@importknig

@importknig

Перевод этой книги подготовлен сообществом "Книжный импорт".

Каждые несколько дней в нём выходят любительские переводы новых зарубежных книг в жанре non-fiction, которые скорее всего никогда не будут официально изданы в России.

Все переводы распространяются бесплатно и в ознакомительных целях среди подписчиков сообщества.

Подпишитесь на нас в Telegram: https://t.me/importknig

Дейрдра Нансен Макклоски

«Буржуазное равенство:

идеи, а не капитал или институты, обогатили мир»

Предисловие

Позвольте мне рассказать, о чем спорит трилогия и как каждая из трех книг отвечает на вопросы остальных. Проект - это один длинный и сложный спор. Сложный не потому, что я прячу мяч, а потому, что аргументация охватывает множество областей истории, экономики и политики и зависит от многих видов доказательств, исторических, литературных и количественных. Я экономист, и вопрос о том, почему мы разбогатели и что мы должны думать об этом обогащении, отчасти опирается на экономические факты и концепции. Поэтому время от времени я предлагаю небольшие объяснения, адресованные неэкономистам, почему так много экономистов восхищаются рынками, прибылью и производительностью. Но я также историк, и научный вопрос здесь исторический. Поэтому я также предлагаю некоторые недавние и международные сравнительные взгляды на исторические исследования, адресованные неисторикам и даже некоторым моим любимым коллегам-историкам. Но я также был профессором английского языка и коммуникации, и мне платили за преподавание философии. Поэтому я не пренебрегаю сообщениями о данных гуманитарных наук, которые немцы называют "Geisteswissenschaften", а французы "les sciences humaines", об экономике и ее истории, причем эти сообщения адресованы всем, кто их слушает. Неудивительно, что книги получаются такими длинными.

Внутри каждой книги можно достаточно подробно ознакомиться с аргументацией, обратившись к оглавлению. В первой книге под каждым пунктом оглавления помещалось краткое резюме - не более четырех строк. Во второй книге мне пришла в голову идея изложить аргументацию в виде декларативных предложений, которые служат заголовками глав и повторяются в бегущих колонках. Если вы запутаетесь - я часто это делал - посмотрите. Не отвлекайтесь.

В трилогии рассказывается, объясняется и защищается то, что сделало нас богатыми, - система, существующая с 1848 г. и обычно, но ошибочно называемая современным "капитализмом". Скорее, эту систему следовало бы назвать "технологическим и институциональным совершенствованием в бешеном темпе, проверенным не принужденным обменом между всеми участвующими сторонами". Или "фантастически успешный либерализм в старом европейском понимании, применяемый к торговле и политике, а также к науке, музыке, живописи и литературе". Самый простой вариант - "прогресс, проверенный торговлей"¹. Одним словом, многие люди сейчас живут потрясающе лучше, чем их предки в 1800 году. И все остальное человечество показывает все признаки того, что оно присоединяется к обогащению, к "инновациям".

Важнейшим моментом является тот факт, что огромное обогащение мира не может быть глубоко объяснено накоплением капитала, как считали экономисты от Адама Смита, Карла Маркса и Томаса Пикетти, и как, видимо, подразумевает само слово "капитализм". В этом слове заложена научная ошибка. Наше богатство возникло не в результате нагромождения кирпича на кирпич, бакалавриата на бакалавриат, банковского баланса на банковский баланс, а в результате нагромождения идеи на идею. Кирпичи, бакалавры и банковские балансы - накопления капитала - были, конечно, необходимы. Но также необходимы и рабочая сила, и жидкая вода, и стрела времени. Кислород необходим для огня. Но объяснять чикагский пожар 8-10 октября 1871 г. наличием кислорода в земной атмосфере было бы по меньшей мере бесполезно. Лучше: длительная засуха, деревянная застройка города, сильный ветер с юго-запада и, если вы презираете ирландских иммигрантов, корова миссис О'Лири. Современный мир невозможно объяснить, показываю я во втором томе книги "Буржуазное достоинство: Why Economics Can't Explain the Modern World", с помощью рутинной кладки кирпичей, таких как торговля через Индийский океан, английские банки, каналы, британская норма сбережений, атлантическая работорговля, природные ресурсы, движение за огораживание, эксплуатация рабочих на сатанинских фабриках или накопление в европейских городах капитала, физического или человеческого. Подобные схемы слишком распространены в мировой истории и слишком слабы в количественном отношении, чтобы объяснить тридцати- или стократное обогащение на человека, характерное только для последних двух столетий.

Прислушайтесь еще раз к последнему, поразительному факту, открытому историками экономики за последние несколько десятилетий. Он заключается в том, что за два столетия после 1800 г. количество товаров и услуг, доступных среднестатистическому жителю Швеции или Тайваня, прошедших торговую проверку, выросло в 30 или 100 раз. Не на 100%, понятно, - всего лишь в два раза, - но, по самым высоким оценкам, в 100 раз, т.е. почти на 10 000%, и не менее чем в 30 раз, т.е. на 2 900%. Великое обогащение последних двух столетий превзошло все предыдущие и временные обогащения. Его объяснение является центральной научной задачей экономики и экономической истории, а также имеет значение для любой другой социальной науки или новейшей истории.

В этом третьем томе я пытаюсь показать, что объяснение кроется не в накоплении капитала, не в политике правительства и не в организации профсоюзов, а в массовом появлении лучших идей в значительной части технологий, таких как текстиль и приготовление пищи, и в некоторых институтах, таких как университеты и форвардные рынки. Как сказал один мудрый человек, люди недавно "изобрели метод изобретения". Каким образом? Идеи изобретений, как я утверждаю, впервые появились благодаря новой свободе и достоинству простолюдинов, выраженному в "равенстве", о котором идет речь в названии книги, то есть благодаря идеологии европейского либерализма. Идеи равенства совершили удивительную вещь.

О том, насколько велика сила свободы и достоинства, можно судить по противопоставлениям. Лингвист Кёко Иноуэ рассказывает о том, как западное понятие "достоинство личности" получило определенное распространение в японском обществе в начале ХХ века, особенно среди немногочисленных японских христиан.² Однако когда после Второй мировой войны в конституции, принятой Макартуром, было использовано японское слово "характер" или "достоинство" (jinkaku), большинство японцев по-прежнему воспринимали его как выражение ранга, как в старом английском множественном числе "dignities" - нечто противоположное недавней западной идее достоинства, которое должно быть присуще всем и каждому в равной степени. Поэтому утверждение конституции о "достоинстве" женщин было воспринято (как правило, безобидно) как подтверждение низкого положения женщин в японской иерархии. Упорное отрицание полного достоинства половины населения не лучшим образом сказалось на японской экономике - в то время, когда старый очаг либерализма на северо-западе Европы приблизился к реализации своего радикального идеала XIX века о том, что все мужчины и женщины созданы равными.

Современный мир возник не благодаря "капитализму", который является древним и повсеместным, как, например, в самой Японии в XVII веке. Причиной современного мира стал эгалитарный либерализм, который в 1776 году был революционным и в то время был наиболее распространен в таких странах, как Нидерланды и Швейцария, Великобритания и Британская Северная Америка - хотя даже на таких островах либерализма он был в меньшинстве. Затем он распространился. Великое обогащение с 1800 г. по настоящее время - самое удивительное светское событие в истории - объясняется распространением идей совершенствования, возникших на основе нового либерализма, противостоящего ранговому дзинкаку.

Обогащение, повторяю, произошло недавно. За несколько столетий до 1800 года несколько технологических идей начали заимствоваться Европой у Китая и других стран востока и юга - например, бумага, порох, шелковый червь, доменная печь. Но начиная с XVII века, и особенно после 1800 года, политические и социальные идеи либерализма шокирующе расширили технологию за счет равенства свободы и достоинства в Голландии, Великобритании, Бельгии и, прежде всего, в США, а затем и за их пределами. Экономический историк Джоэл Мокир в своей новой книге рассказывает об улучшении коммуникаций и приветствии новинок, которые привели к созданию свободной и в значительной степени эгалитарной Республики писем после 1500 г., и особенно после 1600 г.³ Результатом такого риторического развития стал технологический взрыв, особенно после 1800 г., который радикально улучшил старые зарубежные заимствования Европы. Великое обогащение не объясняется материальными вопросами расы, класса, пола, власти, климата, культуры, религии, генетики, географии, институтов или национальности. Напротив, к появлению автомобилей и избирательных прав, водопровода и начальной школы привели свежие идеи, вытекающие из либерализма, то есть новая система поощрения улучшения и частичное разрушение иерархии.

Поскольку капитал легко накапливается в ответ на действительно лучшую идею и, следовательно, не является ее инициатором, чреватое "капитализмом" слово на букву "С" здесь встречается нечасто. А вот позорное слово на букву "Б" - "буржуазный" - встречается повсеместно, причем наиболее заметно в названиях всех трех томов. Слово "буржуа" было сознательно заимствовано в английский язык из французского. Как прилагательное, относящееся именно к городскому среднему классу, о котором я говорю, оно употреблялось в английском языке с начала XVIII века, наряду с более расплывчатым выражением, которое в итоге стало доминирующим, - "средний класс".

Одна из задач трилогии, начиная с первого тома "Буржуазные добродетели", - переоценить людей этого среднего класса, или буржуазии, - предпринимателя и торговца, изобретателя углепластика и подрядчика, ремонтирующего вашу ванную комнату, улучшителя автомобилей в Тойота-Сити и поставщика специй в Нью-Дели. Затем второй том обращается к экономической истории, а третий - к социальной и интеллектуальной, чтобы подробно показать, что идеи, выдуманные буржуазией, возникли в XVIII веке на основе новой свободы и нового достоинства, предоставленных простым людям. Демократия прав в добровольной торговле и в избирательных участках, демократия, дающая простолюдинам право голоса в церкви, в экономике и в политике, делала людей смелее, освобождала их от необходимости заниматься бизнесом.⁴ В исторической лотерее идея уравнивающей свободы и достоинства оказалась выигрышным билетом, и буржуазия стала его обладателем.

Однако после неудачных революций в Европе в суматошном 1848 г. - сравните с 1968 г. - новое яростное отвращение к буржуазии заразило художников, интеллектуалов, журналистов, профессионалов и бюрократов - "клерикалов", о которых я упоминал, как их называл Кольридж, по немецкому образцу. Немецкое слово Clerisei, или, позднее, Bildungsbürgertum, означало "культурные и начитанные любители культуры" в противовес коммерческой и улучшенной буржуазии.⁵ Клерикалы Германии, Англии и особенно Франции стали ненавидеть купцов и фабрикантов, да и вообще всех, кто не восхищался книгами и картинами клерикалов. Флобер заявлял: "Я называю буржуа всякого, кто мыслит низменно". В 1867 г. он написал Жорж Санд: "Аксиома: ненависть к буржуа - начало добродетели", т.е. аксиома, что ненависть к буржуа - начало добродетели.⁶

В 1935 г. либеральный голландский историк Йохан Хёйзинга отмечал, что ненависть стала всеобщей среди духовенства:

В XIX веке "буржуй" стал самым уничижительным термином, особенно в устах социалистов и художников, а позднее даже фашистов. . . . Как полезно было бы время от времени выстраивать в ряд все наиболее распространенные политические и культурные термины для их переоценки и дезинфекции. . . . Например, либерал, вернув ему первоначальное значение и освободив от эмоционального подтекста, привнесенного столетием партийных конфликтов, вновь стал бы означать "достойный свободного человека". А если бы буржуа избавился от всех негативных ассоциаций, которыми его наделили зависть и гордыня, а именно таковыми они и были, то не мог бы он вновь обозначать все атрибуты городской жизни?⁷

Такое автоматическое глумление над буржуазией должно быть прекращено. Это непривлекательная форма самоненависти, поскольку большинство из нас, как владельцев и продавцов, по крайней мере, человеческого капитала, а в пенсионных фондах и домах - финансового и физического капитала, являются буржуа. Правда, если упорно использовать слово "буржуазный", как его использовали, скажем, Жан-Поль Сартр и Симона де Бовуар, для обозначения самых худших и неаутентичных типов городской жизни во Франции 1950 года, то не будет большим интеллектуальным подвигом сделать вывод, что буржуазная жизнь ведет прямо к... ну... самым худшим и неаутентичным типам городской жизни во Франции 1950 года. Но я призываю вас перестать использовать это слово как термин презрения, а начать использовать его научно и бесцветно для обозначения "владельцев и управляющих в городе, рисковых или словоохотливых, больших или малых по своему капиталу, непропорционально грамотных и умеющих считать, зарабатывающих на жизнь разговорами и расчетами". Тогда мы сможем путем реального исследования выяснить, добродетельно ли их ненавидеть.

Подобно мандаринам старого Китая или уважаемым людям Франции раннего Нового времени, представители современной клирики считают себя уникально этичными благодаря своей образованности, в том числе и в области этики, или, по крайней мере, благодаря ежедневному чтению газет Le Monde или New York Times. Представление о том, что человек, действительно постигший смысл понятия "этика", на самом деле будет этичным, было утверждением Сократа, переданным Платоном. Если учесть, что среди встречающихся людей много высокоученых и начитанных, но неэтичных, то в этом можно усомниться. Тем не менее, клерикалы поддерживают платоновскую концепцию. Оно процветает, например, в отношении голландских бюрократов в мэриях, которые считают себя вполне квалифицированными благодаря дипломам о высшем образовании, этическому превосходству и подписке на NRC Handelsblad для защиты печально невежественных низших классов от алчных капиталистов на рынке.

В XVIII веке некоторые представители духовенства, такие как Вольтер и Том Пейн, мужественно отстаивали наши свободы в торговле. И действительно, нашей главной защитой от хищников была именно такая конкуренция в торговле, а не мэрия или Уайтхолл, которые имели свои хищнические привычки, подкрепленные насилием. Однако в 1830-1840-е годы значительно расширившийся круг духовенства, в основном сыновья буржуазных отцов, стали посмеиваться над экономическими свободами, которыми так активно пользовались их отцы, и выступать за активное использование монополии государства на насилие для достижения той или иной утопии в ближайшее время.

Правые клерикалы под влиянием романтического движения с ностальгией смотрели на воображаемое Средневековье, свободное от пошлости торговли, на нерыночный золотой век, в котором господствовали рента, застой и иерархия. Такое консервативно-романтическое видение старых времен вполне соответствовало тому, что правые занимали место в правящем классе, управляя простыми обывателями. Позднее, под влиянием научной версии, правые использовали социал-дарвинизм и евгенику для обесценивания свободы и достоинства простых людей, для возвышения миссии нации над отдельным человеком, рекомендуя, например, колониализм, принудительную стерилизацию и очистительную силу войны.

В то же время слева кадры другой версии клерикалов - также под влиянием романтизма, а затем и собственного научного увлечения историческим материализмом - развили нелиберальную идею о том, что идеи не имеют значения. Главное для прогресса, провозглашали левые, - это неудержимый поток истории, которому помогает (далее они заявляли, что противоречит неудержимости) протест, забастовка или революция, направленные против алчной буржуазии - такие захватывающие действия должны возглавляться клерикалами. Позже, в европейском социализме и американском прогрессивизме, левые предлагали победить буржуазные монополии в мясной, сахарной и сталелитейной промышленности путем объединения всех монополий в рамках регулирования, синдикализма, центрального планирования или коллективизации в одну верховную монополию, называемую государством. В 1965 г. итальянский либерал Бруно Леони (1913-1967) заметил: "Создание гигантских и обобщенных монополий [по мнению левых, является] именно таким "средством" против так называемых частных "монополий""⁸.

Пока все эти глубокие размышления будоражили европейское духовенство, коммерческая буржуазия, которую презирали и правые, и левые, и многие средние, но все они были в восторге от романтического радикализма таких книг, как "Майн Кампф" или "Что делать", создала Великое обогащение и современный мир. Обогащение гигантски улучшило нашу жизнь. При этом оно научно доказало, что и социал-дарвинизм, и экономический марксизм ошибочны. Генетически неполноценные расы, классы и этносы оказались не такими. Они оказались творческими. Эксплуатируемый пролетариат не был обездолен. Он обогатился. В увлечении материалистическими, но глубоко ошибочными псевдооткрытиями XIX века - национализмом, социализмом, бентамовским утилитаризмом, безнадежным мальтузианством, комтеевским позитивизмом, неопозитивизмом, юридическим позитивизмом, элитарным романтизмом, перевернутым гегельянством, фрейдизмом, френологией, гомофобией, историческим материализмом, надеющимся коммунизмом, левым анархизмом, коммунитаризмом, социальным дарвинизмом, научный расизм, расовая история, теоретизированный империализм, апартеид, евгеника, тесты статистической значимости, географический детерминизм, институционализм, коэффициенты интеллекта, социальная инженерия, расчистка трущоб, прогрессистское регулирование, камералистическая государственная служба, правление экспертов, цинизм в отношении силы этических идей - значительная часть клерикалов утратила прежнее стремление к свободному и достойному народу. Она забыла главное и единственное научно доказанное социальное открытие XIX века, которое само по себе соответствовало романтизму, столь озорному в других отношениях: простые мужчины и женщины не нуждаются в руководстве сверху, а когда их уважают и оставляют в покое, становятся чрезвычайно творческими. "Я вмещаю в себя толпы", - пел демократический американский поэт. И это действительно так.

Новые идеи буржуазии, а за ними новые и обнадеживающие идеи о буржуазии, а затем и обо всех простолюдинах вместе взятых, составили Великое Обогащение. Трилогия защищает такую идейную гипотезу от материализма, долгое время господствовавшего в обществе.

В первом томе, подзаголовок которого - "Этика в эпоху коммерции" - выдает его тему, ставится вопрос: "Может ли жизнь в бизнесе быть этичной? Можно ли руководствоваться добродетелями, которые включают в себя деловое благоразумие, но не ограничиваются им? Ответ, если говорить кратко, - да. Благоразумие - это добродетель выгоды, планирования, ноу-хау, сметливости, здравого смысла, эффективности. Ее хорошо иметь. Мы учим этому своих собак и детей. "Смотри в обе стороны, когда переходишь улицу". "Изучи баланс". "Обеспечь, обеспечь". Но этика в бизнесе не ограничивается добродетелью благоразумия, а должна быть. Настоящие бизнесмены, будучи людьми, в свои лучшие дни проявляют и любовь, и справедливость, и мужество, и надежду, и веру, и воздержанность, и не только из инструментальных соображений. Буржуазия не состоит сплошь из идиотически благоразумных персонажей комиксов Дилберта.

Иными словами, "Буржуазные добродетели" отвергают одержимость экономиста только благоразумием, изолированным от других добродетелей. Философы и богословы отмечают, что если добродетель сузить и изолировать, то она превращается в порок. Начиная с 1930-х годов армия экономистов-"самуэльсонианцев", о которых вы больше всего слышите, и большинство моих преподавателей, взялись сузить и изолировать нашу экономическую жизнь до того, что они с удовольствием называют рациональностью. Самуэльсонианская мысль характеризует современных экономистов так называемого мейнстрима - моделирующих исключительно "ограниченную максимизацию", в которой единственной признаваемой добродетелью является благоразумие.⁹

Не все достойные экономисты являются самуэльсонианцами. В двадцатом веке в противоборствующую группу экономических мыслителей, придерживающихся весьма разнообразной политики, входили Йозеф Шумпетер, Людвиг фон Мизес, Фридрих Хайек, Торстейн Веблен, Джон Р. Коммонс, Джон Мейнард Кейнс, Джон Х. Клэпхэм, Фрэнк Найт, Эли Хекшер, Гуннар Мюрдаль, Антонио Грамши, Луиджи Эйнауди, Джоан Робинсон, Кеннет Боулдинг, Рональд Коуз, Пол Свэзи, Александр Гершенкрон, Джон Кеннет Гэлбрейт, Джордж Шекл, Роберт Хейлбронер, Теодор Шульц, Альберт Хиршман, Берт Хозелиц, Бруно Леони, Ноэль Батлин, Джеймс Бьюкенен, Томас Шеллинг, Роберт Фогель, Амартия Сен, Элинор Остром, Израэль Кирцнер, Вернон Смит. Они практикуют то, что можно назвать экономикой Адама Смита, или то, что в последнее время получило название "гуманомика". Она предполагает лишь легкую склонность к участию в новом проекте, когда можно получить чистую выгоду, оставляя достаточно места для проявления любви, справедливости, мужества, надежды, веры и умеренности. Подлинная рациональность человека, как отмечают в последнее время такие социальные психологи, как Джонатан Хэйдт и Николас Эпли, да и все мы со времен эпоса о Гильгамеше, не сводится только к благоразумию.¹⁰

Несколько экономистов начинают систематически исследовать такую экономику, приглашая обратно в историю полноценное человеческое существо, с его этикой, языком и воспитанием.¹¹ Например, я. Приведенная здесь трилогия представляет собой убийственное приложение такой интеграции количества и качества, естественных и гуманитарных наук, экономических экспериментов и литературного анализа, дающее, я надеюсь, правдоподобное объяснение того, как мы стали богаты телом и духом.¹²

И все же я должен сразу признать, что "мое" объяснение досадно, до патетики неоригинально. Это всего лишь экономическая и историческая реализация в реальных экономиках и экономических историях либеральной мысли XVIII века. Но ведь это как раз то, что так прискорбно упустили клерикалы после 1848 года и что последующая история доказала как глубокую правоту. Свобода и достоинство простых людей сделали нас богатыми во всех смыслах этого слова.

В первом, этическом, томе отвергается и навязчивая идея антиэкономистов о пороке благоразумия, суженном и изолированном от других добродетелей, пороке, который мы называем "жадностью". Жадность не есть благо. Но она не особенно характерна и для преуспевающего мира современной буржуазии, будь то малый бизнес или корпоративный гигант. Жадность - древняя и человеческая - жажда золота, славы, власти, положения, секса. Когда Карстен Берник в первой буржуазной драме Ибсена "Столпы общества" (1877 г.) в четвертом акте приходит в себя, он заявляет: "Даже если я не всегда стремился к прибыли [что противоречит самой простой версии жадности в теории Самуэльсона], все же я теперь сознаю, что жажда власти, положения и влияния была движущей силой большинства моих поступков."¹³ Да, все это, и секс тоже, еще со времен пещер, голод и жажда, которые как раз и являются, при отсутствии балансирующей справедливости, любви и умеренности, пороком жадности.

Проверенное торговлей улучшение с 1800 г. произошло, конечно, отчасти благодаря благоразумию и прибыли, которые действительно, если бы не присутствовали другие добродетели, представляли бы собой "рациональность" марксистского или самуэльсоновского экономиста и "жадность" антиэкономиста. Успех эксперимента по почитанию благоразумия поднял престиж исполнительной добродетели. Но улучшение произошло и с другими добродетелями - надеждой, справедливостью, мужеством, любовью, верой и воздержанием - и подняло престиж коммерческих версий этих добродетелей. Такие корпорации, как Merck, UPS, Walt Disney и Lockheed-Martin, к началу 2014 г. из чувства коммерческой справедливости, а не только из инструментального расчета, перестали выделять деньги на гомофобные в то время "Бойскауты Америки". Аналогичным образом, компании Shell Oil и Campbell Soup разрешили в своих планах медицинского обслуживания проведение операций по изменению пола. Некоторые другие компании из списка Fortune 500 не замедлили предоставить возможности для женщин и представителей меньшинств (хм, ну да: в 2014 году менее 5% руководителей компаний из списка S&P 500 составляли женщины, а мужчин с именем "Джон" было больше, чем всех женщин вместе взятых). И так же, как бизнес иногда опережал государство в этической серьезности, так и малый бизнес иногда опережал крупный. Иными словами, бизнесмен в современном мире, вопреки материалистическим взглядам марксистских или самуэльсоновских экономистов и их противников, - это, как правило, не мистер Макс У, максимизирующий свою полезность, не социопатический манипулятор автоматами, называемыми "другими людьми". Напротив, бизнесмен идет с другими, говорит с ними, впутываясь, к добру или к худу, в их истории и метафоры. Какие новости на Риальто?

Во втором томе трилогии, "Буржуазное достоинство", который в очередной раз выдает себя подзаголовком "Почему экономика не может объяснить современный мир", подробно рассматриваются причины накопления капитала, эксплуатации рабочих и другие причины, предлагаемые в материалистических историях британской промышленной революции, и показывается их недостаточная количественная эффективность. Материализм не может объяснить промышленную революцию XVIII века. Тем более он не может объяснить Великое обогащение, последовавшее в XIX веке. Методом остатков книга показывает, что идеи совершенствования, и особенно идеи совершенствования - "буржуазное достоинство", о котором идет речь в заголовке, - а не главным образом материальные интересы, двигали современным миром. Материальные интересы и большинство выражающих их институтов были древними, неизменными и слабыми по силе. Изменилась лишь идеология.

Британская промышленная революция была славным началом. Это заслуга всех. Однако подобные революции, богатые новизной, периодически случались и раньше - в Афинах V века, в Китае XII века Сун или в Италии XV века.¹⁵ Отличием последнего раза стало последующее развитие событий, взрывное Великое обогащение простых людей, возникшее в результате ослабления Великой цепи бытия, которая сковывала большинство людей с момента изобретения сельского хозяйства, удерживая мужчин на ручной работе, а женщин - в браке по расчету. После ослабления и последующего обогащения сын кондуктора мог стать профессором государственного управления в Гарварде, сын портного - профессором права в Йеле, дочь консервативного южного юриста - либеральным профессором права, философии и классики в Чикагском университете.

Почему? Причинами не были (если выбирать из, казалось бы, неисчерпаемого списка материалистических факторов, пропагандируемых тем или иным экономистом или историком экономики) уголь, бережливость, транспорт, высокая заработная плата мужчин, низкая заработная плата женщин и детей, прибавочная стоимость, человеческий капитал, география, железные дороги, институты, инфраструктура, национализм, ускорение развития торговли, позднесредневековый подъем, индивидуализм эпохи Возрождения, Первая дивергенция, Черная смерть, американское серебро, первоначальное накопление капитала, пиратство, империя, евгенические улучшения, математизация небесной механики, техническое образование или совершенствование прав собственности. Подобные условия были обыденными в десятках ведущих организованных обществ Евразии, от Древнего Египта и Китая до Японии времен Токугава и Османской империи, и небезызвестными в Мезоамерике и Андах. Нет: рутиной нельзя объяснить самое странное светское событие в истории человечества, которое началось с буржуазного достоинства в Голландии после 1600 г., собрало свои инструменты для совершенствования в Англии после 1700 г. и ворвалось в северо-западную Европу, а затем и во весь мир после 1800 г.

Возьмем, к примеру, рутину прав собственности, которую подчеркивают экономист Дарон Асемоглу и политолог Джеймс Робинсон в книге "Почему нации терпят крах" (2012). Проблема с их акцентом заключается в том, что в большинстве обществ права собственности всегда соблюдались. Это то, что мы понимаем под "обществом". В Месопотамии за два тысячелетия до нашей эры города обеспечивали права собственности, как и общества древнего Израиля, земель викингов, Китая эпохи Т'анг. Охотники-собиратели и животноводы - бобры первых народов, собиратели растений аборигенов, оленеводы саамов - также обеспечивали соблюдение того или иного института собственности, когда это имело значение и когда это не противоречило другим их этическим убеждениям. Когда обществам не удавалось обеспечить соблюдение прав собственности, соответствующих их этике, они превращались в войны всех против всех.

