, лечении и реабилитации будет заменен бесполезным интересом к заключению пациентов в учреждение для увядания".

В ходу был термин "деинституционализация", но это не совсем то, что произошло. Идея Кеннеди заключалась в том, чтобы федеральное правительство оплачивало психиатрическую помощь на уровне общин, но затем в 1981 году Рональд Рейган переложил эту ответственность на штаты, которые имеют гораздо более жесткие бюджетные ограничения, чем федеральное правительство. Закрытие учреждений стало скорее мерой по сокращению расходов, чем искренней попыткой сделать пациентам хорошо: Гораздо дешевле было завалить пациентов транквилизаторами, чем вкладывать деньги в подробную нозологию и индивидуальный уход.

Результатом стало массовое недофинансирование психического здоровья на всех уровнях власти, а также "змеиные ямы" Бедлама и других психиатрических учреждений, которые все чаще реконструируются в рамках уголовно-исполнительной системы, в тюрьмах по всей стране. Даже когда в тюрьмах были адекватные программы лечения психических заболеваний, эти программы редко продолжались после освобождения заключенных. Результатом были новые преступления, новые аресты, новые приговоры и то, что некоторые ученые в области уголовного правосудия стали называть "жизнью в рассрочку".

Когда реформа уголовного правосудия начала приводить к сокращению численности заключенных, вновь возникла огромная нехватка между тем, что требовалось для заботы о психическом здоровье бывших заключенных, и тем, что было доступно. После освобождения сначала из психиатрических больниц, а затем из тюрем, психически больные люди оказывались бездомными, на улицах. В то время как к этим людям, безусловно, проявлялось сочувствие, было и настоящее раздражение: Видимая бездомность, которая в подавляющем большинстве случаев является проблемой психического здоровья, является проблемой номер один, с которой мэров по всей стране просят разобраться, а также проблемой номер один, которую, по словам мэров по всей стране, они просто не в состоянии решить.

Пандемия не была моментом "не иначе как по милости Божьей" - очень немногие из нас, захваченные своими собственными проблемами, связанными с пандемией, остановились, чтобы поблагодарить себя за то, что мы были достаточно психически здоровы, чтобы избежать откровенного бродяжничества. Однако это был момент, когда огромная часть населения осознала непостоянство нашего разума и необходимость заботиться о своем психическом здоровье не меньше, чем о физическом. Работодатели, в том числе и мой собственный, начали вводить обязательные выходные дни для поддержания психического здоровья; сотрудники, особенно представители поколения Z, начинали работать на новой работе, исходя из того, что их собственное психическое здоровье стоит на первом месте и что начальство должно с этим согласиться, иначе они уволятся.

Цель заключалась в том, чтобы достичь такого уровня, когда взять отгул на работе из-за психического выгорания станет так же приемлемо и легко, как взять отгул в связи с серьезным физическим заболеванием. Масштабы кризиса психического здоровья были очевидны и неоспоримы, они были видны не только на страницах Instagram таких знаменитостей, как принц Гарри или Белла Хадид, но и в огромном количестве профессионалов, которые увольнялись с работы и не возвращались на нее вообще, осознав, что их работа просто не приносит удовлетворения, и им было бы лучше без нее.

Была и небольшая доля хороших новостей, заключающаяся в том, что даже несмотря на рост числа убийств, наиболее заметный в виде массовых расстрелов, совершаемых проблемными молодыми людьми, уровень самоубийств, по крайней мере, если исключить передозировку наркотиков, не вырос во время самого тяжелого периода пандемии. А от самоубийств умирает в два раза больше американцев, чем от убийств. Даже в Австралии, где, вероятно, действовали самые длительные и строгие в мире запреты, уровень самоубийств оставался в пределах исторического уровня.

Говоря иначе, хотя измеряемый "психологический дистресс" резко возрастает в районах, пострадавших от изоляции, психологический дистресс - это не то же самое, что психическое заболевание. Болезнь - это не отсутствие хорошего самочувствия; это не то, что автоматически проявляется при ухудшении психического здоровья.

Один психолог, глядя на резкий рост числа людей, обращающихся к ней за помощью, сокрушался по поводу того, как язык психиатрии вошел в обиход. "У них не депрессия, - сказала она мне, - они грустят". Вы не можете заразиться депрессией, просто запершись дома на пару месяцев, и вполне понятная грусть, которую вы испытываете от своего заточения, естественным образом рассеется, как только вы снова начнете выходить на улицу. Кроме того, вы можете заняться самолечением, просто заведя щенка.

Это хорошая новость на двух уровнях. Это означает, что нет особых причин ожидать долгосрочного роста тяжелых психических заболеваний в результате пандемии. Но это также означает, что феникс психического здоровья для тех, кто его ищет, может в конечном итоге вырасти из этого широкого осознания того, что психическое здоровье важно для всех, и что процветающая компания или страна должна быть, по необходимости, компанией с хорошим коллективным настроем.

Корпоративные инвестиции в психическое здоровье могут повысить производительность труда, снизить текучесть кадров и в конечном итоге окупиться: В этом смысле это совершенно иное предложение, чем стандартное медицинское страхование. Некоторые из тех, кто уволился с работы ради сохранения рассудка, собираются открыть новые компании или, в конце концов, вернуться на руководящие должности, и они лучше других знают, насколько саморазрушительно выматывать сотрудников и выбрасывать их, когда они выдохлись - даже если эти сотрудники согласятся на такое обращение, чего все чаще не происходит.

Не забывайте также об интровертах и агорафобах. Их практически не замечали во время пандемии, в основном потому, что многие из них процветали. Возможно, я и сам был одним из них: Когда зимой 2022 года я уединился в отдаленном коттедже на западном побережье Ирландии, чтобы написать эту книгу, я получил множество вопросов о том, не одиноко ли мне. Ни в малейшей степени! Правда заключалась в том, что я нашла этот перерыв освежающим, и что я чувствовала себя безумно привилегированной и удачливой, что у меня нет иждивенцев, которым я нужна рядом, и что я могу уделить такое время только себе и своей книге.

Возможно, на самом деле я один из тех, у кого в ходе пандемии развились очень легкие симптомы агорафобии. Мы не заболели диагностируемым психическим заболеванием, отнюдь. Но мы обнаружили, насколько мы были счастливы дома, в отличие от других людей, которые лезли на стены.

Пандемия предоставила уникальную возможность увидеть, каково это - жить и работать совершенно по-другому: иметь структуру и безопасность полной занятости, не испытывая при этом большинства ограничений по времени и пространству, связанных с поездками на физическое рабочее место, заполненное коллегами. Во время пандемии миллионы людей обнаружили, что они вполне подходят для удаленной работы, и нашли беспрецедентно широкий круг работодателей, готовых их принять. Сюда входят не только люди с синдромами, указанными в DSM-5, но и широкий круг профессионалов, которые находят себя наиболее эффективными в работе и счастливыми, находясь вдали от офиса. Если многие люди в итоге вернут себе значительное количество часов в неделю, которые раньше были мучительными поездками на и раздражающей офисной политикой, это может стать настоящей победой в области психического здоровья.

Психиатрия чрезвычайно сложна и не поддается обобщению, но есть определенные основания полагать, что многие проблемы, вызванные экстремальными обстоятельствами, связанными с пандемией, в конечном итоге окажутся временными. Социальные животные вернутся к общению; школы вернутся к работе в режиме полного дня; страх перед другими людьми или зараженными поверхностями постепенно ослабнет. Вряд ли можно поверить в то, что ухудшение психического здоровья может остаться на среднем уровне пандемии, даже когда сама пандемия закончится. С другой стороны, стигма, связанная с открытым обсуждением таких вопросов, уменьшалась на протяжении десятилетий и значительно сократилась во время пандемии, когда почти все были затронуты в той или иной степени. Это долгосрочная светская тенденция, и представляется маловероятным, что стигма вернется к тому уровню, который был до пандемии. Как только люди начинают говорить на эту тему гораздо более свободно, с гораздо меньшим смущением, это повышает вероятность того, что они смогут попросить и получить необходимое лечение. Возможно, из пепла пандемии психического здоровья сможет подняться феникс.

Также несомненно, что мы будем жить в обществе, которое становится все счастливее. Мы знаем об Америке одну вещь: она в целом является счастливым местом: Если вы посмотрите на Общий социальный опрос, огромную работу Чикагского университета, финансируемую Национальным научным фондом, то ключевой вывод, сделанный с момента начала опроса в 1972 году, заключается в том, что примерно в три раза больше людей говорят, что они "очень счастливы", чем доля людей, говорящих, что они "не слишком счастливы". Первые составляют около 35 процентов американцев, вторые - около 12 процентов.

Во время пандемии оба показателя пошли вразнос. Когорта "очень счастливых" сократилась до менее чем 20 процентов, а "не очень счастливых" американцев впервые в истории стало больше, чем их очень счастливых соотечественников. Я просто не верю, что эти цифры устойчивы: Должна произойти средняя реверсия, или, как ее называют в литературе, "гедонистическая адаптация". Счастливые люди - счастливые люди: Даже такие крупные негативные события, как развод или параплегия, хотя и вызывают грусть, но не приводят к постоянной печали.

Пандемия длилась долго и была политизирована таким образом, что почти все были на взводе буквально в течение многих лет. Но даже если Ковид будет длиться вечно, связанное с ним психологическое недомогание в обществе не может быть таким.

Работая финансовым журналистом, я понял, что люди гораздо более чувствительны к первым производным, чем к уровням. Посмотрите на сцену, и то, что бросается в глаза больше всего, не обязательно будет самой большой или самой очевидной ее частью; скорее это будет то, что движется наиболее заметно. Когда люди проверяют свой портфель акций, они ищут, что изменилось с тех пор, как они смотрели его в последний раз, а не сколько он стоит в целом. А когда люди существуют в обществе во время пандемии, они замечают, что их прежде счастливые друзья стали менее счастливыми. Мы ожидаем, что наши счастливые друзья будут счастливы; мы замечаем, когда они не счастливы.

По мере того как Америка и весь мир будут возвращаться к нормальному уровню счастья, мы увидим, что наши друзья становятся значительно счастливее. Мы заметим это, и это будет приятно - действительно, это будет гораздо лучше, чем видеть их счастливыми изо дня в день. Эта поездка закончится и должна закончиться, но это будет веселая поездка, которая обеспечит положительный гедонистический попутный ветер в нашей жизни, по крайней мере, на некоторое время.

Мы выбираемся из глубокой ямы, как это уже не раз случалось в американской и мировой истории. Ужасы для психического здоровья Гражданской войны, Первой мировой войны или Вьетнама продолжались десятилетиями после окончания самих войн. Каждая из них расширила понимание обществом психических травм и помогла создать новые и лучшие способы их лечения.

В случае с Covid, самая большая проблема - и, возможно, самые большие достижения - будут найдены в понимании психического здоровья детей, многие из которых увидели, что незаменимая часть их развития просто вычеркнута из возможностей.

Значительная когорта будет стареть, как кольцо дерева после года лесных пожаров - даже если годы до и после будут относительно нормальными, в глубине души все равно останется неизгладимый след от травмы Ковида. Этот общий опыт будет проявляться по-разному; я подозреваю, что первыми их начнут выявлять педагоги.

Уже в 2022 году учителя начальных школ наблюдали огромное снижение способностей своих учеников по сравнению с тем, к чему они привыкли до пандемии. Окончательный национальный опрос девятиклассников, проведенный в рамках Национальной оценки образовательного прогресса, показал первое в истории снижение баллов по математике, а также самое значительное за последние двадцать лет снижение баллов по чтению. Особенно сильно пострадали чернокожие дети: Их снижение баллов по математике на 13 пунктов увеличило разрыв между черными и белыми до 33 пунктов в 2022 году, по сравнению с уже ужасающими 25 пунктами в 2020 году. (Баллы не измеряются по шкале от 1 до 100, но половина всех учащихся набрала от 208 до 262 баллов).

Что касается остальных, то все мы пострадали от Ковида, и нам всем вместе предстоит проделать большую работу, чтобы примириться с психологическими последствиями пандемии. Тяжелая работа часто бывает полезной; было бы замечательно, если бы результатом всех этих усилий стал рост сострадания. Но этот конкретный феникс еще только формируется, когда я пишу эту статью в 2022 году. Пройдет много лет, если вообще пройдет, прежде чем он действительно взлетит.

Часть 3. Бизнес и удовольствие

Глава 9. Двуглавый орел риска

Если вы хотите увидеть и пепел, и феникса в одном и том же месте и в одно и то же время и исходящими из одной и той же причины, то лучшего места, чем масштабная глобальная перекалибровка рисков, вызванная пандемией Ковида, не найти.

Риск, конечно же, является нейтральной ценностью. Он является главным фактором роста ("нет риска - нет вознаграждения") и одновременно тем, что ежедневно причиняет невыразимые страдания. Склонность к риску дико варьируется от человека к человеку, и даже может дико варьироваться в пределах одного человека: Подумайте, например, о человеке, который регулярно мчится по автостраде со скоростью 85 миль в час, но при этом выбрасывает все свои деревянные разделочные доски, опасаясь, что на них могут завестись микробы.

При этом склонность к риску редко меняется очень быстро. Если вчера вы с удовольствием мчались по автостраде со скоростью 85 миль в час, то, скорее всего, завтра вы будете делать то же самое. Действительно, если люди регулярно делают что-то рискованное, они привыкают к этому, в результате чего перестают осознавать, насколько это рискованно. Каждый повар, например, неоднократно получал ожоги и порезы, и значительная часть становления профессионального повара включает в себя преодоление естественного страха, связанного с использованием очень горячих и очень острых инструментов с минимальными мерами предосторожности.

Во время пандемии произошло нечто очень похожее. В начале, во время изоляции, была достигнута определенная степень альтруизма - мы все оставались дома, чтобы выровнять кривую, выиграть время и внести свой вклад в глобальную борьбу с вирусом, или, по крайней мере, это была приятная история, которую мы могли себе рассказать, но этот альтруизм был также путем естественного самоинтереса, учитывая рациональный страх, что выход на улицу и контакт с инфицированными, но бессимптомными людьми может оказаться смертельным.

В течение нескольких месяцев это выравнивание общественных и частных расчетов риска исчезло. Люди снова начали выходить в мир - встречаться, ходить на работу, встречаться с друзьями - и независимо от того, как часто или редко они это делали, независимо от того, носили они маски или нет, предсказуемо произошло одно - большинство из них не заболели. Даже через целый год после начала вирулентной и плохо управляемой пандемии менее чем один из десяти американцев заболел, что означает, что девять из десяти американцев имели опыт принятия на себя незначительного риска и отсутствия негативных последствий. В предыдущие месяцы, конечно, этот процент был еще выше.

Частные расчеты риска могли бы легко измениться и в другую сторону. Многие люди старательно носили маски, даже на открытом воздухе, соблюдали безупречную гигиену рук, никогда не ели и не снимали маски в помещении - и они также с большой вероятностью избежали заражения Ковидом. Для них урок заключался в том, что меры предосторожности сработали.

Прошлый опыт, как говорится, не является руководством к будущим результатам, но в действительности люди склонны вести себя так, как будто это так и есть. (Мы определенно видели это на фондовом рынке после первоначального краха Ковида, когда толпа "акции только растут" снова и снова подтверждала свой тезис). В данном конкретном случае очень большое количество людей, в основном мужчины, обнаружили, что они рискуют и им это сходит с рук - что может быть очень приятно.

Небольшое отступление о лотерейных билетах: Люди не умеют интуитивно оценивать вероятности и риски. Мы не оцениваем количественно, мы чувствуем, что, по крайней мере, частично объясняет популярность лотерей. Со временем большинство джекпотов становится все сложнее выиграть - нужно правильно выбрать больше чисел, или диапазон возможностей для каждого числа становится больше, или хотя бы одно из чисел нужно не только правильно выбрать, но и правильно расположить.

Люди плохо разбираются в очень больших или очень маленьких числах, но, по крайней мере, существует общепринятое понимание того, что вероятность один к миллиону означает, что что-то в принципе не произойдет. Напротив, вероятность 1 к 3 000 - это редкость, но определенно в пределах возможного. Если у вас есть вероятность 1 к 3 000 попасть под автобус каждый раз, когда вы выходите на улицу, и если вы выходите на улицу четыре раза в день, то вы, вероятно, попадете под автобус в течение восемнадцати месяцев. Напротив, если бы ваши шансы попасть под автобус были один на миллион, вам пришлось бы выходить на улицу четыре раза в год в течение почти двухсот лет, прежде чем шансы попасть под автобус стали бы больше, чем равными.

Именно здесь все становится безумным: Разница между вероятностью 1 к 3 000 и вероятностью 1 к миллиону - разница между "крайне маловероятно" и "функционально невозможно" - такая же, как разница между вероятностью 1 к миллиону и вероятностью 1 к 300 миллионам. В свою очередь, таковы шансы лотерейного билета выиграть джекпот в одной из двух крупных лотерей США - Mega Millions и Powerball.

Психологически риск 1 к 3 000 сильно отличается от риска 1 к миллиону, в то время как риск 1 к миллиону практически не отличается от риска 1 к 300 миллионам. В этом и заключается гениальность современного дизайна лотерей: Государства могут уменьшить вероятность выигрыша джекпота в 300 раз, не оказывая никакого реального влияния на склонность игроков к риску. Если на то пошло, лотерея 1 к 300 миллионам более привлекательна для покупателей лотерейных билетов, потому что она позволяет получать большие джекпоты и, следовательно, мечтать о большем. И действительно, покупаемый товар - это именно такая мечта, когда часы между покупкой и результатом наполнены надеждой на судьбоносное событие.

Урок заключается в том, что нелепо предполагать, что люди смогут эффективно понять и оценить степень риска, на который они идут при любом действии. Этот урок был подчеркнут во время пандемии, когда правительства и новостные организации по всему миру столкнулись с постоянным шквалом требований от людей, желающих получить простой ответ на простой вопрос: Безопасно или не безопасно?

Безопасно ли снимать маску на открытом воздухе? А в помещении? Безопасно ли ходить в спортзал, если я ношу маску? Безопасно ли отправлять моих детей в школу, если они не были привиты? Безопасно ли встречаться с пожилыми родителями, если у меня отрицательный результат? Безопасно ли снимать маску на минуту, чтобы попить воды в самолете? И если это безопасно, то почему не безопасно снимать маску на десять минут, даже если я не пью воду?

Единственные честные ответы на такие вопросы были вдвойне неудовлетворительными: Они были бы сформулированы в вероятностных терминах, которые по своей природе трудно понять или действовать в соответствии с ними, - и, кроме того, сами вероятности были бы с большими погрешностями. В разные периоды пандемии я думал о том, чтобы выделить себе бюджет риска - есть в помещении или ездить на общественном транспорте, и тому подобное, но на практике оказалось почти невозможно оценить повседневные действия в количественном отношении, чтобы это стало возможным. Почти все, кого я знаю, с разной скоростью осваивали различные виды деятельности. Затем, когда какой-либо вид деятельности включался в список "Хорошо, теперь я могу это делать", он обычно оставался там до тех пор, пока не происходил огромный всплеск распространения нового варианта вируса.

Этот механизм действовал не только в отношении мер предосторожности, связанных с пандемией, таких как снятие масок. Например, когда в первые недели пандемии дороги опустели, а дорожных полицейских нигде не было видно, американцам стало легче, чем когда-либо, игнорировать все ограничения скорости. Одна команда мужчин на белом седане Audi A8 проехала 2 906 миль от гаража "Красный шар" на Манхэттене до отеля "Портофино" в Лос-Анджелесе - классический "Пушечный бег" - всего за двадцать шесть часов и тридцать восемь минут, что соответствует средней скорости 109 миль в час. Мужчин критиковали - не за слишком быструю езду, а за то, что они могли передать вирус, прикасаясь по пути к топливным насосам.

Результат увеличения скорости был статистически неизбежен: страшный рост числа автомобильных аварий и смертельных случаев, несмотря на то, что общее количество пройденных автомобилем километров значительно снизилось. Более того, превышение скорости было вызвано не только необычайно пустыми автомагистралями. Национальная администрация безопасности дорожного движения (NHTSA) отметила, что практически все виды рискованного поведения стали заметно более распространенными в одно и то же время - превышение скорости, вождение без ремня безопасности, вождение под воздействием алкоголя или других наркотиков. Например, доля водителей с положительным результатом теста на опиоиды удвоилась за шесть месяцев после марта 2020 года по сравнению с шестью месяцами до этого. И даже после восстановления дорожного движения количество превышений скорости оставалось значительно выше, чем до пандемии.

Результатом повышенного риска слишком часто становится смерть. Число погибших пешеходов в США выросло с 6 412 в 2019 году до 6 711 в 2020 году и 7 485 в 2021 году - беспрецедентный рост на 17% всего за два года, до самого высокого уровня за последние четыре десятилетия.

Конечно, миллионы людей, особенно с ослабленным иммунитетом, перешли в режим "отказа от риска" и остались в нем. Но если уж на то пошло, еще больше людей, похоже, перешли в режим "риск-он". У NHTSA есть ужасный, но точный способ измерения того, сколько людей пристегиваются ремнями безопасности: Он измеряет так называемый "коэффициент катапультирования", который представляет собой долю аварий, в которых кто-то выбрасывается из автомобиля. Показатель катапультирования резко вырос в период с 2019 по 2020 год - и после этого оставался высоким.

Очевидный вывод: Какой бы ни была ваша первоначальная причина не пристегиваться ремнем безопасности, как только вы переключитесь в режим повышенного риска, вы, как правило, останетесь в нем. То же самое верно и в обратном направлении: По причинам, которые NHTSA было очень интересно выяснить, единственной демографической группой, у которой наблюдалось значительное снижение частоты катапультирования, были женщины в возрасте от восемнадцати до тридцати четырех лет - для них этот показатель упал до нового исторического минимума, а затем остался на прежнем уровне.

Если вы рискуете жизнью каждый раз, когда появляетесь на работе, то другие риски меркнут по сравнению с этим - включая такие риски, как непристегнутый ремень безопасности, инвестирование значительной части чистой стоимости в акции мемов или криптовалюты, или курение. В 2020 году впервые за два десятилетия продажи сигарет выросли, а не упали, причем лидировали двадцатилетние. Некоторые из этих рисков просто вредны как на личном, так и на общественном уровне: В росте курения нет никаких плюсов. Но базовое отношение к риску все же может быть положительным.

Хотя разные государства и страны по-разному реагировали на пандемию, одно, например, удивило органы здравоохранения во всем мире - это скорость, с которой население стремилось "вернуться к нормальной жизни", несмотря на то, что вирус убивал миллионы людей. Органы здравоохранения в силу своей профессии, естественно, взяли на себя обязанность попытаться свести к минимуму количество смертей и страданий, вызванных Ковидом. Вероятно, все они были знакомы с проблемой троллейбуса или другим этическим мысленным экспериментом, в котором непринятие мер по спасению жизни приравнивается к убийству.

Выявленные предпочтения обычных людей, однако, оказались поразительно другими - и они гораздо больше соответствовали тому, как люди реагировали на инфекционные заболевания до того, как у нас появились средства для их смягчения.

Во многих (но не во всех) религиозных сообществах существовала явная идея о том, что смерть и страдания - это неизбывная часть нашего существования, и что последняя чума, как и все предыдущие, - это Божья воля. Набожные люди не хотели заразиться Ковидом и уж точно не хотели умереть от него, но им также было проще принять кисмет, чем пытаться ориентироваться в быстро меняющихся поведенческих рекомендациях, которые раздавали правительство и медиа-элита.

Болезнь, даже смертельная, - это часть природы, то, что все понимают. Ее призрак оказывается тем, с чем миллионы людей могут жить достаточно комфортно - ведь если мы все равно умрем, может показаться бессмысленным прилагать большие усилия, чтобы избежать этого. Живите как можно лучше, и пусть фишки падают, куда хотят: В такой формулировке есть своя элегантность, особенно для людей, которые на много поколений отдалились от того времени, когда такое элементарное и необходимое дело, как роды, регулярно приводило к смерти матери, ребенка или обоих.

За этой повышенной склонностью к риску может стоять идея о том, что мы накопили завидные резервы для защиты от риска в виде мер общественного здравоохранения, медицинских достижений и просто финансового богатства, и что сейчас самое время начать тратить часть этих резервов. Это то, что я увидел во время судьбоносного голосования по Brexit в Великобритании в 2016 году: Почти все знали, что выход из ЕС будет означать, что Британия будет значительно менее обеспеченной, чем в составе блока. Но люди, проголосовавшие за выход, также чувствовали, что они могут себе это позволить - что это цена, которую стоит заплатить.

В более широком смысле поддержка нативистских и антиглобалистских движений по всему миру часто проистекает из стремления к относительному, а не абсолютному процветанию. Если иммигрант или член какой-либо другой аутгруппы добивается большого успеха и создает хорошие рабочие места для семей, которые раньше были главными, старожилы могут возмущаться успехом этого человека даже тогда, когда они сами преуспевают. Сокращение приезжих на несколько ступеней может быть не в их финансовых интересах, но если они в любом случае достаточно обеспечены, это то, что они могут позволить себе сделать, восстанавливая старый порядок.

Вполне естественно, что люди заново открывают для себя свои базовые приоритеты, когда близкие умирают раньше времени или когда они видят неожиданный скачок своего благосостояния. В данном случае "memento mori" в сочетании со значительным вливанием ликвидности приводит к широкой перекалибровке рисков. То, чего мы раньше опасались, оказалось, возможно, не таким уж страшным, как мы думали, учитывая то, что реальность способна подкинуть нам. И возможности выйти на улицу и не поддаться вирусу - или, если на то пошло, другим рискам, от потери дохода до рака легких, - были чрезвычайно заманчивыми.

Для тех из нас, кто живет в городах, курильщики, любители быстрой езды и певцы караоке были особенно заметной частью великого сдвига риска пандемии, особенно по мере того, как общение все больше перемещалось на улицу. Идя по городской улице, особенно во время "жаркого вакцинального лета" 2021 года, когда все, кто был достаточно взрослым, чтобы пить, также имели право на вакцинацию, и когда уровень новых инфекций был низким, можно было наблюдать чувство возбуждения и возможности, а также двукратный отказ от страха.

Это смещение страха проявилось и в некоторых аспектах Великого ухода - люди бросали стабильную, хорошо оплачиваемую работу, чтобы попробовать что-то более рискованное, что потенциально могло бы им понравиться больше. Но, конечно, это было далеко не универсально. То, что для одного человека кажется забавным, если поведение рискованное, может легко показаться нигилизмом тому, кто живет в рациональном страхе перед вирусом.

Пожилые люди, люди со слабой иммунной системой, люди с невакцинированными детьми дома, и просто люди, которые приняли близко к сердцу запреты избегать болезни любой ценой: эти люди исчислялись миллионами и чувствовали угрозу - даже нападение - от беззаботного безрассудства, которое они видели вокруг себя.