Что же тогда, спрашивается, было тем особым ингредиентом, который сделал рутинное соблюдение прав собственности, или рутинное строительство каналов, или рутинный выход к морю, или рутинную добычу угля столь нерутинно плодотворными в Великом обогащении? Во втором томе, как показала "Буржуазные добродетели" в прикладной этике и как теперь показывает "Буржуазное равенство" в социальной и интеллектуальной истории, был дан ответ, что особым ингредиентом было изменение в этике, касающееся поведения других людей. Обратите внимание на определение этики - не только индивидуальной, но и "социальной", или "конъектурной", или "Я и Ты", т.е. сформулированных суждений о других. Люди как личности не стали ни лучше, ни хуже - не намного. Но они радикально изменили, в разговоре человечества, отношение к другим людям. То, что стало характерно для северо-западной Европы в XVII-XVIII веках, было не столько новой этикой на уровне индивидуальной ответственности, хотя, возможно, она несколько улучшилась, поощряя и выигрывая от торговли на расстоянии вытянутой руки. Гораздо важнее были изменения на социальном и риторическом уровне: "Ты сделал состояние, торгуя с Востоком. Хорошо". Или: "Этот парень изобрел новый пластиковый вентилятор для охлаждения автомобилей. Хорошо". Иными словами, новая свобода и достоинство простолюдинов были событием социологическим, а не психологическим, и возникли в результате изменения разговора в обществе, а не вначале психологического самонаблюдения индивида. Люди в Голландии, а затем в Англии не вдруг стали бдительно следить за прибылью. Они вдруг стали восхищаться такой бдительностью и перестали называть ее греховной жадностью.

В любом случае, институт, который Асемоглу и Робинсон считают важным, или канал, или школа, или угольная шахта, которые другие считают важными, работает хорошо не только благодаря хорошим официальным правилам игры, которые экономисты-самуэльсонисты называют "стимулами" или "бюджетными линиями". Институт работает, если он работает, в основном благодаря хорошей этике его участников, внутренним мотивам, мощно усиленным этическим мнением людей друг о друге. Типичный человек, как показали тщательные эксперименты на нашем виде и на других человекообразных обезьянах, склонен к возмущению и наказанию (хотя другие животные тоже наказывают), чтобы пристыдить и презирать перебежчиков. Женщина готова наказывать перебежчиков так, что приходится даже жертвовать (от латинского "делать святым") собственной выгодой. У человека есть чувство справедливости (как утверждает приматолог Франс де Вааль, оно есть и у некоторых других животных, хотя и менее развито), чувство должного поведения по отношению к другим людям и особенно в других людях. Они приложат все усилия, чтобы похвалить и вознаградить проявления добродетелей - благоразумия, сдержанности, мужества, справедливости, веры, надежды и любви - и порицать и наказывать соответствующие пороки. Блаженный Адам Смит называл такие вопросы внутренней этики "беспристрастным зрителем" - правда, зрителем, который затем поднимается на сцену, чтобы действовать во имя нравственных чувств и богатства наций.

Общество может разработать официальное правило, запрещающее мошенничество в бизнесе. Такое правило было бы "хорошим институтом". Оно даже необходимо, чтобы препятствовать простейшим теоретико-игровым нарушениям и создавать "точки Шеллинга", вокруг которых может собираться бизнес. Правда, хасидские торговцы бриллиантами на 47-й улице между 5-й и 6-й авеню в Нью-Йорке обходятся без официальных правил. Но остальные считают правила полезными институтами. Однако если правила соблюдаются с помощью подталкивания и подмигивания людей, которые игнорируют простую честность или презирают сам язык этики, и не получают за это эффективного осуждения со стороны остального общества, как в коррумпированном Чикаго 1890-х годов или коррумпированном Шанхае 1990-х годов, то экономика не будет работать так хорошо, как могла бы. Общество не будет, скажем, Айовой или Швецией, где мягко стыдят и дисциплинируют коррупцию примерно так же хорошо, как это умеют делать люди. В Айове и Швеции, конечно, друзья помогают друзьям нечестно. Но в Италии и Эквадоре люди заходят гораздо дальше. Крайнее отсутствие хорошего беспристрастного зрителя в груди, как это было в Советском Союзе, а теперь снова в России, делает писаную конституцию мертвой буквой.

Суть не в черных буквах конституций, прописанных ограничениях, бюджетных статьях, а в том, как эти конституции возникли этически и как они поддерживаются в социальной этике - в постоянно возобновляющемся танце. Когда общество или его элита искренне хотят, чтобы правила игры работали, много говорят о них и с раннего возраста ругают нарушителей, конституции обычно работают - практически независимо от несовершенства записанных правил и стимулов, особенно если это несовершенство находится в пределах обычной человеческой глупости. Политологи Элинор и Винсент Остром из Университета Индианы неоднократно показывали, что ситуация, которая в самуэльсоновской экономике всегда считалась бы безнадежным случаем халявы и трагедии общего пользования, например, чрезмерная эксплуатация водоносного горизонта в Лос-Анджелесе, часто может быть решена путем продолжительных переговоров между серьезно настроенными, этически дисциплинированными людьми. Это было верно и для средневековых английских деревень, которые в 1968 году эколог Гарретт Хардин считал примером безнадежного случая. Этика лежит в основе прав на воду, прав на выпас скота, гражданских и уголовных законов, браков, дружеских отношений, детских игр, игр взрослых, клубов, дорожного движения, науки, деловых сделок, конституций - то, что политические теоретики от Макиавелли и Гоббса до Джеймса Бьюкенена и Марты Нуссбаум в своем стремлении разработать теорию, основанную только на благоразумии, склонны не замечать.

Например, работа Конституции США всегда опиралась на такие этические основания. Ее кризисы возникали в результате глубоких этических споров, например, между этикой достоинства всех людей независимо от условий рабства и этикой уважения частной собственности на рабов, или между этикой права женщины распоряжаться своим телом и этикой права плода на рождение. В январе 2001 года, после длительного голосования за президентское кресло, кандидат от демократов Эл Гор, который в ноябре победил в народном голосовании, но не в коллегии выборщиков, подвешенной на чаде во Флориде, признал свое поражение, когда консервативное большинство в Верховном суде высказалось. До чего дошли институты. Правило игры таково, что последнее слово остается за большинством суда. Но предположим, что Гор не уступил. Его решение не было автоматическим и не было записано где-то в самоинтерпретирующемся тексте. Его решение уступить выборы также не было полностью объяснимо с точки зрения стоящих перед ним стимулов, во всяком случае, не тех стимулов, которыми восхищался бы экономист самуэльсоновского или марксистского толка. Стремление Гора к благу своей страны вытекало из его личной и социальной этики, усвоенной им еще на коленях у матери. Как и то, что другие демократы приняли его поражение более или менее благодушно. Все мы от души поздравляем их и матерей, которые так хорошо их научили. Это тоже социальная часть этического танца. Мы не считаем таких хороших людей, как Гор, простыми лохами, упустившими свой шанс. Мы их чествуем социологически. Римская республика пала, потому что этика перестала поддерживать ее конституцию, и Цицерон, не сделавший первый ход в игре на благоразумие, был признан дураком и предан мечу. Афинская демократия была обречена, когда в начале долгой войны со Спартой, по словам Фукидида, "слова [такие, как "справедливость"] потеряли свой смысл".

Работа любого института зависит от такой социально поддерживаемой этики, выходящей за рамки стимулов. Конечно, правила, стимулы и альтернативные издержки полезны в явном виде. Однако они могут быть испорчены на любом уровне - от зала заседаний совета директоров до цеха. Для достижения серьезных результатов сотрудники любой организации, будь то гостиница или университет, должны быть в той или иной степени серьезно этичны сверху донизу, именно поэтому экономическое развитие на высоком уровне или, тем более, управление гостиницей или университетом на высоком уровне затруднено. Участники организации или общества не обязательно должны быть святыми. Довольно коррумпированные экономики, такие как Британия 1716 года или Греция 2016 года, могут, тем не менее, работать достаточно хорошо по меркам своего времени. Но для того чтобы реализовать все свои обещания, они должны быть достаточно внимательны к беспристрастному зрителю, и эта достаточность может быть оценена количественно. Все участники, от генерального директора до горничной в гостинице, должны немного гордиться своей работой, стараться делать ее довольно хорошо и стыдиться, когда клиент или начальник указывает на явный провал. Это можно измерить. И когда вы обнаружите, что работа вопиюще плоха, вы можете уволить злоумышленника или посадить его в тюрьму, если только он не защищен силой или мошенничеством и не злоупотребляет монополией на насилие.

Но даже в этом случае, если у значительного меньшинства людей, доступных для найма, в груди нет нужного типа беспристрастного зрителя, и их не могут научить этому плохое воспитание детей, или плохое трудовое законодательство, или плохие суды, или плохие привилегии, защищаемые государством, вы получаете плохо работающую экономику, такую, какой была ранняя и поздняя российская. В почти пустой московской кофейне в 2013 году один из посетителей вежливо попросил приглушить громкую рок-музыку, которая нравится молодому персоналу, но раздражает пожилых людей. Официантка была шокирована тем, что у клиента есть свое мнение. Она возмущенно отказалась. Так проявилось семидесятилетнее изменение природы человека при социализме. Этические убеждения, особенно в отношении других людей, вызывающие стойкое возмущение этикой, являются основополагающими и могут работать как в хорошую, так и в плохую сторону.

Иными словами, трилогия выступает против одержимости экономистов и их противников только благоразумием. В рамках экономики она выступает против сомнительного с фактической точки зрения утверждения правых политиков о том, что технологическое совершенствование происходит автоматически благодаря частной собственности. И против сомнительного с логической точки зрения утверждения левых политиков о том, что совершенствование происходит автоматически благодаря искусственно завышенной заработной плате.И то, и другое экономисты Фридрих Хайек и Вернон Смит, среди прочих практиков гуманомики, называют "конструктивистским", в отличие от "экологического" В освобождении человеческого творчества от древних оков в XVIII и, особенно, XIX веках было мало конструктивистского, автоматического, материального, самуэльсоновского, марксистского, институционального или предсказуемого. Все слава богу, что в добровольном обмене электроэнергии на хлеб или труда на врачебные услуги, разрешенном новыми социальными и политическими идеями, было достигнуто улучшение.

Мы возвращаемся, как видите, к первому тому и буржуазным добродетелям, и особенно к новому восхвалению в XVIII веке коммерческих добродетелей в восприятии других людей. Современный мир был создан в результате медленной революции в этических представлениях о добродетелях и пороках, в частности, благодаря гораздо более высокому, чем в прежние времена, уровню терпимости к проверенному торговлей прогрессу - позволению людям заключать взаимовыгодные сделки, и даже восхищению ими за это, и особенно восхищению ими, когда они, подобно Стиву Джобсу, воображают, что добиваются большего. Заметим еще раз: речь идет о социологии, а не о психологии. За терпимость к торговле и улучшению выступала сначала сама буржуазия, а затем, что более существенно, и духовенство, которое в течение столетия до 1848 г., как я уже отмечал, восхищалось экономической свободой и буржуазным достоинством и ради этого готово было пожертвовать жизнью, состоянием и священной честью. После 1848 года в таких странах, как США, Франция и Япония, основная масса простых людей постепенно пришла к согласию. Однако к тому времени, как я уже отмечал, большая часть авангарда клерикалов во всем мире решительно выступила против буржуазии, встав на путь фашизма и коммунизма ХХ века. Однако в более удачливых странах, таких как Норвегия или Австралия, буржуазия впервые была признана многими людьми приемлемо честной и на самом деле оказалась приемлемо честной под новым социальным и семейным давлением. К 1900 г., а тем более к 2000 г., переоценка буржуазии сделала большинство людей в целом ряде мест, от Сиракуз до Сингапура, очень богатыми и довольно хорошими.

Можно утверждать, как это делает Джоэл Мокир, что для улучшения ситуации важно изменение мировоззрения технической элиты. В эссе, написанном им недавно совместно с историками экономики Кормаком О Градой и Морганом Келли, это выражается следующим образом: "В первую очередь важны были высококвалифицированные механики и инженеры [Британии], которые, возможно, не составляли значительной части рабочей силы". Если говорить о непосредственной причине, то, конечно, он прав. Герои Мокира - это "3-5% рабочей силы по уровню квалификации: инженеры, механики, фрезеровщики, химики, часовщики и прибористы, квалифицированные плотники и металлисты, колесники и другие подобные рабочие" Вряд ли такие революционные машины для массового производства деревянных винтов и гаек-болтов могли появиться без таких людей, как Генри Модслей (1771-1831), уже получивших образование в области создания машин. Двадцатидвухлетний студент экономического факультета, некто "Дональд" Макклоски, нашел уморительным замечание историка токарного станка, доктора Хольтцаппеля: "Мистер Модслей почти полностью перешел от старой несовершенной и случайной практики изготовления винтов ... к современному точному и научному способу, которого теперь обычно придерживаются инженеры; он занимался винтом с большим или меньшим рвением и с огромными затратами до самой своей смерти в 1831 г." Но Хольтцаппель был прав и подтверждает аргумент Мокира о том, что крошечная элита имела значение и что извлечение прибыли не было ее основным мотивом.

Но откуда взялась такая техническая элита с ее образованием, пылом и затратами? И в Голландии, и в Британии, и в США она появилась из простых людей, освободившихся от древнего подавления своих надежд. Такое освобождение - единственный способ создать достаточную массу технически грамотных людей, ориентированных не на редкую роскошь или военные победы, а на обычные товары мирного времени для основной массы простых людей - железные мосты, химическое отбеливание, плетение шерстяных тканей на станках, приводимых в движение падающей водой. Проблема, скажем, во Франции XVIII в. заключалась в том, что инженерами становились младшие сыновья крупной знати, например Наполеона, получившие образование для военной карьеры. В Великобритании, напротив, перспективный парень из рабочего класса мог стать буржуазным мастером новых машин и новых институтов, инженером или предпринимателем. Или, по крайней мере, он мог стать неплохим часовщиком или механиком прядильных машин. В Великобритании и ее ответвлениях карьера предприимчивого буржуа или квалифицированного рабочего, по примеру наполеоновской армии или флота Нельсона, была открыта для талантов. Джон Харрисон (1693-1776 гг.), изобретатель морского хронометра, который решил машинным способом проблему определения долготы в морских просторах, вопреки высокомерному требованию элиты решать ее на небесах с помощью элитной астрономии, был сельским плотником из Линкольншира. Его первые часы были сделаны из дерева.³² Точно так же Модслей, создатель винтовой машины, который был на два года моложе Наполеона и на тринадцать лет моложе Нельсона, начал работать в двенадцать лет, заправляя патроны в Королевском арсенале, затем стал кузнецом, а к восемнадцати годам - слесарем и т.д. Британский рабочий носил в своем рюкзаке эстафету фельдмаршала промышленности.

Мокир принимает за данность структуру, которая на самом деле имела яркую современную историю, историю, движимую новой и странной этикой человеческого равенства, свободы в законе и достоинства в уважении. Экономический историк Карин ван дер Бик считает, что поддерживает Мокира, когда убедительно доказывает, что "инновации и технологические изменения, происходившие в Англии XVIII века, увеличили спрос на этих высококачественных механических рабочих" Но ее аргумент противоположен аргументу Мокира, который заключается в том, что причиной улучшения стало предложение. Я утверждаю, что совершенно новый этический контекст заставил спрос на инженеров и предпринимателей вырасти в собственном предложении, когда пыл и возможности сделали это предложение достойным. Сами возможности возникали из нового равенства в законе и в обществе, поощряя новые идеи для голландской оптовой торговли или новые идеи для английской угледобычи. Новое либеральное, пусть и частичное, равенство в Голландии, Великобритании и особенно в США - при всех сохранившихся грехах гордыни, снобизма и рабства - позволило многим обычным и необычным людям получить шанс. В результате этого "пробы" историка экономики Питера Матиаса в "Великом обогащении" произошел настоящий взрыв идей: например, о нитроглицерине, динамите, гелигните, тротиле и С-4.

Можно утверждать, как это делает французский экономист Томас Пикетти и большинство экономистов, что рост зависит от накопления капитала, а не от новой идеологии и лучших идей, которые эта идеология поощряет, и уж тем более не от этики, поддерживающей эту идеологию. Пикетти, как и многих американских высоких либералов, европейских марксистов и традиционных консерваторов, раздражают именно этические притязания современных руководителей компаний. Боссы, пишет он, оправдывают свои экономические успехи, делая "основной упор на свои личные заслуги и моральные качества, которые они описывают [в опросах] с помощью таких терминов, как строгость, терпение, работа, усилия и т.д. (а также терпимость, доброта и т.д.)."По словам экономиста Дональда Будро, "Пикетти предпочитает более честное, по его мнению, обоснование сверхбогатства, которое предлагают элиты в романах [консерваторов] Остин и Бальзака, а именно: такое богатство необходимо для комфортного образа жизни, и точка. Никаких самовосхвалений и психологически успокаивающих рационализаций у тех сквайров и их дам начала XIX века!" Поэтому Пикетти с удовлетворением отмечает с консервативно-прогрессивной высоты, что "герои и героини романов Остен и Бальзака никогда бы не сочли нужным сравнивать свои личные качества с качествами своих слуг". На что Будро отвечает: "Да, буржуазные добродетели не были в начале XIX века так широко известны и почитаемы, как они стали известны и почитаемы позднее. Мы должны быть довольны тем, что сегодняшние [очень] высокооплачиваемые рабочие хвастаются своими буржуазными привычками и добродетелями, и тем, что рабочие - наконец-то! - понимают, что иметь такие добродетели и действовать в соответствии с ними - достойно".

Теория большого богатства, которую исповедуют крестьянство и пролетариат, а также их сторонники из числа левых клерикалов, не пустынна в силу удачи или воровства. Аналогично, теория большого богатства, поддерживаемая аристократией и их соистязательными поборниками среди правого духовенства, пустынна по наследству, которое само оправдывается древним везением или воровством, наследством, которое мы, кровные аристои, должны получить без психологически утешительных рационализаций. Напротив, теория большого богатства, которую исповедует буржуазия и ее друзья, либеральные экономисты, такие как Смит и Милль, Фридман и Будро, пустынна благодаря умению этично, без силы и обмана, поставлять то, что люди готовы купить.

Буржуазные достоинства, несомненно, преувеличиваются, особенно буржуазией, а иногда и ее друзьями. Но для остальных результаты хвастовства добродетелями не так уж плохи. Вспомните поздние пьесы Ибсена, новаторского драматурга буржуазной жизни. Управляющий банком Хельмер в пьесе "Кукольный дом" (1879 г.) называет своего клерка, уличенного в подлоге, "морально опустившимся", "морально сломленным". Высказывания Хельмера на протяжении всей пьесы насыщены этической риторикой, которую мы привыкли называть "викторианской". Она также является "буржуазной". Жена Гельмера Нора, риторика которой пропитана той же этикой, но не столь деловита, совершает то же самое преступление. Однако она совершает его ради спасения жизни мужа, а не как клерк - ради аморальной, по ее мнению, выгоды. К концу пьесы Нора уходит от Хельмера - шокирующий поступок для норвежской буржуазии 1879 года, потому что она понимает, что он инстинктивно не стал бы соблюдать этику любви, защищая ее от последствий подлога, совершенного ради любви, а не ради выгоды. В конце концов, в кукольном домике нет удовлетворения. У этичной буржуазии, которой посвящены почти все пьесы Ибсена после 1876 года, а также пьесы Артура Миллера и романы Филипа Рота, есть сложные обязанности. Но в любом случае буржуазия целыми днями говорит о добродетели, восхищается ею, а иногда и достигает ее.

Иными словами, изначальные и поддерживающие причины современного мира были этическими, а не материальными. Они заключались в широком распространении двух простых идей: новой либеральной экономической идеи свободы для простых людей и новой демократической социальной идеи достоинства для них. Эти две взаимосвязанные и абсурдные этические идеи - единственным словом для них является "равенство", уважение и законность, а их теорией - либерализм - привели к пароксизму улучшения.

Такое равенство, понятно, не следует понимать в том смысле, в каком его понимали некоторые представители французского Просвещения, - как равенство материального результата. Французское определение - это то, что сегодня нерефлексивно используют в своих спорах и левые, и правые: "Вы не построили это без помощи общества, поэтому нет оправдания неравным доходам". "Вы, бедняки, недостаточно добродетельны, поэтому ваши требования уравнительных дотаций необоснованны". Но более фундаментальное определение равенства, особенно восхваляемое в Шотландии XVIII века после того, как там пробудились от догматической дремоты, - это эгалитарное мнение людей друг о друге, будь то уличный грузчик или философ-моралист. Адам Смит, пионер эгалитаризма в этом смысле, описывал шотландскую идею как "предоставление каждому человеку возможности преследовать свои интересы своим собственным путем, в соответствии с либеральным планом равенства, свободы и справедливости".

Было бы хорошо, bien sûr, если бы в обществе, построенном по шотландскому и либеральному плану, было достигнуто французское и пикеттианское равенство материальных результатов. И на самом деле, как это ни удивительно для некоторых, это в значительной степени так и есть. По единственному релевантному этическому стандарту большинство людей в либеральных странах имеют основные права человека и базовые удобства в виде антибиотиков, жилья и водопровода, что является комплиментом удивительному улучшению, исходящему от свободы и достоинства простых людей. Принуждение к равенству результатов с помощью государственного насилия, в нелиберальном, "французском" стиле - срезание высоких маков, зависть к глупым побрякушкам богатых, воображение, что разделение доходов так же эффективно для помощи бедным, как разделение пиццы для приятной вечеринки среди друзей, отношение к бедным как к грустным детям, которых нужно подталкивать или принуждать мандаринами духовенства - часто, как мы убедились, дорого обходится в ущерб свободе и достоинству и замедлению улучшения. Не всегда, но часто.

Энтони Уотерман, историк экономической мысли, отмечает, что как только сторонники равенства по французскому образцу отходят от своего парусного плана, согласно которому неравенство - это просто зло, они упираются в последовательную скалу (на которой Джон Ролз в 1971 г. установил маяк): "С точки зрения экономической эффективности, всегда ли неравенство [по французскому определению] является плохим явлением? Не может ли оно иногда приносить социальные выгоды, на фоне которых зло, о котором оно сообщает, должно быть компенсировано? [Если так, то мы должны иметь то, что радует сердце каждого экономиста [Самуэльсона]: проблему оптимизации." Уотерман указывает, что конкуренция за "позиционные блага", такие как высшее положение в Гарварде, конкуренция, неизбежно неэгалитарная по своему результату, может, как утверждали Смит и другие либералы XVIII в., приносить пользу всему обществу. По выражению Смита, она "возбуждает и поддерживает в постоянном движении промышленность человечества". В историческом плане внедрение шотландского плана равенства свободы и достоинства, начиная с экономической свободы буржуазии, регулярно приводило, как в истории Гонконга, Швеции и самой Франции, к поразительному улучшению и равенству подлинного комфорта. Бедные приобрели автомобили, горячую и холодную воду в кране и цветные телевизоры, которых в прежние времена не было даже у богатых, получили политические права и социальные достоинства, которых в прежние времена не было у всех, кроме небольшой части богатых.

Идеи равенства привели к другим общественно-политическим движениям, не отличавшимся единообразным одобрением. Ханна Арендт в 1951 году заметила, что "равенство условий ... [является] одним из величайших и самых неопределенных начинаний современного человечества" За столетие до этого то же самое говорил Алексис де Токвиль. И у шотландского равенства есть суровая, даже трагическая сторона. Оно подразумевает равное вознаграждение за равные заслуги на рынке, где другие, в силу свободы договора, также могут конкурировать. Как сказал Джон Стюарт Милль в работе "О свободе", "общество не признает за разочарованными конкурентами никакого права, ни юридического, ни морального, на иммунитет от такого рода страданий; и оно считает необходимым вмешиваться только тогда, когда для достижения успеха используются средства, разрешение которых противоречит общим интересам, а именно: мошенничество, предательство и сила". Однако в реальном мире, к несчастью, если бедные хотят подняться, волшебной альтернативы такой конкуренции не существует. Непродуманный и недокапитализированный зоомагазин, в который владелец вкладывает душу, разоряется. В том же районе в полуквартале от филиала крупнейшей в Чикаго сети больниц открывается маленький независимый кабинет неотложной медицинской помощи, который, похоже, обречен не выдержать испытания добровольной торговлей. Хотя проверка бизнес-идей в условиях добровольной торговли, безусловно, необходима для улучшения экономики (как и неденежные проверки для улучшения искусства и спорта, науки и образования), такие неудачи вызывают глубокую печаль, если вы испытываете хоть малейшую симпатию к человеческим проектам или к людям. Но, по крайней мере, зоомагазин, клиника, Edsel, Woolworth's, Polaroid и Pan American Airlines проходят один и тот же демократический тест по профессии: Продолжают ли клиенты добровольно приходить? Растет ли реальный доход?

Все мы можем по принуждению государства, подкрепленному монополией на насилие, остаться на тех же рабочих местах, что и наши предки, вечно "защищенными", хотя и с зарплатой 3 долл. в день. Или же за счет налогов, взятых дополнительным государственным принуждением, мы могли бы без всякой проверки субсидировать новые виды деятельности путем добровольной торговли, "создавая рабочие места", как гласит антиэкономическая риторика. Даже если не принимать во внимание их непосредственный эффект, заключающийся в том, что национальный доход постоянно остается ниже, чем мог бы быть, такие всегда популярные планы - не говоря уже о предосудительном характере насильственного принуждения, которого они требуют, - редко работают в долгосрочной перспективе на благо бедных или остальных людей. Учитывая то, как на практике ведет себя правительство несовершенных людей, "защита" и "создание" рабочих мест часто не достигают своих благостных и щедрых целей. Защита и создание рабочих мест переходят в руки фаворитов. Например, законы, обязывающие нанимать на работу представителей меньшинств или женщин, как правило, приводят к появлению фальшивых предприятий, на самом деле управляемых белыми мужчинами. В обществе, управляемом белыми мужчинами или наследственными лордами, членами кланов или чиновниками коммунистической партии, или даже избирателями, не ограниченными неудобным временем голосования и удостоверениями личности, неравные и невольные вознаграждения, получаемые в результате обхода теста торговли, достаются привилегированным. Привилегированным это удается.

Двойные идеи свободы и достоинства, обобщенные в виде шотландского равенства - политического либерализма в определении середины XIX века, - как причины Великого обогащения оказались важнее любых новых материальных стимулов, реальных или надуманных. Новые идеи имели большее значение, чем войны, торговля, империя, финансовые рынки, накопление, высокая зарплата или наука. Буржуазная переоценка привела к буржуазной сделке: "Позвольте мне творчески разрушить старые и плохие способы ведения дел, косы, телеги с волами, масляные лампы, пропеллерные самолеты, кинокамеры и фабрики, лишенные высокотехнологичных роботов, и я сделаю вас всех богатыми".

Буржуазная сделка неравномерно становилась господствующей идеологией. Сделка" вытеснила более ранние идеологии, такие как античная королевская власть или средневековая аристократия, ранний современный меркантилизм или современный популизм. Лучшее общество либерализма, если оно было верным себе, возглавлялось не великим королем, не баронами, не бюрократами, не мафией, которые извлекали свои прибыли из нулевой суммы и монополии на насилие. Им руководили потребители, их обслуживали проверенные мирной торговлей беттеры, которые в массе своей были выходцами из низкостатусных слоев общества - цирюльников, чернорабочих, плотников, ткачей льна. Они извлекали свою прибыль из большой положительной суммы, производимой водяными лесопилками и ручными пудлинговыми коваными железами. Совершенствующаяся буржуазия, если ее не защищали клерикальные теории регулирования или планирования, не могла захватить для себя старую монополию насилия. Было слишком много новых участников, слишком много свежих буржуа, готовых сбить цену. Производители и потребители изобретали и совершенствовали пароход и повсеместную среднюю школу, телефон и Интернет. Это обогатило всех нас.

Итак, в последнем томе "Буржуазное равенство" ставится вопрос о том, почему подобные представления о буржуазном улучшении так резко сместились в северо-западную Европу, причем на некоторое время только туда. Ведь "улучшение", "совершенствование" и особенно "инновации" долгое время рассматривались в Европе как нарушение Божьей воли или как тревожная ересь (средневековый грех - curiositas, который мы сегодня чрезвычайно почитаем), как, например, Галилей, разглядывающий луны Юпитера и доказывающий по аналогии, на удобочитаемом итальянском, а не на заученной латыни, что Земля обращается вокруг Солнца. Удивительно, но в северо-западной Европе, а затем и в других странах, улучшение положения, проверяемое успехом во внутренней и внешней торговле, а также, как я уже говорил, на научных, художественных, спортивных, журналистских и политических "рынках", стало рассматриваться как великолепный героизм, как, например, сборочный конвейер Генри Форда или iPad Стива Джобса. Почему Леонардо да Винчи в 1519 году скрывал многие свои (не совсем оригинальные) инженерные мечты в тайных письмах, а Джеймс Уатт, прославившийся паровыми двигателями (знаменитый также своими яростными патентами против усовершенствований), в 1825 году, через шесть лет после своей смерти, был удостоен запланированной статуи в Вестминстерском аббатстве?⁴³ Почему буржуазный Шекспир в 1610 году высокомерно насмехался над буржуазией, а джентрифицированная Джейн Остин в 1810 году приветливо улыбалась ей?