Толпа "риск-офф", по своей природе, была гораздо менее заметна, чем тусовщики "страх-офф, риск-он". Их не видели целующимися и курящими возле переполненных баров, они не одевались как обезьяны на пропитанные алкоголем крипто-конвенции, они не привлекали к себе внимания, распевая (распевая!) в вагонах метро. На самом деле, они вообще не ездили на метро.

Некоторые из тех, кто не рисковал, смогли перенести свою работу полностью в Интернет и работать из дома, сведя контакты с людьми к минимуму. Другие, которых миллионы, предпочли полностью отказаться от работы, чем рисковать, выходя в мир, отравленный не только вредоносным вирусом, но и заметным ростом бесцеремонного, асоциального и даже преступного поведения.

Состояние преступности в 2019 году было похоже на состояние инфекционных заболеваний: Она была чрезвычайно низкой по историческим меркам и неуклонно снижалась на протяжении десятилетий. Как человек, проживший в Нью-Йорке двадцать пять лет, я сам видел, как это происходило. Когда я приехал сюда в 1997 году, преступность была на рекордно низком уровне. Эпидемия крэка закончилась, никто не ожидал, что его ограбят при выходе из квартиры, а количество убийств в Нью-Йорке сократилось на 56 процентов всего за шесть лет - с 2 245 в 1990 году до 983 в 1996 году. Я, как говорится, не растерялся, и со мной все было в порядке.

В 2005 году я переехал в квартиру на первом этаже в районе, который раньше назывался Алфавит-Сити, но который каким-то образом был успешно переименован в Ист-Виллидж, в попытке сделать его более похожим на благородный Гринвич-Виллидж в миле к западу. В квартире было небольшое подполье, которое мы с небольшим успехом пытались превратить в телевизионную комнату; когда мы делали ремонт, то обнаружили за фальшстеной дыру, содержимое которой свидетельствовало о том, что раньше квартира использовалась как притон для наркоманов. Наверху, первое, что мы сделали, это сняли все решетки с окон. В том году количество убийств в городе, продолжая свое долговременное светское падение, снизилось еще больше - до 539.

К 2017 году Ист-Виллидж потерял для нас свое очарование, и мы переехали. В районе еще оставались очаги старого-легендарного слэм-поэтического места, например, кафе поэтов Nuyorican, основанное в 1973 году, все еще продолжало работать в здании через дорогу, которое оно купило в 1980 году, а Федеральный народный кредитный союз Нижнего Ист-Сайда (LESPFCU) продолжал оказывать жизненно важную услугу давним жителям местных многоквартирных домов, находящихся под управлением города. Но LESPFCU больше не был единственным банком в шаговой доступности; казалось, что на каждом углу улицы находится филиал какого-нибудь транснационального гиганта финансовых услуг. В районе появились бары и закусочные, рассчитанные на студентов Нью-Йоркского университета и других близлежащих университетов, а также огромное количество новых элитных квартир. У новых жителей-миллионеров не было причин беспокоиться о преступности: Число убийств в городе в том году составило всего 292 - новый исторический минимум, журнал Economist объявил Нью-Йорк одним из самых безопасных городов мира, опередив такие места, как Тайбэй, Милан и Абу-Даби, а Манхэттен, в частности, был безопасен даже по стандартам Нью-Йорка.

По мере того как росли цены на недвижимость и множились суши-рестораны, наступало понятное благодушие: Преступность всегда будет низкой и падающей, а Ист-Виллидж (и Бруклин, и Нью-Йорк в целом) станет еще одной остановкой на международной хипстерской тропе кофеен третьей волны и скейт-шопов, продающих коллекционные толстовки. Люди, живущие в центре Манхэттена, больше не чувствовали необходимости держать себя в руках - насильственные преступления и даже ненасильственные преступления, такие как грабежи, стали чем-то вроде инфекционных заболеваний, о которых мы практически перестали беспокоиться на ежедневной основе.

Затем, во время пандемии, долгосрочные тенденции изменились на противоположные. Для небольшого меньшинства людей возросшая свобода означает свободу совершать преступления. Мародерство, связанное с некоторыми протестами Black Lives Matter летом 2020 года, было во многом исключительным, но оно предвещало действительно устойчивый и общенациональный рост антисоциального поведения. Все, чья работа связана с непосредственным взаимодействием с населением, - медсестры, учителя, стюардессы, работники розничной торговли - сообщают о поразительно высоком уровне насилия в отношении них. Преступления на почве ненависти достигли самого высокого уровня с 2008 года, причем преступления на почве ненависти к чернокожим выросли почти на 50% в период с 2019 по 2020 год - с 1 930 до 2 871.

Города, когда они хорошо работают, являются упражнением в сотрудничестве и сострадании - плотность населения дает множество преимуществ, но также увеличивает вероятность того, что кто-то физически очень близкий к вам сделает что-то, что хорошо для него, но плохо для вас. Бесчисленные писаные и неписаные правила и конвенции развивались на протяжении многих лет, чтобы попытаться сбалансировать конкурирующие требования людей - стоять справа, ждать своей очереди, стоять лицом к дверям лифта, не носить рюкзак в метро и не размахивать руками, когда садишься, использовать наушники, если слушаешь музыку, и тому подобное. Нарушение этих правил - это акт агрессии, утверждение индивидуальной власти над коллективным благом.

Пандемия совершенно неожиданно и весьма значительно расширила круг моделей поведения, которые считались антисоциальными и агрессивными. Проходы в супермаркетах стали улицами с односторонним движением; не одобрялось, если человек шел не в ту сторону. Вход в уже занятый лифт стал социальным минным полем. Кроме того, существовал целый ряд способов не надеть маску должным образом, с изысканными градациями агрессии в зависимости от того, насколько проветриваемым было место, насколько близко вы находились к другим людям, сколько других людей были в масках, разговаривали ли вы, насколько громко вы говорили, насколько большая часть вашего носа могла быть закрыта и так далее. Количество убийств в Нью-Йорке снова резко возросло, поднявшись до 462 в 2020 году и 485 в 2021 году. Эти цифры все еще ниже, чем, скажем, в 2011 году, который, конечно, не казался особенно небезопасным в то время. Но мы, как люди, лучше различаем движение, чем величину: Внезапный подъем с низкого уровня гораздо сильнее бросается в глаза (и больше привлекает внимание), чем медленное снижение до чуть более высокого уровня.

Для некоторых все это было просто слишком. Основной залог цивилизованности - это золотое правило: Относись к другим так, как ты хотел бы, чтобы относились к тебе. Но травма, нанесенная пандемией, имела долгосрочные последствия, особенно среди черных и коричневых общин, которые больше всего пострадали в первые недели, когда страх был на пике, а терапия находилась в зачаточном состоянии. Для тех, с кем плохо обошлись в городе и стране, когда они больше всего нуждались в помощи, было соблазнительно заявить или, по крайней мере, поверить на первобытном уровне, что сделка была нарушена и что общество больше ничем не обязано. Для других культурные войны эпохи Трампа превратили элиту, надевшую маску, в оппозиционную силу, которой нужно скорее сопротивляться, чем уважать. А для других простое истощение от пережитой пандемии не оставляло возможности заботиться о том, что думает или чувствует человек, сидящий напротив вас в автобусе.

Между тем, по другую сторону встречи люди, которые до пандемии отмахнулись бы от неприятностей, стали воспринимать их гораздо более лично и обиженно. Рассмотрим, к чему привыкли горожане в допандемические годы, и что было не совсем позитивным. Уровень преступности снизился, но связанные с ним проблемы бездомности и психических заболеваний возросли. Хотя Нью-Йорк в целом был безопасен, некоторые участки отдельных улиц - 125-я улица между Парком и Лексом, скажем, или Бауэри между Деланси и Хьюстоном - были опасны, как никогда, с очень высокой вероятностью встретить кого-то, громко и публично расправляющегося с тяжелыми психическими расстройствами. В более благополучных городах - Сан-Франциско и Лос-Анджелесе - такими стали казаться целые кварталы.

После пандемии, конечно, риск того, что разоблаченный человек бросит в вас брызжущую слюной ругань, превратился из крайне неприятного в потенциально опасный для жизни, что радикально изменило расчеты, связанные с простой прогулкой по улице.

Таким образом, раздвоение риска увеличило количество опасного и рискованного поведения в то самое время, когда аппетит к такому поведению еще никогда не был таким низким. Например, во время пандемии пьянство достигло небывалых высот: оптовые доходы от продажи алкоголя - хороший показатель общего количества потребляемого алкоголя - подскочили более чем на 16 процентов с 13,5 миллиарда долларов в феврале 2020 года до 15,7 миллиарда долларов в августе и продолжали расти в дальнейшем.

Если взглянуть на картину в целом, то общее число смертей в Америке в 2020 году выросло на беспрецедентные 529 000 по сравнению с предыдущим годом. Ковид был очень большой частью этого роста, на его долю приходится 351 000 смертей. Но это все равно оставляет ошеломляющее увеличение на 178 000 человек, умерших не от Ковида, по сравнению с 2019 годом. Шансы американцев умереть от "непреднамеренных травм", например, выросли на 17 процентов в 2020 году, согласно данным Центра по контролю за заболеваниями, причем большая часть из них - это передозировка наркотиков. Вот так жизнь становится безопаснее, когда население меньше выходит на улицу.

Для американцев в возрасте от двадцати пяти до тридцати четырех лет жизнь в 2020 году стала ошеломляюще опасной, и не потому, что они непосредственно умирали от Ковида. У них и так все было очень плохо по историческим меркам, а тут еще это ужасное стало немыслимо хуже. Некоторые цифры: Уровень смертности в этой возрастной группе, измеряемый на 100 000 населения, в 2010 году составлял 102,9, что примерно в два раза превышает аналогичный показатель в Великобритании или Японии. К 2019 году, во многом благодаря опиоидам, он подскочил до 128,8. Затем в 2020 году он снова вырос, на почти на 25%, до 160,3. Это выше, чем когда-либо во время кризиса СПИДа конца 1980-х и начала 1990-х годов.

Если посмотреть на изменение общего числа смертей в этой когорте с 2019 по 2020 год, то менее 18 процентов прироста пришлось на Ковид, и только 3,5 процента всех смертей в этой возрастной группе были вызваны непосредственно этим заболеванием. Большинство из них было вызвано просто увеличением опасного, саморазрушительного и стремящегося к риску поведения - яркий сигнал того, насколько смертоносен Ковид на социальном уровне, помимо его смертоносности как патогена. Помните: Это были, в принципе, одни из самых ценных жизней в Америке - те, где дорогое образование было в прошлом, а десятилетия высокодоходного потенциала - в будущем.

Суть предпринимательской деятельности заключается в определенной степени безрассудства. Успешные основатели идут на большой и иррациональный риск, делая ставку, которая имеет очень высокую вероятность провала, но которая, повторяясь снова и снова в масштабах всей страны, оказывается непревзойденным двигателем экономического роста. И наоборот, отказ от взаимодействия с миром - верный рецепт стагнации.

С другой стороны, безрассудство на уровне образа жизни часто бывает разрушительным, в то время как дисциплинированное самоотречение может принести чрезвычайно впечатляющие результаты.

Во время пандемии произошло расширение диапазона склонности к риску среди населения в целом. 10 процентов населения, принимающие наибольший риск, рисковали значительно больше, чем когда-либо, в то время как 10 процентов населения, принимающие наименьший риск, были более осторожны, чем когда-либо прежде. Как и подобает "новой ненормальности", идея "нормального" уровня приемлемого риска стала смехотворной, и все больше и больше людей начали говорить друг с другом, совершая большую ошибку в предположении, что их склонность к риску, вероятно, примерно разделяется их собеседником. Возможно, сказочное пернатое существо, восставшее из пепла Covid, - это не феникс, а российский двуглавый орел, обращенный сразу в двух противоположных направлениях.

В первые дни пандемии я ссылался на следствие Ковида из закона Вайсберга: Все более осторожные, чем вы, перегнули палку, а все менее осторожные не только подвергают себя риску, но и ведут себя глубоко социально безответственно.

"Вирус разрушает общие нормы и убеждения, которые лежат в основе как рынков, так и обществ", - написал я. «Последствия непредсказуемы, но вряд ли будут хорошими».

К сожалению, я был в основном прав. Вирус создал неразрешимое противоречие между двумя основополагающими общественными нормами. На одной стороне был идеал свободы, вольности и телесной автономии. Мандаты на вакцины, маски и все другие попытки ограничить права и свободы личности вызывали громкие и яростные протесты со стороны групп, которые часто поддерживались политиками из правой части политического спектра.

На другой стороне была идея самого общества - что во время кризиса мы объединяемся, чтобы поддержать друг друга, и особенно слабейших среди нас. В обычное время мы гордимся тем, что вежливы и внимательны к членам нашего общества; пандемия - это возможность применить эти принципы на практике, надев маску, сделав прививку и помогая бороться с микроскопическим врагом силой коллективных действий.

На международном уровне суверены легко победили аргументы в пользу равенства и справедливости. Мечта COVAX заключалась в том, что международный консорциум стран будет разрабатывать и распространять вакцины Covid на благо всех, причем дозы в первую очередь достанутся самым нуждающимся. Но этого и близко не произошло. Так называемый "вакцинный национализм" быстро разгорелся, причем Америка Дональда Трампа оказалась самым страшным нарушителем, а Великобритания Бориса Джонсона не отставала. В итоге вакцины в первую очередь достались не тем людям, которые больше всего в них нуждались, а скорее тем, кому посчастливилось жить в странах, где они были разработаны, - или, в случае таких стран, как Израиль, кому посчастливилось жить в маленьких богатых государствах, которые были рады заплатить за них сверху, чтобы проскочить очередь. COVAX превратился в благотворительный повод, в средство заглаживания вины путем пожертвования доз и долларов, а не в настоящий глобальный механизм распределения вакцин.

Внутри стран разногласия порой были еще более серьезными. По всему миру проходили громкие и жестокие протесты против мер в области общественного здравоохранения. Самоправедность бурлила с обеих сторон, и весь яд и враждебность политических обвинений обрушивались, часто самими политиками, на тех, кто занимал другую сторону. Где бы вы ни стояли, можно было найти ярых союзников, а также идентифицируемого врага, которого можно было обвинить в том, что вас расстраивало.

В самом начале пандемии я дал себе обещание постараться умерить сочувствие и изо всех сил стараться не осуждать других за решения, которые я бы не принял. Несмотря на несколько экстремистов, мне это в основном удалось: Я кивал родителям маленьких детей, которые говорили мне, что они находятся в особенно тяжелом положении, потому что не могут сделать прививку, а затем кивал родителям других маленьких детей, которые говорили мне, что им не о чем беспокоиться, потому что вирус практически не причиняет вреда детям этого возраста.

Я также понял, что большинство людей не просчитывают риски гиперсознательно, как это делал я и большинство моих друзей. В конце 2021 года я обнаружил, что ежедневно езжу в лондонском метро в разгар всплеска Омикрона. Правила были четкими: все старше одиннадцати лет должны были носить маску, закрывающую рот и нос, - и все же большая часть людей в метро на сайте, иногда больше половины, либо вообще не надевали маску, либо делали это очень вяло, с открытым носом. И это в стране, которая славится своими упорядоченными очередями и покладистым отношением к правилам по принципу "не ропщи".

Я вспомнил статью, которую прочитал в газете Guardian пару месяцев назад, где была опубликована фотография четырех молодых продавцов в масках, сияющих для фотографа газеты в метро, на которых не было ни намека на гнев или агрессию (или, если уж на то пошло, на маску). Скорее, они сами были уязвлены грубостью, которую, по их мнению, проявили по отношению к ним пассажиры в масках. "У меня нет Ковида, и это не ваше дело", - объяснил Чарли, один из группы.

Затем его подруга Джулия вступила в разговор, чтобы занять промежуточное положение: Люди в общественном транспорте должны носить маски, сказала она. Этот аргумент не был особенно эффективным, учитывая тот факт, что она в это время ехала в общественном транспорте и не носила маску. Когда на это указали, все просто рассмеялись.

Четырем друзьям по работе было около двадцати лет, они создавали свою личность в городе, работая на плохо оплачиваемой и неблагодарной работе в разгар пандемии. Сообщения от властей были путаными: правительство страны недавно объявило "День свободы", когда все мандаты и ограничения должны были быть сняты, но это не распространялось на лондонское метро, которое управлялось другими, более осторожными властями. Молодые люди не имели никакого злого умысла, у них просто была усталость от пандемии. Вакцины уже прибыли, и, как говорили другие пассажиры, это должно было положить конец всему.

Я знаю, каково это - верить во что-то только потому, что хочу, чтобы это было правдой. В первые недели пандемии у меня было два друга, которые заболели Ковидом, и после их выздоровления я понял, что у меня была странная глубокая эмоциональная инвестиция в то, что у них внезапно появились суперспособности против Ковида и полный предположительный иммунитет. Я чувствовал себя странно обиженным тем, что они все еще носили маски на улице, общались с людьми и были так же осторожны, как и те из нас, кто не заразился. Разве они не читали о медсестрах-героях в Либерии, которые оправились от Эболы и могли ходить по палатам, которые были запретными для всех остальных?

Конечно, они были правы, а я ошибался. Я хотел, чтобы "Ковид" стал своего рода завершением, если не для меня, то хотя бы для тех людей, у которых он был - серебряная полоса, которая, в сочетании с обещанием будущих вакцин, еще больше приблизит нас к долго обсуждаемой мечте о "стадном иммунитете".

В итоге я стал следить за фактами на местах и быстро понял, что вакцины, хотя и очень эффективные, не дают волшебного иммунитета, а предшествующая инфекция - еще более слабая защита от болезни. Но это буквально моя работа - пить из множества информационных шлангов и синтезировать то, что я узнаю, в постоянно развивающееся мировоззрение. Для молодых людей, которые не обязательно являются потребителями новостей, столкнувшихся с некомпетентным правительством с ужасной стратегией распространения информации, с быстро меняющейся эпидемиологической эпистемией, в стране, которая политически поляризована и раздираема недоверием, в отсутствие какого-либо центрального авторитета, чьи сообщения можно принимать за чистую монету, что ж, для этих людей нетрудно понять, как определенное количество магического мышления может в конечном итоге пробиться в их жизненные решения.

В Америке иногда было труднее разглядеть такое магическое мышление, потому что два племени довольно хорошо держались на географическом расстоянии друг от друга. Были города, где все должны были маскироваться в помещениях, и в подавляющем большинстве они так и делали; были штаты, где никто не должен был маскироваться в помещениях, и мало кто это делал, но было удивительно мало районов, где большая часть населения не соглашалась с предписаниями местных властей. Отчасти это было функцией выборных должностных лиц, которые достаточно хорошо отражали желания своих избирателей, а отчасти - простым фактом, что в большинстве случаев большинству людей всегда будет удобно делать то, что делает большинство их соседей.

Тем не менее, беспечные и напуганные сосуществовали повсюду - по крайней мере, для последних это было некомфортно. У нетерпимых к риску пандемия была особенно опасной, и им было оказано относительно мало общественного сочувствия или даже видимости. Одна из причин, по которой процент неразоблаченных был так высок в лондонском метро и даже в нью-йоркской подземке, заключалась в том, что многие люди, не терпящие риска, вообще перестали пользоваться общественным транспортом. Многим из них это никогда не нравилось, и пандемия была более чем достаточной причиной, чтобы они решили, что больше не будут подвергать себя таким вещам.

Если двуглавого орла, восставшего из пепла Ковида, часто принимали за феникса, то во многом потому, что одна из голов была яркой, громкой и хорошо заметной, в то время как другая была окутана, укрыта, пряталась в помещении. В долгосрочной перспективе есть основания надеяться и верить, что птица все-таки окажется похожей на феникса. Конструктивное принятие риска может со временем усугубиться и принести неожиданные дивиденды на десятилетия вперед; антисоциальное и саморазрушительное принятие риска, с другой стороны, остается на долгосрочном светском спаде, и трудно представить, как пандемия может положить конец этой глубоко укоренившейся тенденции.

Что касается тех, кто не любит рисковать, то и здесь есть повод для надежды. Страх не является постоянной величиной: со временем мы привыкаем к нему и учимся жить с ним и рядом с ним. Так было во время всех предыдущих чум, так произошло и с Ковидом - больше всего вируса боялись те страны, где его не было, а не те, где он был. Для тех из нас, кто жил на западе, охваченном Ковидом, страх обычно достигал пика во время различных волн, поднимаясь с новыми всплесками и угасая, когда количество случаев заболевания снижалось. Как всегда, важен был не уровень новых случаев, а скорее первая производная - растет он или падает. Уровень заболеваемости, который был бы поводом для празднования и вечеринок с облизыванием лиц в Нью-Йорке, вызвал бы обреченность в Австралии.

В конце концов, люди выходят из своего панциря. Может быть, их уговаривают друзья; может быть, они просто привыкают к страху и решают, что с ним можно жить. Нервозность, связанная с присутствием рядом с людьми, не прошедшими вакцинацию или не имеющими масок, не станет долговременной чертой пандемии; избегающая риска голова двуглавого орла сморщится и превратится в пепел, из которого она родилась. То, что останется, в конце концов, может оказаться фениксом.

Глава 10. Встряхивание трафарета

Возрождение рискованного поведения далеко не является исключительно явлением, связанным с пандемией. Пандемия, конечно, ускорила этот процесс, но он также заметен в таких событиях, как голосование за Брексит и Трампа в 2016 году. Оба они были народными движениями, которые включали в себя движение к опасным крайностям, голосование за высокорискованный исход вместо низкорискованного.

Важно отметить, что голосование за Трампа и Brexit не было результатом расчета "риск/вознаграждение", по крайней мере, в экономическом смысле. С финансовой точки зрения, потенциальные выгоды от обоих исходов были превзойдены рисками. Но, возможно, вознаграждение пришло более незамедлительно, нефинансовым путем, в виде унижения самодовольных неолибералов и ощущения того, что некое подобие власти и контроля было возвращено в руки тех, кто оказался на проигравшей стороне игры глобализации.

Некоторые виды риска в целом полезны для любой экономики. Открытие новых предприятий или предоставление им кредитов - яркий тому пример: Это означает инвестиции в новое оборудование и новых сотрудников, что помогает не только компаниям, занимающим деньги, но и их поставщикам и работникам.

Другие виды рискованных действий в целом вредны для любой экономики. Курение сигарет, например, приносит страдания курильщикам и всем, кто находится рядом с ними, а также огромные и ненужные медицинские счета.

В рамках финансовой системы огромная доля рискованных операций может рассматриваться как социально бесполезные или, более того, откровенно вредные. Рынок жилья, спровоцировавший финансовый кризис 2008 года, является ярким примером. Для строителей жилья хорошо и полезно получать приличную прибыль. Но когда существующие дома переходят из рук в руки за сумму, во много раз превышающую стоимость их строительства, это только увеличивает объем ипотечных долгов и спекуляций на рынке жилья, а также максимизирует шансы на крах в стиле 2008 года. Это даже странным образом работает против строительства нового жилья, так как финансируемая жилищная система - это система, в которой владельцы домов хотят сохранить низкий уровень нового предложения, чтобы максимизировать рыночную стоимость своих собственных домов. Поскольку эти владельцы также являются избирателями и контролируют местные законы о зонировании, в результате получается система, в которой зачастую становится практически невозможно построить новое жилье в районах, где спрос на него наиболее высок.

Увеличение риска, безусловно, может привести к росту неравенства и, казалось бы, случайного богатства. Возьмем, к примеру, торговлю опционами - то, что взорвало популярность во время пандемии. В отличие от инвестирования в фондовый рынок, покупка и продажа опционов - это игра с нулевой суммой: Общая сумма выигрыша равна общей сумме проигрыша. Более того, многие победители заранее предопределены - маркет-мейкеры, которые сидят по другую сторону каждой сделки с отдельным человеком, делают деньги с поразительной предсказуемостью и регулярностью. Некоторые из них никогда не проигрывают. (Азартные игры в казино рискованны, а владение казино - нет.)

Таким образом, в совокупности индивидуальные опционные инвесторы ежедневно теряют поразительное количество денег, тем самым демонстрируя и усугубляя естественное неравенство, которое, как правило, заложено в рынках. И все же они бы не делали этого, если бы не существовало постоянного потока победителей - высококлассных инвесторов, многие из которых публикуют свои сделки на Reddit или других досках объявлений, которые действительно могут и делают большие деньги, пользуясь встроенным в опционные контракты кредитным плечом, и/или просто испытывая удачу и оказываясь в нужном месте в нужное время.

Победители на рынке опционов присоединяются к победителям на рынке криптовалют, победителям на рынке НФТ и даже, до определенного момента, к победителям стартовой лотереи - людям, которые однажды утром просыпаются и обнаруживают, что сказочно богаты. Чем больше в системе будет склонности к риску, тем больше будет создано таких миллионеров, разбогатевших быстро, и тем больше мечта о быстром обогащении будет склонять других к подобным действиям.

В случае со стартапами это, вероятно, хорошо для общества в целом. Стартапы с венчурным финансированием инвестируют миллиарды долларов в деятельность, которая обеспечивает экономический рост, высокооплачиваемые рабочие места и новые ценные технологии, включая мРНК-вакцины. Акции стартапов очень неликвидны, что означает, что сотрудники, как правило, вынуждены их удерживать, даже когда их стоимость резко возрастает. Это помогает свести к минимуму количество бесполезных с социальной точки зрения операций с акциями стартапов.

Однако в остальное время быстрое богатство может нанести удивительный вред. Я не имею в виду ущерб, наносимый самими богатыми людьми. Конечно, можно растратить свои миллионы и в итоге оказаться более несчастным, чем был бы без денег, но факт в том, что деньги, как правило, идут на пользу.

Скорее, проблема быстрого богатства для немногих заключается в том, что оно высасывает спекулятивный капитал из многих, даже если эти деньги не находят никакого продуктивного применения. В большинстве этих областей, от шиткоинов до онлайн-покера, число победителей ничтожно мало по сравнению с числом проигравших, и даже победители не создают в мире большой ценности.

Дело не в том, что зарабатывание денег в этих сферах не требует настоящего мастерства - это так. Нелегко заработать деньги на торговле опционами, криптовалютами или даже в покере. Когда есть огромное количество ликвидности, много денег, которые можно заработать, множество умных, голодных молодых людей (и даже некоторые женщины) решают попробовать свои силы и заработать свое состояние. Те, кто преуспел, живут мечтой - получают богатую работу, переезжают в Пуэрто-Рико или Сингапур и покупают Lamborghini или два. Это хорошо для них, но это также плохо для их работодателей, которые только что потеряли суперталантливого сотрудника.

Поучительно взглянуть на "Великое увольнение" - феномен резкого роста числа увольнений во время пандемии - через призму склонности к риску. Показатель увольнений - это признак динамичной, здоровой экономики, которая принимает риск, связанный с уходом с работы. Многие люди увольнялись, чтобы устроиться на более высокооплачиваемую работу в другом месте, что свидетельствует о росте стоимости их экономического результата.

Предприниматель из Кремниевой долины Дэйв Жируар сравнил эффект пандемии на занятость с тем, как если бы он встряхнул Etch-a-Sketch, «устранив инерцию, которая мешала людям менять работу». Это подтолкнуло людей к поиску работы и карьеры, которые они действительно хотели; дало им толчок к тому, чтобы выйти из любой слегка несчастливой ситуации, в которой они могли оказаться до пандемии.

Например, индустрия гостеприимства всегда была местом с долгими часами, тяжелой работой и низкой оплатой. Люди приходят туда, потому что найти работу довольно легко, а потом остаются, часто на долгие годы, потому что это стандартный вариант. Когда пандемия заставила закрыться гостиницы и рестораны, это дало возможность всем работникам понять, какой была их жизнь и насколько здоровой и оптимальной была их карьера. Ответ, зачастую, был отрицательным, что ускорило уход из отрасли, а зачастую и из города.

Иногда они увольняются, чтобы заняться собственным бизнесом, что еще лучше: Это тот вид предпринимательского духа, который необходим всем экономикам для процветания. Одним из главных сюрпризов пандемии для меня стало количество ресторанов, которые открылись в условиях жестких ограничений по вводу мощностей и сверхнапряженного рынка труда. Но "жучок" нового бизнеса был гораздо больше, чем просто рестораны.

В 2021 году, первом полном календарном году жизни с Ковидом, 5,4 миллиона американцев - более 3 процентов рабочей силы США - подали заявления на получение лицензии на ведение малого бизнеса. Это число на 53 процента больше, чем в 2019 году, и даже если 80 процентов этих малых предприятий потерпят неудачу, все равно будет создано более миллиона новых предприятий, которые будут способствовать развитию экономики.

Пандемия нормализовала идею работы из дома не только для работодателей из числа белых воротничков, но и для основателей компаний. Она породила невиданный доселе в Америке вид предпринимательского YOLO, которым заразились не только бездетные инженеры в Кремниевой долине, но и менеджеры среднего возраста в пригородах, у которых зачастую было гораздо больше опыта, навыков и мудрости, чем у недавних выпускников Стэнфорда, мечтающих о Lamborghinis.

По мере снижения безработицы во время восстановления экономики Ковида риск создания новой компании снизился: не только почти наверняка можно было найти хорошую работу в другом месте в случае провала стартапа, но и работодатели с удовольствием платили премию за людей, которые были готовы пойти на такой риск. Кроме того, целый ряд компаний предоставлял практически всю необходимую поддержку любому стартапу - помимо веб-хостинга, можно было платить скромную ежемесячную плату за все, вплоть до финансового директора. В то же время офисные помещения превратились из дорогостоящей необходимости в то, что многие стартапы могли полностью игнорировать.

Мотивация для создания компании не всегда и даже не в основном финансовая. Быть собственным начальником имеет очевидные преимущества, особенно во время пандемии, когда обязательства могут неожиданно возникнуть дома. Даже династически богатые люди делают это: В мире технологий основатели, заработавшие сотни миллионов или даже миллиарды долларов на одной компании, регулярно видят, как они открывают другую - например, Дастин Московиц из Facebook основал Asana, или Джек Дорси из Twitter основал Square. Это отличные примеры того, как люди, обладающие комбинацией человеческого и финансового капитала, используют и то, и другое для создания реальной новой ценности в мире, а также большого количества новых рабочих мест.

Более распространено явление, когда основатели разбогатели на технологиях, бросили работу и переквалифицировались в "ангелов-инвесторов" - людей, предоставляющих стартовый капитал другим стартапам. В финансовом плане это редко приносит хорошие результаты, но в совокупности это дает многим небольшим компаниям большую взлетную полосу для того, чтобы понять, подходит ли их продукт рынку и может ли он превратиться в нечто великое. Жизнь инвестора-ангела не тяжела - у вас определенно есть много времени, чтобы проводить его в своем домике на пляже, если вам так захочется. Но вы все равно в некотором смысле вносите продуктивный вклад в экономику.

Все эти увольнения можно считать конструктивными, продуктивными увольнениями - увольнениями, положительно влияющими на общество в целом. Однако пандемия также привела к миллионам гораздо менее продуктивных отказов от курения - таких, которые могут иметь смысл на личном уровне, но никогда не будут отражены в улучшенных национальных счетах.

Многие люди бросили курить только потому, что у них был Covid - болезнь, которая может быть очень изнурительной и длиться месяцами, если не годами. Если вы долго страдаете от Ковида и едва можете встать с постели, не говоря уже о том, чтобы выйти из дома, то вы потеряете большую часть своей способности быть продуктивным членом общества. Другие увольнялись, потому что им нужно было ухаживать за вновь заболевшими.

В гораздо более системном плане огромное количество увольнений было связано с уходом за детьми, учитывая внезапно возникшую дополнительную нагрузку, связанную с домашним обучением. До пандемии не было ничего особенного или сложного в том, чтобы двое работающих родителей, живущих в скромном по размерам доме, имели двух или даже трех детей в школе. После пандемии это может быстро стать невозможным. Одна моя подруга рассказала мне, что ей удалось справиться с ситуацией только потому, что она заболела раком и поэтому смогла взять больничный на работе.

Присмотр за детьми - это не то, что общество обычно ценит особенно высоко. Школы, конечно, делают это, и, как правило, очень хорошо, но эта основная функция их работы почти не упоминается. Вместо этого, исторически сложилось так, что основное внимание всегда уделялось функции образования - что, несомненно, важно, но это также, что очень важно, позволяет относиться к учителям как к подготовленным профессионалам. В результате удаленное обучение стало тем, что может работать, по крайней мере, в теории: В конце концов, якобы работа учителей заключается в том, чтобы учить, а не нянчиться с детьми. Что, в свою очередь, означало, что кто-то другой должен был делать работу няни - и этим кем-то неизменно был родитель, часто тот, кто уже пытался работать на полную ставку.

Няня, если отделить ее от преподавания, - это та работа, которую часто поручают подросткам: Она требует присутствия и внимания, но не требует большого мастерства, и сама по себе не вносит большого вклада в экономический рост. Уход с прилично оплачиваемой работы для того, чтобы иметь возможность заниматься неоплачиваемым присмотром за детьми, может быть, и необходим, но это не позитивное развитие, и это не увеличит количество производительного риска, принимаемого на себя в экономике.

Есть и более традиционные добровольные увольнения - люди уходят с работы просто потому, что не хотят ее делать. Ковид ускорил и их, поскольку ухудшил многие рабочие места, особенно в сфере обслуживания. Никто особенно не хочет быть подверженным сочетанию инфекционных заболеваний и язвительных ругательств в качестве основной части своей работы в качестве раба, поэтому неудивительно, что эти рабочие места оказалось очень трудно заполнить, когда люди начали возвращаться на работу. Может быть, и есть работа получше, но для многих людей никакая работа не была более привлекательным предложением, чем одна из этих плохих работ.

Недобровольная безработица - одна из самых разрушительных вещей, которые могут случиться с человеком, но добровольная безработица - это совсем другое дело, и она стала становиться более привлекательной, чем когда-либо, во время пандемии, если судить по количеству "бездельников" на сайте r/antiwork subreddit. Есть что-то чрезвычайно приятное в том, чтобы сказать своему ужасному боссу, что вы увольняетесь - особенно если вы тот, кто имел возможность сделать это в то время, когда американская система социальной защиты была на редкость щедрой, с расширенными пособиями по безработице и общенациональным мораторием на выселение, наложенным по состоянию здоровья Центрами по контролю за заболеваниями. (После того как щедрые пособия по безработице закончились, на смену "антирабочим" увольнениям пришли "тихие увольнения", когда удаленные работники звонили по телефону и делали самый минимум, чтобы не быть уволенными).

Уход с работы или расчетливый риск быть уволенным с нее - это, в определенном смысле, признак повышенной склонности к риску. Он демонстрирует готовность идти по более неопределенному и рискованному в финансовом отношении пути, и многие работодатели "бумеров" были в целом шокированы ростом этого явления - это не то, на что они когда-либо осмелились бы пойти. Тем не менее, когда это происходит массово, это снижает общий заработок и, следовательно, количество денег, крутящихся в экономике. Такие учреждения, как Федеральная резервная система, начинают беспокоиться, когда большое количество здоровых людей трудоспособного возраста просто решают не работать: Это признак того, что экономика работает ниже своего потенциала.

Для экономистов особенно тревожно, когда по этому пути идут самые яркие таланты поколения или когда это становится заветной мечтой. И то, и другое стало реальностью во время пандемии.

В криптовалюте тысячи ранних последователей, криптоэкспертов и любителей мемов заработали достаточно денег, чтобы бросить работу и выйти на пенсию в двадцать с небольшим лет, сохранив большую часть своего состояния в биткоине, эфириуме и других криптовалютах - или, как их лучше называть, цифровых товарах. Эти монеты не хранятся в каком-то банке с дробным резервом, который выдает их нуждающимся местным предприятиям; они просто лежат там, не принося никакой экономической пользы, пока их не продадут. Владение большим количеством криптовалюты - это экономическая противоположность ангельскому инвестору: Это может быть одинаково рискованно с финансовой точки зрения, но не создает ничего похожего на те же положительные внешние эффекты для экономики в целом.

Тем временем движения #vanlife и FIRE ("финансовая независимость; ранний выход на пенсию") сошлись на идее, что если ваши ежемесячные расходы достаточно низкие, то можно выйти на пенсию в тридцать или даже в двадцать лет, имея на удивление небольшую сумму денег.

Когда кто-то увольняется с работы, он уже не ищет новую работу на рынке труда автоматически и предположительно. Вместо этого они спрашивают себя, достаточно ли у них денег (и, возможно, пассивного дохода), чтобы жить экономно либо постоянно, либо в течение нескольких месяцев или лет. Затем они сопоставляют этот вариант со стрессами, связанными с работой. Если у вас нет работодателя, то вас ничто не связывает с дорогой городской квартирой. Почему бы просто не жить в фургоне, не забывая вырезать все жалкие кусочки для своего Instagram?

Видение #vanlife гораздо шире, чем число людей, которые действительно решили пожить какое-то время в дороге. Это каждый, кто отвергает карьеристскую норму максимизации заработка и экономических возможностей на каждом шагу; кто думает о сбережениях как о том, что нужно потратить, а не о том, что нужно откладывать на гипотетическую пенсию через десятилетия в будущем. В конечном счете, речь идет о том, чтобы определить свою собственную жизнь, освободившись от ограничений, налагаемых работой, не говоря уже о беговой дорожке гедонизма, на которой каждое повышение зарплаты сопровождается ростом расходов.

В этом смысле отношение YOLO, ускоренное Ковидом, вполне соответствует антикапиталистической реакции на мировой финансовый кризис 2008 года. Это не обязательно означает сокращение расходов; на самом деле, это может означать даже обратное. Генеральный директор Rolls-Royce Торстен Мюллер-Отвос, например, объяснил свой корпоративный рекорд продаж в 2021 году тем, что покупатели видели, как их друзья и соседи умирали от Ковида, и пришли к выводу, что "жизнь коротка, и лучше жить сейчас, чем откладывать ее на потом". Но это, как правило, означает меньше работать.

В конце концов, работа - это форма отложенного потребления: способ накопления денег, которые можно использовать в будущем для покупки желаемых товаров и услуг. Для большинства людей работа на определенном базовом уровне необходима лишь для того, чтобы иметь жилье и пищу. Но одним из самых больших сюрпризов двадцатого века стало то, что когда миллионы людей стали зарабатывать гораздо больше денег, чем требовалось для удовлетворения потребностей, они не стали работать меньше. На самом деле, если уж на то пошло, они работали больше.

В эссе "Экономические возможности для наших внуков", опубликованном в 1930 году, экономист Джон Мейнард Кейнс пророчески и точно предсказал огромный рост уровня жизни в течение следующего столетия – «уровень жизни в прогрессивных странах через сто лет будет в четыре-восемь раз выше, чем сегодня»7 Он попал в точку: ВВП на душу населения в США в 1930 году составлял $8 200, если считать в долларах 2012 года; к 2021 году он вырастет в семь раз - до $59 000.

В чем Кейнс ошибался, так это в том, как все это богатство повлияет на продолжительность рабочей недели. "В течение многих последующих веков старый Адам будет настолько силен в нас, что каждому придется выполнять какую-то работу, чтобы быть довольным", - писал он, но затем добавил, что "трех часов в день вполне достаточно, чтобы удовлетворить старого Адама в большинстве из нас!". Другими словами, если вы стали в семь раз богаче, чем были раньше, вы почти наверняка сократили свое ежедневное рабочее время по меньшей мере вдвое, если не больше.

Оказалось, что это почти в точности неверно: рабочая неделя не только упорно отказывается сокращаться, но и фактически стала длиннее для самых высокооплачиваемых работников. Во времена Кейнса высокопоставленные банкиры, например, работали по знаменитой модели "3-6-3": занимать под 3 процента, давать в долг под 6 процентов, уходить в 3 часа. Они получали очень хороший доход, и у них было много времени для себя. Сегодня они почти всегда на связи, беспокоятся о рынках в других часовых поясах и работают очень долго, иногда семь дней в неделю.

Одна из проблем заключается в том, что с развитием нашей экономики удивительно сложно зарабатывать в два раза меньше денег, выполняя в два раза меньше работы. Если ваш начальник предлагает вам повысить зарплату со $150 000 в год до $175 000 в год, не так-то просто превратить это в сделку, в которой вам платят $140 000 в год, но вы работаете только четыре дня в неделю - отчасти потому, что на многих работах вообще нет часов, и от работника требуется просто быть готовым делать все, что нужно, когда это нужно делать.

Пандемия, как оказалось, стала фантастическим способом перестроить подобные ожидания, по крайней мере в США, и открыть новый спектр возможностей. На самом очевидном уровне она напомнила людям, что жизнь коротка и что они не обязательно хотят провести свои лучшие годы, прикованными к виртуальному столу. Есть страны, которые нужно исследовать, проекты, в которые нужно погрузиться, мечты, за которыми нужно гнаться; эти вещи должны быть как-то расставлены по приоритетам. Кроме того, в силу необходимости, открылась совершенно новая сфера деятельности, которая раньше казалась совершенно недоступной. Если вы можете работать из дома, в конце концов, вы можете работать где угодно.

Это не было очевидным или необходимым следствием пандемии, и это не так в других странах. Например, мечта о работе из любой точки мира существует больше в теории, чем в реальности: Большинство американских компаний испытывают глубокий дискомфорт от мысли, что сотрудники, работающие за границей, будут находиться под защитой, скажем, французского трудового законодательства. А в континентальной Европе правительства обычно перечисляют деньги работникам через их работодателей, а не напрямую, как в США. В результате было гораздо меньше увольнений, большинство людей оставались на той же работе, на которой работали все это время, гораздо меньше текучесть кадров и гораздо ниже процент увольнений. К тому времени, когда большинство взрослых прошли вакцинацию и жизнь начала возвращаться в нормальное русло, французская рабочая сила фактически увеличилась, даже несмотря на то, что число работников в Америке резко сократилось.

Исторически сложилось так, что когда кто-то менял работу, он, как правило, много говорил о том, как он рад, и как он увлечен... ну, вы знаете, вы все это уже слышали. Единственное, чего никто никогда не говорил, так это то, что они выбрали работу, потому что она хорошо оплачивается, хотя обычно именно это и было причиной.

Во время пандемии причины, которые люди приводили в качестве объяснения того, почему они устраиваются на работу, гораздо чаще становились фактической причиной, по которой люди устраивались на работу. Чувство удовлетворения от того, что ты зарабатываешь на жизнь, стало казаться гораздо более важным, особенно когда почти все работы оплачивались довольно хорошо. Рекрутерам пришлось стать рассказчиками историй, а не просто знаками доллара, и одной из главных историй, которую они стали рассказывать, была та, в которой работодатель ценит разнообразие и различия и поощряет сотрудников работать так, как им лучше всего работается, а не так, как в идеале хотел бы видеть их руководитель.

Ни одна из этих историй не является стопроцентно правдивой, но даже просто рассказывая их снова и снова, как внешним рекрутерам, так и на внутренних совещаниях, можно изменить образ мышления менеджеров. Возможно, наивно полагать, что корпоративный мир в одночасье стал добрее и мягче, но, по большому счету, это может быть правдой.

Если вернуться к вопросу о риске, то многие работники, особенно те, кто недавно пришел в рабочую силу и не усвоил ее патологии, осознали, что карьеристский путь, когда человек определяется своей профессией и своим успехом в ней, сам по себе очень рискован. Не только из-за риска того, что успех никогда не придет - хотя неоспоримо, что успех на любой работе в значительной степени зависит от удачи и того, что вы оказались в нужное время в нужном месте - но и из-за того, что ваша работа поглотит ваши лучшие годы, привяжет вас к обидному графику, возможно, даже заставит вас жить в стесненных условиях в городе с завышенными ценами, который вам не очень нравится. Как знаменито выразился английский певец/автор песен Моррисси в песне "Heaven Knows I'm Miserable Now": "В моей жизни, почему я отдаю драгоценное время / Людям, которым все равно, буду я жить или умру?".

Работодатели перекладывали подобные гедонистические риски на своих сотрудников на протяжении десятилетий, если не столетий. Но пандемия открыла возможность альтернативной основы для взаимоотношений между начальником и работником: больше свободы, больше гибкости и, в конечном счете, меньше риска разочарования и недовольства среди работников.

Многие начальники относятся к таким соглашениям с большим подозрением, возможно, по веской причине (а возможно, и по плохой). Тем не менее, по мере того, как новый договор начинает возникать независимо от этого, движимый больше требованиями снизу вверх, чем стратегией сверху вниз, он несет в себе потенциал для турбонаддува экономики за счет значительного расширения рабочей силы.

В 2007 году вышла одна из моих самых любимых экономических работ, написанная нобелевским лауреатом Джо Стиглицем вместе с Шахе Эмраном из Университета Джорджа Вашингтона и Махбубом Моршедом из Университета Южного Иллинойса в Карбондейле. Трио задалось вопросом, почему микрозаймы могут так хорошо создавать экономическую ценность, даже если они выдаются под чрезвычайно высокие проценты. В конце концов, отметили они, "Как может такая микродеятельность, как разведение кур на заднем дворе, приносить более 50-60 процентов прибыли" - сумму, которую они должны вернуть, чтобы заемщики получили прибыль после выплаты процентов по кредитам - "когда прибыль крупных вертикально интегрированных птицефабрик находится в диапазоне 20-30 процентов?".

Их ответ: Кредиты привлекли к работе женщин, которые в противном случае вообще не имели бы работы. В Гане в 1998 году менее 1 процента женщин имели официальную работу; в 2000 году в Кот-д'Ивуаре только 5,6 процента женщин работали по найму. Очевидно, что такое общество имеет крайне несовершенный рынок труда, на котором по разным причинам подавляющее большинство женщин вообще не могут превратить свой труд в деньги - до тех пор, пока не найдут микрокредитора.

Существование микрокредитов эффективно привлекает женщин к оплачиваемой рабочей силе. Если вы одалживаете деньги человеку, уже получающему доход, то либо эти деньги нужны ему для каких-то личных расходов, либо он хочет вложить их, чтобы увеличить свой доход. Высокая процентная ставка может легко перекрыть любое увеличение дохода, что делает такие кредиты непривлекательными для работников.

Однако для людей, не имеющих оплачиваемой работы, расчеты совсем другие: Микрозайм - возможно, на покупку дворовых кур, швейной машинки или другого способа зарабатывания денег - мгновенно переводит заемщика в разряд оплачиваемых. Пока вы можете выплачивать кредит из своих доходов, вы в выигрыше, поскольку до этого ваш доход был равен нулю.

Экономическая выгода от более дружелюбного отношения к работникам в целом и к женщинам в частности будет заключаться в значительном расширении рабочей силы. В Америке, о которой я пишу в начале 2022 года, уровень безработицы чрезвычайно низок, ниже 4 процентов, но и доля людей трудоспособного возраста, которые фактически находятся в рабочей силе, тоже. Коэффициент участия в рабочей силе, как известно, составляет менее 62 процентов. До пандемии последний раз он был таким низким в 1976 году, когда все еще считалось, что женщины должны сидеть дома, а не работать.

В разбивке по полу, коэффициент участия в рабочей силе для мужчин составляет около 68%, что ниже уровня, значительно превышавшего 85% в 1950-х годах. Для женщин этот показатель еще ниже - около 56 процентов. Если выразить это в цифрах, то в американской рабочей силе насчитывается около 160 миллионов человек из примерно 230 миллионов потенциальных работников. Около 70 миллионов взрослых не работают - и это число увеличилось на многие миллионы во время пандемии, когда произошел беспрецедентный всплеск добровольной безработицы.

С одной стороны, эти миллионы неработающих являются признаком именно того роста богатства, который предвидел Кейнс. Они достаточно богаты, чтобы иметь возможность не работать, и поэтому они не работают. Но это люди, которые не работают даже положенные Кейнсом три часа в день, и многие из них имеют высшее образование и финансово не обеспечены. Легко представить, что если бы они могли найти работу, которая лучше сочеталась бы с другими их обязанностями, то они бы так и сделали.

Профессиональная гибкость, которая начала входить в моду во время пандемии, является одной из мечтаний экономики феникса. Бедным женщинам в Бангладеш для того, чтобы попасть в ряды рабочей силы, достаточно было получить кредит в 50 долларов; американцам понадобится еще больше. Но теперь, по крайней мере, можно увидеть механизм, с помощью которого коэффициент участия в рабочей силе может перестать падать и снова начать расти - то, что принесет пользу всем, независимо от того, работают они или нет.

Если бы это произошло, компания действительно восстала бы из пепла: Ковид вывел из состава рабочей силы больше людей, чем даже Великая рецессия 2008 года. Большинство из них ушли не из-за увольнения, а по состоянию здоровья - государственного или частного: Так или иначе, пандемия изменила их жизнь до такой степени, что работа стала невозможной. Когда чрезвычайная ситуация в области здравоохранения закончится, останется только система, созданная на лету, несовершенная, но все же созданная, чтобы быть в состоянии приспособиться к самому разрушительному профессиональному событию со времен Второй мировой войны.

В целом, эта система сработала гораздо лучше, чем предполагало большинство наблюдателей в начале пандемии. Если она справилась с Ковидом, то, безусловно, должна справиться и с идиосинкразическими запросами и требованиями существующих и потенциальных новых сотрудников - работников, которые больше не хотят подстраивать почти все аспекты своей жизни под нужды своего работодателя. Возможно, это плохо скажется на прибыли, но не менее возможно, что массовое расширение потенциальной рабочей силы, особенно в период сдержанной иммиграции, создаст огромную, неожиданную ценность.

В результате пандемии экономика США была разрушена и восстановлена в рекордно короткие сроки. Телесериал 1970-х годов "Человек на шесть миллионов долларов" был основан на идее, что благодаря бионической технологии едва живой астронавт Стив Остин может быть восстановлен, чтобы стать "лучше, чем он был раньше. Лучше... сильнее... быстрее". Пятьдесят лет спустя наши цифровые технологии пришли на помощь экономике, которая в марте 2020 года практически остановилась. Компании, работающие по принципам, которые были бы знакомы зарплатникам семидесятых годов, были радикально перестроены, причем удивительно быстро, чтобы приспособиться к разнообразной и удаленной рабочей силе.

Ни компаниям, ни работникам нелегко адаптироваться к таким радикальным изменениям. Будут проблемы с прорезыванием зубов. Но не приходится сомневаться, что шок от пандемии поставил обе стороны на более прочную основу, когда речь идет об их будущем производственном потенциале. В ближайшие десятилетия США будут иметь преимущество перед странами, которые лучше справились с сохранением своих систем, существовавших до пандемии. Это была краткосрочная боль и разрушения - не говоря уже об объективно неприемлемом уровне смертности, - но из пепла этих разрушений восстанет феникс цифровой эпохи.

Глава 11. Армии государственного бюджета

Бернанке недавно покинул пост председателя экономического факультета Принстонского университета, чтобы получить новую работу в качестве члена совета управляющих Федеральной резервной системы. Он еще не был знаменит - председателем ФРС он станет только в 2006 году - но среди экономистов он пользовался большим уважением не только как экономист, но и как историк экономики. Его работа по истории Великой депрессии в итоге принесла ему Нобелевскую премию в 2022 году.

Задача Бернанке состояла в том, чтобы вновь приветствовать в Чикаго своего самого известного экономиста - человека, который заложил основу для полувека и более первоклассной непримиримой экономики. Это был девяностый день рождения Милтона Фридмана, и Фридман не только приехал в Город ветров из своего дома престарелых в Калифорнии, но к нему также присоединилась его соавтор Анна Шварц, которой скоро должно было исполниться восемьдесят семь лет.

Фридман и Шварц, как и Бернанке, были экономическими историками. Они начали работу над своим 860-страничным опусом "Денежная история Соединенных Штатов, 1867-1960" в конце 1940-х годов и в конечном итоге опубликовали его в 1963 году. Самая известная и важная глава, посвященная тому, что они назвали "Великим сжатием", представляла собой подробный исторический аргумент в пользу того, что Депрессия не была просто событием, которое произошло, экономическим эквивалентом землетрясения или метеорита из космоса. Напротив, она была вызвана - и в частности, вызвана плохой денежно-кредитной политикой, которая в значительной степени была результатом отсутствия руководства в центральном банке.

Речь Бернанке была в основном повторением аргументов, впервые выдвинутых Фридманом и Шварцем около сорока лет назад - то, что Бернанке назвал "ведущим и наиболее убедительным объяснением самой страшной экономической катастрофы в истории Америки". Но это было также институциональное mea culpa от имени Федеральной резервной системы. После смерти президента ФРС Нью-Йорка Бенджамина Стронга в 1928 году, сказал Бернанке, "вакуум лидерства и в целом низкий уровень квалификации центральных банков в Федеральной резервной системе стали основной проблемой, которая привела к чрезмерной пассивности и множеству плохих решений".

Бернанке закончил свою речь обещанием: "Позвольте мне закончить свое выступление, слегка злоупотребив своим статусом официального представителя Федеральной резервной системы. Я хотел бы сказать Милтону и Анне: Что касается Великой депрессии. Вы правы, это сделали мы. Нам очень жаль. Но благодаря вам мы больше этого не сделаем".

Во время мирового финансового кризиса слова Бернанке часто с презрением бросали ему в лицо. Не предотвратив финансовый крах, Бернанке оказался в состоянии бороться с ним. Но на этот раз историку экономики было чему поучиться.

Экономические пожарные, как и люди, управляющие вашей местной пожарной машиной, имеют в своем распоряжении один главный инструмент - ликвидность. ("Ликвидность" в финансах означает не что-то мокрое, а сырые доллары, легкодоступные деньги). Вы направляете ее на проблему и высвобождаете столько, сколько можете, пока кризис не закончится. Именно этого ФРС не делала во время Великой депрессии, и именно это ФРС Бернанке сделала в 2008 году совместно с другими крупными центральными банками и министерствами финансов мира.