Ответ на вопрос, почему Англия или почему Европа, как я утверждаю, кроется не в каком-то тысячелетнем превосходстве, например, английского общего права, и не в глубоком генетическом происхождении европейцев. Скорее, он кроется в удивительной, черно-лебединой удаче реакции северо-западной Европы на потрясения раннего Нового времени - совпадении в северо-западной Европе успешных Рединга, Реформации, Восстания и Революции: Четыре "Р", если угодно. Кости бросили Гутенберг, Лютер, Виллем ван Оранье и Оливер Кромвель. По счастливой для Англии случайности их выигрыши попали в эту ранее страдавшую от раздоров страну в виде кучи в конце XVII века. Ни у кого из "четырех Р" не было глубоких английских или европейских причин. Все они могли повернуться в другую сторону. Они были причудливы и непредсказуемы. В 1400 или даже в 1600 году проницательный наблюдатель поставил бы на промышленную революцию и великое обогащение - если бы мог представить себе такие странные события в технологически развитом Китае или в энергичной Османской империи. Но не в отсталой и ссорящейся Европе.

Ренессанс, кстати, заслуживающий восхищения по другим причинам, не принадлежал к числу демократически и экономически значимых Р. Он дал инновации, конечно. Но критерий их оценки был аристократическим, а не буржуазным. Какими бы замечательными ни были эти инновации - препарирование человека, перспективное рисование, палладианская архитектура, печатание отредактированных греческих классиков, среди моих любимых - они не были демократическими улучшениями и не улучшили жизнь простых людей, по крайней мере, надолго.⁴⁵ Они имели мало общего с замечательной промышленной революцией или ее удивительным продолжением, Великим обогащением.

Результатом "четырех "Р" - чтения, реформации, восстания и революции - стало пятое "Р" - важнейшая переоценка буржуазии сначала в Голландии, а затем в Великобритании. Эта переоценка была частью вызванной буквой "Р" эгалитарной переоценки простых людей. (Такой эгалитаризм не был, как вы понимаете, центральным учением итальянского Возрождения, которое возвышало идеал, например, "Витрувианского человека" да Винчи, и презирало средний уровень, например, "Норвежского фермера-холостяка" Гаррисона Кейлора). Я привожу здесь свидетельства того, что иерархия - как, например, убежденность святого Павла и Мартина Лютера в том, что существующие политические власти были созданы Богом, - начала медленно и частично разрушаться.

Причиной буржуазных улучшений стало экономическое освобождение и социологическое возвышение, скажем, цирюльника и парикмахера из Болтона, сына портного, возившегося с прядильными машинами, который в 1792 году умер как сэр Ричард Аркрайт, обладатель одного из крупнейших буржуазных состояний в Англии. Промышленная революция и особенно Великое обогащение произошли благодаря освобождению простолюдинов от принудительной службы наследственной элите, такой как благородный лорд, или от принудительного повиновения государственному чиновнику, такому как экономический планировщик. И это произошло благодаря тому, что ранее презираемые в Болтоне, или в Ōсаке, или на озере Вобегон простолюдины воспользовались своей свободой, чтобы перенести фабрику или изобрести воздушные тормоза.

Рисунок 1. Четыре "Р" вызвали либеральное равенство, которое привело к буржуазной переоценке, вызвавшей Великое обогащение.

За последние несколько столетий правовое освобождение и социальное почитание, как видно из рисунка 1, в совокупности дали результат в Голландии и Англии, затем в Австрии и Японии. Теперь они с поразительной силой действуют на Тайване и в Южной Корее, в Китае и Индии.

Часть 1.

Большое обогащение происходило, происходит и будет происходить

Глава 1. Мир довольно богат, но когда-то был беден

Такого еще не было - мир, в котором многие люди, от Бельгии до Ботсваны, имеют неплохую еду, жилье и образование. Мы еще не достигли, видит Бог, земного рая. На планете проживает чуть более семи миллиардов человек. Один миллиард из них по-прежнему живет в странах экономического ада: буханка заплесневелого хлеба, немного свернувшегося молока, плохие школы, плохое жилье, плохая одежда, плохие санитарные условия. Так живет большинство людей на Гаити или в Афганистане, так же как и в более богатых странах многие из очень бедных. Бог знает и это.

Однако до 1800 г. такой ад ожидал всех, кроме горстки дворян, священников и купцов, год за годом. За последние два столетия мы впервые достигли для простых людей во всем мире, в материальном отношении неравномерно, довольно хорошего чистилища.¹ Средний доход во всем мире, например, сейчас приближается к среднему доходу современной Бразилии или США в 1941 году. Иными словами, с 1800 г., и особенно с 1900 г., товары и услуги, доступные среднему человеку, и возможности для полноценной человеческой жизни поразительно расширились.² Это событие оправдывает свое название - "Великое обогащение".

Никогда еще в материальном плане не происходило столь великого обогащения - ни для массы населения, ни во времена славы Греции или величия Рима, ни в Древнем Египте или средневековом Китае. Поразительно, но сегодня Бразилия в среднем живет лучше, чем метрополии самых могущественных мировых империй до 1939 года. Во многих и все новых очень богатых странах, таких как Швеция или США, стоимость товаров и услуг, произведенных, заработанных и потребленных на одного человека, без учета радикально улучшившегося качества большинства товаров и многих услуг (более чистая пища, лучшая медицина), в три-четыре раза выше даже исторически беспрецедентного среднемирового уровня.

Некоторые шведы и некоторые американцы по-прежнему бедны. Но большинство - нет. Чрезвычайно высокий средний уровень подавляет неравенство в том, что касается стандартов подлинного комфорта. Он дает и богатым, и средним, и бедным крышу над головой, обильную пищу и одежду, большую продолжительность жизни, разумный рабочий день, грамотность, достоинство - все то, что было недоступно большинству людей до 1800 года. Есть все основания полагать, что если мы не растеряемся, то через несколько поколений сможем добиться для каждого жителя Земли богатства Швеции и Америки. Все бывшие бедняки получат буржуазные доходы и смогут, если захотят, заниматься духовным обогащением, которое дает такой доход. Мы на пути к неплохому материальному раю.

Посмотрите на цифры.³ Средние ежедневные расходы гаитян и афганцев, выраженные в современных американских ценах по "паритету покупательной способности" - с учетом инфляции и соответствующих курсов валют - значительно ниже 3 долл. в день, что до 1800 г. было тем, что средний человек более или менее повсеместно рассчитывал сделать, заработать и потребить.⁴ Так было всегда, вплоть до пещер. Представьте себе, что каждый день вы живете на стоимость полгаллона молока, распределенную по всем видам деятельности. Если вы бывали в Либерии или Афганистане, это несложно представить. Сегодня, после двух столетий роста, который в последнее время ускоряется, общемировой показатель - средний, включающий даже чрезвычайно бедных либерийцев и афганцев, - достиг беспрецедентной отметки в 33 доллара в день - примерно, как я говорю, бразильского уровня.⁵

Как и все цифры, 3 и 33 долл. скорректированы, подчеркиваю, с учетом валютных курсов и инфляции. Они выражены, как выражаются экономисты, в "реальном" выражении, а потому сопоставимы - или достаточно сопоставимы для рассматриваемого здесь научного аспекта. Предполагается, что эти цифры включают в себя (пусть и несовершенно, если применять их к более ранним экономикам) не только то, что вы покупаете на рынке, но и те товары и услуги, которые вы производите или выращиваете сами.⁶ Никто не должен доверять второй или третьей цифре такой оценки, которая может в разной степени занижать и завышать ценность домашней работы, заботы о здоровье, окружающей среды, улучшения здоровья и качества товаров. Но для экономической и исторической науки, о которой идет речь, достаточно большого изменения первой цифры. Оно ошеломляет.

С 1800 года способность людей прокормить, одеть и обуть себя, несмотря на то, что их численность увеличилась в семь раз, возросла в расчете на одного человека в еще более удивительный десятикратный раз. Подсчитайте общий объем производства. Сегодня мы, люди, производим и потребляем в семьдесят семь × 10 раз больше товаров и услуг, чем в 1800 году. Некоторые люди смотрят на эту цифру с тревогой и говорят о деградации окружающей среды. Но в основном новости хорошие. При семидесятикратном увеличении производства неудивительно, что мы можем культивировать новую экономию от масштаба и пользоваться ее плодами в рамках свободной торговли. Неудивительно, что мы можем использовать изобретательность более многочисленного населения для создания лучших антибиотиков и лучших автомобилей. Неудивительно, что мы можем очистить воздух и воду, а леса превратить в заповедники.

В наиболее благополучных странах, таких как Франция, Япония или Финляндия, которые не так давно были бедными на 3 долл. в день, реальный доход на человека, измеряемый условно, к настоящему времени вырос примерно до 100 долл. в день. Доходы выросли, то есть не на 30%, а в тридцать раз (я буду повторять это слово до тех пор, пока вы не почувствуете его на своем пульсе), то есть на многие сотни процентов. Это не удвоение или утроение материального объема человеческой жизни. Подобное плановое повышение, как бы оно ни было желательно, уже не раз происходило в мировой истории, но после того, как хорошие времена прошли, доходы вновь упали до 3 долларов в день. Сегодня доходы в тридцать - сто раз больше, чем могли позволить себе наши предки, и отступать некуда. ОЭСР (Организация экономического сотрудничества и развития) - клуб достаточно благополучных демократических стран со свободной торговлей и средним доходом около 100 долл. в день на человека - насчитывает сегодня 34 члена, в которых проживает почти шестая часть населения Земли.⁷ Если быть слишком точным в арифметике пятого класса, то тридцатикратный рост доходов в странах ОЭСР с 1800 года по настоящее время означает увеличение на 2900%. Если хотите, считайте обогащение консервативным и называйте его просто 2 000 или 1 500 процентов. Любой такой порядок величины обогащения оправдывает слово "великий".

Обогащение с 1800 г. подтверждается всеми фактами. (Реальный доход на одного человека в Бразилии сейчас, повторяю, примерно такой же, как в победоносных Соединенных Штатах в 1941 г. или во все еще восстанавливающейся послевоенной Великобритании в 1959 г.⁸ Два века назад четверо из пяти взрослых американцев работали, чтобы вырастить пищу для своей семьи и оставшейся пятой части несельскохозяйственного населения. Сейчас один американский фермер кормит триста человек. С 1800 года во всем мире средняя продолжительность жизни при рождении удвоилась. Уровень грамотности в мире стремится к 100%. В 2014 году по индийскому телевидению в оптимистичной рекламе говорилось, что на каждого взрослого неграмотного в этой улучшающейся, но все еще очень бедной стране приходится семь маленьких детей, умеющих читать сказки. Сфера человеческой жизни расширилась и, судя по всему, будет расширяться и дальше. Все приборы сходятся на том, что большинство людей сейчас живут значительно лучше, чем их предки два века назад.⁹

Возможно, вы усомнитесь в том, что Великое обогащение произошло, или что оно было столь велико, или что оно будет продолжаться, или усомнитесь в том, что оно оправдано, учитывая упадок окружающей среды и потребительский избыток. Но доказательства, если рассматривать их без предубеждения, просто ошеломляют. Начиная примерно с 1800 г. и до настоящего времени мировая экономика делала что-то хорошее, что выглядит постоянным и оправданным. Если вопреки этим фактам мы будем придерживаться наших предрассудков в отношении экономической истории - мнения, что промышленная революция привела к обнищанию, или что Великое обогащение было непоправимой экологической катастрофой, или что Европа богата только за счет бедности стран третьего мира, или что новые богатые всегда становятся относительно богаче, или что в конце концов любое обогащение является вульгарным, - мы будем ошибаться в том, как мы дошли до этого, и давать ошибочные советы о том, как двигаться дальше. Мы предадим оставшихся бедных мира.

Предрассудки, то есть наши оправдывающие дискурсы, не имели бы значения, если бы речь шла о расхождении в суждениях, скажем, о последних вкусах мороженого от "Бен и Джерри". Тогда мы могли бы, выражаясь легким английским языком, "согласиться не соглашаться". Шоколадная терапия против американской мечты. Как угодно. Но суждение о том, работает ли система для обычных людей, почему или не работает, слишком важно, чтобы оставлять его на усмотрение личной фантазии, горделивого скептицизма или политической идентичности, принятой в позднем подростковом возрасте, и никогда не пересматривать в свете новых фактов или зрелого понимания, ежедневно подтверждаемых определенной группой крикунов и чихуашек, на которых мы ориентируемся по кабельному телевидению. Если мы хотим помочь оставшимся в мире беднякам, как это следует делать с этической точки зрения, то политическое решение должно быть принято трезво и научно.

Великое обогащение - самое важное светское событие со времен изобретения сельского хозяйства. Оно перезапустило историю. Оно покончит с бедностью, как уже покончило с ней значительная часть человечества. Но, как ни удивительно, экономисты и историки, как левые, так и правые или центристы, не могут этого объяснить. Возможно, их наука и политика нуждаются в пересмотре.

Наши прапрапрапрадедушки и прапрапрабабушки были очень бедны, что, в свою очередь, было уделом их предков с незапамятных времен. В поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю, ибо из нее ты взят. Старые добрые времена, иными словами, были для простых людей ужасны до такой степени, которую сегодня трудно оценить жителям таких стран, как Италия или Новая Зеландия, живущим на 80 долларов в день. Историк Дэвид Гилмур отмечает, что с 1375 по 1795 год в великом городе Флоренции голод случался примерно каждые пять лет.¹⁰ В 1879 году французский историк литературы Ипполит Тэн выразил этот ужас в яркой метафоре: "Люди похожи на человека, идущего через пруд с водой до подбородка. ... . . Старомодное милосердие и новомодная гуманность пытаются помочь ему выбраться, но вода слишком высока. Пока уровень воды не упадет и пруд не найдет выхода, несчастный человек может лишь изредка глотнуть воздуха и каждый миг рискует утонуть".¹¹ Британский писатель и историк литературы Грэм Робб, цитирующий Тейна, подробно описывает нищету сельских районов Франции даже в улучшающемся XIX веке. Зимой в Бургундии виноградари впадали в спячку, и не только в переносном смысле. В 1844 году один из чиновников сообщил, что "эти энергичные мужчины теперь будут проводить дни в постели, плотно прижимаясь друг к другу, чтобы не замерзнуть и съесть меньше пищи"¹². Робб отмечает, что во французском сельском хозяйстве XIX века "медлительность не была попыткой насладиться моментом". Экономисты давно признали, что у беднейших земледельцев мира энергия часто иссякает раньше, чем деньги, тем более когда они страдают от малярии, туберкулеза и других изнурительных болезней.¹³ Пахарь, возвращающийся домой, проделывает свой изнурительный путь. "Пахарь, которому потребовалось несколько часов, чтобы добраться до поля, - пишет Робб, - не обязательно любовался эффектом утреннего тумана. ... . . Он старался, чтобы небольшого количества сил хватило на весь рабочий день, как телега с навозом, разбросанная по большому полю". Даже в быстро богатеющей Швеции, экономика которой после либерализации 1860-х годов развивалась быстрее, чем экономика любой другой страны, за исключением Японии, романист Вильгельм Моберг отмечал, что его детство, проведенное в сельской местности около 1900 г., запомнилось ему только долгим летом. Зимой "дети в хижине мелкого землевладельца... были слишком плохо одеты, чтобы переносить холод... . . Жизнь зимой была буквально замкнутой: мы дремали у открытого огня и спали в течение многих часов [очень длинной скандинавской] ночи: для детей это была тихая вегетация в темноте под низкой хижиной"¹⁴.

Австралийский поэт и культурно-литературный критик Клайв Джеймс попал в самую точку. В XIX веке от туберкулеза страдали не только бедняки, но и представители среднего и высшего классов. Аристократ Алексис де Токвиль, например, умер от него в 1859 г., как и в 1850 г. его буржуазно-либеральный соратник Фредерик Бастиат.¹⁵ Поэт из рабочего класса Джон Китс тоже умер от него в 1821 г. в возрасте двадцати пяти лет, так и не дождавшись пера от своего богатого мозга. Джеймс писал: "Сегодняшние молодые туристы, увлекающиеся литературой, проходя на Испанской лестнице в Риме мимо окна последнего пристанища [Китса], получают представление о страшных реалиях мира без антибиотиков". (В 1943 г. недавно изобретенному пенициллину не хватало двух лет, чтобы стать широко доступным для гражданского применения. Мои собственные почки пострадали от единственной альтернативы - сульфатных препаратов, правильная доза которых для раненого младенца была плохо изучена.) Чтобы понять "внезапность и случайность Божьего гнева" в прежние времена, пишет Джеймс, нам необходимо проникнуть в жизнь наших предков - "это трюк разума... с помощью которого мы можем представить, что чувствовали люди, когда единственным возможным способом взглянуть на реальность без религиозной веры было отчаяние".¹⁶ В 1917 г. в захолустной, безусловно, богатой Швеции не уродился картофель, и некоторые бедные люди умерли от голода.

Так было с самого начала и до 1800 г., а в большинстве мест - в течение многих мучительных лет после этого. В первых строках книги "Христос остановился в Эболи" (1945) художник, врач и писатель Карло Леви описывает нищету, которую он увидел, будучи сосланным фашистским государством в 1935-1936 гг. в пару деревень на юге Италии, - "тот другой мир, огражденный обычаями и печалью, отрезанный от истории и государства, вечно терпеливый, ... тот край без комфорта и утешения, где крестьянин проживает свою неподвижную цивилизацию на бесплодной земле в отдаленной нищете и в присутствии смерти".

Это был древний и страшный бизнес, каким он остается и в Чаде, и в Бангладеш, и на бездомных улицах Чикаго и Амстердама. Почти все время существования человечества на Земле среднее количество еды, образования, антибиотиков и прочего на человека оставалось на уровне прожиточного минимума - $1, $3, $5 в день в сегодняшних ценах, а в исключительные времена, ненадолго, $6, $8 в день. Так было в 1800 году на протяжении двух тысяч с лишним веков со времени появления митохондриальной Евы (и примерно столько же, как недавно выяснилось, со времени появления ее доброго друга - Y-хромосомы Адама¹⁹). Или за тысячу с лишним веков, прошедших с момента изобретения полноценного языка. Или в течение ста с лишним веков с момента изобретения сельского хозяйства. Или в течение восьми с лишним веков после возрождения торговли на Западе. Или в течение трех или около того веков после того, как европейцы отправились по морю в Африку, Индию и Новый Свет. Выбирайте любой период до 1800 года. В течение долгого-долгого времени ничего особенного не происходило с экономическим положением среднего джилла.

Она и ее друг Джек могли, возможно, поймать в ловушку или купить немного мяса к хлебу, или собрать орехи к харчам, но жили они в жалкой лачуге, или палатке, или пещере. Бедные (и не очень бедные) люди жили в буквальных пещерах даже во Франции и Италии вплоть до окончания Второй мировой войны, например, в Матере, расположенной в подножии Италии. У Джилл до 1800 г. было максимум два комплекта одежды или юбка-стринги. В Иерихоне времен неолита, около 10 тыс. лет до н.э., 40% захоронений составляли младенцы или дети.²⁰ В Древнем Риме при ставке 50 на 50, что джилла доживет до пятнадцати лет, она могла рассчитывать дожить до пятидесяти двух лет, тогда как сейчас при той же ставке - до восьмидесяти пяти.²¹ Сегодня в богатых странах и во многих очень бедных странах почти все дети женщины доживают до пятнадцатилетнего рубежа. В Древнем Риме, напротив, треть многочисленных детей Джилл умирала, не дожив до своего первого дня рождения.

Так было раньше, так есть и сейчас в сельской Эфиопии (одной из африканских колыбелей Homo sapiens). Реальные доходы населения могут некоторое время расти. В самых богатых частях Китая и Европы в их самые благополучные времена он может на какое-то время подняться до $6 или $8 в день. Но, как говорит поколение моей матери, "даже $7 в день - это не мешок с синими птицами". И тогда он вернется к $3 в день.

Старое империалистическое видение Китая и Индии как всегда, в древности и в особенности, переполненных звездочетами, является недавней обратной проекцией. Эта проекция привела к печальным последствиям в 1960-1970-е годы в виде евгенических эксцессов движения за ограничение семьи и китайской политики одного ребенка. Историк Ниал Фергюсон, например, отдает предпочтение обратной проекции, несмотря на недавние работы таких историков, как Такеши Хамасита и Кристофер А. В течение большей части истории плотное население, как в низовьях Янцзы, Рейна или Ганга, сигнализировало о том, что в данном месте дела идут сравнительно хорошо в совокупности, хотя и не так замечательно для Джека или Джилл, находящихся в самом низу. Например, равнина Ганга была богата около 1600 г., в период расцвета империи Великих Моголов, когда, по подсчетам историков экономики Стивена Бродберри и Бишнуприя Гупта, она достигла 61,5% британского ВВП на душу населения - при том, что реальный доход британцев был тогда на одном из самых низких уровней.²⁵ Но в большинстве эпох жители Северной Индии были бедны в среднем на $3 или $1 в день, как и все остальные простолюдины на планете с самого начала. Экономический историк Божун Ли доказывает, что Нидерланды и низовья Янцзы были качественно сопоставимы в 1800 г., хотя в своей работе он не берется за прямое сравнение доходов. В работе, написанной совместно с Яном Луитеном ван Занденом, он приходит к выводу, что к 1800 г. реальный доход на человека в Нидерландах был вдвое выше, чем в этом богатейшем из китайских регионов.

Удвоение или даже утроение было возможно, тогда это был пример (адамовского) смитовского роста, как говорят экономические историки, доходящего до мирового уровня Голландии 1800 года. Но о гораздо большем обогащении с 1800 года, о росте в десять, тридцать или сто раз, не могло быть и речи. Сто процентов - да, может быть, 200 процентов, если вы живете в Шотландском нагорье и реформируете свое общество в соответствии с привычками Голландии. Но 9 900 процентов? Никогда.

Такую же историю в меньшем географическом масштабе можно рассказать о территории нынешних Бельгии и Нидерландов. В 1568 г. Низкие страны были богаты по убогим меркам Европы, поэтому Филипп II Испанский хотел продолжать облагать их налогами. Налоговые поступления от его голландских и франкоязычных подданных здесь иногда превышали доходы от серебра, получаемые из Нового Света (хотя и этого было недостаточно, чтобы европейский гегемон неоднократно вступал в контролируемые дефолты, настолько неопределенной была удача в испанских войнах). Два с половиной века спустя, к 1820 г., Нидерланды все еще оставались самым богатым местом в мире, лишь недавно сравнявшись с ним по богатству с Великобританией, а южная часть Низких стран (то, что вскоре стало Бельгией) активно индустриализировалась, но все еще имела доход всего 6-8 долларов в день. Это означало, что хлеба было много, а мяса - мало. Если вы были бедны, то носили подержанную одежду. Неизлечимые болезни. Некоторое образование, но для большинства людей оно не выходило за рамки чтения Библии или последнего скандального листка. Мало книг, мало стекол, мало обуви, лошадей, стульев - все это стоило многочасового труда. Нет мешка с синими птицами.

Вы не захотите иметь ни $3 в день, ни $7, даже если все вокруг будут иметь то же самое. Когда люди могут проголосовать ногами за то, чтобы избежать этого, они это делают. Большинство северокорейцев, которые могут это сделать, делают это. Нигерийские мужчины, продающие сумочки на улицах Венеции (Vu cumprà? "Хочешь купить?"), делают это наиболее смело. Потомков жителей пары городков меццоджорно Карло Леви - Алиано и Грассано - в Аргентине сейчас больше, чем в их родной Лукании.²⁹ Люди Леви, жившие в середине итальянской ноги, слышали неправдоподобное хвастовство города Эболи (на западе, на голени итальянской ноги), что Христос там остановился (Cristo si è fermato a Eboli). Безнадежные луканцы в 1930-е годы переделали это бахвальство в горькую антишутку. Да, Христос останавливался в Эболи, но дальше он не пошел, не потрудившись воспользоваться веткой на восток, чтобы посетить Луканию. Леви, который, будучи итальянцем, евреем и антифашистом, не терпел широко распространенного современного представления о государстве как благодетельном спасителе, пишет:

Никто из пионеров западной цивилизации не принес сюда своего ощущения хода времени, своего обожествления государства или той непрекращающейся деятельности, которая питает сама себя [таким образом, происходит Великое обогащение]. Никто не пришел на эту землю иначе, как в качестве врага, завоевателя или гостя, лишенного понимания.

Глава 2. По мальтузианским и другим причинам, очень плохо

В 1798 г. Томас Роберт Мальтус (1766-1834), англиканский священник, увлекавшийся экономикой, был раздражен экстравагантными и антиклерикальными заявлениями французских революционеров и их британских союзников о том, что наступил новый день без религии, день, переполненный утопическими обещаниями. "Блаженство было в тот [французский] рассвет быть живым", - пел Уильям Вордсворт, - "Но быть молодым - это рай". На что преподобный Мальтус ответил: "Чушь".

Мальтус впервые взялся объяснить, почему обогащение бедных к тому времени так и не произошло и почему, согласно логике только что изобретенной и ранее оптимистичной политэкономии, даже скромное обогащение не произойдет никогда, особенно при наличии Закона о бедных, субсидирующего бедность, если люди не примут так называемые "превентивные меры" по ограничению роста населения, которые стали называть "контролем рождаемости"¹. Даже они, по его мнению, мало что дадут среднему человеку. В первом, 1798 г., издании "Очерка о принципе народонаселения" (более поздние издания были менее пессимистичны, но именно первое издание на протяжении двух столетий владеет умами людей) Мальтус утверждал, что причиной бедности людей со времен пещер является не божественная злость или королевская добыча, а человеческая сексуальная распущенность и непоправимый экономический дефицит - то есть первородный грех, потеря Эдема и все наше горе.

Вплоть до 1798 года Мальтус первого издания был прав. Правило нулевой суммы. Как сказал за двенадцать лет до этого вдохновитель Мальтуса Джозеф Таунсенд, "в ходе развития общества выяснится, что некоторые должны нуждаться, и тогда вопрос будет заключаться только в следующем: Кто больше достоин страдать от холода и голода - блудный или предусмотрительный?"³ Таунсенд на основе моделей животных (которые впоследствии вдохновили Дарвина, а не Мальтуса) утверждал, что "количество пищи... регулирует численность человеческого рода". А количество пищи, как до сих пор считают некоторые современные мальтузианцы, было строго ограничено. Принцип народонаселения", как его называли классические экономисты начала XIX века, позволял большинству наших предков со времен пещер жить на эти 3 доллара в день, а многим и того меньше. В трущобах Эдо или Калькутты они спали на циновках на улице. Люди бродили по вельду, глуши или джунглям. В Неаполе, Глазго или Гуандуне они были голодны, теснились в трущобах. Они неделями лежали больными на соломенной подстилке. Они умирали молодыми, невежественными, но умными, жестокими, но сильными.

Средний доход редко превышал 3 доллара в день, и всегда временно, потому что улучшение происходило медленно, а не в бешеном темпе после 1800 года. Здесь один улучшатель мог придумать новое применение железу или римским дорогам, там другой мог придумать новое применение углю или бухгалтерскому учету. Но эти усовершенствования были слишком малы, чтобы поднять доходы и, что самое удивительное, снизить рождаемость. Снова и снова рост населения и, как следствие, уменьшение отдачи давали время на то, чтобы превзойти слишком медленное накопление новых идей. Как недавно отметили экономические историки Нико Фойгтлендер и Ханс-Йоахим Вот:

В мальтузианской экономике гонка между технологиями и численностью населения - это черепаха против зайца: технологические изменения почти никогда не могут расти достаточно быстро, чтобы преодолеть пагубные последствия роста населения. Та же логика применима и к институциональным улучшениям. Они, как и технологический прогресс, тоже могут улучшить соотношение между ресурсами и продукцией, но крайне маловероятно, чтобы институциональные улучшения опережали способность человеческой популяции к росту.