Проблема заключалась в том, что Бернанке не только отвечал за то, чтобы направить свой пожарный рукав ликвидности на источник проблемы, которым в 2008-9 годах были в первую очередь банки. Проблема также заключалась в том, что он должен был найти всю эту ликвидность в первую очередь - пробурить скважины, если можно так выразиться.

Бернанке было легко снизить процентные ставки до нуля, но монетарная политика на тот момент все еще была слишком жесткой - в системе по-прежнему не хватало наличности. По целому ряду концептуальных и институциональных причин очень трудно снизить процентные ставки ниже нуля. В конце концов, ФРС приступила к реализации программы, которую она назвала "количественным смягчением", или QE. Вместо того чтобы просто ссужать деньги банкам практически беспроцентно, ФРС также начала скупать огромные объемы казначейских облигаций за наличные. Идея заключалась в том, чтобы привлечь больше денег в банковскую систему и тем самым в экономику в целом, а не смотреть, как некоторые из крупнейших экономических субъектов страны просто сидят на миллиардах долларов в казначейских облигациях.

В определенной степени это сработало - как и принудительная рекапитализация всех крупнейших банков Америки за счет 250 миллиардов долларов из средств Казначейства. Но и этого было явно недостаточно: Восстановление после кризиса 2008 года было болезненно медленным, в основном благодаря скупости Конгресса. ФРС делала все, что могла, но Бернанке умолял Конгресс выделять больше средств на стимулирование экономики - как и его преемница Джанет Йеллен - без особого результата.

Скупость продолжалась и во время выборов 2016 года, когда Дональд Трамп проводил кампанию по погашению государственного долга в 19 триллионов долларов. И хотя долг предсказуемо увеличился, а не уменьшился после сокращения корпоративных налогов на 2 трлн долларов, проведенного Трампом в 2017 году, общее нежелание тратить деньги осталось. Когда республиканцы контролировали Белый дом и обе палаты Конгресса, идеал малого правительства сохранился и, возможно, был сильнее, чем когда-либо.

В сентябре 2018 года, например, я был гостем на шоу Стюарта Варни на канале Fox Business. Я хотел поговорить о потенциальном государственном регулировании компаний социальных сетей, но в эфире передо мной выступал губернатор штата Арканзас, ставший пандитом на канале Fox, Майк Хакаби, который неинформативно выступал против идеи всеобщего базового дохода. Что-то заставило меня попытаться исправить в эфире его утверждение о том, что гарантированный доход снижает вероятность того, что люди найдут оплачиваемую работу. (Эмпирические данные убедительно свидетельствуют об обратном - если у вас есть базовая жизненная стабильность, обеспечиваемая гарантированным доходом, то это значительно повышает вероятность того, что вы сможете найти и сохранить работу).

Варни, надежный рупор республиканцев, немедленно дал отпор, обвинив меня в социализме и прочем. "Лучший способ избавить людей от бедности - дать им деньги", - сказал я, а когда Варни сказал, что его зрители не обрадуются моим словам, я ответил: "Это бесплатные деньги. А кому не нравятся бесплатные деньги?"

Ответ Варни был однозначным: "Люди, раздающие его. Такие, как я". Тем не менее, в течение восемнадцати месяцев сторонники Трампа, такие как Варни, с энтузиазмом приветствовали одну из крупнейших в истории планеты безусловных денежных выплат - первый раунд стимуляционных чеков на сумму 1400 долларов США для подавляющего большинства взрослых американцев.

Стимулирование Трампа стало результатом того, что правительство наконец-то прислушалось к тому, о чем экономисты и ФРС говорили на протяжении многих лет, а именно: существуют пределы того, что может сделать денежно-кредитная политика в условиях кризиса. Хотя центральные банки могут облегчить предприятиям заимствование денег, это займет много времени, чтобы проявиться в повышении финансовой безопасности, увеличении заработной платы или количества рабочих мест. Более того, это может вообще никогда не проявиться. (Когда предприятие берет деньги в долг, вполне возможно, что все полученные средства оно потратит только на выкуп собственных акций).

Прямые государственные расходы, с другой стороны, оказывают более непосредственное влияние на экономику. Если вы заплатите подрядчику 1 миллиард долларов за строительство туннеля, он потратит значительную часть этих денег, прямо или косвенно, на заработную плату. Еще лучше, если эти зарплаты "синих воротничков", предназначенные для людей, которые склонны тратить всю свою зарплату, вернутся обратно в экономику, а не превратятся в финансовые активы.

Даже в этом случае крупные дискреционные государственные расходы являются косвенными. Государственные средства идут подрядчику, который платит субподрядчику, покупающему оборудование у розничного продавца, который закупает его у производителя, который платит рабочим за изготовление данного товара. Все это хорошо для бизнеса и экономики, но если заявленная цель - помочь рабочим, то это выглядит довольно схематично. Почему бы вместо этого просто не дать американцам деньги напрямую?

К чести Красного Креста, именно это он начал делать примерно в то время, когда я посетил Роуз-Сити, штат Техас, осенью 2017 года. Я был там, чтобы снять документальный подкаст о Give Directly - благотворительной организации, основанной на принципе, что самое эффективное использование благотворительных средств - это почти всегда просто дать деньги без всяких условий людям, которым вы пытаетесь помочь. В конце концов, они лучше вас знают, что им нужно.

Give Directly была в Роуз-Сити, небольшом городке недалеко от границы Луизианы, после того, как он был разрушен ураганом Харви. Благотворительная организация была основана для помощи самым бедным и нуждающимся людям в мире, и по сей день большую часть своих денег она раздает в Кении, Уганде и других отчаянно бедных странах. Но принцип денежных переводов работает везде, и поэтому, вооружившись 2,4 миллионами долларов от Фонда Лоры и Джона Арнольда, организация раздала деньги 1594 самым нуждающимся семьям, которые я когда-либо встречал в Америке. Это 1500 долларов США на каждого - достаточно, чтобы помочь им встать на ноги или хотя бы укрепить поврежденный дом или купить одежду и еду.

Деньги оказались чрезвычайно полезными для семей, и многое в моей поездке прошло именно так, как вы ожидали. Например, я действительно видел груды бесполезной пожертвованной одежды, которая пылилась в церкви, и взял интервью у местного техасского шишки, который неинформированно (и эмпирически неправдиво) говорил о том, что если дать бедным людям деньги, то они просто потратят их на лотерейные билеты и спиртное.

Но на заднем плане происходило и другое: Красный Крест раздавал 400 долларов наличными практически всем жителям пострадавшего района - не только сотням семей, которым помогла программа Give Directly, но и почти полумиллиону других.

Я давно критикую Красный Крест, который покрыл себя, что называется, славой после урагана "Сэнди", обрушившегося на Нью-Йорк в 2012 году. Благотворительная организация была практически незаметна, казалось, что она больше заботится о пиаре, чем о помощи жертвам трагедии, и вела себя так, словно не имела ни малейшего представления о том, как организовать тысячи добровольцев и более 100 миллионов долларов пожертвований.

Однако пять лет спустя все было совсем по-другому. Вместо того чтобы пытаться найти еду и одежду, Красный Крест потратил большую часть своих усилий на раздачу наличных денег. Это не тривиально. Люди пойдут на многое, чтобы получить бесплатные деньги, о чем свидетельствует поразительный объем мошенничества с безработицей в 2020 году. Система безусловных денежных выплат должна быть достаточно строгой, чтобы предотвратить крупные случаи мошенничества и двойного обмана, и в то же время достаточно гибкой, чтобы дать деньги тем, кто нуждается в них больше всего - тем, кто потерял все, включая документы, подтверждающие место жительства и личность.

Неудивительно, что, учитывая общий хаос ситуации и тот факт, что Красный Крест был новичком в этой игре, было нетрудно найти крайние случаи, когда дела шли не очень хорошо. Некоторым людям удалось получить деньги дважды, а то и больше; другие вообще не получили денег; и, конечно, были случаи, когда волонтеры Красного Креста находили способы присвоить часть денег себе. Тем не менее, общая картина такова, что чеки на 400 долларов оказались на редкость успешными - явное улучшение по сравнению со статус-кво, когда Красный Крест собирал деньги, тратил их на вещи, которые, по его мнению, были нужны людям (одеяла, продукты питания и т.д.), а затем отправлялся на места, чтобы распределить все эти вещи. Какие бы неэффективности ни были в программе перечисления денежных средств, они меркли по сравнению с неэффективностью, существовавшей ранее. Поэтому с тех пор Американский Красный Крест продолжает использовать денежные переводы.

Когда разразилась пандемия, и правительство столкнулось с необходимостью срочно выпустить наличные деньги, чтобы спасти экономику, стали очевидны две вещи: ФРС не сможет сделать это самостоятельно, а денежные переводы без лишних вопросов являются самым простым и эффективным способом мобилизации ресурсов для Конгресса. Выдано около 300 миллиардов долларов США в чеках на 1400 долларов США - знаменитые "стимуляторы", которые впоследствии приписывали (или обвиняли) во всем, начиная от продаж фейерверков и заканчивая странными действиями с акциями GameStop. Естественно, было выделено еще больше денег для крупных корпораций и малого бизнеса, но созданный прецедент был достаточно ясен и популярен, чтобы два последующих раунда стимулирования повторили это упражнение к всеобщему одобрению.

Американцам всего политического спектра понравились стимулирующие чеки именно по той причине, которую я указал Варни - всем нравятся бесплатные деньги. Более того, жалоба Варни на то, что он платит за все это, явно не соответствовала действительности: налоги не повышались, и все финансировалось за счет заимствований, в основном у ФРС.

Денежные трансферты во многом являются консервативной политикой - политиком, который первым серьезно предложил всеобщий базовый доход, был не кто иной, как Ричард Никсон, а Милтон Фридман, консервативный экономист, которого превозносит Бернанке, предложил то, что он называл "отрицательным подоходным налогом", что означало бы практически то же самое. Наличные деньги можно считать глубоко либертарианскими по сравнению с любой другой формой государственных расходов. По сути, это уход правительства с дороги и предоставление максимальной свободы гражданам. Посмотрите, что произошло, когда политики-республиканцы выступили против последнего раунда стимулов Ковида в начале 2021 года, при президенте Байдене: хотя они выступали против законопроекта в целом, они не сосредоточили свою оппозицию на универсальных чеках.

Другими словами: В период беспрецедентной политической поляризации, в период, когда обе политические партии США не могли договориться практически ни о чем, они обе сумели найти одно и то же правильное решение огромной проблемы, стоящей перед ними, которая заключалась в том, что пандемия привела к крупному экономическому кризису. Более того, это решение было очень простым: Дать людям деньги.

Большая часть этих денег поступила в виде стимулирующих чеков; еще одна огромная часть поступила в виде кредитов для малого бизнеса, которые будут полностью прощены (и, следовательно, фактически превращены в гранты), если предприятия сохранят своих сотрудников в штате, а не уволят их.

Это решение не считалось политически осуществимым в 2009 году, точно так же, как оно считалось политически неосуществимым в Европе и большинстве других стран мира в 2020 году. В Европе было много стабилизаторов государства всеобщего благосостояния, которые срабатывали и сохраняли зарплату работникам, даже когда они не работали, - вот почему ее экономика не рухнула. Но неспособность бороться с кризисом с помощью триллионов евро фискальных стимулов также объясняет, почему европейская экономика снова начала расти гораздо более неустойчивым образом, чем американское V-образное восстановление.

Политика раздачи денег почти всем жителям страны, казалось бы, нарушает принцип "бесплатного обеда не бывает": В этом есть что-то слишком простое. Но это сработало. Америка начала расти и раньше, и быстрее, чем более консервативный в финансовом отношении Европейский Союз. И хотя не все страны могут позволить себе роскошь тратить столько, сколько хотят, чтобы выйти из экономического кризиса, удивительно большое количество стран, включая Китай, Канаду, Японию, Австралию, Великобританию и всех членов еврозоны, имеют такую роскошь. Ограничения не экономические, а политические, концептуальные и, конечно, исторические.

То, что центральные банки сделали в 2009 году, было беспрецедентным, и поэтому вызвало большое беспокойство по поводу возможных непредвиденных последствий, особенно в отношении инфляции. Одиннадцать лет спустя, когда все инфляционные страхи 2009 года оказались необоснованными во множестве стран, было гораздо легче достать ту же самую книгу, столкнувшись с потенциально еще более серьезным кризисом. Второй раз всегда легче - слишком легко, говорят люди, указывающие на инфляцию, которая действительно начала набирать обороты к концу 2021 года, а затем ускорилась в 2022 году.

Как и в монетарной политике, так и в фискальной. В 2009 году правительства тратили деньги на борьбу с кризисом - но недостаточно. В 2020 году США открыли новую страницу в том, сколько денег они готовы были потратить, и снова факт беспрецедентных действий вызвал большое беспокойство по поводу возможных непредвиденных последствий, главным образом, инфляции потребительских цен. Тем не менее, общая картина такова: государственные расходы явно сработали; если что-то и сработало, то даже лучше, чем кто-либо смел надеяться.

В целом, экономические кризисы 2008 и 2020 годов были связаны с тем, что в экономике не хватало денег. В 2020 году, в отличие от 2008 года, правительство решило эту проблему, добавив в экономику триллионы долларов. В результате экономика восстановилась так быстро, что ни цепочки поставок, ни рынок труда не смогли полностью поглотить возникший всплеск спроса, особенно спроса на товары, а не на услуги. Так появилась новая проблема - инфляция, но по сравнению с разрушительной рецессией, более глубокой, чем все, что было на памяти человечества, это было меньшее из двух зол.

Для тех, кто родился после 1990 года или около того, я должен отметить, что рецессии сами по себе не являются чем-то особенно страшным. Существует естественный цикл деловой активности; экономика растет и падает. До тех пор, пока она растет больше, чем падает, она растет в долгосрочной перспективе - два шага вперед, один шаг назад, и все в таком духе.

Работа центральных банкиров, таких как Бен Бернанке, заключается в том, чтобы минимизировать количество и размер рецессий - шагов назад - и максимально сохранить поступательное движение вперед. Как знаменито выразился Алан Гринспен в своей статье 2011 года, система свободного рынка, контролируемая современными независимыми центральными банками, проделала довольно хорошую работу по созданию стабильной экономики – «За очень редкими исключениями (2008 год, например)». К сожалению, на практике это означает, что небольшие рецессии случаются относительно редко, а масштабные, потенциально катастрофические рецессии 2008, 2020 годов остались в нашей памяти.

Однако малые рецессии, как та, которую США пережили в 2001 году, никуда не делись. Их будет больше, и, хотя это прискорбно, это нормально. Никто еще не придумал, как полностью отменить деловой цикл. Но если и когда рецессии наступают, крайне важно, чтобы они не привели к кризису.

Надежный урок на будущее заключается в том, что отныне правительствам, как в США, так и в других странах, будет гораздо проще нажать на фискальный курок и дать людям достаточно денег, чтобы они могли не только пережить зарождающийся кризис, но и начать восстанавливаться после него с максимальной скоростью.

Когда Бен Бернанке произносил свою речь перед Милтоном Фридманом в 2002 году, он признал, что экономисты теоретически знают, что делать в случае кризиса; он просто не знал, насколько трудно будет сделать это на практике. После того как он действительно сделал это один раз, второй раз сделать это стало гораздо проще. Точно так же, после того как министр финансов Стивен Мнучин выдал сотни миллиардов долларов в виде чеков на стимулирование экономики в 2020 году, для министра финансов Джанет Йеллен было относительно просто сделать то же самое в 2021 году. У нас теперь есть технология, и мы знаем, как ее использовать. Это означает, что с экономической точки зрения рационально уменьшить наш страх перед экономическими потрясениями.

Потрясения могут и будут происходить. Но я черпаю утешение в Голливуде, и особенно в сиквелах боевиков, подобных тем, которые финансировал Мнучин. (В период с 2014 по 2017 год Мнучин набрал впечатляющие сорок четыре отдельных продюсерских кредита, включая такие части франшиз, как "Бэтмен", "Чудо-женщина", "Безумный Макс" и "Лего Фильм").

В оригинальном фильме центральный банкир, столкнувшись с непреодолимым финансовым кризисом, бросается к своему надежному шкафу с патронами и начинает палить из всего, что у него есть, снижая процентные ставки до нуля. Но этого недостаточно, кризис становится все больше и больше. Поэтому нашему герою приходится изобретать новое оружие - неограниченные международные своп-линии, количественное смягчение и тому подобное. Он сражается изо всех сил и так благородно, как только может, но становится ясно, что он проигрывает и битву, и войну. Вся планета вот-вот будет потеряна... пока в последний момент Армия государственного фиска не зашевелится.

Эта потрясающая сила десятилетиями лежала в спячке, убаюканная оцепенением благонамеренных, но неверных командиров. Но они не были мертвы. В версии фильма о финансовом кризисе с героями боевиков фискальные армии оказываются способны оказать именно ту поддержку, которая была необходима центральному банкиру, чтобы предотвратить катастрофу. В конце первого фильма хорошие парни глубоко ранены, но все еще стоят на ногах и оправданно считают, что успешно спасли планету. Глядя на окружающие их обломки, безработных, выселенных домовладельцев, рост популистских выступлений, они вряд ли могут претендовать на безоговорочную победу. Но они спасли мировую финансовую систему, и результат оказался гораздо лучше, чем мог бы быть.

Затем появляется продолжение. Конечно, наш герой-центральный банкир делает стандартные вещи, пытаясь поддержать экономику перед лицом глобальной пандемии - процентные ставки почти сразу же снижаются до нуля. И новое оружие, такое как QE, тоже пускается в ход, и снова становится ясно, что его будет недостаточно.

Поэтому продолжение оказывается гораздо более сфокусированным на Фискальных армиях. На этот раз настала их очередь показать, на что они способны. И, как и в большинстве фильмов о супергероях, оказывается, что когда они действительно чего-то хотят, то в итоге оказываются сильнее и могущественнее, чем кто-либо мог себе представить. Фискальная политика действительно спасла положение в США, а ее отсутствие вызвало огромные экономические проблемы в Европе - не говоря уже обо всех странах, которые не могут занимать деньги в своей валюте по нулевым процентным ставкам. Человек, отвечавший за фискальную политику в течение всего 2020 года, заслуживает всяческих похвал. Поклонитесь, Стивен Мнучин, кинопродюсер и герой боевиков последнего времени.

Теперь, когда мы пережили продолжение, экономические кризисы вызывают значительно меньший ужас, чем до пандемии. Томительная память о Великой депрессии заставляла нас в какой-то степени беспокоиться о том, что подобное может повториться. Яйцеголовые вроде Бена Бернанке обещали, что этого не произойдет, но, в общем, они были экономистами, а экономистам верят только дураки. Затем наступил финансовый кризис, и он был ужасающим, а затем разразилась пандемия, которая, по всеобщему мнению, была еще хуже финансового кризиса.

Другими словами, мы прошли испытания, и мы нашли в себе способность противостоять экономическим кризисам, в основном просто давая людям деньги. Конечно, в будущем будут экономические кризисы, и они будут плохими. Но теперь мы знаем, как с ними бороться: У нас есть новые и потрясающие навыки.

Во время финансового кризиса 2008-9 годов такие уважаемые экономисты, как Мохамед Эль-Эриан, который в то время занимал руководящий пост в PIMCO, советовали членам семьи сразу же идти к банкоматам и снимать максимально возможное количество наличных, опасаясь, что наступит некий вид банковских каникул и будут приниматься только бумажные деньги. В 2020 году экономисты, такие как Нуриэль Рубини, начали предупреждать о "Великой депрессии" - экономическом коллапсе, еще более масштабном, чем Великая депрессия 1930-х годов. В обоих случаях определенный уровень страха был рациональным: В конце концов, опыт Депрессии показал, что политики могут катастрофически ошибаться.

Однако оказалось, что Бернанке был практически прав. Если вы поняли его в том смысле, что больше никогда не будет другого финансового кризиса или чрезвычайной ситуации в национальной экономике, то он был явно неправ. Но это было не то, что он имел в виду. Вместо этого он говорил, что центральные банки в целом, и Федеральная резервная система в частности, никогда не испортят ситуацию так, как это сделала ФРС в 1930-х годах - что теперь у них есть знания, необходимые для того, чтобы улучшить ситуацию, а не ухудшить ее. Именно это ФРС и сделала в 2008 и 2020 годах: вмешалась и сделала все, что было в ее силах, чтобы минимизировать боль от кризиса.

ФРС все еще ошибается. Ее действия были частично ответственны за кризис 2008 года, и хотя ее нельзя обвинить в пандемии, ее можно обоснованно обвинить в том, что она слишком поздно приступила к своей основной работе по усмирению инфляции, наступившей во второй половине 2021 года. Экономические циклы и даже экономические кризисы всегда будут с нами; в некоторых из них будут виноваты центральные банкиры. Новым является наличие испытанного набора антикризисных средств, которые в 2020 году оказались поразительно мощными.

Каждая страна предпочла бы иметь такое оружие, чем не иметь его. Страны, не имеющие доступа к экономическому арсеналу первого мира, бессовестно страдали во время пандемии, не имея возможности, казалось бы, из ниоткуда, тратить деньги на свое здоровье - покупку вакцин и терапевтических средств - и на восстановление экономики.

С другой стороны, теперь, когда мы знаем, насколько мощным является наше оружие, мы рискуем самоуспокоиться перед лицом явной политической некомпетентности. В следующий раз, когда случится экономический кризис или то, что экономисты, как называют "экзогенным шоком" - а он обязательно случится, - мы с меньшей вероятностью увидим такой обрыв, как в марте 2020 года, когда мировые фондовые рынки падали в обрыв под руководством Уайла И. Койота. Говоря языком супергеройского кино, паника такого рода основана на страхе, что враг, угрожающий миру, слишком велик, слишком силен, слишком неудержим - что мир ничего не может сделать для борьбы с ним.

Теперь мы знаем, что мир может что-то сделать для борьбы практически с любым мыслимым противником, рынки будут ожидать, что супергерои наденут плащи и сделают свою работу. Это разумное предположение в случае центральных банков, но оно не является разумным предположением в случае фискальных армий, которыми командуют переменчивые политики. На самом деле, как мы видели в 2008 и 2020 годах, политики, как правило, крайне неохотно идут на широкие фискальные меры, и зачастую их приходится подталкивать к действию падающим фондовым рынком. Говоря иначе: Пока рынок ожидает спасения, спасения не будет.

Это очень странная динамика, когда скучные и трезвые центральные банкиры - возможно, самая серая профессия в мире - готовы и способны перейти к немедленным действиям. Между тем, политики, которые по своей природе должны любить одаривать свининой своих благодарных избирателей, странно брезгуют раздавать деньги избирателям. Это обратная ситуация по сравнению с 1970-ми и 1980-ми годами, когда задача центральных банкиров заключалась в противодействии тенденциям правительства к свободному расходованию средств. Это даже обратная ситуация по сравнению с 1990-ми годами, когда именно "бдительные стражи рынка казначейских облигаций", а не непосредственно центральный банк, наказывали правительство за превышение допустимых пределов расточительности.

Участники рынка знают, что в будущем произойдет некий шок - это известно. Они также имеют гораздо лучшее представление о том, что они любят называть "функцией реакции центрального банка" - то есть, у них есть высокая степень уверенности в том, что в случае такого шока они знают, как отреагируют центральные банки по всему миру.

Такая степень осведомленности является новой: центральные банкиры традиционно культивировали дельфийскую мистику, в основном потому, что они хотели иметь возможность держать свои варианты открытыми. Но отказ от этой таинственности и разъяснение того, что они будут делать при различных возможных вариантах развития событий, был частью их антикризисного инструментария. (Они назвали это "перспективным руководством", и это было сделано для того, чтобы участники рынка не беспокоились о том, что повышение ставки может быть не за горами).

Известное неизвестно - это функция реакции законодателей. Рынки знают, что правительства могут действовать быстро и решительно, чтобы предотвратить кризис: Они видели, как это произошло в 2020 году. Но был ли это уникальный и особый случай? В конце концов, многие богатые правительства не реагировали подобным образом: США были чем-то вроде исключения в этом отношении и взяли большую часть бремени по запуску глобального восстановления на себя.

Возможно, что фискальный ответ 2020 года стал возможен только потому, что США оказались в очень редком положении, когда у них был президент-республиканец, имевший широкую и глубокую поддержку в своей собственной партии, не испытывавший никаких проблем с расходованием триллионов долларов, если он считал, что это поможет его популярности, и который мог рассчитывать на то, что оппозиционная партия проголосует за его законопроект.

Демократы обычно могут рассчитывать на жесткую оппозицию республиканцев любым их планам по расходованию средств, а также на влиятельное крыло фискальных консерваторов, готовых выступить против всего, что, по их мнению, может быть "слишком много", что означает, что планы демократического президента по стимулированию экономики часто будут урезаны, чтобы успокоить фискальных ястребов партии. Начиная с администрации Клинтона и далее, Демократическая партия могла заявить о себе как о партии финансовой ответственности, выставляя себя в выгодном свете по сравнению с республиканцами, которые были рады растратить триллионы на войны и снижение налогов. Многие демократы по сей день гордятся тем, что Клинтон был единственным президентом с 1969 года, который сбалансировал федеральный бюджет - достижение, которым восхищались в нескольких элитных уголках Вашингтона и Нью-Йорка, но почти нигде больше.

Противодействие масштабному стимулированию со стороны небольшой группы демократов-центристов не имело бы большого значения, если бы существовал шанс на поддержку со стороны менее ограниченных в финансовом отношении республиканцев, но на самом деле это не так. Республиканцы очень дисциплинированно выступают практически против всего, что предлагает любой демократический Белый дом. Даже при большинстве республиканских президентов, включая администрацию Джорджа Буша-младшего, которая оказалась перед лицом финансового кризиса 2008 года, на правое крыло Республиканской партии можно рассчитывать в том, что оно выступит против крупномасштабных расходов, по крайней мере, если они не связаны с войной. (Отсюда неизгладимое воспоминание о том, как министр финансов Буша Хэнк Полсон встал на одно колено, чтобы умолять лидера демократов в Палате представителей Нэнси Пелоси поддержать его план спасения экономики стоимостью 700 миллиардов долларов, после того, как республиканцы не смогли этого сделать).

Есть основания утверждать, что денежные переводы, практикуемые Красным Крестом и Дональдом Трампом, хорошо согласуются с республиканскими ценностями малого правительства. В конце концов, не так уж много бюрократии нужно, чтобы выписать чек. Однако на практике "раздача бесплатных денег" является проклятием почти для всех республиканцев, независимо от того, поступают ли эти деньги из налогов или из займов, что означает, что любому президенту-республиканцу, не названному Трампом, будет трудно предлагать это в широких масштабах.

Тогда следующий кризис вполне может напоминать один из тех фильмов о супергероях, которые начинаются с того, что главный герой зарекся от всех героических поступков, посвятив себя тихой жизни где-нибудь в сельской местности. Взрываются бомбы, рушатся города, а реакция просто пожимает плечами - мир не может рассчитывать на то, что один человек всегда придет ему на помощь. В кино этот человек всегда в итоге спасает планету. Но в следующий раз сценарий не будет одобрен Стивом Мнучиным. Если республиканцы в Палате представителей добьются своего, то при любом президенте, кроме Трампа, всепобеждающий фискальный арсенал вполне может остаться неиспользованным, и фильм очень быстро превратится из приключенческого боевика в трагедию.

Глава 12. Рассмотрите ролл «Лобстер»

Одним из главных потрясений начала 2020-х годов стало возвращение страшного общественного бедствия, о котором старейшие жители западных стран вспоминали с большим предчувствием, даже если мы, представители более молодых поколений, знали о нем лишь понаслышке. Инфекционные заболевания внезапно стали тем, о чем все знали и что всех волновало, а затем, столь же неожиданно, и инфляция.

Инфляция наступила только в 2022 году, и когда она наступила, не было недостатка в перечислении виновных в ее возникновении. Были названы три главных злодея: проблемы с цепочками поставок, вызванные пандемией; монетарные проблемы, вытекающие из фискальной политики, направленной на противодействие экономическим последствиям пандемии; и вторжение России в Украину. К ним я бы добавил четвертую: структурные изменения в экономике, вызванные влиянием пандемии на образ жизни людей.

Из двух крупнейших непосредственных факторов, способствовавших росту инфляции, один был явно связан со скачком цен на энергоносители после вторжения в Украину. Рынки нефти и газа резко выросли, особенно в Европе, но также и во всем мире. Это не только отразилось на очевидных ценах, таких как бензин и печное топливо, и повысило стоимость авиационного топлива в авиабилетах, но и способствовало инфляции цен на продукты питания. Стоит помнить: Большинство продуктов питания, которые мы покупаем, выращиваются с использованием промышленных удобрений, которые производятся с помощью процесса Хабера-Боша для преобразования энергии в полезный для растений фиксированный азот.

Вторым основным компонентом инфляции стало жилье, вызванное вызванной пандемией потребностью в дополнительном пространстве, и особенно тем, что дома пришлось расширять, чтобы в них появились рабочие места. Когда ваша арендная плата растет одновременно с ростом цен на бензин и продукты питания, это кажется неприятным даже для тех, кому повезло, что их зарплата растет такими же темпами. Более высокая зарплата должна означать, что вы можете позволить себе больше вещей, а не чувствовать себя так, будто вы бежите, чтобы стоять на месте.

И опять же, повышение заработной платы было значительной частью причины роста цен, особенно в сфере услуг. Когда цифры инфляции впервые начали достигать тревожных уровней в начале 2022 года, я считал "плохой инфляцией" расходы на продукты питания и энергию - котируемые предметы первой необходимости, чьи быстро растущие цены просто делали жизнь дороже для всех, и особенно для американцев, живущих в пригородах и за городом, у которых большие дома, которые нужно охлаждать, большие семьи, которые нужно кормить, и большие расстояния, на которые нужно ездить за продуктами. С другой стороны, когда цены в ресторанах росли, это, по моему мнению, было "хорошей инфляцией" - признаком того, что работники сферы обслуживания, находящиеся в нижней части шкалы заработной платы, особенно кухонные работники, требовали и получали более высокую оплату, что, в свою очередь, отражалось в повышении цен.

Великое увольнение сильнее всего ударило по самым низкооплачиваемым профессиям, и рестораны оказались в состоянии конкуренции друг с другом за ограниченное предложение работников. Не было недостатка в людях, желающих освободиться от кухонь и пойти поесть; вместо этого был просто дефицит работников сферы обслуживания, готовых вернуться на неприятную, плохо оплачиваемую работу, которая им не очень нравилась до пандемии. Многие рестораны были вынуждены сократить количество дней или часов, когда они были открыты; поскольку арендная плата не снижалась, это только увеличило количество денег за ужин, которые должны были пойти на оплату арендодателю.

В целом, рост цен - это предпочтительный способ капитализма снизить спрос на то, что находится в дефиците. Мой любимый ролл с омаром, блюдо лета в Новой Англии и за ее пределами, является хорошим примером: Он растет в цене, когда растут цены на омаров, но в 2022 году он подорожал даже тогда, когда цены на омаров снизились. Моя первая теория заключалась в том, что рост цен на ролл с омаром, как и на ресторанные блюда в целом, обусловлен ростом стоимости рабочей силы, но после разговора со Стивом Кингстоном, владельцем Clam Shack в Кеннебанкпорте, я изменил свое мнение на этот счет.

Сезонные рабочие Кингстона приезжают в страну по визам J1 - это иностранные студенты из таких стран, как Косово, Албания или Монголия, которые получают опыт работы в США на лето, прежде чем вернуться для продолжения учебы. Поскольку Кингстон нанимает работников по визе J1 уже двадцать лет, он хорошо ориентируется в системе и, как правило, может получить нужных ему работников по той цене, которую он готов заплатить. (В данном случае: $12,75 в час, с увеличением до $19,50 в час за "все сверхурочные, с которыми они могут справиться", что часто составляет от семидесяти до восьмидесяти часов в неделю в целом, доводя сезонный заработок до $28 000). Его работники ежедневно варят и вскрывают более тысячи фунтов омаров, добывая мясо не только для роллов из омаров на месте, в штате Мэн, но и для быстро растущего бизнеса по заказу по почте.

Во время пандемии почтовый бизнес Кингстона получил толчок к развитию благодаря одному из самых быстрорастущих бизнесов в Америке - компании по доставке элитной еды под названием Goldbelly. Когда люди не могли пойти поесть, рестораны обратились в Goldbelly, чтобы начать рассылать высококачественные фирменные блюда, предназначенные для легкого приготовления дома, примерно по той же цене, которую они заплатили бы при личной встрече. (Как человек, который пробовал роллы с омаром, приготовленные дома в Clam Shack, я могу их очень рекомендовать).

Во время пандемии бизнес Голдбелли процветал: Еда и алкоголь были двумя предметами роскоши, все еще доступными людям, застрявшим дома, и люди были готовы платить очень высокие цены за удобство и надежность. Например, мое любимое французское бистро в центре города, Raoul's, предлагало набор для приготовления гамбургеров по цене 115 долларов и набор для приготовления стейка о пуавр по цене 205 долларов и быстро раскупало и то, и другое. Наборы для приготовления роллов с омаром в Clam Shack стоили 125 долларов за четыре ролла - бизнес, который стоит развивать, учитывая, что в самом ресторане цена за четыре ролла была немного ниже - 120 долларов.

Бизнес Кингстона вырос еще больше, когда из-за Великой отставки другие рестораны в городе стали закрываться по понедельникам и вторникам, в результате чего выручка Clam Shack в эти дни была на 25 процентов выше, чем даже в самые оживленные субботы. Другими словами, Кингстон работал не покладая рук, продавая каждого омара, которого он мог сварить в свежей морской воде.

Когда это происходит, предприятие почти вынуждено повышать цены. Если стоимость труда и материалов не выросла, такое действие может показаться ценовым обдирательством или наживой. Но клиенты Clam Shack хотят не только вкусных морепродуктов, но и надежности, а также уверенности в том, что если они доберутся до побережья, то там их будет ждать вкусный ролл с омаром, а не табличка с надписью "извините, распродано, приходите завтра".

В мире с ограниченными мощностями единственный способ обеспечить такую надежность - это ценовой механизм. Сначала вы максимизируете предложение и убеждаетесь, что создаете как можно больше своего продукта. Но затем вы должны контролировать спрос, и единственный способ сделать это - поднять цену настолько, чтобы некоторые люди предпочли съесть что-то другое. Кингстон, например, продает вареное мясо омара, но он обязательно берет на 5 долларов за фунт больше, чем его местные конкуренты, чтобы сделать акцент на качестве, но также и для того, чтобы наиболее чувствительные к цене покупатели ушли в другое место, тем самым сдерживая спрос.

В современной торговле установление цен часто передается алгоритмам, которые иногда сбиваются. Почти каждый из нас сталкивался с ситуацией, когда, просматривая непонятную книгу на Amazon или пытаясь забронировать билет на самолет заблаговременно, мы видим безумную цену, возможно, в тысячи долларов, которая кажется запредельной. Это просто алгоритм делает свое дело, когда предложение невелико, пытаясь избежать полной распродажи.

Этот опыт стал гораздо более распространенным во время пандемии, особенно в индустрии гостеприимства. Запертые в своих домах, люди по всему миру хотели снова путешествовать, но глобальная туристическая инфраструктура не была к этому готова. Многие отели все еще были закрыты или не могли найти персонал; те же, кому удалось возобновить работу, часто теряли годы или десятилетия институциональных знаний и преемственности, а также пытались ориентироваться в протоколах Covid, которые неизбежно разрушали многие изящные нотки, олицетворяющие любой опыт роскоши. Такое обслуживание неспроста называется "высоким прикосновением", и его гораздо труднее выполнить, когда все прикосновения подозрительны.

И все же, перед лицом снижения качества, которое было наиболее очевидно для самих гостиничных операторов, цены только росли, росли и росли. Отели, которые в обычных условиях брали 250 или 300 долларов за ночь, при помощи алгоритмов управления доходами устанавливали цены в 1000, 1500 и более долларов.

Некоторые отели ограничили сумму, которую они взимают, решив, что они просто не способны оправдать ожидания, связанные с четырехзначной ценой за ночь. В конце концов, гостиничный номер, который кажется приятным за 300 долларов, может вызвать глубокое разочарование за 1500 долларов, а отели не любят разочаровывать своих клиентов.

С предельными ценами или без них, отели бронировали номера по удивительным ценам, и их клиенты, в целом, не были разочарованы. Поездка куда бы то ни было стоила того, сколько бы она ни стоила, а домохозяйства располагали рекордным количеством наличных денег. Рестораны обнаружили то же самое: они опасались, что их клиенты будут сопротивляться резкому росту цен, но эти опасения так и не оправдались. Цены росли, клиенты платили больше, персонал зарабатывал больше, и было установлено новое равновесие. Конечно, некоторые клиенты были вытеснены, но это была особенность, а не ошибка, в контексте бизнеса, который растягивался, чтобы обеспечить хорошее обслуживание тем, кто остался.

Экономисты говорят о "ценовой эластичности спроса" - о том, насколько может вырасти цена на что-либо, прежде чем вы больше не захотите это покупать. На протяжении десятилетий цены оставались низкими не потому, что люди не хотели платить больше, а из-за конкуренции. Я могу быть готов заплатить $1 000 за полет в Калифорнию на JetBlue, но если Delta доставит меня туда за $500, я с радостью сделаю это. После пандемии предприятия гораздо меньше стремились конкурировать друг с другом за долю рынка просто потому, что у них не было персонала для роста. Заполнение самолетов не было проблемой, проблемой было найти пилотов для полетов. В результате механизм, поддерживающий низкие цены, испарился, так же как и бережливость в целом рассеялась в пользу общего желания ухватиться за крапиву и жить как можно больше. Home Depot продает скелет для Хэллоуина за 299 долларов с аниматронными светодиодными глазами? Это будет распродано за несколько часов, спасибо вам большое - в июле.

Во время пандемии во многих местах стала появляться цитата Джона Мейнарда Кейнса: "Все, что мы действительно можем сделать, мы можем себе позволить". Это строчка из радиообращения на Би-би-си, которое он произнес во время Второй мировой войны, рассказывая о своих планах по восстановлению страны. Как рассказал Кейнс, он разговаривал с "выдающимся архитектором" о своих довольно грандиозных идеях, которые включали в себя придание "каждому значительному городу королевства достоинства древнего университета или европейской столицы". Театры, концертные залы, танцевальные залы, галереи, рестораны - все это будет построено из руин, оставшихся после войны.

Предположительно, архитектор был в восторге от всей этой новой работы, но у него также было одно большое беспокойство. "Откуда возьмутся деньги?", - спросил он великого экономиста. Кейнс просто отмахнулся от этого вопроса. В Британии есть архитекторы; у нее также есть кирпич, сталь, цемент и квалифицированные рабочие. Пока Британия была в состоянии восстанавливать, она могла себе это позволить.

Кейнс старался провести различие "между проблемой финансов для отдельного человека и проблемой для общества в целом". Вполне возможно, что человек не может позволить себе что-то, даже если в целом страна может позволить себе это сделать. Это одна из центральных идей кейнсианства. Но после 2020 года вопрос о том, что считать доступным на уровне домохозяйства, был переосмыслен в сознании миллионов людей. У многих американцев среднего класса было более чем достаточно сбережений, чтобы тратить их на развлечения. Вопрос заключался в следующем: Тратить ли эти деньги сейчас или продолжать откладывать их, чтобы потратить в будущем? Опыт жизни во времена Ковида послужил большим пальцем на чаше весов в пользу "тратить сейчас".

Казалось, что большая часть Америки вдруг начала читать Экклезиаста, книгу, написанную задолго до изобретения плана 401(k): «Итак, я похваляю наслаждение жизнью, потому что нет ничего лучшего для человека под солнцем, как есть и пить и веселиться. Тогда радость будет сопутствовать им в труде их во все дни жизни, которую Бог дал им под солнцем».

Сара Сувада, начальник смены и бариста Starbucks из Мичигана, сказала Wall Street Journal, что потратить 5 000 долларов на поездку мужа и дочери в Диснейленд - это хорошо потраченные деньги, сказав, что "воспоминания стоят дороже золота". Ее комментарии поддержала другая посетительница парка, двадцатидевятилетняя мама из Кентукки, которая считает, что «я всегда могу заработать больше денег».

Статья в WSJ была посвящена тому, как Disney зарабатывает на своих парках больше денег, чем когда-либо, даже при снижении посещаемости по сравнению с допандемическим уровнем. Алгоритмы "управления доходностью" компании были очевидны: готовность платить большие деньги была высока как никогда, и гораздо выгоднее иметь чуть меньше посетителей, платящих гораздо больше за посещение, чем культивировать объем посещений с помощью годовых абонементов. (Дисней прекратил выпуск новых годовых абонементов в 2022 году и соглашался продлевать старые только по все более высоким ценам и с все большим количеством "черных" дат).

Американцы всегда были самыми большими потребителями в мире, вооруженными позицией "мы можем себе это позволить", которая была усилена во время пандемии, когда деньги, казалось, без труда поступали отовсюду, и миллионы людей обнаружили, что они могут позволить себе не работать вообще. Многие воспользовались этой возможностью, чтобы оглянуться на свою жизнь и усомниться в том, что главным приоритетом всегда было выполнение бесконечного списка задач, которые нужно было постоянно решать, чтобы избежать нищеты и отчаяния: заплатить за жилье, поставить еду на стол, сохранить здоровье, накопить на пенсию, найти хорошо оплачиваемую работу и т.д.

Для этих людей пандемия стала тем шоком, который позволил им выйти из состояния избегания катастрофы, взглянуть на свою жизнь и понять, что у них есть приличный достаток и стабильность, а значит, у них есть возможность хоть раз следовать своим увлечениям.

Такой образ мышления по своей сути является инфляционным. Со стороны спроса это проявляется в постоянно растущей готовности платить за товары и услуги; со стороны предложения мы видим, что все меньше людей хотят работать, особенно в сфере услуг, которые необходимы для существования таких впечатлений и продуктов. Больший спрос и меньшее предложение означают рост цен - и тогда ожидание роста цен в будущем стимулирует дополнительный спрос в настоящем, поскольку люди покупают вещи сейчас, пока они не подорожали.

Стоит ли беспокоиться о такой инфляции? Мое общее мнение таково: нет, не стоит. Когда речь идет о дискреционных покупках или даже о том, что люди отказываются от работы, потому что им так хочется, инфляция цен иногда является просто способом выявить изменившиеся предпочтения страны. Было старое ценовое равновесие, а теперь появилось новое; если новое равновесие выше старого, то будет промежуточный период инфляции, и это нормально.

В более широком смысле, если ценовая инфляция является функцией почасовой оплаты труда, то это хороший вид инфляции, перераспределяющий богатство от людей с избыточным располагаемым доходом к людям, находящимся в нижней части шкалы доходов. Плохая инфляция, напротив, обусловлена ростом цен на товары: отрицательная полезность заключается в том, что дополнительные доходы направляются в нефтедобывающие страны, где совершаются убийства.

В 2022 году мы наблюдали оба вида инфляции. Но сырьевые циклы приходят и уходят. И если отбросить сырьевые товары и временные эффекты цепочки поставок, то рост потребительских цен в значительной степени был признаком выявленных предпочтений и здорового оптимизма. В тени индекса потребительских цен можно даже увидеть очертания восстающего из пепла феникса.

В своей автобиографии Агата Кристи рассказывает о своей жизни в качестве половины семейной пары среднего класса в 1919 году, зарабатывая 900 фунтов стерлингов в год в виде зарплаты и пассивного дохода. В этом не было ничего особенного - сегодня это примерно эквивалентно 65 000 долларов. Но они довольствовались горничной с проживанием за 36 фунтов в год и даже сиделкой для своего первого ребенка.

"Оглядываясь назад, мне кажется необычным, что мы думали о том, чтобы иметь и сиделку, и слугу", - пишет Кристи. «Но в те времена они считались предметами первой необходимости, и это были последние вещи, от которых мы могли бы подумать отказаться. Нам бы и в голову не пришло, например, позволить себе такую экстравагантность, как автомобиль. Только у богатых были машины».

Конечно, слуги были неотъемлемой частью жизни людей, которые сами не были слугами. Горничная Кристи зарабатывала около 2600 долларов в год в сегодняшних деньгах - уровень бедности, даже после учета платы за комнату и питание, который с тех пор справедливо объявлен вне закона.

За прошедшее столетие цена труда неуклонно росла - то есть средние заработки росли вместе с качеством жизни большинства людей. Когда американец едет в Женеву или Стокгольм и шокируется ценами в ресторанах, он видит, что происходит в более эгалитарном обществе, которое платит своим работникам нижнего уровня прожиточный минимум.

В целом, экономика улучшается, когда трудоемкие услуги становятся дороже. Из этого правила есть исключения - на ум приходит система здравоохранения США - но в целом мы хотим уйти от мира, где некоторые вещи дешевы, потому что дешев труд, и перейти к миру, где труд ценится и имеет ценность.

Во время пандемии США продвинулись в плане почасовой оплаты труда дальше, чем за многие годы до этого. Часть этих достижений была съедена инфляцией, но структурные изменения были глубокими: впервые за несколько десятилетий страна перешла от ситуации, когда работники гонялись за работой, к ситуации, когда работодатели гонялись за работниками. Более того, корпоративные прибыли оставались высокими: не было никаких признаков того, что выплата более высоких зарплат плохо сказывается на доходах фондового рынка.

Таким образом, инфляцию, хотя она, безусловно, неприятна, можно рассматривать как еще одно из тех лиминальных состояний - то, через что мы должны пройти, чтобы прийти в лучшее место. Это не всегда так - нет недостатка в экономических историях, в которых инфляция носит скорее деструктивный, чем конструктивный характер. Но потребительские цены в США росли более чем на 9% в год и в конце 1940-х, и в начале 1950-х годов, и в обоих случаях это было признаком не экономического недомогания, а скорее экономического подъема. 2020-е годы больше похожи на эти годы, чем на 1970-е, и нет причин, почему инфляция 2022 года не должна предвещать большой и широкий экономический рост, подобный тому, который наблюдался в 1950-х и 1960-х годах. Если это произойдет, Ковид сможет взять на себя часть заслуг.

Есть даже прецедент: Черная смерть вызвала резкий рост заработной платы рабочих в Средние века. Это же явление в меньших масштабах может изменить экономику труда на десятилетия.

Глава 13. Новые деньги

Деньги, как понятие, - это скользкий, протеиновый зверь. Для начала, это реальная, физическая вещь: Их можно сложить, вложить в конверт, опустить в музыкальный автомат. Это хранилище стоимости, средство обмена, единица счета. Это также обратная сторона долга, или кредита. Моя любимая статья по экономике, написанная бывшим президентом ФРС Миннесоты Нараяной Кочерлакотой, доказывает, что деньги - это память, способ общества следить за тем, кто кому что должен. Если вы читали что-нибудь об истории денег, вы можете смутно припомнить рассказы о том, что большие камни на острове Яп были деньгами, и эти камни сохраняли свою ценность и полезность как деньги даже тогда, когда лодка, на которой они находились, затонула, а камень навсегда исчез под волнами. Различия относительно природы денег лежат в основе некоторых из самых глубоких и трудноразрешимых споров в экономике - например, между австрийцами и кейнсианцами и современными денежными теоретиками.

Одно мы можем сказать точно: чем больше вы думаете об этом, тем сложнее понять деньги. Вот почему они так легко поддаются поздним ночным сеансам "быков", а также почему мы никогда не увидим времени, когда утописты не пытались бы изобрести их заново тем или иным способом или другим, будь то путем выпуска местных билетов, предназначенных для покупки соседской репы, или путем изобретения сложных игр для компьютеров, создавая рынки, которые вечно восхищают людей вроде близнецов Уинклвосс.

Однако для 99,9 процента населения деньги всегда были простыми. Это то, что вам нужно заработать, чтобы заплатить за вещи. Чем больше у вас денег, тем больше вы можете купить, сейчас или в будущем. Вы, ребята, беспокоитесь об онтологии богатства, а я буду беспокоиться о том, как заплатить за квартиру в этом месяце.

Даже во время кризисов такое представление о деньгах остается незыблемым. Я начал свою карьеру финансового блогера благодаря тому, что в течение многих лет писал о кризисах суверенного долга - вспомните Мексику в 1994 году, Корею в 1997 году, Россию в 1998 году, Эквадор в 1999 году, Аргентину в 2001 году и так далее и тому подобное. Одной из определяющих черт таких кризисов является то, что страна заняла деньги у кредиторов частного сектора (вспомните Citibank), а также напрямую у других стран (вспомните Францию), а затем оказалась в ситуации, когда она не может расплатиться со всеми полностью и в срок. Что она должна делать?

Страны-кредиторы, крупнейшей из которых часто является США, в совокупности называются Парижским клубом. У них есть особый способ думать об этом вопросе, который они формулируют следующим образом: Выручка или залог?

В рамках программы спасения страны-кредиторы позволяют странам-должникам перенести свои двусторонние долги, то есть суммы, которые они должны правительствам других стран, и даже иногда предоставляют полное списание части долга. Поскольку сумма задолженности перед другими странами таким образом уменьшается, у пострадавшей от кризиса страны появляется больше возможностей продолжать обслуживать свои долги частного сектора: облигации и кредиты, принадлежащие таким компаниям, как BlackRock или JPMorgan Chase. Таким образом, "спасение" - это не только спасение страны-должника, но и спасение частных кредиторов стран-кредиторов. Таким образом, кризис не распространяется из банковского сектора страны, попавшей в беду, на банковский сектор более богатых стран.

При bail-in, напротив, страны-кредиторы настаивают на том, что любое списание долга, которое они предлагают, должно быть встречено "сопоставимым обращением" со стороны глобальных банков и остального частного сектора. Все несут убытки, что, в свою очередь, способствует тому, что банки и инвесторы в облигации проводят домашнюю работу по странам, прежде чем предоставлять им кредиты, а не просто полагают, что если что-то пойдет не так, их все равно выручат.

В этой системе существует бесчисленное множество сложностей, о которых я не буду вам рассказывать, и споры о том, как правильно и справедливо поступить в той или иной ситуации, могут быть очень жаркими. Но общая модель проста. Существует конечный запас ценных денег, часть из которых контролируется правительствами, а часть - частным сектором. Эти учреждения готовы дать эти деньги в долг, но они хотят получить их обратно с процентами. В зависимости от того, насколько системообразующей является страна-заемщик и сколько денег она заняла, невозврат денег может привести к многочисленным кризисам в странах по всему миру, поэтому все агрессивно борются за то, чтобы получить то, что они считают своей справедливой долей из того, что может быть предложено. Деньги - это поле битвы, константа, данность; все стороны играют по их правилам.

Однако в 2008 году эта концепция денег начала рушиться. Классически, если правительство США хотело поддержать американские банки, оно делало это, поддерживая проблемных заемщиков - направляя деньги в сторону должников. Например, в конце 1980-х годов Казначейство США организовало выпуск так называемых облигаций Брейди на миллиарды долларов, названных в честь тогдашнего министра финансов Ника Брейди. Эти облигации представляли собой суверенный долг латиноамериканских стран, но они были частично гарантированы казначейскими облигациями, выпущенными США, и рефинансировали кучу сомнительных кредитов, которые, если допустить дефолт, сделали бы несостоятельной большую часть американской банковской системы.

Затем это стало стандартной схемой действий: В 1994 году, например, министр финансов Роберт Рубин открыл непонятный фонд под названием "Биржевой стабилизационный фонд" для спасения Мексики, что, конечно же, было скрытым спасением кредиторов Мексики, которые в значительной степени были американскими банками. Суть в том, что США нужна была определенная сумма денег, чтобы осуществить спасение, поэтому они пошли искать деньги, нашли их и использовали.

Во время финансового кризиса эта программа была отменена. Снова возникла огромная куча плохих кредитов - в данном случае субстандартных ипотечных кредитов. И снова, если бы эти ипотечные кредиты стали плохими, это более чем уничтожило бы капитал большинства крупных американских банков, а также многих мелких банков. Поэтому очевидным шагом было поддержать субстандартных заемщиков, реструктурировав их долги таким образом, чтобы заемщики сохранили свои дома, а банки остались на плаву.

Фактически, таков был первоначальный план: Так называемая Программа помощи проблемным активам (TARP) была разработана для покупки у банков проблемных активов, таких как субстандартные кредиты, укрепляя их капитал и одновременно давая правительству возможность продавать эти кредиты инвесторам, стремящимся по возможности избежать лишения права выкупа. Однако этого не произошло. TARP был признан слишком маленьким, чтобы спасти банки путем покупки их плохих долгов, поэтому вместо этого он был использован для спасения банков напрямую. Они сохранили свои плохие кредиты, но правительство перечислило на их счета в ФРС Нью-Йорка столько новых денег, что опасения по поводу платежеспособности практически исчезли. В один прекрасный день министр финансов Хэнк Полсон решил, что банкам нужно больше денег; на следующий день они их получили. Не все банки были рады этому, но у них не было выбора в этом вопросе. Деньги TARP были инструментом, который правительство создало и использовало для борьбы с кризисом, и банки были вынуждены принять их, хотели они этого или нет.

Вооруженное этим прецедентом, правительство США прибегло к созданию денег в начале кризиса 2020 года. В середине апреля 2020 года миллионы американцев проснулись и обнаружили, что на их банковских счетах волшебным образом появились 1 400 долларов, которые были положены туда администрацией Трампа в рамках первого плана стимулирования Ковида. США больше не подчинялись тем же денежным правилам, что и все остальные; теперь деньги подчинялись приказам, отдаваемым правительством - единственным субъектом, способным совершить такой шаг.