Они отмечают, что до 1800 г. средний темп улучшения жизни никогда не превышал половины процента в год, а по данным экономиста Одеда Галора, скорее одной десятой процента, что дает в лучшем случае 64% роста за столетие. Но население могло расти со скоростью 3% в год, что составляет 1800% за столетие. У черепахи не было ни единого шанса.

На инженерном языке 3 долл. в день плюс-минус 2 долл. были "гомеостатическим равновесием" и работали так же, как ваш термостат. Средний доход в былые времена мог иногда подниматься чуть выше 3 долларов, как это происходило в Голландии и Британии в период их коммерческой экспансии в эпоху раннего модерна или во многих других странах мира, когда внезапно появился картофель из Нового Света. Но вскоре этот рост привел к тому, что женщины стали рожать больше детей, и больше детей выжило, чтобы иметь своих детей. Например, в Ирландии в то время, когда Мальтус писал свои работы, наблюдался такой рост населения, подпитываемый (на самом деле) сытной ирландской диетой из молока и картофеля. В конце концов наступил голод 1845-1850 гг.

Чего не мог знать Мальтус 1798 г., учитывая ущербность социальной статистики его времени, так это того, что падение рождаемости во Франции предвещало демографический переход к меньшим размерам семьи; или, более того, что в самой Великобритании недавний быстрый рост населения без резкого падения заработной платы уже предвещал достаточно быстрое улучшение положения благодаря новым идеям лесопилок и сеялок и колонизации за границей, чтобы компенсировать уменьшающуюся отдачу.

Обычная история заключалась в том, что предложение труда росло слишком быстро, что с ростом заработной платы росла и рождаемость, а затем через поколение или два, в соответствии с мальтузианской логикой вхождения в экологическую нишу в мире убывающей отдачи, реальная заработная плата снова опустится до уровня прожиточного минимума, до 5, 3 или даже 1 доллара в день. Так работают отношения хищник-жертва. Если лисы могут свободно заходить в места, где временно много кроликов, то в конце концов лисы убьют и съедят столько кроликов, что отдача от охоты упадет, и новая, чрезмерно разросшаяся, откормленная популяция лис будет отброшена на прежний уровень голодом и, особенно, бесплодием.

Так было и с людьми, охотящимися за землей, или с одной ненадежной культурой, как, например, картофель в Ирландии: "The praties they grow small over here. / Мы копаем их осенью / И едим их с кожурой и всем / Здесь". Возможно, британская некомпетентность и давний британский злой умысел, направленный на защиту британских интересов от ирландской конкуренции, усугубили Gorta Mór, Великий голод. Но несомненно, что при необузданной ирландской рождаемости - изначальном мальтузианском грехе - численность населения превысила пропускную способность Ирландии. Урожай уже неоднократно был неурожайным, начиная с 1739 года. Мокир и О Града показали, что до 1845 г. 50-процентный неурожай картофеля обычно означал лишь голод свиней (именно поэтому горцы, которые в основном занимались скотоводством, переживали голод лучше, чем жители низменностей, полностью зависящие от полевых культур: если урожай, который ели или продавали горцы, не удавался, их свиньи или скот служили для хранения ценностей и пищи). Однако во время Великого голода неурожай составлял 90%, и люди тоже голодали. В конце 1840-х годов один миллион из восьми миллионов жителей Ирландии умер от голода и болезней. Еще миллион - особенно те, у кого были деньги или родственники, живущие за границей, - бежали в Бостон или Ливерпуль, в Канаду или Чили. Численность ирландского населения так и не восстановилась до уровня 1845 года, если не считать десятков миллионов ирландских потомков, живущих в богатых землями зарубежных странах, как, например, семья моего отца. Мальтус подтвердился.

Уменьшающаяся отдача от труда, приложенного к фиксированной земле, всегда будет приводить к гибели, говорил Мальтус в 1798 году. Эта идея была с мрачным энтузиазмом воспринята другими классическими экономистами, такими как Давид Рикардо и Карл Маркс. Правда, Мальтус в более поздних изданиях, начиная с 1803 г., как утверждает историк экономической мысли Росс Эмметт, считал, что рациональное ограничение деторождения может позволить некоторый скромный рост доходов. "Биологию никогда нельзя было победить, - пишет Эмметт, - но в правильном институциональном контексте разум мог прервать ее карьеру". На какое-то время так оно и было. Но классические экономисты пришли к убеждению, что скоро наступит конец завоеваниям, "стационарное состояние". По словам Энтони Уотермана, "в первом "Очерке" Мальтуса (1798 г.) дефицит земли занял центральное место, и так началась столетняя мутация "политической экономии", оптимистической науки о богатстве, в "экономику", пессимистическую науку о дефиците"⁹.

И в самом деле, исторически убывающая отдача в неглобализованном мире в прошлом была мощной империализацией, причем именно таким мальтузианским способом. Когда в период с 1000 по 1350 г. н.э. население Европы выросло в два раза, реальная заработная плата упала на треть. (Вспомним, что за более короткий период после Мальтуса население не просто удвоилось, а выросло в семь раз). После "черной смерти" 1348-1350 гг. и ее повторений, в результате которых численность населения во многих местах сократилась на треть или половину, реальная заработная плата сельскохозяйственных рабочих выросла вдвое. Но когда к 1600 г. численность населения восстановилась, реальная заработная плата в Европе снова упала, вдвое по сравнению с предыдущим пиком. Время Данте и, после двух веков подъема и одного тяжелого падения, время Шекспира были двумя низшими точками в том, сколько хлеба мог купить простой европеец на свою зарплату. Вспомните Индию и Китай в их худшие эпохи, когда кули тянули рикши, как когда-то носильщики в Италии и Англии перевозили богачей в креслах-седанах.

Единственной надеждой, говорил Мальтус, и то слабой, было сдерживание численности населения путем ограничения воспроизводства - превентивные меры, упражнение разума в правильном институциональном контексте, в отношении которого, как отмечает Эмметт, Мальтус питал крохотную надежду. Мрачная форма государственных превентивных мер, далекая от предпочтений Мальтуса в этом вопросе, стала в 1960-е годы политикой Индии и Китая, как я уже отмечал, вдохновленных евгеническими идеями, вынашиваемыми в Германии, Великобритании и США в конце XIX века и массово внедряемыми в Скандинавии, Германии и некоторых американских штатах фашистами и прогрессистами в 1930-е годы. Однако в условиях фиксированной земли и черепашьего темпа технологических изменений такие превентивные меры в долгосрочной перспективе не могли оказать существенной помощи. Неудивительно, что классические экономисты пессимистично оценивали перспективы значительного улучшения условий жизни человека. "Никакая возможная форма общества, - мрачно писал Мальтус в 1798 г., - не может предотвратить почти постоянного действия несчастий на большую часть человечества, если оно находится в состоянии неравенства, и на всех, если все равны"¹².

Неудивительно, что именно Мальтус из Таунсенда вдохновил Дарвина на создание жестоко точной теории естественного отбора. Растения и животные не имеют возможности применить "разум", чтобы прервать карьеру природы. Их скорость совершенствования, будучи медленной и биологической, а не быстрой и социальной, никогда не будет достаточно стремительной, чтобы преодолеть унизительную силу убывающей отдачи после вхождения в нишу. Поэтому взрослые лысухи (Fulica atra) эволюционировали так, что через несколько дней после появления большого выводка они становятся нетерпеливыми и топят более слабых птенцов, оставляя двух-трех из восьми или около того вылупившихся. Профилактические проверки. Так же поступают и люди, о чем свидетельствует дисбаланс во многих бедных странах по количеству выживших девочек по сравнению с мальчиками. Утопить девочек-младенцев.

Альтернативный механизм гомеостаза (греч. - "одинаковое положение"), приводящий к тому же печальному выводу, предполагал, что увеличение численности населения приводит к увеличению плотности поселений, что, преодолевая постоянные затраты на передвижение, удешевляет транспортные перевозки, которые имеют неприятный побочный эффект распространения болезней.¹⁴ При такой плотности людей и их домашних животных распространялась оспа, а позднее - белая чума туберкулеза. Посмотрите на лихорадку Эбола в 2014 г., перелетающую из страны в страну на самолетах. Еще одним примером может служить "Черная смерть". Она возникла в густонаселенном Китае или, возможно, у монголов на севере и западе, распространилась в 1330-х годах по всей Китайской империи и подорвала престиж правивших там монголов. К 1348 г. она широко распространилась в Европе, убив, как и в Китае и промежуточных пунктах, более трети населения и потряся общественный строй. По мальтузианской логике "Черная смерть" резко повысила реальную заработную плату по всей Евразии. А в глухих местах рецидивы чумы, которая закончилась в Северной Европе только около 1700 г., выводили людей из равновесия. Историк экономики Гвидо Альфани утверждает, что Италия продолжала страдать от чумы и после 1700 г., причем как в сельской местности, так и в городах, в тот момент, когда северо-западная Европа начала понемногу процветать.

Другим механизмом, удерживающим бедных в нищете, было классовое насилие, о котором говорил Руссо в своей основополагающей статье 1754 г. о частной собственности. Полвека спустя Мальтус, хотя и был сторонником частной собственности, рассматривал ее как характерную черту неравномерного распределения доходов в "цивилизованном", т.е. земледельческом, обществе.¹⁷ Если группы охотников-собирателей и независимых пастухов-горцев могли избежать господства, то земледельцы в их плотном и фиксированном населении на низменностях не могли. Если вы шли за плугом, то неизбежно следовали за местным лордом. Маршалл Сахлинс и другие антропологи давно заметили, что по сравнению с земледельцем охотник-собиратель, по крайней мере в голоцене, после оледенения и в теплых краях, обычно жил легче. Он работал меньше часов в неделю ради пропитания, чем человек, привязанный к изобилию урожая. Изобилие, согласно логике господства, доставалось жрецам, рыцарям и другим людям, способным с помощью меча и коня реализовать свои права на владение землей. Оно не досталось большинству наших предков, беднякам. Философ Джеральд Гаус отмечает следствие этого, а именно: "необычайно быстрое вытеснение на большей части мира мелкомасштабной эгалитарной культуры государствами и империями, основанными на сельском хозяйстве и имеющими иерархическую организацию. Это политическое развитие практически в мгновение ока перевернуло эгалитарную культуру, в которой эволюционировали люди".

Крестьяне были идеальной жертвой для любого специалиста по насилию, который, оказавшись рядом, присваивал себе все излишки, превышающие 3 долл. в день.²⁰ К опасностям неподвижности добавлялось то, что временные излишки на созревающих полях легко обнаружить.²¹ Сухопутные кочевники на лошадях, такие как монголы, возглавляемые монгольским Чингизом или тюрко-монгольским Тамерланом, охотились на крестьян, таких как иранцы, китайцы или русские, становясь их долгосрочными ханами.Морские кочевники или пираты также шли туда, где были деньги, как и загадочные "народы моря" конца II тысячелетия до н.э. в восточном Средиземноморье, или викинги два тысячелетия спустя в Северном море, на Балтике и за ее пределами, или хорошо организованные потомки викингов - норманны, которые распространились еще дальше. Короче говоря, если убывающая отдача или плотность, порождающая болезни, не помогли сделать печальный трюк, удержав большинство из нас на уровне $3 в день, то это сделала жестокая иерархия.

Почему в течение долгого-долгого времени до 1800 г. положение простых людей было не лучше? Потому что, учитывая высокие темпы развития до Великого обогащения, мальтузианское гомеостатическое равновесие составляло около 3 долларов в день. До 1750 или 1850 года, а в самых бедных районах и позже, преподобный Мальтус из первого "Очерка" выглядит печально мудрым.

Глава 3. Тогда многие из нас выстрелили вверх по лезвию хоккейной клюшки

После 1798 года, как выяснили историки экономики за последние несколько десятилетий, жизнь во многих странах стала лучше. Медленно, а затем быстро, и к настоящему времени с неостановимой, разветвляющейся, всемирной силой, она стала намного лучше. Материальная жизнь стала лучше не только для европейцев, имперских держав или господ денежных мешков, но и для простых людей от Бруклина до Пекина.

В истории человечества улучшение стоит как Великое Обогащение, самое важное светское событие с тех пор, как мы впервые одомашнили кабачки, кур, пшеницу и лошадей. Обогащение было и будет более важным историческим событием, чем взлет и падение империй или классовая борьба во всех существовавших до сих пор обществах. Эти извечные увлечения историков, зачарованных реальной политикой, сопровождающей подъем империй и борьбу классов, не имеют никакого отношения к нашему обогащению. Империя не обогатила Британию. Успех Америки не зависел от рабства. Власть не привела к изобилию, а эксплуатация не была двигателем изобилия.

Реальным двигателем стала расширяющаяся идеология свободы и достоинства, вдохновлявшая все новые и новые схемы улучшения жизни простых людей. Свобода и достоинство рядовых проекторов привели к "буржуазной сделке": "Вы предоставляете мне, буржуазному проектору, свободу и достоинство опробовать свои схемы в добровольной торговле и позволяете мне сохранить прибыль, если я ее получу, в первом акте, хотя я неохотно соглашаюсь, что другие будут конкурировать со мной во втором акте. В обмен на это, в третьем акте новой драмы с положительной суммой, буржуазное улучшение, обеспечиваемое мной (и этими надоедливыми, низкокачественными, задирающими цены конкурентами), сделает вас всех богатыми". И это произошло.

Идеология, поддерживающая буржуазную сделку, вытеснила идеологию аристократической сделки: "Вы оказываете мне, аристократу по природному неравенству, честь и даете мне право извлекать из вас ренту и в первом акте, и во втором, и во всех последующих актах. Я запрещаю вам под страхом смерти искать конкурентной "защиты". К третьему акту драмы с нулевой суммой, если вы вели себя прилично и, проезжая мимо меня, дергали за лоб или делали реверанс, я, по крайней мере, не зарублю вас". Это было вымогательство, а не защита. Как сказал один историк экономики, реагируя в 1971 году на утверждение одного экономического теоретика о том, что феодалы предлагали крестьянам "защиту", "не упоминается возможность того, что главной, если не единственной, опасностью, от которой крестьянин очень часто нуждался в защите, был сам сеньор".

Буржуазная, добровольная, эгалитарная, улучшающая общество идеология появилась недавно, и поэтому ее нельзя отнести ни к древним подъемам империй и борьбе классов, ни к биологической эволюции в масштабах веков. Мы разбогатели не в момент возникновения торговли, которая является древнейшей в палеолите, не в момент возникновения городов, аграрного государства и правовой защиты недвижимости, которые являются менее древними, но тем не менее насчитывают многие тысячелетия, не в период длительного мира, который характеризует жизнь в экономически застойных местах не меньше, чем в Европе 1815-1914 годов. Это сделала идеологическая перемена, причем совсем недавно. На северо-западе Европы выросла странная идея, что и аристократия (правление лучших по происхождению), и теократия (правление священников), и даже плутократия (правление нынешних богачей) - все это мерзко. На смену им в народной идеологии постепенно пришло господство лучшей техники, позволяющей свободно конкурировать с монополиями, которые аристократы или плутократы организовали под эгидой захваченного правительства. Новая идеология в таких странах, как Британия и Бельгия, примерно в 1800 г. была ориентирована на "лучшую демократию", или, если хотите, на чистую греческую "калютерократию".

Прибыль, получаемая беттерами, быстро сходила на нет, если только не вмешивались государственные монополии и государственный протекционизм. Экономист Уильям Нордхаус подсчитал, что в настоящее время беттеры получают прибыль в размере всего 2-3% от общественной ценности своих изобретений. Если вы Сэм Уолтон, улучшающий розничную торговлю в вопросах контроля запасов и заключения контрактов на закупку, то эти 2% приносят большие деньги. Но 98% по цене 2% - это, тем не менее, довольно выгодная сделка для остальных. Выигрыш от появления щебеночных дорог или вулканизированной резины, затем современных университетов, конструкционного бетона и моющих средств, а затем самолета и транзистора обогатил даже самых бедных из нас.

Новая идеология калютерократии распространялась быстро. В современных условиях коммуникации (изобретенной буржуазией при содействии тайной полиции, жаждущей прочесть почту своих господ) быстрота рулит. Как сказал Гаус, резюмируя работу Питера Дж. Ричерсона, Роберта Бойда и других сторонников эволюции на групповом уровне (которая до 1980-х годов считалась научной ересью), "выгодные для группы нормы могут гораздо быстрее распространяться внутри группы путем копирования или подражания; основные культурные изменения могут произойти за 200 лет (или даже значительно меньше)" И они произошли, начавшись в Голландии в XVI веке и распространившись в Англии в XVIII, а теперь, спустя двести лет, распространившись в Китае и Индии.

Например, в нижней части современного распределения доходов в мире, в нижнем миллиарде из семи, как документально подтвердил О Града, наблюдается резкое снижение голода.⁴ В европейском средневековье убийственный голод на благополучном юге Англии случался примерно раз в десять лет.Последний массовый голод-убийца на юге Англии был в 1597 г., на севере Англии - в 1623 г., в Шотландии - в 1690-х годах, во Франции - в 1710 г., в Германии, Скандинавии и Швейцарии - в 1770-1772 годах, в Ирландии - в конце 1840-х годов, в Финляндии - в 1866-1868 годах.

Верхняя середина нынешних семи миллиардов - возможно, два миллиарда, что вдвое больше, чем население Земли в 1800 году, - живет в странах, похожих на Грецию, Тайвань или Израиль. Средний доход в таких странах превышает 80 долларов в день, то есть в два с половиной раза больше, чем в настоящее время, и в двадцать шесть раз больше, чем в 1800 году. Ханс Рослинг, шведский профессор общественного здравоохранения, называет 80 долларов "стиральной линией", поскольку при таком уровне в семье может быть установлена электрическая стиральная машина, освобождающая женщин от изнурительной стирки.⁷ Дебора Фэллоуз сообщает об исследовании материальных устремлений высшей буржуазии в Китае: "В 1950-1960-е годы ... часы, велосипед и швейная машинка. В 1970-1980-е годы . ...цветной телевизор, холодильник и стиральная машина. К концу 1990-х годов ... зарубежные каникулы, ... компьютеры и автомобили, а также [возможность] купить собственный дом" В 1943 году в городе Лансинг, штат Мичиган, моя мать, молодая женщина из среднего класса, стирала одежду семьи вручную в подвале, используя ванны с досками. Мой дед, электромонтажник, был обеспокоен и купил ей небольшую электрическую стиральную машину. В одном из романов Донны Леон, действие которого происходит в Венеции, рассказывается о том, как в 2012 году старший инспектор Гвидо Брунетти заметил секретарю департамента синьорине Элеттре, что люди в старые времена были несчастны: "Они, наверное, дали бы вам все, что вы попросите, - заявляет он, - в обмен на стиральную машину". Синьорина Элеттра смеется в знак согласия: "Я бы отдала вам все... . . Я подозреваю, что большинство людей - по крайней мере, женщин - охотно отказались бы от своего права голоса в обмен на стиральную машину".

А более высокая, электросушильная часть современных доходов, превышающая 120 долларов в день, которой сегодня пользуются около полумиллиарда человек во всем мире, ежегодно быстро увеличивая свою численность и долю в населении планеты и собираясь через несколько поколений стать типичным человеком, поддерживает цветущую жизнь в лофт-апартаментах, художественных музеях, высшем образовании, приключенческом отдыхе, духовных упражнениях, романах Донны Леон и всех облагораживающих и не очень облагораживающих товарах и услугах современного буржуазного города.

Другими словами, когда мы, историки экономики, читаем лекции студентам, мы делаем акцент на антимальтузианском послании надежды - на том, что средний уровень благосостояния людей поразительно вырос с 1800 года. График среднего дохода с течением времени напоминает хоккейную клюшку, на длинную горизонтальную рукоятку которой потрачены десятки тысяч лет. И вот, наконец, после 1800 года история достигла конца клюшки и устремилась вверх по ее лезвию. В видеофильме Рослинга "200 стран, 200 лет, 4 минуты" приводится оптимистическая точка зрения, иллюстрирующая переход от несчастья к надежде.

Успешные страны - "буржуазные", независимо от того, есть ли в них емкие системы социальной защиты, например, всеобщее здравоохранение. Вопреки привычным мифам о противопоставлении капитализма и социализма, в США, если правильно оценивать, система социальной защиты почти такая же щедрая, как, скажем, во Франции. А "социалистическая" Швеция даже сегодня является буржуазной и "капиталистической", причем не намного меньше, чем США. Швеция допускает собственность и прибыль. Большинство товаров распределяется по нерегулируемым ценам. Шведское правительство, хотя и занятое по историческим меркам, как и большинство правительств в наши дни, не владеет значительной частью средств производства. В отличие от социалистически настроенных американцев, как демократов, так и республиканцев, которые вмешались в спасение General Motors и Chrysler в период после 2007 года, шведское правительство отказалось спасать компанию Saab Motors (проданную в 2010 году тем же GM), когда она обанкротилась. Не возражали шведы и против того, чтобы китайцы купили и обанкротившийся Saab, и платежеспособный Volvo. Теперь все "шведские" автомобили - китайские. Выбор профессии в Швеции свободен, хотя и обременен, как в США, картелями врачей и электриков. Улучшения в торговле соблюдаются, хотя и жестко регулируются, как и в США. Коррупция низкая, гораздо ниже, чем в большинстве штатов США, хотя и с соответствующим высоким уровнем навязчивой "прозрачности" государственного вмешательства в частные дела. Наследство в Швеции, как и в Соединенных Штатах Америки, не является предметом восхищения для достижения социального статуса. Как и большинство американцев, большинство шведов живет в больших городах, хотя на время летних отпусков выбирается в перекрашенные хижины в лесу. Шведы честны и буржуазны. И они, по самым скромным подсчетам, в тридцать раз богаче своих предков, живших в 1800 году в одной из беднейших стран Европы.

Материальный рост товаров и услуг - не единственный релевантный признак выделения Великого обогащения. Слово "обогащение" имеет весьма актуальное вторичное значение духовного роста. Как отмечают экономисты Рональд Коуз и Нин Ванг в своей рецензии на книгу "Как Китай стал капиталистическим" (2013), "когда рынки товаров и рынок идей работают в полную силу, каждый из них поддерживает, дополняет и укрепляет другой, человеческое творчество и счастье имеют наилучшие шансы на победу, а материальная и духовная цивилизации идут по твердой земле, бок о бок".

Многие клерикалы как слева, так и справа сетуют на массовый характер современного общества, соглашаясь, например, с австралийским экономистом левого толка Джеффри Харкортом, который в 1994 г. писал, что проверенные торговлей блага затормозили "христианские (и гуманистические) добродетели - альтруизм, сотрудничество, терпимость, сострадание". Консервативный немецкий экономист Вильгельм Рёпке в 1958 г. аналогичным образом утверждал, что массовая демократия и обогащение привели к "ситуации, в которой человек не может жить духовной или моральной жизнью". Токвиль, Мэтью Арнольд и Хосе Ортега-и-Гассет возглавляют список сотен представителей духовенства последних полутора веков, которые свысока осуждали неспособность обогащения к обогащению. Но вопреки разговорам слева и справа, а также сверху, способность искать добродетели альтруизма и сотрудничества, вести духовную или нравственную жизнь на самом деле появилась благодаря обогащению масс. Сейчас у нас больше душ пилигримов. Массовое производство продуктов питания и массовое образование в целом возвысили современную жизнь, а не испортили ее.

Экономисты и особенно историки экономики знают об этом, причем в количественном выражении. Например, неграмотность снизилась с более чем 90% взрослого населения мира в 1850 году до 20% в 2000 году, а к 2010 году - до 13% среди взрослых женщин и 8% среди взрослых мужчин. Снижение неграмотности означает, что абсолютное число грамотных людей выросло с 1850 года примерно в сорок раз, т.е. на 3900%. Этот рост превышает 900-процентный рост реального дохода на душу населения в мире, если включить в него бедные в настоящее время страны. Неудивительно, что значительно возросло число посещений художественных музеев (порядка ста миллионов человек в год) и количество издаваемых новых книг (2,3 млн. в год, около 30% на английском языке).

Мать и отец Авраама Линкольна были неграмотны, однако он стал президентом-поэтом, а его сын Роберт окончил Гарвард. Подобные скачки вверх по социальной шкале за счет образовательного обогащения иногда случались и до 1800 года. Часто говорят, что кардинал Вулси был сыном мясника, хотя на самом деле оказывается, что мясник был еще и богатым торговцем. Отец Томаса Кромвеля был кузнецом, хотя на самом деле торговал сукном. Китайская система экзаменов иногда позволяла подняться и сыну крестьянина, хотя сыновья богачей, как сейчас, так и тогда, обычно были лучше подготовлены к сдаче экзаменов.

Однако после 1800 г. такие скачки вверх стали более распространенными. Отец Эндрю Грили (1929-2013), писатель-мистификатор и академический социолог из Иллинойского университета в Чикаго, а также священник, отметил в книге "Американский католик: A Social Portrait (1977), что потомки второго и третьего поколения бедных ирландцев и итальянцев, иммигрировавших в США, к тому времени уступали по уровню образования только евреям. В этом можно убедиться, посмотрев на фамилии, начинающиеся с Mc- и O'- или оканчивающиеся на -a, -i, -e или -o в любом списке выдающихся американцев современности. Потомки канавокопателей и лесорубов сегодня являются руководителями компаний и сенаторами. Из ста сенаторов США в 2014 году, по приблизительным подсчетам, четверо имели итальянские фамилии, шестеро - еврейские, а пятнадцать - ирландские.

В настоящее время грамотность взрослого населения и количество лет обучения в школе объединяются для измерения знаний в трехногий "индекс человеческого развития". Технически этот индекс представляет собой среднее геометрическое значение показателей знаний, реального дохода и продолжительности жизни. Все эти показатели растут, а некоторые ускоряются. Например, продолжительность жизни, как я уже отмечал, выросла с ожидаемых при рождении менее тридцати лет в 1800 году до пятидесяти двух лет в 1960 году и до семидесяти лет в 2010 году, включая даже очень бедные районы. В результате снижения детской смертности и контроля женщин над воспроизводством населения, как показывает Рослинг в другом своем удивительном видеофильме, уровень рождаемости в Бангладеш снизился почти до уровня воспроизводства населения.

За последнее время, в период интенсивной глобализации, доступ к чистой воде резко улучшился. Расстояние до питьевой воды является одним из самых тяжелых бремени для беднейших женщин мира, наряду с ручной стиркой одежды, которая сама по себе требует достаточно чистой воды. Женщины итальянских деревень, в которых Леви работал в 1936-1937 годах, "стояли прямо с величественной осанкой людей, привыкших носить на голове тяжести" - ежедневную воду или мокрую одежду. Ношение тяжестей на голове к сорока годам оборачивается мучительным артритом шеи. Цели развития тысячелетия, сформулированные ООН в 2000 году, предусматривали "сокращение вдвое к 2015 году доли населения, не имеющего постоянного доступа к безопасной питьевой воде и основным санитарным услугам". Эта цель была достигнута на пять лет раньше срока. Избранное в 2014 году правительство Моди обещает обеспечить туалетами и соответствующими канализациями десятки миллионов индийцев, привыкших испражняться под открытым небом.

Уровень убийств снижается, даже в США, где в ходу огнестрельное оружие, в краткосрочной перспективе с 1990-х годов и, что еще более существенно, в долгосрочной перспективе с 1800-х годов. Уровень убийств в средневековых английских деревнях был выше, чем в самых жестоких полицейских районах современных США.¹⁹ Снизилось и пристрастие к алкоголю. Американские мужчины времен ранней республики держали в руках дульнозарядные ружья в дымке, пропитанной виски. В европейских городах раннего нового времени на пиво уходило от четверти до половины всего урожая зерна. По подсчетам историка Ричарда Унгера, современное потребление пива на человека среди бельгийцев ("самых заядлых пивоманов в мире") вдвое меньше, чем среди жителей европейских городов в средние века и раннее новое время.²⁰ Вспомните монти-питоновских крестьян и мещан, а еще хуже - дворян и аристократов с мечами, шатающихся по городу в нетрезвом виде целыми днями. Европейское пьянство и пьяные драки до Великого Обогащения заставляют Джо Сикс-Пак с его пистолетом Glock 22 калибра для скрытого ношения казаться образцом умеренности. Конечно, у средневекового пивопития и раннего американского виски были дополнительные причины, связанные с гигиеной: алкоголь убивает микробов и паразитов в воде, и на Западе это происходило с древнейших времен. На Востоке аналогичную скрытую функцию выполняло приготовление чая из кипяченой и таким образом стерилизованной воды. Колониальные американцы, уже довольно богатые, расширили этот последний прием, бросая серебряные монеты в бочки с питьевой водой; серебряные монеты также были предпочтительной заменой костей, удаленных при трепанации для уменьшения давления на мозг.

Широкомасштабные путешествия стали более распространенными, реактивный самолет и особенно джамбо-джет сократили часы работы, необходимые для приобретения путевки. В 1959 году мы, буржуазные американцы, ездили в Европу по морю. Процент людей с высшим образованием резко возрос с 1960-х годов и сейчас значительно выше, чем когда-либо. Мы живем в эпоху художников, ученых и исследователей, и можем ожидать гораздо большего, когда Китай, Индия, а затем и все остальные страны станут богатыми и образованными. В мире сейчас больше выпускников колледжей, больше серьезных духовных искателей, больше творческих улучшителей товаров и услуг, больше художников, музыкантов, профессоров, журналистов, критиков и поэтов и, прежде всего, больше ценителей таких искусств, наук, разработок и духовных упражнений, чем во всей мировой истории до, скажем, 1950 года, а возможно, и до 1970 года вместе взятых. И в процентном отношении их у нас тоже больше, поскольку обогащение облегчает риск жизни в искусстве, даже помимо обеспечения рынка сбыта продукции. Сходите на день открытых дверей "Третьих пятниц" в арт-центр Zhou B на Западной 35-й улице в Чикаго и поразитесь (держа в руках пластиковый стаканчик, наполненный не очень хорошим белым вином) количеству и качеству выставленных там картин и скульптур. В каждом крупном городе Северной Америки и Европы есть десятки таких центров. В маленьком Фредериктоне (штат Нью-Брансуик) есть хотя бы один, где можно послушать народную музыку и полюбоваться работами художников.

Или возьмем появление природопоклоннического экологизма, который в тяжелые времена 1800 или даже 1933 года считался бы безумной роскошью. Экономист и богослов Роберт Нельсон называет экологизм новой религией Запада (Запада, который, тем не менее, за пределами таких стран, как Польша или США, считает себя нерелигиозным). Недавно он написал, что в ХХ веке светские религии, такие как марксизм, американское прогрессивное "евангелие эффективности" и другие формы "экономической религии", оказывали ведущее влияние на государственную политику во всем мире. В экономической религии "эффективность" и "неэффективность" занимают место "добра" и "зла". К концу века еще одна светская религия - экологизм - бросила вызов экономическим евангелиям, поставив под сомнение всю идею "прогресса".

Экономист и глава аналитического центра Фред Л. Смит-младший говорит об "экологическом язычестве": "Большинство защитников окружающей среды, конечно, не считают себя язычниками", - пишет он. "Однако многие из них исповедуют смягченную форму пантеизма, возводящую природу в ранг, близкий к статусу божества". К настоящему времени добрые жители богатых и светских стран, таких как Швеция, презирая чистый абсурд (как считает большинство шведов) поклонения их предков лютеранскому Богу, нашли свое трансцендентное в поклонении природе и проводят воскресные утра, благочестиво собирая грибы и бруснику в природных лесах.

Великое обогащение доходов позволило расцвести высшим добродетелям - вере, надежде и любви, проявляющимся в искусстве, религии и бруснике, что привело к Великому духовному обогащению. В Чикаго процветают художественные программы Колумбийского колледжа, Школы художественного института и Школы дизайна UIC, Музыкальной консерватории Университета Рузвельта. Наши дети, богатые по историческим меркам, становятся художниками красок и кино, музыки и видеоигр. На плакате, рекламирующем Колумбийский колледж, лозунг "Живи своей страстью" сочетается с фотографией молодого человека, играющего на электрогитаре. Это тот урожай, который анархисты, коммунисты и социалисты XIX века предсказывали после отмены частной собственности и торговли, за исключением того, что духовное обогащение произошло не после их отмены, а после Великого обогащения доходами, которое возникло в результате поощрения собственности и улучшения торговли. В XXI веке мы переживаем всемирный взрыв высокой культуры, порожденный "капитализмом".

Глава 4. Как показывает собственная жизнь

Вы сомневаетесь, что все так радужно, как я говорю. Я сочувствую вашему скептицизму. Вас ежедневно бомбардируют уверенно утверждаемыми пессимистическими заявлениями, проецируемыми назад, к истокам современного мира, в газетах, на телевидении и в последней книге Chicken-Little от уважаемого (неэкономического) ученого. Как говорит научный писатель Мэтт Ридли, который, как и я, является (рациональным) оптимистом:

Я считаю, что в мире полно людей, которые думают, что их зависимость от других уменьшается, или что им было бы лучше, если бы они были более самодостаточными, или что технический прогресс не привел к повышению уровня жизни, или что мир неуклонно деградирует, или что обмен вещами и идеями - это ненужная иррелевантность.

Такому пессимизму, возможно, способствует генетически унаследованное от нас острое внимание к опасностям.² Он, конечно, продает книги, телепередачи и газеты. Новости по определению в основном плохие, а современные СМИ рассказывают о катастрофах со всего мира. Романтизация старых добрых времен, по сравнению с которыми наши последние дни выглядят такими убогими, была стандартной со времен романтизма, и, во всяком случае, у греков, евреев и индусов это был обычный прием, воспевающий золотой век. Научная фантастика и фантастика ужасов, ответвления романтизма, с момента своего появления в XIX веке были склонны предсказывать антиутопии, отражая пессимизм в отношении тревожного улучшения, существовавший в то время. Вспомним "Франкенштейн, или Современный Прометей" Мэри Шелли (1816), "Машину времени" Г. Уэллса (1895), "День триффидов" Джона Уиндэма (1951) или "Элизиум" Мэтта Дэймона и Джоди Фостер (2013). Редкий писатель-фантаст, например Роберт Хайнлайн или Урсула К. Ле Гуин, не видит будущее как вариант научного провала, классовой борьбы, имперского фашизма или, в последнее время, экологической катастрофы.

Но посмотрите на материальные улучшения, произошедшие с 1800 года в таких местах, как ваш собственный номер, расположенный в высотке, которая не могла быть построена до 1880-х годов по договору кондоминиума, впервые изобретенному в Пуэрто-Рико в 1958 году:

двадцать шариковых ручек, засунутых в кофейную чашку массового производства, - ручки и чашки сильно подешевели после Второй мировой войны, электрические лампы гораздо ярче и удобнее свечей или керосиновых ламп, водопровод и канализация, что позволило создать крытый туалет, которого не было на ферме вашей двоюродной бабушки в Иллинойсе в 1930 году, центральное отопление, редкое даже в богатой Великобритании до 1970 года, висящий на стене тонкий экран телевизора с доступом ко многим сотням идиотских программ, магниевая лестница, стоящая в углу, безопаснее и по затратам рабочего времени на покупку дешевле, чем все аналогичное, доступное до 1960 года, семейных фотографий, лучше, чем вырезанные профили, доступные в 1800 году, Ножницы для вырезания, висящие на гвозде на книжном шкафу из твердой древесины, привезенные с другого конца света на контейнеровозах, изобретенных в 1957 году, - все это в часах работы на один предмет дешевле, чем в 1800 или 1960 годах, Дешевая, но удобная бумага, на которой можно писать списки продуктов для магазина Trader Joe's, на автомобиле, который по трудозатратам дешевле, чем лошадь и повозка в 1850 году или велосипед в начале своего совершенствования в 1880 году, булавки и степлеры, изобретенные в XIX веке, одеяло машинного производства на усовершенствованном матрасе, по эстетическим и функциональным характеристикам превосходящее большинство одеял ручной работы и пуховых матрасов, выпущенных в 1900 году, полы из искусственной древесины, изготовленные на более совершенных ленточных пилах и из более качественного шпона, полученного с помощью более качественных скалывателей бревен и более качественного клея, подвесной потолок, который так приятно скрывает трубы для спринклеров и проводку для датчиков дыма, прекрасное ковровое покрытие массового производства, светящееся окно с пластинчатым стеклом, организованная доставка в компанию Whole Foods и обратно вон той миски яблок, разрозненные книги, написанные множеством высокообразованных людей, копии научных статей о современном экономическом росте, копии, сделанные с помощью ксерокопирования, изобретенного в 1959 году и стоящего сейчас в трудозатратах лишь малую толику того, что стоило тогда, прекрасное качество недорогой книги, которую вы сейчас держите в руках, легкость доступа к изданию Kindle, если вы слишком дешевы, чтобы купить книгу, контактные линзы, позволяющие ее читать, компьютер, на котором вы делаете восхищенные заметки о нем, студенческая дубленка на стене, обретение которой позволяет постичь глубину книги, и даже лучшие алюминиевые шпильки за стеной, не позволяющие лучшим плитам, покрашенным лучшей краской и прикрепленным лучшими аккумуляторными отвертками, провалиться внутрь, когда вы пробиваете их от досады на некоторые из наиболее раздражающих фактических утверждений в книге.

Все это. И заметьте, что все это возникло только за последние два столетия, в условиях торгово-промышленной экономики.

Она возникла не благодаря правительству или профсоюзам, какими бы прекрасными ни были эти институты в других отношениях. Я искренне верю, что у правительства "есть своя роль", как без устали твердят мне мои друзья слева. Например, я восхищаюсь Законом о гражданских правах 1964 г., особенно его отменой узаконенной сегрегации, и Законом об избирательных правах 1965 г., отменившим подавление избирателей. Что касается профсоюзов, то в семнадцать лет я состоял в Национальном морском профсоюзе, а сейчас, в преклонном возрасте, с энтузиазмом реагируя на разрушающую профсоюзы глупость нашей местной версии бюрократии, обезумевшей в "административном университете", я состою в профсоюзе преподавателей Иллинойского университета в Чикаго, связанном с Американской федерацией преподавателей, AFL-CIO. Вы должны пойти и вступить в профсоюз. Я работаю в профсоюзе.

Но я не думаю, что расширение правительства или вступление в профсоюз радикально улучшит материальное положение моего народа, богатого или бедного. Это было бы ошибочной экономикой и ошибочной историей. Обогащение произошло в основном за счет разнузданной буржуазной свободы и творчества, а не за счет нагромождения ограничений на добровольные сделки или перераспределения доходов, которые мы получаем от этих сделок. Заработная плата и условия труда после такого шокирующего обогащения на самом деле определяются в основном спросом и предложением, а не постановлениями Конгресса или борьбой в пикетах. Все лодки поднимаются. Профессора, художники, работники детских учреждений, чья производительность труда не росла тысячелетиями, выигрывают от того, что в долгосрочной перспективе заменяют фермеров, водителей грузовиков и врачей, чья производительность труда за время Великого обогащения выросла колоссально. Профессор, владеющий старинной технологией "мела и речи", мог бы вместо этого заняться сельским хозяйством или медициной, а это значит, что он должен зарабатывать, по крайней мере, примерно столько же, сколько зарабатывают такие совершенно изменившиеся рабочие места. Профессор не может зарабатывать в равновесии, скажем, десятую часть того, что зарабатывают фермеры, не потому, что это было бы несправедливо, а потому, что он мог бы, как поэт Роберт Фрост в начале ХХ века, переходить от фермерства к преподаванию. Разница в десять к одному не является устойчивой, если достаточное количество людей может перемещаться. Подобные рассуждения были главным аналитическим вкладом Адама Смита в формирующуюся политическую экономию XVIII века.

Если бы такой экономический анализ не был примерно верен в мире, то нельзя было бы объяснить, почему работники Walmart, не состоящие в профсоюзе, зарабатывают, по консервативным оценкам, в двадцать раз больше, чем средний южноазиатский работник. Объяснение, очевидно, заключается не в вечной солидарности, не в умении торговаться и не в более жестких нормативных ограничениях, с которыми сталкивается Walmart в США. Walmart не стал бы заниматься бизнесом, если бы установленная законом минимальная заработная плата была в тридцать раз больше, чем он зарабатывает на найме рабочего, не больше, чем если бы минимальная заработная плата была повышена до 300 долл. в час. Разрыв между США и Южной Азией возникает не из-за актов Конгресса, а из-за "теории предельной производительности" экономистов, согласно которой коммерческий спрос на труд определяется тем, сколько денег для работодателя приносит средний работник за дополнительный час работы. Предельная или, тем более, общая производительность труда зависит от того, насколько полно экономика смогла воспользоваться буржуазными благами. Это сделала торговля, тестирование новых идей, а не государственное регулирование или вступление в профсоюзы.

Английские колонисты в Северной Америке первое время жили на 2 доллара в день. Историческая реконструкция плантации Плимут на юго-востоке штата Массачусетс показывает, как жили поселенцы в 1620-х годах - ветхие, неоштукатуренные стены без окон, отгораживающие единственную комнату на первом этаже, по лестнице на спальный чердак. Там жили шесть человек (в северной Европе, как правило, для дополнительного тепла и запаха в подсобке содержались коровы). У матери была одна юбка для воскресенья и одна или две для остальных дней недели. В первом, "приправленном" поколении новоприбывшие столкнулись с болезнями, часто смертельными, а оспа и дизентерия были постоянной угрозой, особенно для детей. В 2004 году в телесериале "Колониальный дом" были показаны люди, которые пытались жить так, как жили пионеры в штате Мэн в 1628 году, что дало схожий эффект. Это был не мешок с синими птицами. (Правда, в Америке, как и у большинства европейцев того времени, с самого начала обычно было достаточно еды, хотя все еще зависело от урожая. Смит был прав, отмечая в 1776 г. в отношении английских колоний, что "там никогда не было известно голода").

Однако к 2011 г. средний житель США потреблял с учетом инфляции 132 долл. в день, что в шестьдесят шесть раз больше жилья, еды, образования, мебели, чем в 1620 г., т.е. на 6500% больше. Это консервативная цифра, не учитывающая более высокое качество современных товаров и услуг. Если сделать поправку на более высокое качество современной медицины (антибиотики, безболезненная стоматология), путешествий (автомобили, самолеты), освещения (лампы накаливания, а теперь и светодиоды) и знаний (философия и литература, физические науки и, да, экономика), то рост на человека будет гораздо больше. Такое улучшение даст, как опять же утверждает всегда полезный экономист Уильям Нордхаус, коэффициент, равный грубой, но оправданной цифре на верхней границе возможностей, о которых я постоянно упоминаю, - коэффициенту 100. Томас Бабингтон Маколей (1800-1859 гг.), обладавший более долгосрочной перспективой, чем его депрессивные современники - классические экономисты, заметил в своей "Истории Англии со времен правления Якова Второго" (1848 г.):

Сейчас в моде [романтизм] помещать Золотой век Англии в те времена, когда дворяне были лишены удобств, недостаток которых был бы невыносим для современного лакея, ... когда иметь чистую рубашку раз в неделю было привилегией высшего дворянства, ... когда люди умирали быстрее в переулках наших городов, чем сейчас умирают на побережье Гвианы [таким образом приправляя болезни]. Мы тоже, в свою очередь, будем опережать. . . Вполне возможно, что в двадцатом веке... трудящиеся люди будут так же мало привыкать к обеду без мяса, как сейчас к ржаному хлебу; что санитарная полиция и медицинские открытия добавят еще несколько лет [попробуйте тридцать, Том] к средней продолжительности человеческой жизни; что многочисленные удобства и роскошь, которые сейчас неизвестны или доступны лишь немногим, будут доступны каждому старательному и бережливому рабочему человеку.

В эпоху господства Маркса и материализма (1890-1980 гг.) было модно порицать Маколея как безнадежного оптимиста прогресса. В том же необычном 1848 году, когда Маколей опубликовал первый том своей "Истории", Джон Стюарт Милль выпустил первое издание своей "Политической экономии", в которой он предсказывал лишь скромные улучшения, скромные с учетом убывающей отдачи и принципа народонаселения. Даже в последнем издании 1871 года, когда улучшение стало очевидным, Милль не изменил своего сдержанного и не маколеевского энтузиазма в отношении грядущего двадцатого века. Но Маколей, а не Милль, был более прав в своих прогнозах и постпрогнозах. Пессимисты, выступавшие против виг-истории, от Милля до Герберта Баттерфилда, ошибались (что в конце концов признал и сам Баттерфилд, ставший виг-историком). Фернан Бродель, французский историк "капитализма" мягкого левого толка, заметил, что даже богатые люди в старые времена страдали от мира, в котором "отопление было еще бедным, вентиляция - унизительной"⁶ В богатой современной экономике даже совсем бедные люди имеют доступ к прививкам, кондиционерам, автомобилям, безболезненной стоматологии, надежному контролю рождаемости, Интернету и туалетам со смывом. Аристократы, присутствовавшие в 1715 г. в Версале на приеме у самого Короля-Солнца, вместо этого имели доступ к оспе, ручным вентиляторам и открытым окнам, тряским каретам, стоматологам с большими щипцами, протекающим презервативам, небольшому списку книг, прошедших цензуру, и облегчению в камерных горшках Ле Пале.

Вы все еще сомневаетесь. Тогда откройте свой собственный шкаф. Сравните его с объемом и качеством одежды даже самой богатой женщины в Плимуте в 1620 г., или, если на то пошло, женщины с достатком выше среднего в Амстердаме в 1800 г., или всех, кроме самых обеспеченных, в Лондоне в 1900 г. (если вы сомневаетесь в последнем, посмотрите сериал BBC "Дом 1900" в 1999 г.; или, будучи в Лондоне, посетите для ознакомления с жизнью XVIII в. дом Денниса Сиверса, где проживала семья шелковых ткачей, происходивших из гугенотского рода).

Кроме того, значительная часть нынешнего потока доходов в растущем числе богатых стран направляется на приобретение потребительских товаров длительного пользования (как их называют экономисты) - вещей, которые приносят пользу с течением времени, а не расходуются за день, неделю или год, как пицца, билеты в кино или экземпляры журнала "Принтерс Роу". Сам факт наших огромных расходов на товары длительного пользования свидетельствует об обогащении населения, которое может инвестировать в такие долговечные вещи, как автомобили и гранитные кухонные столешницы, вместо того чтобы суетиться в поисках сегодняшней еды и питья. Оглянитесь на свою спальню. Матрас Tempur-Pedic стоимостью 2 тыс. долл. и стоящий рядом с ним радио-часы Bose стоимостью 500 долл. содержат в себе столько же производительной силы, сколько весь средний годовой доход жителя Ганы, Пакистана или Киргизии.

Это еще более убедительно, поскольку средний возраст американских потребительских товаров длительного пользования, за исключением самого дома, составляет немногим более четырех лет. Каждые четыре с половиной года автомобиль, шуба или Bose в среднем покупаются заново, хотя многие из "старых" товаров не имеют рынка подержанных товаров, чтобы компенсировать затраты на новизну. Подобная "ротация" товаров длительного пользования характерна не только для США. В Японии крошечные жилые помещения часто переоборудуют, а немодные предметы обстановки, такие как работающие цветные телевизоры и целые спальные гарнитуры, оставляют на обочине, чтобы их забрали специализирующиеся на этом люди.⁷ Ваш матрас и Bose вместе могут окупить каждый четвертый год дохода пакистанца. Выберите еще несколько предметов - холодильник, скажем, или спальный гарнитур - и вы будете жить в Пакистане много-много лет. При более высоком доходе, скажем, в среднем по миру и Бразилии - 33 доллара в день, если бы вы продали свой среднеамериканский дом стоимостью 220 тыс. долларов (при условии, что он принадлежит вам без ипотеки) и сняли небольшую квартиру или лачугу в фавеле в Рио, вы могли бы прожить на одну только эту продажу целых восемнадцать лет досуга при среднем доходе в США в 1941 году, играя в футбол босиком на пляже Копакабана.

Иными словами, современный экономический рост возник лишь в последние пару столетий из 1500 веков, или из 500, или 100, или 10, или 5. Мальтузианцы могли предсказать только семикратное увеличение численности населения мира с 1800 г. по настоящее время - гомеостатический возврат к нищете в 3 доллара в день или даже хуже. Некоторые из них до сих пор так и делают, при этом гордо заявляя о своем статусе ученых, преданных фактам. Наши любимые друзья - экологи и наши менее любимые друзья - фавориты в области контроля численности населения - в качестве своего руководства используют Мальтуса 1798 года.

Они жестоко ошибались. Как раз в то время, когда Мальтус так убедительно объяснил это, старое мальтузианское ограничение, к счастью для нас, начало исчезать.⁸ В настоящее время, вопреки все еще широко распространенному мальтузианскому мнению, увеличение числа людей на планете полезно для всех остальных.⁹ Все человечество, и никакая европейская империя или классовая эксплуатация тут не причем, решительно порвало с гомеостатическим равновесием бедности и болезни. Взорвалось проверенное торговлей улучшение.

Глава 5. Бедные стали жить намного лучше

Два столетия подъема в наибольшей степени коснулись не аристократов, не помещиков, не священников старого правящего класса, которые и без того были достаточно возвышены, а простолюдинов, ваших и моих предков. Экономист Йозеф Алоис Шумпетер (1883-1950) в 1940-х годах заметил, что "королева Елизавета владела шелковыми чулками".

Достижение капиталистов обычно состоит не в том, чтобы обеспечить королеву большим количеством шелковых чулок, а в том, чтобы сделать их доступными для фабричных девушек в обмен на постоянно уменьшающиеся усилия. . . . Капиталистический процесс, не случайно, а в силу своего механизма, постепенно повышает уровень жизни масс.

К этому времени мысль Шумпетера становится еще более очевидной. Механизм", который он имел в виду, - это приход новых предпринимателей, снижающих цену трудочаса, снижающих, снижающих, снижающих, снижающих, к досаде первых хозяев, которые предпочли бы иметь патентную монополию, чего настойчиво добивался Томас Эдисон.

W. Майкл Кокс и Ричард Алм в 1999 г. документально подтвердили эту тенденцию, а недавно Дональд Будро повторил их аргументы, используя различные каталоги компании Sears, Roebuck (компания, которая сама была обойдена приходом предпринимателей из Target, Walmart, Best Buy, Home Depot, Nordstrom's Rack и других более успешных компаний, но в 1956 г. все еще доминировала): "Самый недорогой холодильник Sears в 1956 году, - отмечает Будро, - имел объем 9,6 кубических футов и продавался за 219,95 долларов (в долларах 1956 года)".

Поскольку типичный рабочий на производстве в те времена зарабатывал 1,89 долл. в час (в долларах 1956 г.), то для покупки этого холодильника средний американец середины 1950-х гг. должен был трудиться 116 часов. Сегодня Home Depot продает аналогичный холодильник за 298 долларов (в долларах 2013 года). Зарабатывая 20,14 долл. в час, средний американский рабочий сегодня работает 15 часов, чтобы купить этот прибор.

Это 116 часов против всего лишь 15, т.е. реальная стоимость жизни в зависимости от работы снизилась на 87%. Распространенное мнение о том, что в 1950-е годы жизнь простых американцев была лучше, чем сейчас, не мешало бы проверить на достоверность.

Да, богатые становились богаче с 1800 г. по настоящее время - сейчас они тоже тратят меньше средств на покупку гораздо более качественного цветного телевизора, чем в 1975 г., и добираются на своем автомобиле с шофером гораздо лучше, чем в 1800 г. Но и бедные стали богаче, намного богаче, сначала в конце XIX века в таких странах-первопроходцах, как Великобритания и Франция, а затем и во всем мире. Даже в 1776 году Адам Смит мог утверждать, что благодаря продуманному разделению труда и сопутствующей ему торговле "самый захудалый человек в цивилизованной стране" имеет преимущество благодаря "легкому и простому способу, которым он обычно устраивается":

По сравнению с экстравагантной роскошью великих людей его жилье, несомненно, кажется очень простым и легким; и все же, возможно, верно, что жилье европейского принца не всегда настолько превосходит жилье трудолюбивого и экономного крестьянина, как жилье последнего превосходит жилье многих африканских королей, абсолютных хозяев жизни и вольностей десяти тысяч голых дикарей.

Смит почти ничего не знал об африканских королях, и можно сомневаться в буквальной истинности этого сравнения в 1776 г. (оно стало распространенной фигурой аргументации после эпохи географических открытий, например, у Джона Локка). Но Великое обогащение сделало его истинным.

Последующее обогащение самого среднего человека в Шотландии составило, как я уже неоднократно отмечал, 9 900 процентов. Это можно объяснить только значительно более высокой производительностью труда на одного работника, то есть поразительным ускорением с 1800 года улучшений, проверенных торговлей.⁴ Точная цифра 9 900 процентов глупа: мы не знаем ее даже с точностью до двух значащих цифр. Однако ее неглупый смысл и причина, по которой я буду продолжать ее использовать, заключается в том, что мы действительно получили огромную выгоду от очень большого процентного роста производительности по сравнению с базой 1800 года.

Тысяча процентов, 5 000 процентов, 10 000 процентов - выбирайте сами. Это в любом случае порядки величины подъема, который нельзя объяснить небольшими подъемами за счет повышения статической эффективности или небольшими подъемами за счет снижения эксплуатации работников. Великое обогащение произошло не из-за требований профсоюзов, не из-за государственного регулирования, не из-за рутинной эксплуатации или рутинных инвестиций. Такие рутины, о которых так много говорят левые и правые ("Повысить минимальную зарплату!", "Защитить инвестиционный класс!"), не могут дать 9 900 процентов, ни по отдельности, ни в совокупности. Если бы они могли, то Великое обогащение произошло бы раньше и в другом месте, поскольку бережливость, эксплуатация и инвестиции, а также периодические вспышки демократических требований повышения заработной платы - обычное дело в истории человечества.

Иными словами, подъем с 1800 г. носил ярко выраженный позитивный характер - "бесплатный обед", то есть событие, которое теоретик менеджмента Мэри Паркер Фоллетт в 1925 г. назвала "выигрышем". В другом месте она сказала, что лучшая демократия - это не правление большинства, а поиск согласия. Самый простой способ найти согласие - это найти беспроигрышную сделку, которую экономисты называют "улучшением по Парето". Эти сделки стали возможны благодаря радикально новым идеям, таким как усовершенствование пара и стали, удобрений и антибиотиков, голосования и образования - усовершенствования, голосования и образования, которые не поощрялись в старом мире, долгое время находившемся в тисках беспокойной и высокомерной элиты, способной навязывать свои самозащиты. Экономические и политические улучшения, а также интеллектуальные дети, внуки и правнуки этих улучшений были придуманы, произведены, профинансированы, испытаны и проданы средним классом.

Это произошло, повторяю, не благодаря элитной науке. Как сказал недавно О Града, "самые выдающиеся изобретатели-предприниматели промышленной революции были довольно скромного, ремесленного происхождения". Элитная наука сделала нас богаче лишь довольно поздно в экономической истории, задолго после 1850 года. И в любом случае конечные успехи полезной науки как таковой были обусловлены шотландским равенством и вызванным им Великим обогащением, которое дало шанс на славу и богатство британским инженерам-конструкторам и немецким химикам-органикам из скромных семей. Без свободы и достоинства простых людей озабоченная элита подавила бы коммерческие усовершенствования, такие как гончарное дело Веджвуда (Веджвуд презирал патенты и имел только один) или кинокамера Эдисона (его патент на кино, среди всех 1093 приобретенных им, был частично аннулирован только в 1902 г., а окончательно - в 1917 г.), которые в итоге стали доступны фабричным девушкам в обмен на неуклонно снижающиеся усилия.