Доллар США - это фиатная валюта: Он выпускается и управляется властями страны, но большинство людей, в большинстве случаев, не думают об этом так. Ситуация начала меняться после финансового кризиса 2008 года. Не случайно, например, Сатоши Накамото, изобретатель биткоина, написал следующее в феврале 2009 года, когда кризис был на пике: «Коренная проблема обычной валюты заключается в доверии, которое необходимо для того, чтобы она работала. Центральному банку нужно доверять, чтобы он не обесценивал валюту, но история фиатных валют полна нарушений этого доверия». Без кризиса изобретению Сатоши было бы гораздо сложнее поразить воображение стольких технологов - и даже сам Сатоши, возможно, не вложил бы в проект столько средств, сколько вложил.

Правительство США не закончило свой проект по превращению доллара из основополагающего факта жизни в мощный инструмент политики. Доллар представляет собой вершину того, что денежный эксперт Credit Suisse Золтан Позсар называет "внутренними деньгами", то есть кредитной моделью денег, где богатство - это сумма, которую вам должны. Если у вас 100 долларов на расчетном счете в банке, то ваш актив - это пассив банка: Банк должен вам 100 долларов, которые вы можете получить по первому требованию в любое время. С другой стороны, если вы помещаете банкноту в 100 долларов в банковскую ячейку в том же банке, то это "внешние деньги". Эти деньги не являются ничьей ответственностью, кроме круговой тавтологии о том, что правительство США обещает дать вам 100 долларов, если вы предъявите им банкноту.

Подавляющее большинство долларов в мире являются "внутренними деньгами" - как правило, это деньги, которые должны какому-либо финансовому учреждению. Сюда входят все доллары, принадлежащие центральным банкам мира в качестве иностранных резервов. Бразильский центральный банк, скажем, не хранит кучи зеленых долларов в хранилище где-нибудь в Сан-Паулу; если бы это было так, он не смог бы легко использовать их для поддержки своей валюты или для любых других стандартных операций центрального банка. Вместо этого, как и все другие центральные банки, он хранит свои доллары на счете в Федеральном резервном банке Нью-Йорка.

Дело в том, что все счета, деноминированные в долларах, в конечном итоге находятся в США. Хотя, конечно, можно открыть долларовый счет в банке в Цюрихе, доллары вашего банка - те, которые он вам должен - находятся не в Швейцарии, а в Америке. Более того, многие из них хранятся на депозитах в ФРС Нью-Йорка.

Поскольку практически все финансовые учреждения должны осуществлять операции в долларах, и поскольку все доллары должны храниться в США, практически все финансовые учреждения мира находятся под надзором американских регулирующих органов. Вот почему всегда было так трудно переводить деньги, например, на Кубу и обратно, где бы вы ни жили и в какой бы валюте вы ни хотели совершать операции. У американцев есть закон, запрещающий это, и они будут без колебаний преследовать любое финансовое учреждение, нарушающее этот закон, независимо от того, американское оно или нет.

США всегда были в авангарде использования своей финансовой гегемонии в качестве инструмента внешней политики. Банков с филиалами в Лондоне столько же, сколько и банков с филиалами в Нью-Йорке, но вы не увидите, чтобы Великобритания штрафовала иностранные банки на сотни миллионов или даже миллиарды долларов за то, что они имеют дело со странами, которые не нравятся британскому Министерству иностранных дел. Несмотря на это, американцы всегда с уважением относились к принципу суверенного иммунитета. Они могут преследовать французский банк BNP Paribas за работу с контрагентами в Судане, но они не будут преследовать саму Францию.

Однако в начале 2022 года администрация Байдена, воодушевленная денежными успехами пандемии, приступила к тому, что менеджер хедж-фонда Дилан Грайс точно назвал "вооружением денег" - и направила свое новое финансовое оружие непосредственно на других суверенных государств.

Сначала Афганистан, который имел около 7 миллиардов долларов в столь необходимых резервах, когда Талибан захватил контроль над страной в 2021 году. Белый дом Байдена фактически конфисковал все эти деньги, выделив половину из них на гуманитарную помощь Афганистану, а другую половину зарезервировав для потенциальной выгоды семей американских жертв 11 сентября.

За захватом суверенного богатства Афганистана всего через пару недель последовала аналогичная операция, направленная против России, после вторжения в Украину. Суверенные "внутренние деньги" России были фактически заморожены в рамках беспрецедентных глобальных усилий по отсечению страны и ее крупных олигархов от международной финансовой системы. Везде, где было российское богатство - будь то в форме валютных резервов, банковских счетов или "внешних денег", таких как яхты или Пикассо в свободном порту Женевы, - западные правительства стремились захватить его, чтобы буквально обездолить всю страну. Непосредственным следствием этого стал взрыв внутренней экономики России, ставшей жертвой денежного оружия, обладающего поистине потрясающей силой.

Уже через неделю после вторжения России на Украину больше не было сомнений в том, что доллар и его центральная роль в международной торговле - это инструмент, который будет использоваться американскими властями в ультра-агрессивных целях внешней политики - особенно когда эти цели разделяют монетарные власти ЕС, Великобритании, Швейцарии и других стран.

На каком-то уровне с Россией просто обращались так, как обращаются с отдельными преступниками во всех юрисдикциях: их активы могли быть арестованы или заморожены. Но масштабы и объем санкций против России на порядки превышали все, что когда-либо наблюдалось в уголовном преследовании, и были гораздо более сопоставимы с теми суммами, которые правительства тратят на войны или пакеты стимулов. (Чтобы представить ситуацию в перспективе: Стимулирование пандемии в России в 2020 году составило около 70 миллиардов долларов, в то время как резервы центрального банка, ставшие бесполезными в результате санкций в 2022 году, были примерно в десять раз больше этой суммы).

Западные правительства имели даже больший контроль над денежными и торговыми потоками, чем можно было бы предположить при узком прочтении официальных санкций. Финансовые учреждения и крупные государственные компании по своей природе консервативны; поскольку в санкционный список ежедневно добавлялись новые российские лица и компании, никто из них, скорее всего, не захотел бы вести дела даже с вполне легальными и законными российскими клиентами или покупателями. Даже когда России было разрешено продавать нефть, например, найти желающих ее купить было крайне сложно.

Изменение восприятия денег, превращение их из основополагающей единицы экономического существования в неустойчивый боеприпас, происходило на фоне инфляции, превышающей все, что наблюдалось в течение сорока лет, - инфляции, вызванной пандемией. Инфляция, как никакое другое экономическое явление, подрывает доверие к деньгам, а когда Россия вторглась в Украину, оно было очень высоким, благодаря тому, как "Ковид" нарушил цепочки поставок, а также чрезмерной фискальной и монетарной реакции правительства. Война в Украине только усугубила ситуацию, вызвав скачок цен на товары и еще большее нарушение цепочек поставок, поскольку корпорации оказались вынуждены избегать самой большой страны в мире и даже не летать над ней.

Деньги стали центральной частью "новой ненормальности" - чего-то, что почти все принимали как должное, но что вдруг стало казаться похожим на семена помидора и стремилось ускользнуть от любой попытки его постичь. Что значат деньги, когда в один прекрасный день на вашем банковском счете может появиться 1400 долларов, а на следующий год ваша зарплата уменьшится на 7 процентов только из-за инфляции? В эпоху неожиданностей миллионы людей пришли к пониманию того, что деньги - это условность, социальная конструкция, а не объективная реальность. В обществе, которое на протяжении десятилетий было сосредоточено на всемогущем долларе, это было, мягко говоря, обескураживающим. Пандемия изменила мировое (или, по крайней мере, американское) представление о деньгах как таковых.

Доллар по-прежнему сохранял свою гегемонию в качестве мировой резервной валюты, а также сохранял свою полезность в качестве меры относительного богатства. Когда я впервые переехал в США из Великобритании в середине 1980-х годов, я быстро понял, что социальные классы здесь гораздо проще: Чем больше у вас было денег, тем выше был ваш социальный статус. Люди оценивали себя по тому, сколько денег они зарабатывают или имеют, и направляли свою жизнь на их максимизацию.

К тому времени, когда разразилась пандемия, все стало гораздо сложнее: обида вытеснила стремления правых, в то время как левые лозунги типа "каждый миллиардер - это провал политики" поразили воображение поколения, которое с удовольствием называло себя социалистическим. Концепция общего мира и процветания казалась наивной в посттрамповском мире стен и пограничного контроля, и довольно скоро сам доллар стал использоваться для того, чтобы еще больше отдалить страны друг от друга, а не сблизить их.

Технократы тоже изменились. Два человека, которым поручено защищать первенство и стабильность доллара, - это секретарь Казначейства и председатель Федеральной резервной системы, и эти два человека вполне недвусмысленно дали понять, что их беспокоят более важные вещи, чем концептуальный статус доллара. Конечно, была пандемия; была неспровоцированная война в Европе, развязанная ядерной державой; и затем была широкая направленность фискальной и монетарной политики в США, которая впервые сосредоточилась на бедных в той же степени, что и на богатых, и на цветном населении в той же степени, что и на белом большинстве.

В Федеральной резервной системе, например, классическая роль центрального банка - "уносить чашу с пуншем, когда вечеринка только начинается", по словам бывшего председателя ФРС Уильяма Макчесни Мартина - была признана как, по сути, уносить чашу с пуншем как раз в тот момент, когда чернокожим американцам собирались предложить хорошую работу. Для того чтобы начать противодействовать десятилетиям системного расизма, встроенного в глубинные структуры экономики, ФРС должна была заявить - и заявила, - что при необходимости она будет готова наблюдать инфляцию выше целевого уровня в течение нескольких лет.

В этом смысле традиционная мудрость самых влиятельных технократов Америки, возглавляемых республиканцем Джеем Пауэллом в ФРС, представляет собой резкий отход от эры "твердых денег" Клинтона-Рубина-Гринспена, вместо этого создавая степень неопределенности в отношении статуса доллара, которая усилилась благодаря риторике о биткоине и других денежных альтернативах. Даже люди, которые не купились на мечту о биткоине, все равно могли считать, что криптовалютные евангелисты имеют свое мнение о фиатных валютах. Такие люди начали задаваться вопросом, насколько стабилен доллар на самом деле, особенно когда теоретики заговора "аудит ФРС" делали все возможное, чтобы раздуть пламя недоверия.

Доллар по-прежнему остается самой могущественной валютой в мире. Возможно, он немного шатается по краям, но он даже не тлеет, не говоря уже о пепле. При этом недоверие к доллару резко возрастает, как и недоверие почти ко всем институтам, и это недоверие по понятным причинам быстро росло во время пандемии. В свою очередь, это затруднит работу ФРС.

Основная задача любого независимого центрального банка - держать инфляцию под контролем. Однако это легче сказать, чем сделать. У ФРС и других центральных банков есть только две вещи, которые они могут использовать для снижения инфляции, как только она появляется. Первое - это процентные ставки; второе - авторитет самого учреждения. И есть основания полагать, что последнее более важно, чем первое.

Единственное, чего не хочет ни один центральный банк, - это чтобы вышедшая из-под контроля инфляция стала самоисполняющимся пророчеством - явление, которое иногда называют "спиралью цен на заработную плату". В неинфляционной экономике цены в основном статичны. Но как только предприятия и частные лица начинают ожидать инфляции в ближайшие месяцы, они ожидают, что все цены - включая заработную плату - будут неуклонно расти.

Допустим, я управляю заводом, который превращает звездочки в виджеты. Если я ожидаю, что в следующем году мне придется платить больше за звездочки, это означает, что в этом году мне придется повысить цену на свои виджеты, чтобы иметь деньги, необходимые для оплаты возросшей цены. Таким образом, цена на виджеты повышается сегодня, просто в результате моих инфляционных ожиданий относительно того, что произойдет завтра.

Нечто подобное происходит и с заработной платой. На протяжении большей части моей карьеры моя зарплата была предположительно статичной. С другой стороны, в условиях инфляции компаниям трудно сказать сотрудникам, что их зарплата не будет идти в ногу с инфляцией, и полуавтоматическое повышение зарплаты начинает происходить ежегодно, не считая повышения по результатам работы и продвижения по службе. Естественно, компании должны повышать цены не только для того, чтобы иметь возможность платить более высокие цены поставщикам комплектующих, но и для того, чтобы иметь возможность платить более высокие цены поставщикам рабочей силы - своим работникам. Таким образом, укореняется спираль "заработная плата-цена".

Одна из самых важных вещей, которую может сделать центральный банк, - это управление ожиданиями. Если глава центрального банка - трезвый и надежный человек, который может убедительно пообещать, что инфляция в следующем году будет низкой, то у предприятий гораздо меньше шансов повысить цены сегодня. Важна не столько способность центрального банка сдерживать инфляцию, сколько наличие широкой веры в эту способность. Повышение процентных ставок хорошо работает, когда оно убеждает предприятия в том, что инфляция не будет среднесрочной проблемой; оно гораздо менее эффективно, когда это не так.

Таким образом, пандемия значительно усложнила работу ФРС, снизив эффективность канала ожиданий в сдерживании инфляции. Простое утверждение о том, что инфляция будет сдерживаться, больше не является самоисполняющимся пророчеством, и на самом деле рискует еще больше подорвать доверие к центральному банку, если прогноз не сбудется.

Ковид не был единственной причиной этой проблемы. Финансовый кризис, война в Украине, вновь появившаяся инфляция, даже непрекращающиеся нападки Дональда Трампа на председателя ФРС Джея Пауэлла - все это способствовало росту подозрений в том, что доллар и ФРС - это не те вещи, которым всегда можно доверять. Но Ковид, в частности, создал атмосферу, в которой люди начали ожидать неожиданного, в которой недавняя история была ужасным путеводителем по ближайшему будущему, и в которой ранее успокаивающие технократические заверения были встречены с беспрецедентной степенью подозрительности и даже предчувствия.

Военное время наводит тоску - как и худшие дни пандемии, оно характеризуется необходимостью повышенной бдительности и постоянным реальным риском, что безвременная смерть настигнет вас, несмотря на все меры предосторожности, которые вы пытаетесь предпринять. Такой страх, как правило, мешает сосредоточиться на долгосрочных планах или проектах. Мир бизнеса похож на это: самые крупные, сильные и инновационные компании мира, как правило, базируются в стабильных, предсказуемых экономиках. Навигация по переменчивой денежной системе - это работа на полный рабочий день, и она оставляет меньше места для дальновидной корпоративной стратегии.

Если стабильность и гегемония доллара перестанет быть базовым предположением и начнет превращаться в низкосортный или даже высокосортный источник беспокойства для делового мира, это приведет к эрозии одного из ключевых сравнительных преимуществ, которые американские компании исторически имели перед своими иностранными конкурентами.

Пострадают не только американские компании. Глобальные транснациональные корпорации глубоко укоренились в долларовой системе и пострадают не меньше. Но, по крайней мере, у них будут ресурсы, чтобы иметь возможность нанять новых сотрудников для борьбы с этим новым источником риска. Более мелкие компании, как в США, так и за их пределами, могут оказаться в гораздо большей степени выброшенными на берег из-за денежных колебаний, имея гораздо меньше возможностей для их преодоления.

С другой стороны, то, что плохо для крупного бизнеса, в конечном итоге может оказаться полезным для реальных людей. Причины денежной нестабильности времен пандемии были также просто благими целями на гуманитарном уровне - будь то поступление денег на банковские счета американцев, когда они больше всего в них нуждались, или использование международной финансовой системы в качестве ненасильственного средства наказания неспровоцированной агрессии Владимира Путина.

В целом хорошо, если правительства в целом и правительство США в частности имеют возможность в полной мере использовать свои монетарные полномочия. Демонстрация силы в денежной форме, которую мы увидели после вторжения России в Украину, была таким ответом, который ни одна сверхдержава не захотела бы снять со стола - сильным, эффективным, но в то же время не допускающим перестрелки между НАТО и Россией, которая могла бы закончиться, в буквальном смысле, глобальным уничтожением. Стоимость такого действия на порядки ниже, чем стоимость настоящей войны, как с финансовой точки зрения, так и с точки зрения человеческих жизней. Если по прочности доллара был нанесен удар, то подумайте о том, что он действует примерно так же, как сминаемая зона в автомобиле. Если он защитил жизни бесчисленных потенциальных жертв Третьей мировой войны, то это достойный компромисс.

Центральные банкиры мира, и в первую очередь Федеральная резервная система, стремятся стабилизировать свои валюты и искоренить инфляцию. Попытка стать более внимательными к нуждам маргинализированных сообществ все еще имеет место, но она всегда будет менее важной, чем главный мандат по обеспечению стабильности цен. До пандемии эта ценовая стабильность воспринималась как нечто само собой разумеющееся, и ФРС могла говорить о том, что не против превышения целевого уровня инфляции в течение года или двух, если это поможет жертвам структурного расизма. Теперь неясно, остается ли у них такая роскошь.

Пандемия и инфляция не сожгли американскую денежную систему в пепел, это далеко не так. Доллар остается сильным - что проблематично для транснациональных компаний, чьи доходы за рубежом неуклонно сокращаются в долларовом выражении из-за валютного эффекта. Тем не менее, есть неоспоримое ощущение, что денежные пески сдвинулись под нами, и что мы уже далеко не на той твердой почве, которую, оглядываясь назад, мы самодовольно занимали в течение последних нескольких десятилетий.

Хорошая новость заключается в том, что мы нашли новый важный инструмент внешней и даже внутренней фискальной политики. Плохая новость заключается в том, что это делает капитализм гораздо более трудным. Капиталисты преодолевали гораздо более серьезные препятствия, чем это, но если смотреть вперед, то победители новой ненормальной экономики - фениксы грядущих десятилетий - несомненно, должны обладать некой новообретенной способностью ориентироваться в протеиновых валютах.

Глава 14. Неравенство

Каждый год, начиная с 2007 года, Всемирный экономический форум выпускает доклад "Глобальные риски", приуроченный к его ежегодной встрече в Давосе. Это большая неделя для достойных докладов, многие из которых сопровождаются пресс-конференциями в роскошном отеле в сонном альпийском городке, который ежегодно превращается в лихорадочную зону плутократической тусовки. Это "Перспективы занятости в мире" Международной организации труда, "Барометр доверия" Эдельмана, отчет о неравенстве Oxfam и т. д.

Все эти издания, кажется, становятся толще с каждым годом, поэтому они всегда очень стараются поместить самые важные новости в ярких цветах на переднем плане, где их может заметить VVIP, посвятивший тридцать секунд пролистыванию документа, на составление которого у десятков людей ушел целый год.

Формат отчета "Глобальные риски", по крайней мере, в течение первых четырнадцати лет его существования, был в основном фиксированным. В нем перечислялись пять основных рисков, с которыми сталкивается мир, по двум осям: наиболее вероятный и наиболее опасный. Пандемия никогда не входила в пятерку наиболее вероятных рисков, но она была четвертым наиболее опасным риском в 2007 году и пятым наиболее опасным риском в 2008 году.

Как наиболее вероятные, так и наиболее опасные риски значительно меняются каждый год. Это не означает того, что вы можете подумать, - что сами риски невероятно изменчивы. Большинство рисков - не только риск пандемии, но и такие вещи, как стихийные бедствия, глобальное старение или выбросы парниковых газов - на самом деле не претерпевают значительных изменений из года в год.

На самом деле меняются не столько сами риски, сколько степень заботы о них давосской элиты. Загляните под капот отчета, и вы обнаружите, что, хотя он подготовлен крупными страховыми компаниями, чьи средства к существованию зависят от способности количественно оценить вероятность и серьезность больших рисков, фактические результаты получены в результате так называемого "Опроса восприятия глобальных рисков", в котором 841 "лидера бизнеса, правительства, гражданского общества и мыслителей" из "многосторонних сообществ Всемирного экономического форума" просят заполнить анкету с вопросом о том, что их больше всего беспокоит.

Поэтому, вероятно, неудивительно, что после того, как в 2009 году пандемии исчезли из чарта, они вновь появились на один год под несколько измененным названием "инфекционные заболевания". Это был 2015 год, сразу после вспышки лихорадки Эбола в Сьерра-Леоне и Либерии.

Методология отчета в значительной степени объясняет, почему "неравенство доходов" появилось из ниоткуда и возглавляло список три года подряд, с 2012 по 2014 год. Это были годы, когда вялое восстановление экономики после мирового финансового кризиса в сочетании со здоровой рыночной прибылью для давосских ультрабогачей сделали рост неравенства невозможным для игнорирования, по крайней мере, в течение тридцати шести месяцев или около того. Затем, после того как неравенство стало невозможно игнорировать, оно было быстро проигнорировано: Неравенство больше никогда не появлялось на графике.

Может быть, это потому, что после 2016 года худшие последствия неравенства доходов уже проявились, и на тот момент мало кто мог сделать, чтобы решить эту проблему. Народное недовольство элитами привело к распаду Европейского союза, к Brexit, а затем привело Дональда Трампа к президентству в США.

Можно даже утверждать, что финансовый кризис 2008 года вызвал пандемию Ковида, на что лишь вскользь намекает диаграмма глобальных рисков Всемирного экономического форума. По своей природе финансовые кризисы обычно приводят к медленному и болезненному восстановлению, что мы и наблюдали в годы, последовавшие за 2009 годом, в сочетании с поразительным подъемом на рынках акций, облигаций и недвижимости благодаря нулевым процентным ставкам.

Это заметное усиление неравенства создало основу для Brexit и Трампа, а одним из первых действий Трампа стало расформирование подразделения Совета национальной безопасности по глобальной безопасности здравоохранения и биозащите. Том Боссерт, советник по безопасности, который больше всех настаивал на стратегии биозащиты от пандемий, полностью покинул государственную службу, как и Тимоти Зимер, который отвечал за реакцию США на пандемию. В то же время агрессивная позиция Трампа в отношении Китая означала, что две сверхдержавы в значительной степени прекратили сотрудничество по вопросам здравоохранения, и ни один американский сотрудник из Центра по контролю за заболеваниями, да и вообще откуда бы то ни было, не участвовал в первоначальном ответе Китая на вспышку Ковида в Ухане.

Контрфактуалы всегда опасны, но вполне возможно, что полномасштабное подразделение США по борьбе с пандемией при относительно дружественном Китаю президенте Хиллари Клинтон могло бы помочь китайским властям пресечь вспышку в Ухане в зародыше и/или значительно замедлить ее международное распространение. По крайней мере, при президенте, который не верил в то, что магическое мышление заставит вирус исчезнуть, вирус распространялся бы в Соединенных Штатах менее быстро.

Covid появился на международных экранах слишком поздно, чтобы попасть в отчет ВЭФ о рисках 2020 года, в котором на странице 76 упоминались только "вспышки новых инфекционных заболеваний, таких как SARS, Zika и MERS". В следующем году Covid уже не был риском, а стал тем, что в отчете классифицируется как "явная и настоящая опасность", наряду с такими вещами, как "цифровое неравенство", "террористические атаки" и "ущерб окружающей среде".

С одной стороны, глупо пытаться сравнивать между собой такие разные риски, как неравенство доходов и глобальная термоядерная война, наблюдать за их ростом и падением в рейтинге ВЭФ, как будто они являются соперниками в какой-то великой борьбе за риск. С другой стороны, как антропологическое упражнение, мониторинг рейтингов весьма информативен. Даже после пандемии элита Давоса не особенно беспокоилась о неравенстве - у них были более срочные заботы, такие как, например, пандемия.

Факт, однако, заключается в том, что пандемия значительно усугубила глобальное неравенство практически по всем мыслимым масштабам и осям - внутри стран, между странами, между сильными и бессильными, между богатыми и бедными, севером и югом, черными и белыми, мужчинами и женщинами, больными и здоровыми. Поскольку в мире происходила чрезвычайная ситуация в области общественного здравоохранения, ухудшение ситуации не было замечено, как, возможно, следовало бы - хотя, как мы видели с 2012 по 2014 год, даже когда об этом вспоминают, это вряд ли означает, что власть имущие будут что-то предпринимать.

Отчасти это связано с тем, что власть имущие составляют большую часть проблемы. Одной из глубоких форм неравенства является отклонение от равенства в смысле "все люди созданы равными" - идея о том, что каждый гражданин имеет те же права, привилегии и достоинства, что и любой другой гражданин. Эта идея, наиболее известная и остроумно выраженная Томасом Джефферсоном в Декларации независимости, может быть прослежена по крайней мере до "Двух трактатов о правлении" Джона Локка, опубликованных в 1688 году.

Достижением Локка было уничтожение позиции его интеллектуального оппонента, сэра Роберта Филмера, который провозгласил, что люди рождаются в рабстве, в рамках уже существующей иерархии с Богом на вершине и земным сувереном на один уровень ниже. (Локку помог в его борьбе тот факт, что Филмер был мертв уже двадцать семь лет, когда его проавторитарный трактат был наконец опубликован под названием "Патриархия" в 1680 году). Сторона Локка могла стать "самоочевидной", по крайней мере для Томаса Джефферсона, к моменту написания Декларации в 1776 году, но она определенно не была самоочевидной до 1688 года. По правде говоря, это не было самоочевидным и для Джефферсона, человека, который в течение своей жизни владел и претендовал на господство над более чем шестью сотнями порабощенных людей.

Даже сегодня сила преамбулы Джефферсона заключается скорее в ее риторической силе, чем в ее эмпирической доказуемости. Неравенство окружает нас повсюду, от рождения до смерти; оно встроено во все государственные системы мира. (Соединенные Штаты, конечно, не считают, что все люди созданы равными; на самом деле они делают все возможное, чтобы отказать в преимуществах гражданства США подавляющему большинству людей в мире). Однако и Джефферсон, и большинство современных американцев могут разглядеть за неравенством локковский идеал - "состояние природы", где действительно все равны, и никто не превосходит и не уступает никому другому. Члены такого общества могут коллективно, в своих собственных интересах, сформировать некое правительство снизу вверх, как это сделал Джефферсон в 1776 году. Такое правительство получает свою легитимность от согласия управляемых, а не от какого-либо Бога или суверенного наследства.

Пандемия совпала с одним из крупнейших откатов от такого согласия на современной памяти, а возможно, и послужила прикрытием для него. Если все страны существуют где-то на локковском спектре, то многие из крупнейших - в первую очередь Китай, самый большой из всех - заметно сдвинулись в сторону авторитарного конца, в сторону от свободы и демократии.

Китай, конечно, никогда не был демократическим, и геноцид уйгуров в Синьцзяне предшествовал вспышке, начавшейся в Ухане в конце 2019 года. Тем не менее, президент Си Цзиньпин в полной мере воспользовался пандемией , чтобы усилить слежку, еще больше ограничить свободу слова и даже запретить видеоигры для всех, кто не достиг восемнадцатилетнего возраста, за исключением одного часа в день по выходным и праздникам.