Великое обогащение после 1800 г. произошло благодаря человеческому творчеству, высвобожденному свободой и достоинством простых людей, благодаря проверенному торговлей улучшению, основанному на новом равенстве в глазах других людей, и распространению монополии в условиях конкуренции. Со стороны предложения высвобождались творческие способности обычных людей, которые теперь могли стать необычными. Со стороны спроса - потакание вкусам обычных людей: дешевые часы, форды модели Т и рубашки без печати. Философ Карл Поппер назвал ориентированную на торговлю новинку современного мира "открытым обществом", а политико-экономические теоретики Дуглас Норт, Джон Уоллис и Барри Вайнгаст - "обществом открытого доступа". Либералы ОРДО в довоенной и послевоенной Германии называли его "конкурентным порядком" или "социальной рыночной экономикой" (которая, однако, по их мнению, требовала сильного правительства, чтобы не допустить ее превращения в монополию, что и произошло в Германии).⁹ Как бы ее ни называли, такое общество, наполненное свободными разговорами, к которым легко присоединиться, способствовало творчеству, нарушавшему правила игры - правила, разработанные, что неудивительно, элитой в пользу старых богачей. Открытая экономика породила множество новых богачей, таких как Джеймс Уатт и Роберт Фултон. Оба в конечном итоге не смогли защитить свои монополии. Фернан Бродель утверждал обратное, что капитализм по своей сути и навсегда монополистичен. Но с новыми людьми конкурировали еще более новые богачи, что в третьем акте принесло пользу всем нам, а-ля Шумпетер и Нордхаус. Патентная или авторская монополия, безусловно, должна быть нарушена, чтобы бедные получили выгоду. Но за исключением чрезмерно законодательно закрепленных определений так называемой интеллектуальной собственности, по большей части так оно и было.

Механизм, который поднял бедных, не является струйкой расходов от богатых людей. Подобный аргумент можно услышать от правых - даже, увы, от Адама Смита в редкий неудачный день, в одном из всего лишь двух случаев использования в его опубликованных работах фразы "невидимая рука".¹¹ Кейнсианскую форму "просачивания" можно услышать и от левых, например, от благонамеренного Роберта Райха в журнале Nation: "Если потребители не обладают достаточной покупательной способностью, у предприятий нет стимула расширяться или нанимать дополнительных работников [обратите внимание на желаемое Райхом: рабочие места]. Поскольку богатые тратят меньшую часть своих доходов, чем средний класс и бедные, то вполне логично, что по мере того, как все большая и большая доля общего дохода страны переходит к верхушке, потребительский спрос снижается".

Рассуждения Райха предполагают, что смысл экономики - это рабочие места, рабочие места, рабочие места, и что расходы обеспечивают рабочие места. Писатель Паскаль-Эммануэль Гобри называет такую точку зрения "производственной", в отличие от "креационистской", и признает (как и я), что в очень краткосрочном периоде она верна.¹³ Экономика в краткосрочном периоде действительно представляет собой беговую дорожку производства и потребления, которая может остановиться, если по ней ударить кувалдой, как это произошло, например, с греческой экономикой в 2015 году, когда были закрыты банки. В год массовой безработицы, вызванной большими потрясениями, например, в 1933 году в США и Германии, кейнсианская "струйка" от расходов является правильной. Копайте ямы, засыпайте их, а потом снова копайте, и платите землекопам/засыпщикам вновь напечатанной валютой. (С другой стороны, оценки "мультипликатора" государственных расходов даже в 1933 г. оказались ниже 1,0). Но в более типичный год несоответствия рабочих мест и навыков кейнсианский аргумент неверен. Не верен он и в период от пика до пика делового цикла, для которого экономический смысл имеет только креационистская точка зрения. Если бы расходы работали, мы могли бы бесконечно обогащаться, печатая деньги и раздавая их постоянно растущими суммами тем бедным, которые тратят много, - неограниченное чудо, достигаемое лишь печатанием маленьких портретов Джорджа Вашингтона. В нечудесных экономиках в долгосрочном периоде и даже в большинстве краткосрочных периодов расходы на покупку автомобиля или телевизора связаны с альтернативными издержками, связанными с расходами на питание или образование. Не существует бесплатного обеда, который бы просачивался вниз (как говорят республиканцы) или вверх (как говорят демократы) от простых расходов. Мы становимся лучше, только становясь умнее, а не благодаря чудесным струйкам вверх или вниз.

Шумпетерианский механизм - это долгосрочная открытая конкуренция улучшений среди временно разбогатевших в апельсиновых рощах Риверсайда и на хлопкоочистительных заводах Манчестера, в многоквартирных домах Чикаго и шведских мебельных магазинах, которая радикально удешевляет и продукты питания, и одежду, и жилье, и мебель. Это не имеет ничего общего со струйкой. Такая открытость конкуренции после 1800 г. и сотрудничество, которого требуют бенефиты, сделали экономики, принявшие ее, поразительно более продуктивными, создавая в десять, тридцать, сто раз больше товаров и услуг, причем для самых бедных из нас.

Даже в уже развитых странах в последние десятилетия не наблюдается полной стагнации реальных доходов населения. Вы наверняка слышали, что "зарплаты не растут" или что "средний класс сокращается". Но вы также знаете, что не стоит верить всему, что вы читаете в газетах. Это не значит, что в богатых странах, таких как США, нет неквалифицированных специалистов, наркоманов, плохих родителей, дискриминируемых или просто ужасно невезучих. Недавно Джордж Пакер опубликовал книгу "Развертывание: An Inner History of the New America (2013) и более ранняя книга Барбары Эренрайх Nickel and Dimed: On (Not) Getting By in America (2001) продолжают давнюю традицию рассказывать буржуазии о бедных, восходящую к книгам Джеймса Эйджи и Уокера Эванса "Давайте теперь похвалим знаменитых людей" (1944), Джорджа Оруэлла "Дорога на Уиган Пирс" (1937), Джека Лондона "Люди бездны" (1903), Джейкоба Рийса "Как живет другая половина: Studies among the Tenements of New York" (1890), а также "The Condition of the Working Class in England" (1845) Фридриха Энгельса, ставшего источником подобных трудов.

Они не выдумывают. Тот, кто читает такие книги, вырывается из комфортного неведения о второй половине. Это происходит и в художественной форме: "Гроздья гнева" Джона Стейнбека (1939), "Студс Лониган" Джеймса Т. Фаррелла (1932-1935), "Родной сын" Ричарда Райта (1940) или, в Европе, среди многих наблюдателей "двух наций" с момента зарождения такого чувства в 1840-х годах, "Жерминаль" Эмиля Золя (1885), благодаря которому многие из нас стали социалистами. Выкручиваться полезно. Говорят, что Уинстон Черчилль, выходец из аристократии, считал, что большинство английских бедняков живут в коттеджах, увитых розами. Он и представить себе не мог, что в Салфорде можно жить спина к спине, с общей пристройкой в конце ряда. Проснись, Уинстон.

Но пробуждение не означает отчаяния или предложения свергнуть систему, если она в долгосрочной перспективе действительно обогащает бедных или, во всяком случае, обогащает их лучше, чем другие системы, которые время от времени пробовались. Праведное, пусть и недорогое, возмущение, вызванное чувством вины перед якобы "жертвами" капитализма, и завистливый гнев по поводу глупого потребления богатых не всегда приводят к улучшению положения бедных. Такие высказывания, как "есть еще бедные люди" или "некоторые люди имеют больше власти, чем другие", хотя и претендуют на этическую высоту говорящего, не являются ни глубокими, ни умными. Повторяя их, или мудро кивая в ответ на их повторение, или покупая книгу Пикетти "Капитал в XXI веке", чтобы поставить ее на журнальный столик, вы не становитесь хорошим человеком. Вы будете хорошим человеком, если действительно поможете бедным. Откройте свое дело. Вложите деньги в продуктовый магазин в городской продовольственной пустыне. Изобретите новый аккумулятор. Проголосуйте за лучшие школы. Усыновите пакистанского сироту. Добровольно кормить людей в церкви "Грейс" по утрам в субботу. Предложение контрпродуктивной политики или возмущенные заявления мужу после прочтения статьи в воскресном журнале New York Times не помогут бедным.

Экономика и общество Соединенных Штатов на самом деле не разворачиваются, и люди живут лучше, чем раньше. Дети из семей издольщиков в округе Хейл, штат Алабама, которых Агее и Эванс объективизировали, к вящему недовольству старших членов семей, живут неплохо, зарабатывают деньги, многие из их детей учатся в колледже.То, что даже в долгосрочной перспективе остается некоторое количество бедных, не означает, что система не работает на бедных, если только положение бедных продолжает улучшаться, как это происходит, вопреки газетным публикациям и пессимистическим книгам, и если процент отчаянно бедных стремится к нулю, как это происходит в США и во всем мире. То, что люди все еще иногда умирают в больницах, не означает, что медицина должна быть заменена знахарями, пока уровень смертности снижается и пока уровень смертности не снизится под присмотром знахарей.

И бедность действительно снижается, причем в последнее время даже в уже богатых странах. Если правильно измерить доход, включив в него лучшие условия труда, большее количество лет обучения, лучшее медицинское обслуживание, более длительный срок выхода на пенсию, более крупные трансферты, такие как Social Security и Medicaid, и, прежде всего, повышение качества большего количества товаров, то реальный доход бедных растет, хотя и медленнее, чем в 1950-е годы, которые последовали за убогими периодами Великой депрессии и Второй мировой войны.Экономист Ангус Дитон отмечает, что "после завершения перестройки [как это было, скажем, в 1970 г.] новый рост зависит от изобретения новых способов ведения дел и их практического применения, а такое переворачивание целинной почвы труднее, чем перепахивание старой борозды"¹⁸.В 2013 г. экономисты Дональд Будро и Марк Перри отметили, что "по данным Бюро экономического анализа, расходы домохозяйств на многие "основы" современной жизни - продукты питания, автомобили, одежду и обувь, мебель и оборудование для дома, жилье и коммунальные услуги - снизились с 53% располагаемого дохода в 1950 г., 44% в 1970 г. до 32% сегодня". Экономист Стивен Хорвиц приводит факты о трудозатратах, необходимых для покупки цветного телевизора или автомобиля, и отмечает, что "эти данные не отражают ... изменения качества. . . . Телевизор 1973 года имел диагональ не более 25 дюймов, плохое разрешение, возможно, не имел пульта дистанционного управления, слабый звук и в целом не был похож на своего потомка 2013 года. . . . В 1970-х годах пробег автомобиля в 100 000 миль был поводом для радости. Сегодня, когда автомобиль не проехал и 100 000 миль, можно считать, что вы купили лимон".

В США бедные также не становятся беднее. Хорвиц отмечает, что "анализ различных данных о потреблении, начиная с опросов Бюро переписи населения о том, что есть в домах бедняков, и заканчивая трудозатратами, необходимыми для приобретения различных потребительских товаров, ясно показывает, что бедные американцы живут сейчас лучше, чем когда-либо прежде. Фактически, по этим показателям бедные американцы сегодня живут лучше, чем их коллеги из среднего класса в 1970-х гг."²¹ Летом 1976 г. доцент экономики Чикагского университета не имел кондиционера в своей квартире. Сегодня он есть у многих совсем бедных чикагцев. Ужасная жара в Чикаго в июле 1995 года унесла жизни более семисот человек, в основном малообеспеченных. Однако более ранние волны жары в 1936 и 1948 годах, когда кондиционеры вообще не были распространены, вероятно, унесли гораздо больше жизней. В 2003 году от жары в некондиционированной Франции погибло 14 800 человек, а в целом по Европе - 70 000. Представьте себе, что сделала лондонская жара в июне 1858 года.

Глава 6. Неравенство - не проблема

Роберт Райх утверждает, что проблема должна измеряться неравенством, в стиле Гини, а не абсолютным состоянием бедных. "Растущее неравенство, - заявляет он, - бросает вызов основному идеалу нации - равенству возможностей":

Растущее неравенство по-прежнему препятствует восходящей мобильности. Это объясняется тем, что лестница теперь гораздо длиннее. Расстояние между ее нижней и верхней ступеньками, а также между каждой ступенькой на этом пути гораздо больше. Тот, кто поднимается по ней с той же скоростью, что и раньше, обязательно добьется меньшего прогресса.

Райх ошибается. Хорвиц приводит результаты исследования Джулии Айзекс, посвященного индивидуальной мобильности в 1969-2005 гг: "82% детей из нижних 20% в 1969 году имели [реальные] доходы в 2000 году, которые были выше, чем у их родителей в 1969 году. Медианный [реальный] доход детей бедняков 1969 года был вдвое выше, чем у их родителей"². Нет сомнений в том, что дети и внуки английских шахтеров 1937 года, которых Оруэлл описывает "путешествующими" под землей, сгибаясь вдвое, проходящими милю или больше, чтобы добраться до угольного забоя, где им начинали платить, живут гораздо лучше, чем их отцы или деды. Нет никаких сомнений в том, что дети и внуки беженцев "Пыльной чаши" в Калифорнии таковыми и являются. Стейнбек описал в романе "Гроздья гнева" их худшие и ужасные времена. Через несколько лет многие из "оки" получили работу в военной промышленности, а многие их дети поступили в университеты. Некоторые из них стали университетскими профессорами, которые считают, что бедные становятся все беднее.

Обычный способ говорить о бедности опирается на процентное распределение доходов, фиксируя, например, официально звучащую, но относительную "черту бедности". Однако, как отмечает прогрессивный австралийский экономист Питер Сондерс, при таком определении бедности "реальные доходы [и, следовательно, черта бедности] автоматически смещаются вверх всякий раз, когда они растут".³ Бедные всегда с нами, но только по определению, что противоположно эффекту озера Вобегон - дело не в том, что все дети выше среднего, а в том, что в любом распределении всегда есть нижняя пятая, десятая или какая-либо другая часть. Конечно.

Это не высшая математика. Философ Гарри Франкфурт давно заметил, что "вычислить размер равной доли [дохода в стиле черты бедности или коэффициента Джини], очевидно, гораздо проще, чем определить, сколько человеку нужно, чтобы иметь достаточно" - "гораздо проще", как, например, разделить ВВП на численность населения и с раздражением сообщить, что некоторые люди зарабатывают или получают больше. Это упрощенная этика школьного двора или деления торта между друзьями: "Это несправедливо".

Однако, как отмечает Франкфурт, неравенство само по себе не имеет этического значения: "Экономическое равенство как таковое не имеет особого морального значения". По этической истине мы хотим поднять уровень бедных до "достаточного", чтобы они могли функционировать в демократическом обществе и жить полноценной человеческой жизнью. С этической точки зрения не имеет значения, есть ли у бедных столько же бриллиантовых браслетов и автомобилей Porsche, сколько у владельцев хедж-фондов. Однако с этической точки зрения важно, имеют ли они одинаковые возможности голосовать, учиться читать или иметь крышу над головой. Конституция штата Иллинойс 1970 г. воплотила в себе путаницу между положением рабочего класса и разрывом между богатыми и бедными, заявив в преамбуле, что она стремится "устранить бедность и неравенство"⁵ Нам лучше сосредоточиться непосредственно на том, чего мы действительно хотим достичь, а именно на равном достатке и достоинстве, устранении бедности, обретении всеми людьми того, что экономист Амартия Сен и философ Марта Нуссбаум называют возможностями.⁶ Величина коэффициента Джини или доля нижних 10% не имеет никакого значения для благородной, этически значимой и реально достижимой цели - поднять бедных до состояния достоинства, франкфуртского "достаточно".

Либеральная леди Гленкора Паллисер (урожденная М'Класки) в политическом романе Энтони Троллопа "Финеас Финн" (1867-1868 гг.) заявляет: "Сделать мужчин и женщин равными. В этом, как я понимаю, суть нашей политической теории", противопоставляя ее консервативному упоению чинами и привилегиями. Но один из радикалов романа в духе Кобдена-Брайта-Милла ("Джошуа Монк") видит этический смысл более отчетливо и отвечает ей: "Равенство - страшное слово, оно пугает", как, собственно, оно уже давно пугает политический класс Британии, травмированный дикими французскими декларациями о равенстве и примером американского эгалитаризма (ну... эгалитаризма для мужчин, натуралов, белых, англосаксов, среднего возраста, с высоким доходом, не иммигрантов, протестантов из Новой Англии). Мотивом истинного либерала, продолжает Монк, должно быть не равенство, а "желание каждого честного [то есть порядочного] человека ... помочь подняться тем, кто ниже его". "Такая этическая цель должна была быть достигнута, утверждает либерал-либерал Монк, не прямыми программами перераспределения, не регулированием, не профсоюзами, а свободной торговлей, правами женщин, финансируемым за счет налогов образованием - и в конечном итоге, прежде всего, Великим обогащением, которое в конце XIX века привело к резкому росту реальной заработной платы во всей Европе. Абсолютное состояние бедных было повышено в подавляющем большинстве случаев не столько регулированием или перераспределением, сколько Великим обогащением. Как заключили историки экономики Ян Гейзли и Эндрю Ньюэлл в своем исследовании 2010 года, посвященном "сокращению, почти ликвидации, абсолютной бедности среди работающих домохозяйств в Великобритании в период с 1904 по 1937 год": "Ликвидация нищеты среди работающих семей была практически завершена к концу тридцатых годов, задолго до появления государства всеобщего благосостояния". На диаграмме 2 показано распределение недельных доходов в ценах 1886 г. в 1886, 1906, 1938 и 1960 гг., что свидетельствует об исчезновении классической черты бедности британских рабочих - "около фунта в неделю" с поправкой на инфляцию.

Однако левые из самых лучших побуждений работают сверхурочно, чтобы спасти свою этически неуместную ориентацию на коэффициенты Джини и относительную черту бедности. Недавний пример левого труда - книга уже упоминавшегося мною французского экономиста Томаса Пикетти "Капитал в XXI веке" (перевод 2014 г.), которая была встречена восторженными визгами американских и британских левых и быстро заняла первое место в списке бестселлеров New York Times. Пикетти утверждает, что главное - это относительная бедность, а не улучшение положения беднейших слоев населения. "Как мы и говорили!" - кричали левые. "Ликвидировать бедность и неравенство".

Многие исследования в области экономики неравенства спотыкаются на этом простом этическом моменте, концентрируясь на показателях относительного неравенства, таких как коэффициент Джини, а не на показателях абсолютного благосостояния бедных, на неравенстве, а не на бедности, отодвигая эти два понятия. Говоря об эгалитаризме философа-правоведа Рональда Дворкина, Франкфурт заметил, что Дворкин на самом деле и с этической точки зрения "заботится главным образом об [абсолютной] ценности жизни людей, но он ошибочно представляет себя заботящимся главным образом об относительной величине их экономических активов"⁹ Дворкин и левые обычно упускают этический момент, который, по мнению либерала Джошуа Монка, состоит в том, чтобы поднять бедных. За счет перераспределения? Равенством в бриллиантовых браслетах? Кодексами для зданий или профсоюзами для профессий? Нет: за счет резкого увеличения размера пирога, которое исторически доводит бедных до 90 или 95 процентов "достатка", в отличие от того небольшого процента достатка, который достигается перераспределением без увеличения пирога. Экономический историк Роберт Марго в 1993 г. отметил, что до принятия Закона о гражданских правах "чернокожие не могли претендовать на высокооплачиваемую работу для белых воротничков" из-за дискриминации. Однако афроамериканцы своими собственными усилиями, еще со времен рабства, подготовили себя к тому, чтобы работать на таких должностях, если им будет предоставлен шанс. "Своим успехом чернокожие представители среднего класса во многом обязаны самим себе", а также все более образованному и продуктивному обществу, в котором они жили. "Что если черная рабочая сила накануне Движения за гражданские права будет такой же неграмотной, бедной, сельской и южной, как и в момент освобождения рабов Линкольном? . . Был бы у нас такой же многочисленный черный средний класс, как сегодня? Очевидно, что нет."

Пикетти встревожен тем, что, по его мнению, сила процента на унаследованное богатство приводит к росту неравенства. В 2014 г. в интервью Эвану Дэвису из BBC он заявил, что "деньги имеют тенденцию к самовоспроизводству". Однако его собственные данные свидетельствуют о том, что в последнее время неравенство богатства увеличилось только в США и Великобритании (вместе с Канадой), что является загадкой, если деньги имеют тенденцию к самовоспроизводству, всегда, как общий закон, управляемый накоплением финансового капитала по методу Рикардо плюс Маркса, вызывающего неравенство, и алгеброй Пикетти r > g. Неравенство на самом деле поднимается и опускается большими волнами, от 1800 года до настоящего времени, что также не учитывается в такой истории. Если волна Пикетти начнется, то, согласно его логике, она никогда не остановится, а значит, нас должно было захлестнуть цунами неравенства в 1800 г. н.э., или в 1000 г. н.э., или, тем более, в 2000 г. до н.э.

Пикетти также не признает предпринимательскую прибыль, проверенное торговлей улучшение, которое благодаря буржуазной сделке сделало бедных богатыми. Он сосредоточился на зле богатых людей, имеющих семь часов Rolex просто по наследству. Лилиана Беттенкур, наследница состояния L'Oréal, в 2014 г. самая богатая женщина в мире, которая "ни дня в своей жизни не работала, увидела, что ее состояние растет точно так же быстро, как и состояние [признанного лучшим] Билла Гейтса". Уф. Таков итог этического анализа Пикетти.

Австралийские экономисты Джеффри Бреннан, Гордон Мензис и Майкл Мангер в своей недавней работе, написанной в преддверии выхода книги Пикетти, приводят аналогичный аргумент: наследование человеческого капитала inter vivos неизбежно усилит неравенство по коэффициенту Джини, поскольку "впервые в истории человечества более богатые родители рожают меньше детей. . . . Даже если рост богатства продолжится, оно будет концентрироваться во все меньшем количестве рук". Богатые отправят своего единственного мальчика, усиленно обучаемого французскому языку и математике, в Сиднейскую гимназию и далее в Гарвард. Бедные растащат то немногое, что у них есть, по своим якобы многочисленным детям.

Однако если благодаря надеждам Адама Смита на "всеобщее изобилие, распространяющееся на самые низшие слои народа", все имеют доступ к прекрасному образованию - что является предметом социальной политики - и если бедные настолько богаты (благодаря Великому обогащению), что у них тоже меньше детей, что имеет место, то тенденция к росту дисперсии будет ослаблена.¹² Экономист Тайлер Коуэн напоминает далее, что "низкая" рождаемость включает в себя и нулевых детей, что привело бы к вымиранию линий - как это часто происходило даже в королевских семьях, где хорошо кормили. Несуществующие дети, как, например, великий герцог Флоренции Джан Гастоне Медичи в 1737 году, не могут унаследовать ни финансовый, ни человеческий капитал.

А влияние унаследованного богатства на детей, как правило, сводит на нет их амбиции, что ежедневно можно наблюдать на Родео-драйв или на примере дочери Беттенкурта. Лень от раннего богатства - мощный уравнитель. Представьте себе, если бы вы унаследовали десять миллионов долларов в восемнадцать лет, до того как ваш характер полностью сформировался. Это была бы этическая катастрофа, как это обычно бывает с детьми богатых. Сколько бы бриллиантовых браслетов у них ни было, большинство богатых детей не утруждают себя получением, скажем, степени доктора экономических наук. Почему? Дэвид Рокфеллер, конечно, поступил (Чикагский университет, 1940 г.), но его деду необычайно повезло: ценности бедного мальчика и вкусы филантропа на всю жизнь передались его сыну, а затем и шести внукам, родившимся от Джона-младшего. Мы, преуспевающие родители Великого обогащения, можем вполне обоснованно беспокоиться о том, что наши дети и особенно внуки не будут стремиться к получению докторской степени, серьезному предпринимательству или, тем более, серьезной благотворительности (благотворительный фонд Беттенкорт, в отличие от фонда Рокфеллеров, комически скуден - в него вложена лишь половина 1% ее состояния).

И обычно, вопреки тому, что Пикетти и Бреннан, Мензис и Мангер делают акцент на наследовании, люди, имеющие больше денег, получили их за счет более продуктивной работы на благо всех нас - например, получив степень доктора философии, или будучи отличными производителями автомобилей, или отличными писателями романов, или отличными метателями тачдаунов, или отличными поставщиками мобильных телефонов, как Карлос Слим из Мексики (с небольшим толчком, возможно, благодаря коррупции в мексиканском парламенте). То, что Фрэнк Синатра стал богаче большинства своих поклонников, не является этическим скандалом. Пример "Уилта Чемберлена", разработанный философом Робертом Нозиком, гласит, что если мы добровольно платим за то, чтобы получить выгоду от умных руководителей или талантливых спортсменов, то этических проблем больше не возникает. Необычайно высокие вознаграждения Фрэнка Синатры, Джейми Даймона и Уилта Чемберлена являются результатом гораздо более широкой торговли в эпоху глобализации и механического воспроизводства, а не результатом воровства.¹⁴

Для бедных в тех странах, которые позволили изменить этику, франкфуртское "достаточно" в значительной степени осуществилось. "В значительной степени", - говорю я, и в гораздо большей степени, чем позволяли альтернативные системы. Я не говорю "полностью" или "так, как хотелось бы каждому честному человеку". Но я отметил, что контраст между положением рабочего класса в США и в таких заведомо социал-демократических странах, как Нидерланды или Швеция, на самом деле не так уж велик, несмотря на то, что вы слышали от журналистов и политиков, которые всерьез не изучали реальную статистику или не сталкивались всерьез не с одной страной. На практике система социальной защиты в богатых странах довольно схожа. Но в любом случае социальная сеть, с дырами или без, не является главным лифтом для бедных ни в США, ни в Нидерландах, ни в Швейцарии, ни в Японии, ни в Швеции, ни в других странах. Путь к лифту - это Великое обогащение.

Будро отметил, что буквальный миллиардер, участвовавший в его семинаре, внешне мало чем отличается от "обедневшего" аспиранта, выступающего с докладом о коэффициентах Джини. "По многим основным элементам жизни почти каждый американец так же обеспечен, как мистер Бакс [псевдоним миллиардера]. Если разница в уровне благосостояния между миллиардерами и простыми американцами едва заметна в самых рутинных аспектах повседневной жизни, то страдать из-за коэффициента Джини - значит неразумно возвышать бесплотную абстракцию над осязаемой реальностью". Мистер Бакс, несомненно, имел больше домов и больше "Роллс-Ройсов", чем аспирант. Можно, правда, задать нахальный, но всегда актуальный вопрос: Ну и что?

Люди фактически и этически ищут стандарт того, что достаточно для достойной жизни в данном обществе. Сколько бабла достаточно? В адрес беженцев из "чаши пыли" менестрель Вуди Гатри пел: "Калифорния - это сад Эдема, / Рай, в котором можно жить или видеть. / Но веришь ты или нет, / Ты не найдешь ее такой горячей, / Если у тебя нет теста". Бабки нужны для того, чтобы купить крышу, туалет и еду по калифорнийским ценам. Поэтому Питер Сондерс и другие, такие как Хорвиц и теоретики возможностей, предлагают обратить внимание на товары, которые могут купить бедные люди, и на права, которыми они обладают. Они спрашивают: чего достаточно? Сондерс определил "предметы, которые широко считаются необходимыми в современном [австралийском] обществе", такие как телефон, стиральная машина [таким образом, Washing Line], отдельная кровать для каждого ребенка.¹⁶ "Широко считающиеся" в его исследовании получены в результате опроса австралийцев. Если дела пойдут хорошо, то уровень бедности в Австралии, возможно, снизится. При постоянно растущей относительной черте бедности он не может упасть никогда, что приятно для пессимистов, но глупо с точки зрения науки и политики. Если же использовать коэффициент Джини, то мерой неравенства становится уровень владения часами с бриллиантами, излишествами, которые раздражают и заслуживают порицания, но с этической точки зрения не имеют отношения к государственному принуждению. В конце концов, многие частные действия заслуживают порицания и не вызывают оправданного вмешательства государства - слушание NPR без обещания, или очередное непосещение спортзала, или отказ от овощей. Измеряя товары, которые могут купить бедные люди, и права, которыми они обладают, государственная политика (то есть государственное принуждение) может сосредоточиться на том, что действительно имеет значение для достоинства, например, обеспечить хорошую работу школ, улучшить медицинское обслуживание, прекратить войну с наркотиками, предотвратить подавление избирателей, изменить определяемые профсоюзами строительные нормы, чтобы можно было строить квартиры, в которых бедные люди могли бы достойно жить, получая низкую арендную плату.

Например, по данным исследования Сондерса, в период с 2006 по 2010 год (а это годы Великой мировой рецессии, хотя в то время Австралия переживала бум добычи полезных ископаемых, продавая их в Китай) среднее количество предметов из двадцати четырех, которые австралийцы считают "необходимыми", отсутствовавших в неполных семьях, снизилось с 3,6 до 2,9. Если бы ситуация ухудшилась, и количество отсутствующих предметов первой необходимости выросло до 6,9, а не снизилось до 2,9, то у австралийцев были бы основания для тревоги и указания на то, что с этим делать.

Французский философ-постмодернист Мишель Фуко (1926-1984), которого боготворят левые, вряд ли может служить опорой для такого мышления. Даниэль Замора, бельгийский социолог, в интервью по поводу своей книги 2014 года "Критика Фуко" сообщает, что

Сам Фуко неоднократно встречался с [консервативным французским экономистом Лионелем] Столеру, когда Столеру был техническим советником в штате [правого президента Франции] Валери Жискара д'Эстена. Через все работы Столера проходит важный аргумент, который непосредственно привлек внимание Фуко: в духе [Милтона] Фридмана он проводит различие между политикой, которая стремится к равенству (социализм), и политикой, которая просто направлена на ликвидацию бедности без преодоления неравенства (либерализм). . . . [Столер писал:] "Я считаю, что различие между абсолютной бедностью и относительной бедностью - это, по сути, различие между капитализмом и социализмом".

Действительно. Решение проблемы абсолютной бедности фактически вытекало из Великого обогащения, а попытка решить логически неразрешимую проблему относительной бедности приводила к замедлению роста и поощрению ненасытной зависти.

Результат общий. Несмотря на шум по поводу черты бедности и коэффициентов Джини, за последние несколько десятилетий нигде, кроме как в странах, где идет война всех против всех, таких как Сомали, условия, измеряемые правильным стандартом "достаточно", не ухудшились, даже в таких заметно неравных местах, как Бразилия, Южная Африка, Чили, Китай или США. Они стали лучше.

Глава 7. Несмотря на сомнения левых

Мерзость Великой рецессии 2008 года и ее последствий в виде медленного роста в богатых странах была воспринята крайне левыми как (наконец-то) последний кризис капитализма. (Я мягко отвечаю им: Так вы говорили, мои дорогие друзья, о каждом спаде, начиная с паники 1857 г.). Великая рецессия, какой бы отвратительной она ни была, имела полдюжины столь же отвратительных двоюродных братьев среди сорока или около того рецессий, начиная с 1785 года. Она причинила меньше человеческих страданий, чем, скажем, депрессии 1840-х, 1870-х или 1890-х годов. А Великая депрессия 1930-х годов была гораздо хуже всех этих. В прежние времена даже в сравнительно богатых странах шансы выжить в условиях депрессии были гораздо меньше. До того, как в полной мере проявились плоды Великого обогащения, реальные доходы населения были гораздо ниже, чем в 2007 г., а страхование по безработице было слабым, хотя, скажем, в Великобритании "дружеские общества" частично справлялись с этой задачей, а семьи часто могли приютить дядю Фреда, обанкротившегося после одного из горнодобывающих бумов в Колорадо.

И все же в каждой из сорока с лишним рецессий с 1785 г., больших или малых, реальный доход бедных и среднего наемного работника после рецессии был выше, чем на пике предыдущего бума. В трех десятках или около того обычных рецессий предыдущий пик превышался после впадины примерно через два года. К сожалению, после Великой рецессии 2008 года так было не везде. В 1930-е гг. это было еще хуже, что было катастрофично при неуправляемом восстановлении после Великой депрессии, особенно в одержимых золотом Франции, Швейцарии и США. Но во время Великой рецессии, несмотря на левые настроения, до сих пор звучащие в подобных кругах, рост реальных доходов не остановился окончательно, даже в уже развитых и потому неизбежно медленно растущих странах. Всего через два года после пика 2008 г. реальные доходы на человека в США, например, выросли выше пика (правда, не для молодежи, учитывая защиту занятости, организованную для людей среднего возраста).¹ В мире в целом реальные доходы на человека к 2011 г. были на 10% выше, чем до мирового кризиса.² К 2009 г. они стали превышать пик 2008 г. Вот некоторые из наиболее крупных и интересных стран, расположенные по годам, которые потребовались им для того, чтобы сравняться или превысить предыдущий пик реального дохода на человека (для большинства стран пик пришелся на 2008 год, а для многих худших показателей - на 2006 год):

Таблица 1. Великая рецессия не была экономическим Армагеддоном: Годы восстановления после Великой рецессии для крупных и некоторых малых стран, измеряемые по соответствию или превышению предыдущего пикового значения ВВП на душу населения по паритету покупательной способности в США

От нуля до 1 года

2 года

3 года

4 года и более

Австралия

Бразилия

Европейский Союз

Аргентина*

Египет

Канада

Франция

Бангладеш*

Израиль

Чили

Мексика

Китай*

Южная Корея

Колумбия*

Россия

Греция

Нигерия

Германия

ВЕЛИКОБРИТАНИЯ

Индия*

Перу

Япония

Ирландия

Польша

Монголия

Италия

Тайвань

Индонезия*

Пакистан*

МИР

США

Филиппины

Саудовская Аравия

Южная Африка #

Испания

Турция (пик 2007 года)

Венесуэла

* = пик пришелся на период до 2008 года. Источник: Данные Всемирного банка, скорректированные на инфляцию и паритет покупательной способности.

Выдающийся историк-марксист Эрик Хобсбаум (1917-2012) в 2011 г. дал традиционный левый анализ Великой рецессии. В предисловии к книге, в которой были переизданы некоторые его эссе, Хобсбаум выразил недовольство тем, как "неограниченный и все более высокотехнологичный экономический рост в погоне за неустойчивой прибылью создает глобальное богатство, но за счет все более бесполезного фактора производства - человеческого труда, и, можно добавить, за счет природных ресурсов планеты".

Детали его риторики - добавление к "природным ресурсам планеты" "можно добавить" - показывают, что он, как подтвердил бы Хобсбаум, является старым левым. Он перестал быть платным, хотя и неортодоксальным членом Коммунистической партии Великобритании всего за несколько месяцев до ее самороспуска, в 1991 году. Слова "можно добавить" указывают на настороженность по отношению к недавней экологической модуляции левых, модуляции, как он подозрительно заметил в другом месте того же эссе, "на основе гораздо более среднего класса". Экологические, антикорпоративистские, антиглобалистские, обычно среднеклассовые радикалы, примером которых является движение "Оккупай" и его испанская модель "Лос Индигнатос", были, по его мнению, "антикапиталистами, хотя и без четкого представления о капитализме". "Практически невозможно определить, чем они предлагают его заменить. Этим можно объяснить возрождение того, что похоже на бакунинский анархизм". От старого коммуниста "бакунинец" - это не комплимент.

Но главное в предложении Хобсбаума - поставить под сомнение "Великое обогащение". Левые после Маркса и Энгельса всегда были, как и сам Хобсбаум во всех своих работах, странно встревожены экономическим ростом. Они были встревожены даже несмотря на то, что экономический рост был тем, что в историческом плане обогащало бедных, а не национализирующая политика старых лейбористов и коммунистической партии, или, тем более, развязывающая войны политика консервативной партии и фашистов, или перераспределительная политика либеральных демократов и популистов. Радикальные левые и традиционалистские правые рассматривают экономический рост как лозу, удушающую мир, монополистическую кудзу, несущую культурный триумф Запада. (Правые традиционалисты прославляют культурный триумф Запада, во всяком случае, если правый - западник тэтчеристского толка). Леворадикальный индийский писатель Панкадж Мишра параллельно с Хобсбаумом перечисляет обычные претензии антироста: "культурная однородность или другие троянские вирусы - неравномерное развитие, деградация окружающей среды - встроены в операционную программу Запада. . . . [И] самые суровые аспекты капитализма американского типа: усечение общественных служб, де-юнионизация, фрагментация и люмпенизация городских рабочих классов, а также безжалостное подавление сельской бедноты".⁵ Так, Махатма Ганди восхищался швейной машинкой с ножным протектором, но рассматривал ее как одну из немногих хороших инноваций. Нет электричества и туалетов со смывом. Остановите рост сейчас.

Левые, выступающие против роста, вместе с правыми, выступающими против роста, заблуждаются. (Не ошибается, правда, что плоды Великого обогащения превратили пролетариат в мелкую буржуазию, к сожалению, не заинтересованную в революции, и в своем вульгарном виде теперь способную пользоваться товарами и услугами, которые раньше были доступны только людям более высокого сорта. А бедняки превратились в покупателей универмагов, а теперь и Walmart, которым, к сожалению, неинтересно заставлять своих женщин прясть пряжу и ткать ее вручную). "Высокотехнологичность" роста, по выражению Хобсбаума, делает некоторых работников "безвольными", то есть люди переходят с жалких конвейерных рабочих мест в компании Ford под Детройтом или в компании Volvo под Гетеборгом на более выгодные рабочие места, где они стоят в белых халатах и управляют роботами, получая более высокую зарплату, ставшую возможной благодаря более высоким технологиям. Или, в основном, они переходят на работу вне автомобильной промышленности, реальное вознаграждение которой теперь выше, поскольку люди могут покупать радикально более дешевые вещи, производимые роботами.

И если их новая работа не является более высокооплачиваемой, то это может быть связано с тем, что Объединенные автомобильные рабочие Америки или шведский профсоюз IF Metall смогли извлечь монопольную прибыль из компании, а значит, и из потребителей. Роберт Райх, надежный источник левых ошибок в фактах и этике, заявляет, что "снижение уровня профсоюзного членства [в частных компаниях] напрямую коррелирует с уменьшением доли доходов, приходящихся на средний класс"⁶ Но платить избранным рабочим на конвейере автозавода больше, чем они могут заработать в другом месте, за счет других, иногда более бедных рабочих, покупающих автомобили, вряд ли является формулой повышения уровня рабочего класса или, тем более, среднего класса.

Уолтер Ройтер, президент Объединенной профсоюзной организации работников автопрома, давным-давно ответил молодому менеджеру, увлеченному роботами на конвейере: "Скажите, эти новые замечательные роботы - они пойдут покупать автомобили в вашу компанию?". Аргумент Ройтера и Райха, несмотря на благие намерения, является ошибочным, "производственническим": "просачивание". Работники автомобильных компаний составляют ничтожную долю покупателей автомобилей. Нельзя создать процветание, только покупая у своего работодателя, поднимаясь на своих ногах. Левая "просачивающаяся" экономика столь же нелогична, как и правая "просачивающаяся". Ни та, ни другая не фокусируются на том, что действительно увеличивает реальный доход, а именно на совершенствовании производства.

Самих роботов делают люди, которые покупают автомобили. По сравнению с лошадьми сами автомобили - это "роботы". Однако появление автомобилей не привело к массовой безработице из-за недостаточного спроса на продукцию кузнецов и торговцев лошадьми. По сути, все инструменты - и доменная печь, и прялка, и ахейский ручной топор, и микенское колесо колесницы - это "роботы", то есть приспособления, повышающие производительность труда. В 2014 году Райх перечислил обычный список злодеев, якобы ведущих к снижению американской заработной платы: "Автоматизация, за которой последовали компьютеры, программное обеспечение, робототехника, станки с компьютерным управлением и повсеместная оцифровка, еще больше подорвали рабочие места и заработную плату"⁷ Нет, не подорвали. Они повысили реальную заработную плату, правильно измеренную, в соответствии со здравым смыслом, согласно которому человек, снабженный лучшим инструментом, может производить больше. Если Рози Клепальщица получает лучшие щипцы, чтобы вставлять заклепки, она получает более высокую зарплату, потому что работодателям приходится конкурировать за более производительного работника, и она может дать своим детям больше еды. Если все получают лучшие инструменты, они уходят со старых рабочих мест и производят больше для всех на своих новых рабочих местах с новыми инструментами.

Ведь смысл экономики - это производство для потребления, а не защита существующих рабочих мест с помощью старых инструментов - лошадей, свечей, сверлильных станков с ручным управлением. Любое приспособление заменяет сырой труд, как и корешок кактуса, которым галапагосские вьюрки выковыривают личинки из коры деревьев. Вьюрки используют "роботов". В языке африкаанс слово "робот" означает то же, что и в других языках, заимствованное из чешского (первоначальное значение - "необходимая работа"). Но на африкаанс это также обычное слово, означающее "светофор". Светофор заменяет труд полицейского в белых перчатках на постаменте. И в третьем акте такие замены - это хорошо для работников в целом, а не плохо.

В буквальном втором действии "Столпов общества" Ибсена (1877) один из столпов, Карстен Берник, владелец верфи в Норвегии, ругает своего бригадира Ауне:

БЕРНИК. Вы не умеете работать с новыми машинами, которые я установил, или, лучше сказать, вы не хотите с ними работать. . . . Прогресс должен исходить от меня, иначе он вообще не будет происходить.

AUNE. Я тоже хочу прогресса, господин Берник.

БЕРНИК. Да, для своей узкой фракции, для рабочего класса... . .

AUNE. Какое право имеют техника и капитализм внедрять все эти новые изобретения, пока общество не обучило целое поколение тому, как ими пользоваться? . . . Мне невыносимо видеть, как один хороший рабочий за другим голодает из-за этих машин.

БЕРНИК. Хм. Когда было изобретено книгопечатание, многие писцы голодали.

AUNE. Как бы вам понравилось, господин Берник, если бы вы были в то время писцом?

Ауне формулирует программу слева - обучить целое поколение людей работе со всеми возможными роботами еще до того, как они будут установлены и опробованы. Он считает, что будущее можно заложить, поскольку мы уже знаем, каким оно окажется. Программа Ауне остановила бы обогащение рабочего класса ("узкой фракции", составляющей 90 процентов норвежского общества, как тогда, так и сейчас). Берник, напротив, формулирует программу справа: позволить буржуазии установить любое приспособление для сокращения труда, которое она пожелает, а затем обучить рабочих - ставка на прогресс, не зная, чем он обернется. В третьем акте общества программа Берника оказалась лучшей, потому что мы платим Берникам за такие идеи, наказывая их банкротством, когда они ошибаются. Берники настаивают на неопределенном будущем, что в итоге оказалось в высшей степени полезным для рабочих.

И действительно, в буквальном четвертом акте пьесы этически обновленный Берник встречает благосклонное содействие со стороны Ауне:

БЕРНИК. Я дал вам слишком мало времени. [Ремонтируемый корабль] нуждается в более тщательной работе.

AUNE. Обязательно, мистер Берник. И с новыми машинами!

БЕРНИК. Так и есть. Но теперь будьте с ним особенно осторожны и внимательны. Многое у нас может быть тщательно и кропотливо отремонтировано.

Счастливый конец, немного банальный. Но ведь новые машины, по сути, нужны для счастливого результата - обогащения рабочих.

Прибыль в бизнесе, к которой левые относятся с отвращением - "в погоне за неустойчивой прибылью", как сказал Хобсбаум, - действительно является временной, "неустойчивой". Это хорошо, а не плохо, и именно поэтому прибыль на американский промышленный капитал упала с "неустойчивого" уровня около 15% в год после Второй мировой войны, когда США оставались единственной крупной промышленной экономикой, до нормального уровня около 10% в год на вложенную сумму капитала, начиная с 1960-х годов - уровня, характерного для начала индустриализации два с половиной века назад. Вознаграждение за риск, например, роботизации, т.е. изготовления инструментов, снова и снова снижалось, я говорю, снова и снова: конкуренция снижала вознаграждение изобретателей ткацких станков, прокатных станов и сборочных линий, оставляя остальным плоды в виде гораздо более дешевой одежды, балок и автомобилей, измеряемых трудозатратами на их приобретение.

Левые говорят о том, что такая конкуренция между капиталистами за доллар рабочего-потребителя, снижающая прибыль на капитал, является плохой идеей. И левые социалисты, и правые националисты считают, что конкуренция предпринимателей, стремящихся дать вам то, что вы хотите, - это то же самое, что конкуренция с применением насилия. Это ощущение вводит в заблуждение. Маршалл Филд из Чикаго сформулировал девиз своего универмага так: "Дайте даме то, что она хочет". Дать даме то, что она хочет, лучше, чем у Goldblatt's или Carson, Pirie, Scott, - это не акт насилия. Это акт соблазнения, одна из форм любви, правда, корыстная. Гарри Гордон Селфридж, обученный Филдом в Чикаго, после 1909 года продолжил соблазнение в своем лондонском магазине, разбогатев за счет конкуренции за любовь дам со своим новым бизнес-планом, снизив цену на гламур.

В романе "Дамский рай" (1882-1883 гг.), действие которого происходит в вымышленном 1864-1869 годах, Золя делает центральным персонажем усовершенствованный универмаг, появившийся в 1850-х годах, такой как Le Bon Marché ("хорошая сделка", все еще предлагаемая). Владелец усовершенствованного магазина, мсье Октав Муре, рассказывает барону Хартману (= Хаусману) о том, как он вытесняет из бизнеса старомодных продавцов тканей. Предполагаемый автор использует чашу антикапитализма (от автора "Жерминаля"), дозу женоненавистничества, щепотку региональных предрассудков и супонь антисемитизма. (Впрочем, этот отрывок принадлежит перу также защитника капитана Дрейфуса; он выполнен в свободном косвенном стиле и не может быть воспринят как прямой отчет о взглядах самого Золя). Муре хвастается: "Мы можем продавать то, что нам нравится, если мы знаем, как продавать! В этом наш триумф". Подразумеваемый автор продолжает:

И со свойственным ему южным духом он показал новый бизнес в работе. . . . От прилавка к прилавку покупательница ... ... уступала своей тяге к бесполезному и красивому. . . . Прямо на вершине оказалась эксплуатация женщины. . . Именно женщину они постоянно ловили ... ... уступая сначала разумным покупкам для домашнего хозяйства, затем соблазняя своим кокетством, затем пожирая. . . . Изяществом своей галантности Муре позволил проявиться жестокости еврея. . .

"Если бы женщина была на вашей стороне, - прошептал он барону и громко рассмеялся, - вы могли бы продать весь мир"¹¹.

В отличие от Бальзака, Диккенса и многих других клерикалов, Золя не был антикапиталистом по причине простого незнания того, как работает проверенное торговлей улучшение. В своих кропотливо собранных заметках к "Дамскому раю" (он провел месяц, бродя по магазину Le Bon Marché и его конкурентам, подслушивая разговоры и опрашивая персонал) он писал: "Универмаг [разбивает] всю мелкую торговлю района... но я не стал бы оплакивать их, наоборот: ведь я хочу показать триумф современной деятельности", что Золя в своем рациональном оптимизме к 1882 г. одобрял. Местные драпировщики, как и местные хозяйственные магазины, стоящие перед Menards и Home Depot, "уже не соответствуют своему возрасту, что очень плохо для них!"¹² И хорошо для потребителя.

Социолог Георг Зиммель - в вопросах экономики зачастую более проницательный, чем его современник Макс Вебер, - отмечал в 1908 г., что "обычно подчеркивается ядовитое, разъединяющее, разрушительное действие конкуренции" (хотя это и есть созидательное разрушение):

Но, кроме того, ... конкуренция заставляет ухажера, у которого есть сокуратор, ... выходить к ухаживаемому, приближаться к нему, устанавливать с ним связи. . . Конечно, часто это происходит за счет собственного достоинства конкурента и объективной ценности его продукта [то есть за счет снижения цены]. . . . [Но] при этом достигается то, на что обычно способна только любовь: разгадка сокровенных желаний другого, даже до того, как он сам их осознает. . . . Современная конкуренция описывается как борьба всех против всех, но в то же время это борьба всех за всех.

Глава 8. Или от правых и средних

Есть сомнения и у правых. Некоторые исследователи экономики, такие как Роберт Гордон, Лоуренс Саммерс, Эрик Бринйолфссон, Эндрю Макфи, Эдмунд Фелпс, Эдвард Э. Гордон, Джеффри Сакс, Лоренс Котликофф и Тайлер Коуэн, в последнее время утверждают, что страны, находящиеся в положении США, на границе лучшего развития, сталкиваются с замедлением роста, нехваткой квалифицированных кадров, и что результатом этого будет технологическая безработица. Возможно. Экономисты должны признать, что за последние пару столетий многие другие ученые комментаторы предсказывали подобные спады - например, кейнсианские экономисты в конце 1930-х и в 1940-х годах, уверенные в своей теории "застоя", - но их прогнозы были вновь опровергнуты продолжающимся Великим обогащением. Классические экономисты первых трех четвертей XIX века, включая Маркса, ожидали, что помещики, или, в случае Маркса, капиталисты, будут поглощать национальный продукт. На карикатурной обложке National Review Томаса Рейса маленький суперкрутой Карл Маркс с кофе из Starbucks в руке и MP3-плеером в ухе одет в футболку с надписью "Все еще не прав".

Маркс предполагал, что заработная плата будет падать, но при этом будет падать и прибыль, но при этом будет происходить и технологическое совершенствование. Такая бухгалтерия, указывала лево-кейнсианская и в конечном счете маоистская экономистка Джоан Робинсон, невозможна. По крайней мере, одно из них - заработная плата или прибыль - должно расти, если происходит технологическое совершенствование, как это, очевидно, и произошло. В данном случае росли заработная плата за сырой труд и прибыль на человеческий капитал, принадлежащий наемным работникам, а не боссам. Доходность физического капитала была выше, чем безрисковая доходность британских или американских государственных облигаций, чтобы компенсировать риск владения капиталом (например, устаревание в результате внедрения более совершенных технологий - вспомните свой компьютер, который устареет через четыре года). Но доходность физического капитала все равно сдерживалась, как я только что отметил, конкуренцией между размножающимися капиталистами до уровня 10%. Представьте себе, что реальная заработная плата пережила бы аналогичную историю стагнации с 1800 года. Вместо этого она выросла в двадцать, тридцать или сто раз.

Поразительно, но ученые экономисты из правых политических кругов присоединяются к своим коллегам из левых, предсказывая, что машины приведут к низкой заработной плате. Пока это не так. Но скоро. Например, Тайлер Коуэн, экономист, которым я восхищаюсь, посвящает много страниц своей недавней книги Average Is Over (2013) описанию "растущей производительности интеллектуальных машин", таких как те, что используются в службах знакомств. По его словам, ваша судьба определяется тем, как вы ответите на вопрос о технологической безработице: "Умеете ли вы работать с интеллектуальными машинами или нет? . . . Это та волна, которая поднимет или сбросит вас". Он признает, что "это было верно во время великой промышленной революции XIX века и верно сейчас: машины не оставят нас всех без работы, поскольку в конечном итоге машины создадут рабочие места".⁵ Я выделил курсивом слова, удивительные для экономиста такого уровня, как Коуэн. Не "все" рабочие места, признает он. На самом деле, машины не оставили без работы никого, кто мог бы перейти на другую работу, и в любом случае не оставили без работы основную массу рабочих, что видно по отсутствию с 1848 года по настоящее время растущей резервной армии безработных. Другое выделенное курсивом словосочетание "создавать рабочие места" - это, как правило, признак слотовой теории спроса и предложения труда, в которую не верит ни один экономист со времен публикации Дж.Р. Хиксом "Теории заработной платы" в 1932 году. Работа - это добровольная сделка между работником и начальником. Вновь изобретенная машина "создает" возможность, а не работу. Правительство может "создавать рабочие места" только путем обложения налогом одних сделок для субсидирования других, что не дает чистой выгоды, если только правительство не разбирается в торговых возможностях лучше, чем люди, занимающиеся торговлей.

На предыдущей странице Коуэн охарактеризовал одни вещи как "дефицитные" (например, высококачественный труд с уникальными навыками), а другие - как "не дефицитные" (неквалифицированный труд). Это бессмысленная формулировка в экономике. Это все равно что сказать, что золото - дефицит, а вода - нет. Нет: у них есть относительная цена, вот и все. Оба дефицитны в том смысле, что ни один из них не свободен от альтернативных издержек, и бессмысленно сравнивать их, как яблоки и апельсины, по унциям, чему Коуэн учит своих студентов в курсе "Экономика 1" на третьей неделе курса. В любом случае экономика и история говорят о том, что в долгосрочной перспективе неквалифицированные и квалифицированные работники являются заменителями. Неквалифицированные люди выигрывают не меньше, а даже больше, когда стандарт подлинного комфорта применяется к богатым и бедным. Помните, как Роберт Фрост выбирал между преподаванием и фермерством, что позволяет поддерживать заработную плату в каждой профессии на расстоянии града от другой. И если товары и услуги будут предоставляться машинами, у нас все равно останется "работа", т.е. способы проведения времени, за которые будут платить другие люди - например, решать, что купить, или за кого голосовать, или что нужно сделать, или какие машины изобрести дальше, что по своей природе не может быть устранено механизацией.

Позже Коуэн приводит график доли трудовых доходов в общем объеме доходов, показывающий их тревожное падение с 1970-х годов. "Если и есть какая-то картина, которая отражает дилемму нашей современной экономики, то это именно она". Но график представляет собой то, что мы привыкли называть графиком журнала Time - он обрезает верх и низ, чтобы преувеличить относительно небольшое изменение. Насколько тревожно это снижение? По данным Бюро статистики труда, оно снизилось с 63% до 61%, т.е. доля труда в национальном доходе сократилась на два процентных пункта. На этом Коуэн строит свой устрашающий довод о том, что "со средним уровнем покончено".

Что-то выбивает умных экономистов из колеи. Возможно, это краткосрочная перспектива, первый акт. Пока они еще не совсем сошли с ума, некоторые из них признают то, что было верно для любой экономики с самого начала: "рабочие места", то есть возможности для взаимовыгодного обмена, адаптируются к имеющимся навыкам. Более совершенные инструменты или более совершенные навыки обеспечивают более высокий доход в целом. Но если это не так, то экономика находит, чем занять плохо подготовленных людей. Этот принцип называется сравнительным преимуществом - одно из немногих неочевидных положений в экономике.

Конечно, если повышать заработную плату искусственно, по решению профсоюза или по закону, то это приведет к безработице. Аргумент, который можно услышать, скажем, от Пола Кругмана, что повышение заработной платы выгодно компании, поскольку в результате работники будут трудиться больше, кажется неправдоподобным, если учесть, что компания в этом случае уже повысила заработную плату для своего же блага. А более интенсивная работа ухудшает условия труда. Страдают и компания, и работники. Коуэн отмечает, что "проблемы молодых на рынке труда" можно наблюдать "во многих странах"⁷ Да, в Египте и ЮАР таких проблем даже больше, чем во Франции и США, что говорит о том, что причиной проблем являются законы, защищающие занятость привилегированных классов (например, стариков или членов профсоюза, одобренного правительством, которым в бедных странах часто оказывается гротескное предпочтение), а не передовые станки развитых экономик, которым подражают в бедных странах.

Джоэл Мокир, глубокий знаток истории технологий, недавно предложил несколько убедительных виггистских заверений по поводу замедления темпов роста, заметив, что к настоящему времени науки, стоящие за биологией, компьютерами и изучением материалов, обещают гигантское обогащение.Патрицио Пагано и Массимо Сбрачиа утверждают, что неудачи предыдущих стагнаций, предлагавшихся после каждой крупной рецессии, заключались не столько в том, что они не предвосхитили совершенно новые технологии, сколько в том, что они не поняли дальнейших преимуществ существующих технологий, таких как, например, компьютеры. Как спрашивал Маколей в 1830 г.: "По какому принципу, когда мы не видим позади себя ничего, кроме улучшения, мы должны ожидать впереди себя ничего, кроме ухудшения?