Китайская стратегия "нулевого Ковида" была чрезвычайно жесткой. Власти регулярно изолировали людей на ночь, где бы они ни находились - в магазине Uniqlo, в незнакомом офисном здании - только по подозрению в том, что они могли контактировать с кем-то, кто был заражен вирусом. Женщина, идущая на второе свидание, оказалась на тридцать дней запертой со своим спутником и его родителями, когда их город внезапно закрыли. Власти Сианя перевели более 45 000 человек на государственный карантин во время одного закрытия.

Одна больница отказалась принять пациента с болями в груди, поскольку он находился в зоне среднего риска; он умер от сердечного приступа. Осторожность больницы легко объяснима - достаточно посмотреть на пятнадцатимесячные тюремные сроки, назначенные двум врачам, которые лечили пациентов без соблюдения правильных протоколов Covid.

Сверхжесткая политика изоляции, часто проводимая группами патриотически настроенных добровольцев, была усилена полным запретом на любую критику этой политики в социальных сетях, не говоря уже о беспристрастном журналистском освещении. Такая цензура помогла укрепить контроль Коммунистической партии Китая не только над тем, как живут ее граждане, но даже над тем, как они думают.

Наиболее примечательным и шокирующим для западных наблюдателей является то, что Китай использовал годы пандемии для расширения этого контроля не только на материке, но и в Гонконге. Согласно китайско-британскому договору "одна страна, две системы" от 1994 года, Китай обещал, что будет продолжать разрешать демократию и свободу слова в городе до 2047 года, но затем, в 2020 году, китайское правительство фактически разорвало этот договор, приняв широкий закон о национальной безопасности, который дал Пекину полную власть над городом с 7,5 миллионами свободолюбивых людей. Противодействие этому закону было громким и продолжительным, но также бесполезным: к концу 2021 года демократическая оппозиция и продемократическая пресса были фактически уничтожены, мемориальная статуя на площади Тяньаньмэнь в Университете Гонконга была бесцеремонно демонтирована, а город полностью утратил свой статус космополитической базы для путешественников на западном берегу Тихого океана.

Используя свою политику "нулевого ковида" в качестве причины, Китай заставил всех посетителей, а также всех гонконгцев, прибывших из-за рубежа, провести двадцать один день на карантине в гостиничном номере за свой счет, прежде чем им разрешили въезд в город. Номера в специально отведенных для карантина гостиницах варьировались от помещения площадью 100 квадратных футов в отеле Bridal Tea House за 490 гонконгских долларов (63 доллара США) за ночь до люкса площадью 1 785 квадратных футов в Mandarin Oriental за 55 000 гонконгских долларов за ночь - около 150 000 долларов США за все двадцать одну ночь пребывания. Где бы вы ни остановили свой выбор, ключ-карта срабатывала только один раз, и выход из номера был основанием для немедленного ареста.

Учитывая многовековой статус Гонконга как антрепота, сравнительным преимуществом которого всегда была непревзойденная сеть связей с другими городами и странами, ограничения на въезд в Гонконг упирались прямо в сердце его идентичности и делали город значительно менее привлекательным местом для жизни и ведения бизнеса, особенно для англоговорящих международных финансистов, которые могли жить где угодно. Это была особенность, а не ошибка, как считали в Пекине. Если вы управляете страной, которая жестко контролирует индивидуальное самовыражение, вы не особенно хотите, чтобы большое количество богатых западных людей, и особенно детей богатых западных людей, прививали вашей молодежи идеи свободы и демократии. Вы также не хотите, чтобы существующее население слишком легко перемещалось туда-сюда между Гонконгом и Ванкувером, Лондоном, Сиднеем, Нью-Йорком или Тайбэем, тем самым постоянно напоминая о том, что Гонконг так болезненно потерял, когда Пекин взял власть в свои руки.

Гонконг сохранил свою полностью конвертируемую валюту, а также правовую систему, на беспристрастность которой в коммерческих спорах могли рассчитывать иностранные инвесторы, поэтому он в значительной степени сохранил свой статус финансового центра. Это было частью расчетов Си: По мере того как подъем Китая помог Пекину и Шанхаю укрепить свои позиции среди важнейших мировых финансовых центров, стало ясно, что свобода и демократия далеко не всегда являются необходимыми условиями для финансового успеха. В любом случае, Китай стал достаточно богатым, чтобы позволить себе ограничить некоторые формы создания богатства, если это укрепит позиции Коммунистической партии. Именно поэтому Си начал закручивать гайки в отношении отечественных технологических миллиардеров и прекратил практику листинга акций китайских компаний на Нью-Йоркской фондовой бирже, причем примерно в то же время, когда он наводил порядок в Гонконге.

То, как авторитаристы по всему миру укрепляли власть во время пандемии, напомнило мне о том, как люди уходили с высокооплачиваемой работы, осознав, что деньги не делают их счастливыми: В обоих случаях богатые и влиятельные люди отказывались от денег ради чего-то еще более желанного. Везде, где происходил крен в сторону авторитаризма, экономика неизменно страдала, но, похоже, это воспринималось как цена, которую правительство, по крайней мере, было готово заплатить за укрепление власти. В конце концов, это всего лишь деньги.

Например, Венгрия и Польша, обе страны-члены ЕС, увидели ухудшение состояния своих экономик после того, как они стали очень похожи на однопартийное правление правых силовиков. Обе страны также создали коррупционный аппарат, который помог смягчить любые экономические потери для самих архитекторов автократии. Турция пошла еще дальше при президенте Реджепе Тайипе Эрдогане, который доказал свою полную способность разрушить национальную валюту и экономику для укрепления своей власти над всеми гражданскими институтами.

В более бедных странах впервые за несколько десятилетий стали обычными прямые перевороты. Менее чем за год, с середины 2021 по начало 2022 года, произошли успешные перевороты в Мали, Буркина-Фасо, Гвинее и Судане, а также попытки переворотов в Нигере и Мьянме. В Чаде попытка восстания не привела к установлению нового режима, но удалось убить президента Идрисса Деби.

Самым историческим событием стало вторжение России в Украину в феврале 2022 года - шокирующе немыслимый акт до пандемии, который был настолько неожиданным, что в то утро, когда это произошло, индекс московского фондового рынка упал на 50 процентов по сравнению с и без того низким уровнем. (Сила внутридневных движений рынка не столько дает представление о том, насколько значимым является то или иное событие, сколько указывает на то, насколько неожиданным оно было).

Во всех этих случаях вирус действовал как катализатор. Как сказал Иосиф Сталин, "одна смерть - это трагедия; миллион смертей - это статистика". Пандемия вызвала миллион смертей к сентябрю 2020 года, затем еще миллион к январю 2021 года, еще миллион в апреле следующего года, еще миллион в июле, и еще миллион в октябре. Миллионы просто продолжали прибывать, продолжающаяся трагедия была настолько огромной, что ее почти невозможно было осмыслить.

Эффект был ошеломляющим и не мог не подорвать либеральную мечту либералов после Второй мировой войны о международном порядке, основанном на всеобщем уважении индивидуальных прав человека. Когда такие страны, как Новая Зеландия, закрывались и отгораживались от остального мира, чтобы защитить жизни своих граждан, это выглядело как благородный жест, основанный на локковском идеале индивидуального равенства. Если какой-то значительный процент вашего населения умирает без необходимости, когда вы как глава государства могли бы предпринять шаги, которые предотвратили бы эти смерти, это ставит вас в отчаянное моральное положение.

Однако лидеры крупных стран - Трамп, Путин, Болсонаро, Джонсон - не испытывали терпения по поводу этических головоломок, связанных с проблемой тележки. Они знали, что пока некоторые смерти неизбежны, невозможно связать смерть каждого отдельного человека с принятыми ими решениями. Конечно, этого человека могла спасти более агрессивная политика правительства, но, с другой стороны, его могли и не спасти. Кто может сказать.

Здесь определенно присутствует последовательная логика. Решение убить определенного человека, личность которого можно установить, ужасно. С другой стороны, гораздо меньше морального осуждения вызывают решения, которые статистически наверняка приведут к гибели многих людей, особенно если личности тех, кто погибнет, неизвестны. Одним из примеров является решение о повышении скоростного режима: Лишь незначительное меньшинство избирателей считает такой поступок равносильным убийству.

Результатом этого является странный перекос в моральных расчетах по отношению к пандемии. Когда люди умирают от болезни, это смерть от "естественных причин", но, когда людей просят носить маски в помещениях, это активное навязанное правительством ограничение на образ жизни людей.

Это объясняет, почему с политической точки зрения снятие ограничений было гораздо более популярным, чем их введение, чего так и не смогла понять медицина. В то время как эпидемиологи были рады высказать свое мнение по поводу оптимальной политики в области общественного здравоохранения, они в основном не успевали за политической реальностью, которая заключалась в том, что избиратели винили политиков за мандаты, но они не винили политиков за смертность.

В свою очередь, это дало политикам фактический карт-бланш на действия, которые явно наносили ущерб наиболее уязвимым членам общества. Все люди больше не были созданы равными: если вам не повезло попасть в пандемию, живя в тесноте, или страдая любым из огромного списка сопутствующих заболеваний, или будучи иммуносупрессированным, или работая в больнице, или просто будучи старым, то в стране за страной вы очень быстро узнавали, что являетесь гражданином второго сорта с гораздо меньшим фундаментальным достоинством, чем "карен" в супермаркете, которого раздражает просьба надеть маску.

Мандаты в целом эгалитарны: они распространяются на всех, рассматривают все жизни как одинаково ценные и пытаются защитить каждого. Когда государства либо отказываются выполнять мандаты, либо демонстративно их отменяют, они фактически бросают своих слабых граждан под автобус в пользу тех, кто предпочел бы просто воспользоваться своими шансами в соревновании на выживание.

Равенство людей на базовом уровне основывается на идее, что каждый человек рождается с неотъемлемыми правами, включая право на жизнь и право на свободу. Китайский авторитаризм не уважает ни того, ни другого; мандаты страны исходят не из уважения к личности, а скорее из убеждения, что личность должна подчинить себя и свои желания ради блага коллектива. В других странах, таких как США, Великобритания, Швеция и Бразилия, право на жизнь оказалось подчиненным концепции свободы, которая почти полностью игнорирует роль человека как переносчика и распространителя инфекции.

Затем сам вирус значительно ухудшил ситуацию, так как варианты Дельта и Омикрон пробились сквозь защиту вакцин, превратив вакцинацию в нечто очень хорошее в плане предотвращения попадания привитых людей в больницу, но гораздо менее хорошее в плане предотвращения заражения других людей. По мере распространения Ковид не поражал молодых и здоровых людей, как испанский грипп 1918 года. Вместо этого он оказался наиболее смертоносным среди тех слоев населения, которые уже были отброшены назад с точки зрения их богатства и власти в обществе.

Бедность сама по себе возглавляла список сопутствующих заболеваний, связанных со смертью от Ковида. Во многих странах невозможно получить масштабные данные о доходах отдельных пациентов с Ковидом, но крупнейшая система здравоохранения Мексики, Мексиканский институт социального страхования (IMSS), является исключением: Она располагает данными о ежедневном заработке всех своих аффилированных работников, к которым относятся все работники частного сектора в стране, а также членов их семей.

Исследование Lancet изучило более миллиона участников IMSS, которые обратились в клинику с симптомами, похожими на Ковид, и прошли тест на Ковид. Никто из них не относился к самым бедным мексиканцам: Все они имели какую-то частную работу и доступ к медицинскому обслуживанию. Тем не менее, различия в результатах были ошеломляющими.

Если у вас был положительный тест и вы входили в 10 процентов самых низких доходов, то вероятность того, что вы окажетесь в больнице, составляла примерно 40 процентов, а вероятность смерти - 17 процентов. Если же вы входили в 40 процентов самых высокооплачиваемых, то, напротив, ваши шансы попасть в больницу снижались до менее чем 15 процентов, а шансы умереть составляли всего около 4 процентов.

Окончательный вывод: После контроля всех переменных, включая сопутствующие медицинские заболевания, принадлежность к самым низким 10 процентам доходов делала вероятность смерти мексиканцев от Ковида в пять раз выше, чем у их соотечественников из верхних 10 процентов.

Мексиканские результаты совпадают с данными, полученными в других странах. В Бельгии, например, в другом исследовании было обнаружено двукратное различие в уровне смертности между пациентами с положительной реакцией на Ковид из децилей с самым низким и самым высоким уровнем дохода. Меньшее соотношение имеет смысл: То, что в Бельгии считается бедностью, в Мексике будет средним уровнем дохода. Отдельный мета-анализ показателей смертности от инфекции по всем странам - включая всех бедных и всех богатых - показал, что в любом возрасте вероятность смерти от заболевания в развивающихся странах в два раза выше, чем в странах с высоким уровнем дохода.

Эта статистика скрывает различия внутри стран. Если бы можно было провести мексиканское исследование с участием всех мексиканцев, а не только формально занятых работников частного сектора, соотношение, вероятно, было бы выше, чем пять к одному. А если бы можно было посмотреть на показатели смертности среди людей с Ковидом во всем мире, в разных странах, то соотношение было бы еще выше. Состояние здоровья очень сильно коррелирует с доходами, а неравенство доходов остается на ошеломляюще высоком уровне. Средний взрослый человек, входящий в 10 процентов самых высокооплачиваемых в мире, зарабатывает около 100 000 долларов в год, согласно последнему ежегодному отчету World Inequality Lab, подготовленному звездными экономистами Лукасом Чанселом, Томасом Пикетти, Эммануэлем Саэзом и Габриэлем Цукманом. Если этот взрослый человек входит в 50 процентов самых низкооплачиваемых в мире, он зарабатывает всего около 3 000 долларов в год - и в среднем ему приходится содержать значительно большую семью.

Пандемия в целом не нанесла ущерба доходам нижних 50 процентов населения - в богатых странах, особенно в богатых странах, благодаря щедрой государственной фискальной политике доходы беднейших граждан, как правило, росли, а не падали. Однако для 10 процентов нижних слоев населения ситуация была плачевной.

У Всемирного банка есть один приоритет, превышающий все остальные: сокращение бедности. По этой причине он внимательно следит за количеством людей, живущих в крайней бедности - людей, живущих менее чем на $1,90 в день. (Это менее 700 долларов в год). В каждый конкретный год число людей, живущих в крайней бедности, как правило, уменьшается примерно на 25 миллионов человек. В 2019 году она оценивалась в 655 миллионов человек; по простой экстраполяции среднесрочной тенденции ожидалось, что в 2020 году она снизится до 635 миллионов. Вместо этого она выросла. И не просто немного выросла - она подскочила быстрее, чем в любой другой год, по которому у Всемирного банка есть оценки.

По лучшим оценкам Банка, число людей, живущих в крайней бедности в 2020 году, составит 732 миллиона человек, что более чем в два раза превышает население Соединенных Штатов. Рост бедности за один год более чем свел на нет все успехи, достигнутые с 2016 года, и когорта людей, живущих в крайней бедности в 2020 году, примерно на 100 миллионов человек больше, чем должна была бы быть, если бы не пандемия.

Чтобы представить эту цифру в перспективе, общее число людей, умерших от Ковида в мире в 2020 году, вероятно, составит менее 2 миллионов. Другими словами, человеческие страдания, вызванные пандемией, намного больше, чем показывает широкая экономическая статистика или количество смертей и госпитализаций. Из года в год, даже когда ежегодный уровень смертности от Ковида начнет снижаться, уровень крайней бедности, вероятно, будет оставаться примерно на 100 миллионов человек выше, чем до пандемии.

То же самое относится и к бедности в более широком смысле, определяемой как люди, живущие менее чем на $5,50 в день. В 2020 году это население вырастет до 3,3 миллиарда человек, 169 миллионов из которых не было бы, если бы не пандемия.

От массового поражения страдали не только бедные. Во время пандемии женщины и девочки, включая трансгендерных женщин, столкнулись с огромным ростом гендерного насилия. Они часто оказывались с насильниками, от которых не могли убежать, в то время как системы социальной поддержки, созданные для их защиты, разрушились в мире изоляторов и медицинской сортировки. Количество звонков на телефоны доверия резко возросло, но зачастую они были ограничены в возможностях оказания помощи; Национальная комиссия по правам человека Индии привела данные о количестве случаев домашнего насилия, в 2,5 раза превышающих уровень до пандемии.

Государственная поддержка работодателей и работников также является гендерной по своей природе: Вы не можете поддерживать то, о существовании чего вы не знаете, но в некоторых частях развивающегося мира более 90 процентов работающих женщин заняты в неформальном секторе. Эти женщины попали в беду, оставшись без средств к существованию и без возможности обратиться за помощью к правительству.

Не то чтобы у работников формального сектора все было хорошо. Всестороннее исследование Всемирного банка о доходах населения мира в 2020 и 2021 годах показало, что каждый отдельный центиль распределения доходов в оба года зарабатывал меньше денег, чем до пандемии. То есть, если вы один из тех наемных профессионалов, которые могут работать дома и зарабатывают в 2020 и 2021 годах столько же денег, сколько и в 2019 году, то вы намного опережаете большинство других людей в мире, которые зарабатывали столько же. На самом деле, американцы в целом были одной из немногих стран, где доходы населения в целом росли, а не падали в течение пандемии, по крайней мере, в номинальном выражении.

Недобровольная безработица резко возросла, увеличившись на 20% до 224 миллионов человек в 2020 году, по данным Международной организации труда, по сравнению с 186 миллионами человек в 2019 году. В 2021 году этот показатель оставался на высоком уровне и не подавал признаков возвращения к допандемическим минимумам.

Неравенство было крайним и в отношении вакцин. Когда приглушенные, подавленные празднователи встречали новый 2022 год в тени волны Омикрон, прокатившейся по миру той зимой, менее половины населения планеты было полностью вакцинировано, и менее 7 процентов людей получили прививку, которая обеспечила бы им достойную защиту от нового варианта.

Быстрая разработка эффективных вакцин против Ковида стала, пожалуй, величайшим научным достижением начала XXI века, но одной разработки вакцины крайне недостаточно.

Для того чтобы вакцина получила широкое распространение среди населения, необходимо, чтобы четыре вещи были выполнены правильно. Правительство должно быть в состоянии получить достаточное количество вакцины для всех; затем оно должно быть в состоянии распространить ее во все уголки страны, поддерживая при этом необходимую температуру; сеть распределения и логистики должна быть в состоянии собрать необходимые ресурсы, чтобы доставить вакцину в каждую местную руку (или хотя бы в одну из каждой пары). И наконец, что самое важное, владельцы этих вооружений должны захотеть сделать прививку - или, по крайней мере, не захотеть не делать вакцинацию.

Обойти все эти препятствия и получить в итоге здоровый общий уровень вакцинации невероятно сложно в бедных странах. Например, только первое из них стало серьезной проблемой для большей части Африки - в первые месяцы, когда вакцины были доступны, практически все дозы вакцин были припасены богатыми странами и странами со средним уровнем дохода, а также Индией, чей Институт сыворотки имел лицензию на производство вакцины Оксфордского университета, распространяемой в остальном мире компанией AstraZeneca. Разместить заказы было легко, а выполнить их было трудно: к середине 2021 года, например, COVAX, организация, занимающаяся справедливым распределением вакцин, закупила 2,4 миллиарда доз, а отправила всего 95 миллионов.

Хуже того, многие из этих 0,095 миллиардов отгруженных доз оказались неспособными пройти следующие два препятствия до истечения срока годности. COVAX был настолько шатким и непредсказуемым, что большие партии вакцины поступали в такие страны, как Чад и Бенин, где не было ни организации, ни инфраструктуры, чтобы доставить вакцину на вооружение. В последней, например, срок годности 110 000 доз закончился, потому что страна была в состоянии вакцинировать только 267 человек в день.

Ситуация еще более усугубилась, когда странам начали предлагать значительные объемы вакцины, стало совершенно очевидно, что мРНК-вакцины значительно эффективнее других, и большинство государственных лидеров - не говоря уже о гражданах - по понятным причинам не хотели, чтобы им предлагали второй по качеству вариант. Из-за ограничений в поставках при производстве вакцин Pfizer и Moderna их просто не хватало для всех миллиардов невакцинированных людей в мире.

Учитывая все логистические препятствия, с которыми сталкиваются беднейшие страны мира, было жизненно важно, чтобы последнее препятствие - нерешительность и устойчивость к вакцинам - было гораздо ниже в развивающемся мире, чем в богатых странах, таких как Германия или США. К сожалению, этого не произошло. В то время как некоторые страны, например, Эфиопия, очень охотно шли на вакцинацию, другие, такие как Либерия, были очень нерешительны. По вполне понятным причинам их уровень доверия к иностранным учреждениям и фармацевтическим компаниям был низким. Примерно то же самое объясняет, почему жители Гонконга в целом и пожилые люди в частности крайне неохотно делали прививки: они просто не доверяли китайскому правительству.

Все эти препятствия не идеально сочетаются, иногда они отменяют друг друга. Если, например, в деревне сто человек, а вакцинироваться хотят только пятьдесят, то когда приедет странствующая медсестра с пятьюдесятью дозами, она сможет взять всех их на руки. В целом, однако, между нерешительностью в отношении вакцин и невакцинированным населением существует взаимосвязь "курица и яйцо". Люди склонны вести себя так же, как их соседи, и если их соседи счастливы быть непривитыми, то и они, вероятно, будут счастливы. Подождите достаточно долго, и в конце концов статус непривитого станет частью личности людей, и тогда изменить их мнение станет практически невозможно. Просто невозможность вакцинировать население на ранней стадии может значительно затруднить вакцинацию в дальнейшем.

Вакцинальное неравенство ужасно для результатов здравоохранения в непривитых странах и регионах; оно также ужасно для результатов здравоохранения в привитых странах и регионах, потому что вакциноустойчивым штаммам гораздо легче развиваться в непривитых популяциях. Это может стать одновременно и результатом, и причиной возникновения нового пандемического штамма. Это главная причина того, что после столетия очень удачного развития инфекционных заболеваний, ожидания на следующие несколько десятилетий гораздо менее обнадеживающие.

Не может быть неравенства без победителей, которые противопоставляются проигравшим, а самыми большими победителями пандемии, к всеобщему удивлению, стали самые большие победители предпандемических лет. То есть миллиардеры.

Не особенно полезно смотреть на доходы миллиардеров во время пандемии, хотя они и выросли. Например, в США в период с января 2019 года по декабрь 2021 года располагаемый доход 0,01 процента населения увеличился примерно на 1 миллион долларов в год. Но сверхбогатые люди, у которых, по сути, 100-процентный уровень вакцинации, не особо заботятся о доходах. На самом деле, они, как правило, стремятся минимизировать свои доходы, поскольку чем ниже их доход, тем меньше налогов им нужно платить. Если им нужны деньги на расходы, они могут просто взять кредит под залог своего богатства. И то, что произошло с состоянием миллиардеров во время пандемии, было просто ошеломляющим.

Немного перспективы: Когда Всемирный экономический форум больше всего беспокоился о росте неравенства, после мирового финансового кризиса, миллиардеры впервые увеличивали свое состояние со скоростью 1 триллион долларов в год. Это было шокирующе, даже если учесть, что они потеряли около 2 триллионов долларов в результате обвала фондового рынка в 2008-2009 годах: Им потребовалась всего пара лет, чтобы вернуть эти деньги, и после этого их состояние продолжало расти. В целом, за четырнадцать лет с 2007 по 2020 год, включая финансовый кризис, состояние миллиардеров выросло на 4,9 триллиона долларов в реальных долларах 2021 года. Это в среднем около 350 миллиардов долларов в год.

Напротив, за девятнадцать месяцев с марта 2020 года по октябрь 2021 года, включая обвал фондового рынка в начале пандемии, состояние тех же миллиардеров выросло на 5,5 триллиона долларов. Это примерно 3,5 триллиона долларов в год - темпы роста благосостояния на целый порядок выше, чем уже ставшая неприличной историческая норма.

Общее состояние миллиардеров во время пандемии превысило 14 триллионов долларов США - и это только те известные нам миллиардеры, о которых пишет журнал Forbes. Истинное число, безусловно, гораздо больше. В него входят совершенно новые криптомиллиардеры, такие как CZ, основатель Binance; скрытные американцы, такие как Джефф Ясс, основатель Susquehanna International Group, чье состояние оценивается репортерами-расследователями из Project Brazen более чем в 100 миллиардов долларов; и целая плеяда теневых олигархов. Сверх того, такие личности, как Владимир Путин и Халид Шейх Мохаммед, которые фактически контролируют богатство целых стран, должны быть каким-то образом добавлены в этот список.

Возвышение миллиардеров создало неизгладимые моменты "пусть едят торт", и ни один из них не был более ярким, чем тот, когда Джефф Безос совершил многомиллиардную поездку в космос на ракете, которая, даже если бы попыталась, не могла бы больше походить на гигантский пенис.

К моменту начала пандемии Безос уже появился на сцене вместе с Матиасом Дёпфнером, генеральным директором немецкого издательства Axel Springer, чтобы получить корпоративную награду и ответить на несколько мягких вопросов. Один из них был стандартным для любого интервьюируемого "Как вы отдаете долг?" - Дёпфнер спросил Безоса, как он, первый в истории человек, чье состояние превысило 100 миллиардов долларов, может "разумно тратить эти деньги" и "делать добро".

Если вы - миллиардер, находящийся на виду у публики, вы и ваши специалисты по связям с общественностью обожают этот вопрос. Это прекрасная возможность представить себя не как алчного капиталиста, разрушающего целые отрасли и меняющего образ жизни миллионов людей, а как человека, который глубоко задумался о потенциале огромного богатства, чтобы сделать мир лучше, и который стремится воплотить эти планы в жизнь. И все же, каким-то образом, Безосу удалось сделать новость своим ответом по совершенно неправильным причинам.

Дёпфнер не знал этого в то время, но его вопрос прозвучал менее чем за год до того, как Безос объявил в Твиттере, что он и его жена Маккензи разводятся, что имело сейсмическую силу в мире филантропии. Маккензи, получив при разводе миллиарды, сразу же стала, пожалуй, самым агрессивным и изобретательным филантропом в мире, подходя к своему богатству и удаче со смирением, которого исторически не хватало представителям плутократического класса.

Большинство благотворительных фондов создано для того, чтобы жить вечно и держать грантополучателей в напряжении: Благотворительные организации тратят несметное количество времени на то, чтобы задним числом обосновать предыдущие гранты, чтобы максимально увеличить шансы на получение будущих. МакКензи Безос, вернувшись к своей девичьей фамилии МакКензи Скотт, поступила прямо противоположным образом. Она вообще не создавала фонд; вместо этого она нашла несколько доверенных советников, которые помогли ей определить нуждающиеся организации, и начала выписывать огромные чеки, которые приходили совершенно неожиданно. Вместо того чтобы беспокоиться о том, что "ее" деньги будут потрачены "впустую", она поняла, что люди, управляющие благотворительными организациями, обладают не меньшей квалификацией для расходования денег, чем она, а возможно, и гораздо большей. Поэтому она просто передала им принятие решений, без всяких условий, и всего за первые два года получила около 9 миллиардов долларов.

Щедрость Скотт была двойным неявным упреком ее бывшему мужу. Прежде всего, это тот простой факт, что она смогла отдать столько денег только после развода с ним: Ее неспособность масштабно поддерживать благотворительные цели, будучи половиной самой богатой пары в мире, никого не оставила равнодушным. Более того, ее щедрость после развода можно рассматривать как прямую реакцию на то, как Безос ответил на вопрос Дёпфнера.

"Единственный способ, который я вижу для использования такого количества финансовых ресурсов, - это конвертировать мой выигрыш на Amazon в космические путешествия", - сказал миллиардер, который гордится своим драйвом и воображением. "В принципе, это все".

Послание: Дело не в том, что он не хотел отдавать свои деньги тем, кому повезло меньше, чем ему самому, а в том, что он не мог даже концептуально это сделать, учитывая огромные размеры своих ресурсов. Единственным видимым для него путем, когда дело дошло до траты состояния, было сжечь его, отправившись на низкую околоземную орбиту, что он в конце концов и сделал во время пандемии. (Одиннадцатиминутный полет, во время которого около восьмидесяти человек умерли от голода и еще около ста - из-за отсутствия доступа к базовой медицинской помощи, привел к выбросу примерно трехсот тонн углекислого газа - больше, чем средний мексиканец выбрасывает за всю жизнь).

Когда он спустился обратно на планету Земля, послание миллиардера электронной коммерции было еще более четким. "Я хочу поблагодарить каждого сотрудника Amazon и каждого покупателя Amazon, потому что вы, ребята, заплатили за все это", - сказал Безос на пресс-конференции, которая транслировалась в прямом эфире на планете, над которой он только что поднялся. "Серьезно, каждому покупателю Amazon и каждому сотруднику Amazon огромное спасибо от всего сердца. Это очень ценно". Это было ясное, хотя и бестактное признание неравенства, благодаря которому самый богатый человек в мире отправился в космос - он сам стал счастливым бенефициаром, в то время как сотни тысяч работников складов Amazon обеспечивали необходимую рабочую силу.

Когда я работал в Reuters, мы с моим коллегой Райаном Маккарти создали сайт под названием Counterparties, который был чем-то вроде Drudge Report для финансов - просто ссылки на интересные истории, а комментарии обычно ограничивались лишь хэштегом. Райан был мастером в создании этих маленьких тегов, и самым полезным из них был #billionairewhimsy. Иногда он описывал чисто потребительские решения - решение катарского шейха выбросить миллионы долларов на массивную инсталляцию Ричарда Серра посреди пустыни, скажем, или покупку Ларри Эллисоном списанного советского истребителя, потому что, если ты можешь, почему бы и нет. Или, если уж на то пошло, желание Джеффа Безоса потратить более 40 миллионов долларов на строительство часов высотой в пятьсот футов на горе в Западном Техасе, которые тикают только раз в год и рассчитаны как минимум на десять тысяч лет.

Чаще всего хэштег описывает инвестиционные решения, если они были приняты в основном по причудливым причинам. Гонконгский миллиардер Ли Ка-шинг вложил 120 миллионов долларов в Facebook в 2007 году, потому что это помогло ему почувствовать себя молодым, или Руперт Мердок создал iPad-издание, потому что увидел его во сне, или Уоррен Баффетт купил газету своего родного города, несмотря на то, что официально заявил, что такие активы не имеют смысла ни при какой цене. (Он был прав: через девять лет он продал ее с убытком).

Финансово-информационный миллиардер Майк Блумберг выразился язвительно во время своего пребывания на посту мэра Нью-Йорка, когда его одноименная компания купила журнал BusinessWeek. Когда советники сказали ему, что журнал может принести ему убытки в размере 25 миллионов долларов в год, он ответил: «Разве я похож на человека, который беспокоится о потере 25 миллионов долларов?»

Инвестиции Безоса в Blue Origin, коммерческую компанию по космическому туризму, очень подходят под эту категорию. Это именно то, что можно сделать, будучи миллиардером, тем более что такие инвестиции иногда оказываются впечатляюще удачными.

Например, в 2004 году Элон Маск, который уже был династически богат после своего ухода из PayPal, вложил 6,5 миллионов долларов в небольшой стартап по производству электромобилей под названием Tesla Motors. В последующие годы он вложил еще больше - в общей сложности около 70 миллионов долларов, что примерно соответствует цене приличного особняка в Лос-Анджелесе или довольно хорошей картины Пикассо. В конечном итоге эти инвестиции сделали Маска самым богатым человеком в мире и, что гораздо важнее, навсегда изменили всю мировую автомобильную промышленность.

Не все трансформационные плутократические инвестиции являются коммерческими. Например, Фонд Рокфеллера, наряду с несколькими другими, в течение полувека вложил около 600 миллионов долларов в проект, широко известный как "зеленая революция". Разработка устойчивой к болезням пшеницы, а затем риса и кукурузы, сначала в Мексике, а затем во всем мире, позволила предотвратить миллиард смертей от голода. Отдельным героем этой истории является ученый Норман Борлауг, получивший Нобелевскую премию мира в 1970 году, но деньги, на которые финансировались его исследования, в конечном итоге поступали из монопольной прибыли компании Standard Oil.

Благотворительные фонды других миллиардеров можно поблагодарить за американскую систему публичных библиотек и даже за создание национальной системы экстренного реагирования 911, а также за брачное равноправие в США и принятие закона об обязательном использовании велосипедных шлемов во Вьетнаме.

Однако, несмотря на все хорошее, что иногда может сделать богатство миллиардеров, пепел растущего неравенства очевиден. Почти все глобальные риски, перечисленные на сайте ВЭФ, усугубляются неравенством - даже такие стихийные бедствия, как землетрясения и цунами, несут гораздо больше человеческих жертв, когда они обрушиваются на районы, страдающие от бедности, которой можно избежать. Неравенство вызывает голод, болезни и отставание в росте - необратимое состояние, когда дети в молодости растут недостаточно быстро для своего возраста. Это не только делает их короче во взрослом возрасте, но и делает их более болезненными, бедными, менее способными к обучению и более подверженными хроническим заболеваниям. В таких странах, как Бурунди и Эритрея, более половины детей в возрасте до пяти лет отстают в росте. В Гватемале - 47 процентов, в Йемене - 46 процентов, в Ливии - 38 процентов. В США этот показатель гораздо ниже - 3,4 процента, но все же он почти в три раза выше, чем 1,2 процента в Эстонии.

Неравенство усугубляет утрату биоразнообразия и водные кризисы; оно также провоцирует перевороты и войны, которые, в свою очередь, вызывают массовую миграцию, кризисы беженцев и ксенофобский крен в политике стран назначения. Неравенство даже усиливает фискальный дисбаланс, когда только 99 процентов населения фактически платят налоги.

На протяжении тысячелетий неравенство также было движущей силой некоторых из самых величественных достижений человечества - от пирамид Египта до Великой Китайской стены; от сокровищ Медичи до Панамского канала. Неравенство позволяет немногим использовать ресурсы многих; позволяет делать большие ставки и выигрывать больше.

Неравенство - непревзойденный фактор долгосрочного мышления. Это может быть эгоистично - первая задача династического богатства, например, состоит в том, чтобы сохранить себя в поколениях. Семья Габсбургов была чрезвычайно хороша в этом - они управляли огромным куском Европы в течение 645 лет (!) с 1273 по 1918 год. Но современные династии, как правило, держатся в тени и делают лучшую работу по распространению своего богатства по всему миру, чтобы оно не могло быть конфисковано приходящим правительством.

Помимо стремления к самооправданию, существует желание оставить след в истории, остаться в памяти потомков. Габсбургам, многие из которых были увековечены величайшим портретистом всех времен Диего Веласкесом, определенно удалось это сделать. В наши дни картины кажутся чем-то незначительным. Вместо этого первым шагом ультрабогатых людей становится нанесение своего имени на что-то грандиозное, рассчитанное на вечное существование - скажем, на крупное культурное учреждение или громкий филантропический фонд, который ежегодно отдает только 5 процентов своих средств и поэтому никогда не умрет.

Независимо от того, создадут они фонд или нет (Марк Цукерберг и Лорен Пауэлл Джобс предпочитают ООО, которые более гибкие), одна постоянная тема - амбиции. Цукерберг говорит, что хочет вылечить все болезни к 2100 году. Его соучредитель Facebook Дастин Московиц, а также Элон Маск и Яан Таллинн из Skype вливают миллионы долларов в исследования "х-рисков" с целью выявления и предотвращения рисков, которые могут буквально полностью уничтожить человечество. Одним из таких рисков, который заключается в том, что компьютеры обретут сознание и уничтожат людей, якобы занимается группа под названием OpenAI, получившая миллиарды долларов от Маска и других технологических светил, а также от Microsoft.

В таких начинаниях их поощряет мой любимый мыслитель о филантропии, Роб Райх из Стэнфордского университета. Райх утверждает, что фонды - и, следовательно, очень богатые люди в целом - могут и должны играть жизненно важную роль в любой демократии: «участвовать в высокорискованных, долгосрочных политических инновациях и экспериментах». Государственные компании не могут этого делать - у них есть фидуциарный долг перед своими акционерами, и они обычно сосредоточены на поддержании квартальной прибыли. Политикам тоже приходится нелегко: Эксперименты проваливаются, что плохо отражается на следующих выборах, особенно если они дорогостоящие. Филантропы, напротив, могут опробовать идеи; если они работают, то правительство может расширить их масштабы с гораздо меньшим риском, а если они проваливаются, то они никому не подотчетны, поэтому (в идеале) нет никаких негативных профессиональных последствий.

Возьмем, к примеру, облигации социального воздействия. Идея, лежащая в их основе, проста и разумна: Значительное число мужчин, освобожденных из тюрьмы, в конечном итоге снова совершают преступления и возвращаются обратно. Это очень дорого обходится государству, которое не только платит десятки тысяч долларов в год за содержание заключенных в тюрьмах, но и несет огромные расходы на уголовное правосудие. Кроме того, конечно, преступление наносит ущерб обществу, в котором оно совершено. Поэтому имеет смысл тратить тысячи долларов на программы по борьбе с рецидивизмом - если они работают так хорошо, как о них говорят.

Компания Goldman Sachs предложила рыночное решение этой проблемы. Он нашел организацию, которая, по его мнению, была экономически эффективной с точки зрения снижения рецидивизма - то есть затраты организации были настолько низкими, что даже если бы она предотвратила возвращение в тюрьму лишь части своих клиентов, это дало бы экономию, значительно превышающую потраченную сумму. Поэтому Goldman выпустил облигации социального воздействия для инвесторов, которые поверили в программу, и использовал полученные средства для покрытия расходов. Если программа сэкономит столько денег, сколько обещала, то инвесторы получат свои деньги обратно. Если же нет, то они понесут убытки.

Финансирование схемы осуществлялось компанией Bloomberg Philanthropies, то есть Майком Блумбергом. Инвесторы, купившие облигации в рамках пилотных схем, фактически не рисковали деньгами: Если бы рецидивная преступность не снизилась настолько, насколько ожидалось, Блумберг вернул бы им деньги.

С политической точки зрения, такую программу очень трудно продать, тем более что она станет центром прибыли для Goldman Sachs, банка, который журналист Мэтт Тайбби назвал «огромным кальмаром-вампиром, обвившимся вокруг лица человечества и без устали втыкающим свою кровавую воронку во все, что пахнет деньгами». Как филантропическая ставка, однако, она имеет для Bloomberg Philanthropies весь смысл в мире. Если она сработает последовательно, то в этот момент можно будет убедить правительство финансировать подобные планы в гораздо больших масштабах, а если нет, то у фонда не останется яиц на лице. Хорошо идти на смелый риск, но не все риски окупаются.

В итоге облигации социального воздействия сработали не так хорошо, как надеялись Блумберг и Голдман: и структура облигаций, и программа борьбы с рецидивизмом, которую они финансировали, оказались неожиданно слабыми. Тем не менее, я не считаю этот эксперимент неудачным; я думаю о нем как о фантастическом примере соответствия риска и склонности к риску, что является фундаментальным уравнением, определяющим почти все процессы роста и прогресса. Богатство Блумберга дало ему склонность к риску, и он почти наверняка считает, что если его благотворительные фонды регулярно не идут на риск, который заканчивается неудачей, то это очень хороший признак того, что они слишком не склонны к риску.

Неравенство - это как MSG для риска: Оно увеличивает величину любого вида риска. Риски снижения становятся больше и хуже; риски повышения становятся больше и лучше. Поэтому влияние пандемии на неравенство является прекрасным примером того, что Ковид - это не только главная иллюстрация того, как может выглядеть новый ненормальный мир; он также является силой, ускоряющей эти изменения. Мир после Второй мировой войны - мир, последовавший за худшим и крупнейшим из всех событий, имевших отрицательную динамику, - в целом отличался удивительно низкой волатильностью. Это было неустойчиво, и теперь это закончилось.

Тем не менее, в США, особенно в США, есть основания полагать, что неравенство, посыпаемое MSG, может создать меньше пепла и больше фениксов, по крайней мере, по сравнению с остальным миром. США - не остров, и глобальные риски глобальны, но внутри страны это одна из немногих стран, где неравенство в течение пандемии не росло, а снижалось.

Суперзвездные исследователи неравенства Эммануэль Саез и Габриэль Цукман из Калифорнийского университета в Беркли вместе со своим коллегой Томасом Бланше приложили огромные усилия для расчета влияния пандемии на неравенство в США. Их главный вывод никого не удивит: Хотя рецессия 2020 года была очень резкой и болезненной, она длилась всего пару месяцев, а затем восстановление пошло стремительными, беспрецедентными темпами. К всеобщему удивлению, богатые восстановились первыми, а бедные - последними.

Но далее следует более удивительный факт: бедные в целом живут лучше богатых. В январе 2020 года средний располагаемый доход американца, входящего в 10 процентов лучших, составлял 268 900 долларов в год, в то время как у 50 процентов низших слоев населения в среднем было всего 24 200 долларов. Обычный способ измерения неравенства - просто посмотреть на соотношение между этими двумя показателями - в данном случае 11,1.

К декабрю 2021 года доход 10 процентов верхних слоев населения вырос до 280 600 долларов, а 50 процентов нижних слоев - до 26 300 долларов. Соотношение первых и вторых снизилось до 10,7.

В разгар пандемии контраст был еще более разительным. В марте 2021 года это соотношение составляло 288 400 долларов США и 40 900 долларов США: Первая сумма была в семь раз больше второй. В качестве альтернативы посмотрите на 2021 год в целом, а затем сравните его с 2019 годом в целом: Вся нижняя половина распределения доходов в США - более 60 миллионов домохозяйств - увидела рост своих доходов в среднем на поразительные 20,3 процента.

Значительная часть этого роста пришлась на чеки помощи Covid - стимуляторы, которые всегда были рассчитаны на временный характер. Но даже если не обращать внимания на государственную помощь, в 2021 году средний доход до уплаты налогов для 50 процентов населения вырос на 11,7 процента - и это в реальном выражении, после учета инфляции. В следующем году инфляция свела на нет некоторые из этих доходов, но не большую их часть.

Рост, изобретения и другие неожиданности часто связаны с избытком рискового капитала, который перемещается по системе - именно это мы наблюдали во время пандемии. В 2020 и 2021 годах были профинансированы тысячи необычных проектов, большинство из которых были обречены на провал, но некоторые из них, по статистике, наверняка добьются впечатляющего успеха. Эта часть уравнения неравенства является глобальной, хотя США привлекают гораздо больше, чем их справедливая доля такого финансирования.

Более интересно то, что происходит в нижней части распределения доходов в США. Приток капитала в рабочие классы и сопутствующий ему уровень социальной стабильности стал освобождающей силой для миллионов людей. Мораторий на выселение, введенный Центром по контролю заболеваний по соображениям здравоохранения, вероятно, имел еще больший эффект. Внезапно знаменитый прекариат - люди, живущие от зарплаты до зарплаты, часто эксплуатируемые в гиг-экономике и выплачивающие огромные студенческие кредиты, - обрел уровень стабильности, с которым многие из них никогда раньше не сталкивались.

Оказавшись в безопасности в своих съемных квартирах, с деньгами, полученными в качестве стимула, не делая никаких выплат по своим студенческим кредитам благодаря мораторию, действовавшему более двух с половиной лет, и находясь почти в равных условиях со всеми остальными, кто застрял дома, представители бездетного прекариата Америки, в частности, оказались наделены роскошью времени.

Много времени тратится впустую, но удивительно большое количество потерянного времени оказывается сырьем, которое в итоге может изменить мир. Вспомните Кита Ричардса, изобретающего в своей спальне такие настройки гитары, о которых мир раньше и не подозревал. Неструктурированное время - это крестная мать творчества и изобретений, а во время пандемии его было больше, чем когда-либо в истории человечества. Кроме того, у них под рукой был целый интернет знаний и прецедентов - славный длинный хвост YouTube, бездонные Дискорды Web 3.

Величайшая пьеса всех времен "Макбет", вероятно, была написана во время эпидемии пандемии в 1606 году, что придает новый вес строкам о том, что Шотландия полна "вздохов, стонов и воплей, разрывающих воздух", "жестокой печали", настолько распространенной, что стала повседневным фактом жизни. Когда Шекспир говорит о том, что "жизнь хороших людей истекает раньше, чем цветы на их чепцах, они умирают или заболевают", он описывает последствия "Макбета" в тех терминах, которые его современники использовали бы для описания бубонной чумы, которую они пережили.

Конечно, нельзя ожидать, что чума породит такой шедевр, как "Макбет" (или "Король Лир", который был написан в то же время). Но закон больших чисел все же действует: Пандемия - особенно пандемия, распространяющаяся через Интернет, - немного напоминает знаменитый мысленный эксперимент: дать миллиону обезьян миллион пишущих машинок. В каком-то смысле было бы удивительно, если бы где-то не произошли удары гения, если не в художественном, то в коммерческом, академическом или научном плане. Новая ненормальность" означает увеличение числа выбросов "черных лебедей", которые являются одним из главных двигателей человеческого прогресса.

У меня нет хрустального шара; я не знаю, какую форму примет это вдохновение. Но я полностью ожидаю, что постпандемические годы удивят мир идеями, сформировавшимися, когда времени было в избытке, а денежные заботы были на самом низком уровне. Покойная социальный предприниматель Лейла Джанах любила говорить, что "талант распределен равномерно, а возможности - нет"; если посмотреть на это через призму, то пандемия послужила способом повышения равенства возможностей, по крайней мере, в США. Возможно, она даже помогла создать следующую Лейлу Джанах - кого-то, кто сможет развить ее наследие в предоставлении возможностей людям, которые их лишены, работая над мечтой в конечном итоге распространить эти возможности на всех людей в любое время.

У нас еще нет равенства возможностей, ни в США, ни где-либо еще. Но во время пандемии мы, вероятно, стали ближе, чем когда-либо за долгое время, и я очень хочу увидеть дивиденды, которые будут получены в результате.

Эпилог. Живешь только раз

Периоды сильного стресса и смертности часто предшествуют периодам роста и инноваций. Первая мировая война дала дорогу "Ревущим двадцатым"; окончание Второй мировой войны положило начало тому, что французы называют Les Trente Glorieuses, Тридцать славных лет глобального роста и процветания. Ковид, разрушительный и нежелательный, наступил в тот момент, когда мир застрял в какой-то колее - экономисты любили говорить о "великой умеренности", или о "светской стагнации", или даже о "новой норме", когда ожидания будут постоянно снижены, и человечеству придется смириться с тем, что эпохи великого прогресса остались в прошлом.

Мир до пандемии был чрезвычайно эффективным. Глобальные логистические сети доставляли товары точно в срок, работодатели платили своим работникам только необходимую сумму, один инструмент оптимизации рабочего места (Agile) вытеснял другой (Six Sigma). Фактически, все было настолько эффективно, что любые достижения были незначительными: Рост производительности как в Европе, так и в США был на таком низком уровне, какого не наблюдалось в мирное время со времен промышленной революции. Мы были очень близки к тому, что топологи называют "локальным максимумом" - точке, из которой нельзя подняться выше, не опустившись при этом ниже.

Затем пришла пандемия и сломала почти все. Страны по всему миру буквально остановились. Ковид сломал тела и умы и само время, а затем показал, на что мы коллективно способны. Мы восстановились, быстрее, чем кто-либо ожидал, совершенно новыми способами. Миллионы из нас воспользовались возможностью, предоставленной принудительной блокировкой, чтобы пересмотреть то, что мы делали со своей жизнью, и переориентировать ее так, как, возможно, нам следовало сделать это годами раньше. В конце концов, мы - зависимые от привычек существа, и иногда требуется серьезное потрясение, чтобы заставить нас действовать.

Вы видели эффект в себе, в своих друзьях, да и в своем работодателе тоже. Почти в одночасье устоявшиеся методы работы были разрушены, на смену им пришло нечто, созданное на ходу, и оказалось, что оно работает гораздо лучше, чем кто-либо мог предположить. Весь опыт был хаотичным и определенно неоптимальным - так всегда бывает, когда вы спускаетесь с локального максимума. Я помню, как брал интервью у председателя совета директоров крупной международной консалтинговой компании по поводу удаленной работы и потратил первые несколько минут на то, чтобы ввести его в курс дела относительно использования Zoom. По сей день я вздрагиваю, когда кто-то присылает мне приглашение в календарь со ссылкой на Teams. Но, как мы видели в главе 2, огромная скорость решения проблем и изобретений удивила почти всех. (До пандемии никто никогда не присылал мне приглашения в календарь со ссылкой на Teams).

Я избегаю термина "пост-Ковид" для описания нового мира, в котором мы оказались, потому что Ковид никуда не денется, так что, возможно, я просто назову его экономикой феникса. Экономика феникса, по сравнению с миром до пандемии, будет непредсказуемой - не нормальной. Маловероятно, что Ковид станет последней крупной пандемией, которая опустошит мир. Геополитическая напряженность будет расти и выльется в войны, многие из которых будут так или иначе вызваны глобальным изменением климата, которое из будущей угрозы превратилось в настоящую опасность. Неравенство, неопределенность и прекарность станут более распространенными.

Перед лицом всех этих бед библейский императив есть, пить и веселиться - возможно, вы предпочитаете более светскую версию о стремлении к счастью - приобретает дополнительную актуальность.

Мое имя, Феликс, происходит от латинского. Его трудно перевести, потому что в нашем современном мире мы проводим различия, которых не видели древние римляне - между счастьем и удачей, между удачей и успехом. В древнем мире это было одно и то же: удача так или иначе улыбалась вам или не улыбалась. В современном мире успешные люди часто обижаются, если их обвиняют в том, что им повезло, и если кому-то повезло, это еще не значит, что он счастлив. В экономике феникса эти понятия снова начнут становиться более похожими. Будут делаться ставки, часто очень крупные, и некоторые из них окажутся успешными, обеспечивая богатство и счастье счастливому победителю; многие другие не будут столь удачливы. Сходство с WallStreetBets или криптовалютами - ощущение, что вы находитесь в месте, где случайность, мастерство и слепая удача переплетаются так, что их невозможно разделить - очевидно; возможно, люди, которые стекались к такой деятельности во время пандемии, просто получили преимущество перед остальными.

В мире, где даже самим деньгам не всегда можно доверять, богатство становится менее привлекательным. Сбережения - это просто отложенное потребление, и всегда существует риск, что завтра ни вас, ни сбережений не будет рядом, чтобы произвести потребление. Когда этот риск возрастает, естественная тенденция - тратить больше сегодня. Либо Фортуна позаботится о вас завтра, либо нет. Мы уже наблюдаем повышенный спрос на пространство и впечатления. Если этот спрос останется высоким в свете растущей неопределенности будущего, это поможет создать мощный экономический ветер в хвосте феникса, который понесет его вверх, дальше в неизвестность.

У экономистов есть понятие, называемое "предельной нормой предпочтения во времени" (MRTP), которое выражается в виде процентной ставки, но по сути показывает, насколько вы готовы отложить удовлетворение сегодня, чтобы получить больше завтра. На протяжении большей части моей жизни моя MRTP была очень низкой. На самом деле он был явно слишком низким, как в случае с вином, которое я купил более десяти лет назад и отложил для особого случая в какой-то момент в будущем. В принципе, это была хорошая идея, но я не ожидал, что мои вкусы в вине изменятся, и мое будущее "я" не захочет пить такое красное вино. Когда разразилась пандемия, я начал энергично открывать кучу "хороших" бутылок. Это был способ скрасить одинокие дни изолятора, но очень сознательно я также руководствовался чувством "жизнь слишком коротка". Я, конечно, покупал эти бутылки не для того, чтобы они пережили меня!

Когда наш MRTP растет, вместе с ним растет и наше желание потреблять сегодня. Пандемия ознаменовала конец периода сверхнизких финансовых процентных ставок, и точно так же она ознаменовала конец периода сверхнизких личных ставок дисконтирования.

В верхней части спектра миллиардеры, которые раньше не высовывались и жили в сдержанной роскоши, начали скупать мировые запасы суперяхт, запасаться трофейной недвижимостью и произведениями искусства, и в целом стали тратить гораздо больше, чем раньше. Конечно, их могло быть больше, и они могли быть богаче в совокупности, но у всех них всегда было достаточно денег, чтобы тратить их таким образом - они просто не чувствовали необходимости делать это. Среди среднего класса, как мы видели в главе 12, произошел заметный скачок в склонности к тратам. Если уж на то пошло, этот скачок был еще более заметен в нижней части спектра доходов - хотя, возможно, он был там всегда, и у относительно бедных просто не было достаточно денег до появления стимулирующих чеков и повышения зарплат, чтобы тратить так свободно, как они могли во время пандемии.

Для ясности: я не говорю о тех оптимистичных расходах в период бума, которые совершают люди, рационально ожидающие, что завтра они будут богаче, чем сегодня. Такой же рост расходов может быть вызван фатализмом типа lol-nothing-matters, который мы рассматривали в главе 4, или просто чувством, что, учитывая количество неизвестных неизвестных, лучше всего наслаждаться своими деньгами сейчас, когда у вас есть такая возможность.

Трата денег - это только начало того, как люди начинают вести себя в непредсказуемом, ненормальном мире. Они чаще увольняются с работы; они также чаще женятся или разводятся. Если неравенство - это MSG риска, усиливающий как положительные, так и отрицательные стороны, то экономика феникса эффективно посыпает MSG всю нашу обыденную жизнь, усиливая вкус настоящего и обостряя наше восприятие мира.

Причина, по которой я в конечном счете оптимист, когда речь идет о новой экономике, заключается не только в номинальном детерминизме человека по имени Феликс. Она также не основана на каком-либо экономическом анализе. Скорее, потому что я вижу рост сострадания и щедрости, и потому что я верю, что там, где эти две вещи сильны, как правило, следуют очень хорошие вещи.

В экономике феникса вы уже не сможете рассчитывать на те вещи, которые раньше воспринимали как должное. Трагедии и триумфы будут встречаться все чаще. Но в основе всего этого лежит новая оценка жизни - нашей собственной и всех остальных.