Если бы мы стали пророчить, что в 1930 году на этих островах будет проживать пятьдесят миллионов человек, которые будут лучше питаться, одеваться и жить, чем англичане нашего времени, что Сассекс и Хантингдоншир будут богаче, чем самые богатые районы Уэст Райдинг Йоркшира сейчас, что машины, созданные на еще не открытых принципах, будут в каждом доме, многие бы сочли нас сумасшедшими.¹¹

Как бы ни был Маколей вигом, буржуа, прогрессистом и вульгарным сторонником улучшения, в своих предсказаниях он был абсолютно прав, даже в отношении численности населения Великобритании в 1930 году. Если учесть недавно отделившуюся Ирландскую Республику, то он ошибся менее чем на 2%.

И даже пессимистически настроенные экономисты-антиутописты - "мракобесы", как их называют авторы заголовков, - не станут отрицать, что впереди у нас пятьдесят или сто лет, в течение которых такие ныне средние и бедные страны, как ЮАР и Бразилия, Гаити и Бангладеш, догонят тот уровень среднего реального дохода, который уже сейчас является потрясающе успешным в богатых странах. Эдвард Фелпс, один из пессимистов, считает, что многим богатым странам не хватает динамизма. Но сегодня Китай и Индия, составляющие 37% мирового населения, стали более свободно-рыночными, чем раньше, и поэтому быстро догоняют, развиваясь с заметным динамизмом со скоростью 7-12% на человека в год. Все экономисты, изучавшие эти данные, сходятся во мнении, что средний реальный доход на человека в мире растет быстрее, чем когда-либо прежде. Результатом станет гигантский рост числа ученых, дизайнеров, писателей, музыкантов, инженеров, предпринимателей и простых бизнесменов, придумывающих усовершенствования, которые перекочуют в богатые страны, якобы не обладающие динамизмом. Если не верить меркантилистской/бизнес-школьной моде на то, что страна должна "конкурировать", чтобы процветать за счет улучшения мира, то даже дырявые лодки фельпсианских нединамичных стран будут подниматься.

Чтобы понять, что будет происходить в мировой экономике в ближайшие пятьдесят или сто лет, полезно выучить "Правило 72". Это правило гласит, что нечто (например, доход), растущее на 1% в год, удвоится через семьдесят два года. Этот факт не очевиден без расчетов. Просто так получилось. Вы можете убедиться в этом, достав калькулятор и умножив 1,01 на себя семьдесят два раза. Отсюда следует, что если что-то растет в два раза быстрее, не на 1%, а на 2%, то это что-то удвоится, разумеется, за половину времени - тридцать шесть лет, как бегун, идущий в два раза быстрее, приходит к отметке мили за половину времени. Аналогично, если что-то будет расти со скоростью 3% в год, то удвоение произойдет за треть времени, или за двадцать четыре года. И т.д. Таким образом, общая формула гласит, что то, что растет со скоростью N процентов в год, удваивается за 72/N лет. Приближение становится менее точным при более высоких темпах роста - понятно, что то, что растет на 72% в год, не удвоится за год, но для рассматриваемых нами темпов роста оно достаточно точно.

Рассмотрим некоторые расчеты по правилу 72. При 7% годовых реальный доход удвоится за 72 года, деленных на 7 лет, или чуть более чем за 10 лет; при 12% он удвоится примерно за 6 лет. Даже при скромных 4% в год на человека, которые, по неправдоподобным расчетам Всемирного банка, будут наблюдаться в Китае до 2030 г., в результате население станет почти вдвое богаче.¹⁵ Специалисты по китайской экономике Дуайт Перкинс и Томас Роуски (2008) считают, что до 2025 г. ежегодный рост составит 6-8%, и к этому времени уровень жизни среднего китайца будет соответствовать американскому уровню 1960-х годов.

Китай и Индия в период социалистических экспериментов 1950-1970-х гг. управлялись настолько плохо, что можно было многое наверстать, просто разрешив людям открывать магазины и фабрики там и тогда, где и когда они хотят, без согласования с властями. Как отмечал Перкинс в 1995 г., "когда Китай перестал подавлять такую деятельность, ... повсюду стали появляться магазины, рестораны и многие другие предприятия сферы услуг. . . [потому что] китайцы... не забыли, как торговать или вести малый бизнес". Невозможно привести ни одного генетического аргумента, который бы подразумевал, что китайцы, индийцы, африканцы или латиноамериканцы должны постоянно жить хуже европейцев. Экологический предел, как можно ожидать, будет преодолен серьезными экологами, внедряющими серьезные технологии, такие как улавливание углерода и атомная энергетика (Индия в 2014 г. купила у России десять атомных реакторов). Предела быстрому росту доходов на душу населения в мире нет и близко - ни при вашей жизни, ни даже при жизни ваших правнуков. Тогда, в 2100 году, когда все будут достаточно богаты, а в сотни раз больше ученых и предпринимателей будут работать над совершенствованием солнечной энергетики и сжигания метана, мы сможем пересмотреть вопрос о пределах роста.

Экологический предел, который беспокоит даже середину политического спектра, часто выводится на основе использования чисто математических аргументов, которые одинаково верны, но с научной точки зрения не имеют никакого значения. "Ведь, - говорят, - ничто не может расти вечно", когда практический предел в десятки раз превышает нынешний уровень. Реальная несущая способность Земли, как можно судить по таким густонаселенным местам, как Голландия или Ява, составляет порядка ста миллиардов человек, а не десять-одиннадцать миллиардов, на которых она вскоре достигнет пика и затем начнет падать в ответ на рост доходов на человека. "В конце концов, ресурсы конечны", - продолжают сомневающиеся, в то время как понятие "ресурс", как показал Джулиан Саймон, постоянно меняется в зависимости от изобретательности человека. Бокситовая руда когда-то была бесполезной грязью, но стала ценной для производства алюминия. Редкие земли не были экономически редкими, пока их не стали использовать для производства компьютерных батарей. Ценный китовый жир стал почти бесполезным (и спас китов) по сравнению с новой нефтью, добываемой из земли. Черный камень из земли, называемый "углем", был заново открыт много веков назад в Европе и известен за две тысячи лет до этого в Китае как полезный для отопления домов и изготовления стекла. Подземная вода, недоступная при старых методах бурения, вдруг стала пригодной для добычи, и ее большие, хотя и ограниченные запасы скоро будут пополняться, как это уже происходит в некоторых засушливых районах, за счет изобретательности в поиске способов дешевого опреснения морской воды, получаемой, как в Западной Австралии, с помощью ветра и солнца. Обыватель считает, что страны богаты благодаря "ресурсам", и в этом случае Япония и Гонконг были бы бедными, а Российская Федерация и Демократическая Республика Конго - богатыми. В современной экономике, где люди, занятые на фермах, составляют 2% населения, используемые в настоящее время ресурсы дают 5% или менее национального дохода и не определяют в значительной степени его уровень.

Экологический предел, похоже, будет решен за счет изобретательности, которая в свое время привела к Великому обогащению. Он не будет решен с помощью некоторых более странных антиэкономических предложений, таких как "Eating Local". Как спрашивает Роберт Вутерик, "что будет дальше? Лекарства за 100 миль? Идеи за 100 миль? Экономическая история за 100 миль?"¹⁸ Некоторые из наиболее неразумных защитников окружающей среды в этом ряду выступают против генетически модифицированных бананов, поставляющих витамин А, - инновации, которая может спасти семьсот тысяч детских жизней в год и предотвратить триста тысяч случаев слепоты.

Однако разумные защитники окружающей среды десятилетиями решали такие проблемы, как смог, вызванный использованием мягкого угля для отопления, или снижающие интеллект выбросы автомобилей, использующих топливо с добавлением свинца, и будут продолжать свои благодетельные труды с искренним одобрением нас, экономистов и расчетчиков. В конце концов, цель - не рост, независимо от того, в каком стиле законодательное собрание Северной Каролины в 2014 г. потребовало пересмотреть научные данные, чтобы повышение уровня океана выглядело менее угрожающим, или губернатор Флориды издал распоряжение об исключении фразы "глобальное потепление" из официальных документов. Цель - этически выверенное улучшение, например, сделать бедных людей богатыми, что уже произошло, или уменьшить неравенство в средствах существования, что также произошло. Делать людей опасно больными из-за плохого воздуха (или, тем более, лишать детей жизненно важных генетически модифицированных культур) - это не этично и не лучше. Это также не то, чего хотят "корпорации". Nike и Toyota, в отличие от некоторых правительств с их локальной монополией на насилие, не желают нас убивать.

Богатые страны под руководством Маргарет Тэтчер, консервативного премьер-министра Великобритании (и большого потребителя лака для волос), решили серьезно отнестись к угрозе озоновому слою со стороны жидкости для кондиционеров и лака для волос, и теперь озоновые дыры на полюсах становятся все меньше. Водотоки, которые были открытыми сточными канавами до появления эффективной очистки отходов в конце XIX века, в богатых странах в значительной степени очищены. Уровень твердых частиц, образующихся при сжигании угля для отопления домов в американских городах в 1930-1940-х годах - американский доход на голову тогда, как я уже отмечал, был примерно таким же, как доход Бразилии сейчас - был сопоставим с уровнем современных бедных стран, а к концу XX века упал до одной восьмой от прежнего уровня. В 1912-1913 гг. в бедном и поэтому задымленном Чикаго содержание взвешенных частиц было на 50% выше, чем в 58 бедных китайских городах в 1980-1993 гг. С тех пор как в 1954 г., а затем в 1968 г. было запрещено использование каменного угля в британских городах, Королевские суды в ныне богатом Лондоне были отмыты до блеска, чтобы вернуть им первоначальную белую каменную облицовку. Маленькая, но богатая Дания тратит значительную часть своих богатств на отказ от углеродного топлива и занимает, например, видное место на мировом рынке ветряных мельниц. Как сообщает либертарианский обозреватель газеты "Чикаго Трибьюн" Стив Чепмен: "С 1980 г. загрязнение окружающей среды угарным газом в Америке сократилось на 83%, свинцом - на 91%, сернистым газом - на 78%. При этом общий объем экономической продукции на человека с учетом инфляции вырос на 77%. Мы становимся более зелеными и здоровыми, когда становимся богаче". Если мы заботимся об окружающей среде, то давайте станем благоразумными и умеренно богатыми. Тогда мы сможем принести пользу.

А что же тогда делать с загрязняющими окружающую среду бедными странами? Рост реальных доходов на человека такими головокружительными темпами, как 6 или 12% в год, при четырехкратном увеличении уровня за поколение, по понятным причинам нравится простым китайцам и индийцам. Однако, когда их доходы выросли, бывшие бедняки, такие как датчане, австралийцы и британцы, стали больше ценить окружающую среду. Иногда, правда, они ценили ее нерационально, как, например, отказавшись от атомной энергетики, в результате чего старый грязный уголь стал самым быстрорастущим источником энергии в мире. В Китае, который стал лучше, но все еще очень беден, сейчас активно развивается экологическое движение - движение против угля, а не против атомной энергетики, с многочисленными бунтами, заменяющими демократию. В качестве нервной реакции на это движение, а может быть, и потому, что это полезно для людей, китайское правительство в январе 2014 г. начало требовать от пятнадцати тысяч заводов сообщать о загрязнении воздуха и воды в режиме реального времени и предоставлять результаты общественности.²⁵ Если они действительно это сделают (не задерживайте дыхание, а при посещении Пекина - делайте), китайский стандарт прозрачности контроля загрязнения будет выше, чем в Соединенных Штатах. Также в 2014 году Китай подписал соглашение с США о серьезной работе по ограничению выбросов углерода в атмосферу. Китай сейчас находится на этапе индустриализации, подобном Англии 1870-х годов или США 1890-х годов, когда сернистый угольный дым, поднимавшийся из Бирмингема (Уорикшир) или Бирмингема (Алабама), рассматривался не как повод для бунта, а как добрый знак. В 1940-х годах, когда мои бабушка и дедушка ездили в Чикаго по южному краю озера Мичиган, они с удовольствием отмечали дым, поднимающийся от сталелитейного завода US Steel в Гэри, штат Индиана, - улучшение, по их мнению, по сравнению с закрытыми заводами 1930-х годов.

Предложение нефти также не является долгосрочным пределом, как показали провалы прогнозов "пределов роста" с 1960-х годов по настоящее время, и как вновь демонстрируют газ, добываемый методом гидроразрыва пласта в Пенсильвании, нефтяные пески в Альберте и глубокие открытия в Фолклендском/Мальвинском морях и в австралийской глубинке при каждом повышении цены на нефть. Риторический триумф ископаемого топлива над ядерной энергетикой, конечно, привел к ухудшению глобального потепления. Но и это можно преодолеть (как утверждают некоторые здравомыслящие люди), осознав, что даже Чернобыль, некомпетентно управляемый СССР, привел к незначительному числу жертв (разовое событие с пятьюдесятью шестью прямыми смертями и несколькими тысячами сокращенных жизней, как утверждается, что на два-три порядка меньше, чем ежегодная смертность от угля в том же регионе). Фукусима привела к еще меньшему числу жертв, а Три-Майл-Айленд, если не верить левым теориям заговора, - ни к одному. Мы можем вернуться к усовершенствованной ядерной энергетике - или, если вы оптимист и, по понятным причинам, не воспринимаете данные о ядерной энергетике и намерены продолжать бояться Большой Катастрофы, которую французская ядерная инженерия предотвратила, - вы можете подождать чистого угля, над которым лихорадочно работает Университет Южного Иллинойса. Современная инженерия очевидна. Во Франции, где 80% электроэнергии вырабатывается на атомных станциях и является самой дешевой в Европе, уровень загрязнения окружающей среды углеродом в пять раз ниже, чем в соседней Германии, которая питается углем и одержима "зелеными". В любом случае, как бы вы ни относились к атомной энергетике, по какому принципу, видя позади себя только улучшение, мы должны ожидать впереди только ухудшение?

Рассмотрим другие расчеты по правилу-72: Если принять 9% за совокупный годовой темп роста на человека в 37% населения мира, проживающего в Китае и Индии, то в остальном мире рост на человека может быть буквально нулевым, а средний рост реального дохода на человека в мире составит 0,37 × 9, или 3,3%, что несколько быстрее, чем даже во время великого послевоенного бума 1950-1972 гг. Если в остальном мире темпы роста останутся на уровне 1973-2003 гг. (а именно 1,56% на человека в год в условном измерении, без учета повышения качества), то мировой результат с учетом китайских и индийских чудес составит (при сохранении доли населения) (0,37 × 9,0) + (0,63 × 1,56), или 4.При более низких темпах устойчивого роста, скажем, 4% в год на человека, материальное благосостояние среднестатистического человека в мире удвоится за короткое поколение (72/4 = 18 лет), а эффект масштаба мирового изобретательства еще больше увеличит этот показатель. За два таких поколения, то есть всего за тридцать шесть лет, это означает четырехкратное увеличение, что позволит поднять средний реальный доход в мире до уровня, достигнутого в 2012 г. в США - стране, которая уже более ста лет сохраняет самый высокий в мире доход на одного человека среди всех стран, превосходящих по размерам Норвегию. Неплохо. И это будет способствовать решению многих, если не всех, проблем в окружающей среде и обществе.

Духовные изменения, как я уже отмечал, были и будут не менее впечатляющими, чем материальные. На уровне цели человеческой жизни это более важный результат. Ибо что пользы человеку, если он приобретет весь мир, а душу свою потеряет? Священные и смыслообразующие добродетели надежды, веры и трансцендентной любви к науке, бейсболу, медицине или Богу, благодаря нашему богатству в нынешней жизни, имеют больший вес, чем профанные и практические добродетели благоразумия и воздержания, необходимые людям, живущим в крайней бедности. Правда, в наше время даже недостойное использование наших высоких доходов - съесть больше "Фрито", посмотреть больше реалити-шоу - в физическом плане лучше, чем в древние времена голодать в нищете у Западных ворот. Посмотрите еще раз на снижение уровня смертности во всем мире. Но хотелось бы надеяться, что Великое обогащение будет использовано для более высоких целей.

И, по самым жестким критериям, так было, есть и будет. Обогащение ведет к обогащению, а не к потере собственной души. Американский журналист и эссеист Г.Л. Менкен, отнюдь не мягкотелый человек, заметил в 1917 году по поводу удачи сестры Кэрри, что "с переходом от нужды к безопасности, от страха к легкости происходит пробуждение тончайших восприятий, расширение симпатий, постепенное раскрытие нежного цветка, называемого личностью, увеличение способности любить и жить". Не был мягкотелым и экономист Фрэнк Найт из Университета Айовы, но и он в 1923 г. говорил о повышении способности к жизни: "По мере повышения уровня жизни экономические интересы людей все больше и больше перемещаются из сферы фундаментальных потребностей в сферу эстетического и социального удовлетворения и чистого экспериментирования". И в этом нет никакой вины.

Знайте также о поразительной вероятности нашего будущего. Начнем с трезвого научного факта: Африка к югу от Сахары отличается большим генетическим разнообразием, во всяком случае, по меркам узкого генетического набора предков остальных людей, той небольшой части расы Homo sapiens, которая покинула Африку по каплям примерно после 70 тыс. лет до н.э. Меньшее разнообразие за пределами Африки обусловлено тем, что генетики называют эффектом основателя, то есть вымиранием генетических линий в изолированной небольшой группе, например, тех, кто проник в Западную Азию и затем за ее пределы. Эффект основателя - это всего лишь следствие того, что малые выборки вымирают, в отличие от большой выборки Homo sapiens, оставшейся в Африке. Поэтому любая способность, обусловленная генами, будет иметь больше африканских крайностей. Например, самые высокие и самые короткие люди от природы живут в Африке к югу от Сахары. Самые быстрые бегуны на длинные дистанции - в Восточной Африке. Лучшие баскетболисты происходят от западноафриканцев. Иными словами, ниже Сахары верхняя граница распределения человеческих способностей - физических, интеллектуальных и художественных - необычайно плотная. (Однако даже в Африке генетическая вариативность расы Homo sapiens, по-видимому, неоднократно истончалась еще до времен скромных эмиграций, в результате демографических катастроф, например, когда взорвался супервулкан Тоба на Суматре, предположительно также около 70 тыс. лет до н.э. Это сократило численность наших предков Homo sapiens до нескольких тысяч человек - очень близкий случай).

Густота субсахарских способностей на высоком конце распределения является простым следствием математики. Большее разнообразие, то есть, говоря техническим языком, большая дисперсия, означает, что необычные способности на обоих концах распределения, высоком и низком, встречаются чаще. Насколько именно - зависит от технических показателей генетических различий и их выражения. Эффект может быть как небольшим, так и большим, в зависимости от таких показателей и от социальной значимости конкретного проявления гена.

Для высокой культуры важна именно высокая планка. Африка к югу от Сахары, склонившаяся, наконец, к либеральной демократии, вышла на лезвие хоккейной клюшки, увеличивая с 2001 года реальный доход на душу населения более чем на 4% в год - то есть удваивая его каждые восемнадцать лет. Известный нигерийский инвестиционный менеджер, работающий в Лондоне, Айо Салами, ожидает идеологического сдвига среди африканских лидеров в пользу частной торговли по мере вымирания поколения глубоко социалистических антиколониалистов, родившихся в 1940-х годах. 6-10-процентные темпы роста, доступные бедным экономикам, искренне принявшим либерализм, сделают свое дело и дадут африканцам возможности для образования, которых они сейчас лишены.

Итог? Генетическое разнообразие в богатой Африке даст невиданный в мировой истории урожай гениев. Через столетие или около того ведущие ученые и художники мира будут чернокожими - во всяком случае, если разнообразие в проявлении генов и социальной значимости будет столь же велико, как, скажем, в росте или способности к бегу. Сегодня Моцарт в Нигерии работает за плугом, Башо в Мозамбике был завербован мальчиком-солдатом, Тагор в Восточной Африке пасет скот своего отца, Джейн Остин в Конго проводит свои неграмотные дни, нося воду и стирая одежду. "Полны жемчужин чистейших лучей безмятежных / Темные бездонные пещеры океана".

Таким образом, в течение ближайших ста лет следует ожидать духовных перемен в мире, которые будут происходить за счет значительно более высоких реальных доходов. За пятьдесят четыре года при консервативных 4% в год мировой доход на человека вырастет примерно в восемь раз, то есть на 700%. Эта цифра не намного ниже десятикратного коэффициента и процента 900, на который вырос условно измеренный доход, усредненный по богатым и бедным частям мира, за четыре с половиной столетия, прошедших с 1800 года. Темпы роста, вероятно, будут выше, чем предполагают такие расчеты, если учесть растущую отдачу от открытий, распространяемых по всему миру, и если все большее число стран увидит китайский и особенно индийский свет свободы и достоинства буржуазии, зажженный сначала в Голландии, а затем в Великобритании. Иными словами, через пятьдесят лет, если тираны, грабители, милитаристы, популисты, маоисты и менее вдумчивые социалисты, регуляторы, эгалитарии конечного состояния, бакуниниты-анархисты и экологи не сломают ее, деловитое лезвие хоккейной клюшки ликвидирует худшие проявления человеческого невежества и нищеты - искалеченные малярией, изнасилованные солдатами, не получающие образования жизни беднейших из нас. К середине XXI века это приведет к большому взрыву мировой культуры, причем к началу XXI века лидером станет Африка южнее Сахары.

Глава 9. Великое международное расхождение может быть преодолено

"А как же бедные сейчас в остальном мире? Неужели у вас нет жалости?" Предположим, что вы - возмущенный представитель духовенства, говорящий подобным образом. Вы - внимательный читатель популярных книг и журналов, которые с тревогой рассматривают распределение доходов, а не положение рабочего класса. Вы наверняка слышали, что "капиталистическая" глобализация и неолиберализм плохо влияют на бедные слои населения, особенно в последние несколько десятилетий, благодаря злобным идеям таких экономистов, как Милтон Фридман.

Рассмотрим, однако, доказательства обратного: глобализация, неолиберализм и Милтон Фридман на самом деле принесли беспрецедентную пользу бедным. Из семимиллиардного населения Земли, конечно же, остается тот самый "нижний миллиард" в Гаити и Бурунди, к которому следует добавить множество бедных людей даже в богатых и средних странах. Мы должны найти эффективные способы помочь им подняться на ноги. В своем стремлении помочь бедным мы, либертарианцы с горячим сердцем, солидарны с нашими друзьями-социал-демократами, хотя обычно и не соглашаемся с ними в том, какая именно политика действительно помогла бедным.

Однако контраст, подразумеваемый наречиями "именно" и "на самом деле", заключается в том, что мы проводим благонамеренную, но ошибочную политику, которая позволяет нам чувствовать себя полезными, хотя на самом деле она вредит тем, кому мы собираемся помочь. К такой ложной политике можно отнести и упорную поддержку "рационального" централизованного планирования экономики, и упорное требование усиления бюрократического регулирования при возникновении любой катастрофы, и упорную поддержку профсоюзов, дискриминирующих чернокожих, женщин, иммигрантов и эффективных школьных учителей, и упорное противодействие Walmart, продающему продукты по низким ценам в бедных кварталах, где теперь полностью отсутствуют продуктовые магазины. Нижний миллиард из семи - это скандал. Давайте его исправим. Но давайте действительно поможем этому миллиарду, а не будем просто потакать своему возмущению и убежденности в этическом превосходстве, поддерживая политику, которая на самом деле делает их положение еще хуже.

И знайте. Сорок лет назад, до недавней либерализации внешней торговли, отмирания социализма централизованного планирования и ослабления коррумпированного регулирования, ситуация была гораздо хуже, чем нижний миллиард из семи. В те несчастные дни, когда еще не вошло в обиход слово "глобализация", когда еще не было известно слово "неолиберализм", когда еще не появился злосчастный Вашингтонский консенсус и когда ужасный Фридман не получил свою Нобелевскую премию по экономике, в мире было четыре миллиарда человек из всего пяти, и не было никаких перспектив.² Благие намерения, направленные на защиту рабочих мест, импортозамещение и государственную собственность на средства производства, привели к тому, что бедные действительно стали очень бедными.

Практически нигде в мире, начиная с 1800 г. и до настоящего времени, вопреки пессимистическим теориям, таким как мальтузианство, марксизм или радикальный экологизм, реальный доход на человека не снижался в течение длительного времени, редким исключением являются страны с однопартийным социализмом по образцу Кваме Нкрумы в Гане и Николае Чаушеску в Румынии, или тираны-головорезы по образцу Роберта Мугабе в Зимбабве и Александра Лукашенко в Беларуси, или полностью бесконтрольные грабители по образцу Сомали. В большинстве стран неправда, что "богатые богатеют, а бедные беднеют", как ни цинично повторять старую пословицу об обществе с нулевой суммой.

Начиная с 1976 года, то есть практически ежегодно, большинство беднейших людей в мире становится жить лучше. С 1981 по 2008 г. доля населения Земли, живущего на уровне Афганистана - ужасающие 2 долл. в день (выраженные, как всегда, хотя и приблизительно, в современных ценах США с учетом стоимости жизни), снизилась с 70% до 42%. Доля населения Земли, живущего на ужасающие 1,25 долл. в день, как в Либерии (эксперимент по отправке афроамериканцев, имеющих более длинную американскую родословную, чем большинство американцев европейского происхождения, "обратно в Африку"), снизилась с 53% до 22%. Иными словами, более чем наполовину. С 2005 по 2008 год даже страны Африки к югу от Сахары, впервые после обретения независимости от колониальных держав полвека назад, в среднем разделили это улучшение.

То есть не все последние достижения неолиберализации можно объяснить двумя главными историями успеха - Китаем и Индией. Однако успехи Китая с 1978 г. (с 1 долл. в день, не облегченные идеалом коммунистического общества, отстаиваемым Мао) и Индии с 1991 г. (с аналогичного уровня, не облегченного идеалом свадеши, или самообеспечения, отстаиваемым Махатмой Ганди, Неру и последующими Ганди) представляют собой мощный антиантиглобализационный и антифридмановский аргумент. Например, в 2013 г. новый премьер Китая Ли Кэцян, не являющийся политическим либералом, намекнул, что если новая зона свободной торговли площадью 11 кв. миль в Шанхае, одна из двенадцати в перспективе, будет работать так хорошо, как мы, фридманисты, думаем, что будет, то эта идея будет распространена и на другие места.

Если бы четыре страны БРИКС - Бразилия, Россия, Индонезия и ЮАР - взяли на вооружение идеи Фридманита, с таким энтузиазмом применяемые в Индии и Китае, то они тоже смогли бы испытать на себе трансформационные темпы роста реальных доходов на человека в Индии и Китае, составляющие от 5 до 12% в год. Такие темпы позволяют легко увеличить реальный доход на человека в четыре раза за одно поколение. (Правило удвоения, равное 72, подразумевает правило четырехкратного увеличения, равное 144, т.е. 2 раза по 72: то, что растет, скажем, на 6% в год, увеличится в четыре раза - т.е. удвоится дважды - за 144/6 = 24 года, или за одно поколение). Четырехкратное увеличение любого первоначального дохода на человека за одно поколение, казалось бы, оправдывает слово "трансформационный". Тем не менее, Бразилия, Россия, Индонезия и ЮАР придерживаются таких дофридмановских идей, как аргентинская самодостаточность, британский профсоюз 1960-х годов, немецкое трудовое законодательство 1980-х годов и неправильное понимание "экспортно-ориентированного" роста Кореи.

В литературе, посвященной "ловушке среднего дохода", в частности, в Бразилии и ЮАР, используется меркантилистское представление о том, что рост экономики зависит от экспорта, которому якобы труднее расти при повышении заработной платы. Эта теория порочна, поскольку абсолютное "преимущество" низкой заработной платы не имеет никакого отношения к структуре торговли. Меркантильная политика Бразилии и ЮАР, направленная на поощрение того или иного экспорта, зависит, другими словами, от отрицания сравнительных преимуществ. И вообще, в литературе, посвященной "ловушке среднего дохода", основное внимание уделяется внешним факторам, в то время как для доходов бедных главным фактором является внутренняя производительность. Поэтому такие страны, как ЮАР, где действуют законы, ограничивающие торговлю, препятствующие приходу нового бизнеса и чрезмерно регулирующие старый, тянут темпы роста менее 3% в год на человека - при этом простое удвоение занимает четверть века, а трансформационное четырехкратное увеличение - пятьдесят лет. Медленный рост порождает зависть, как утверждал экономист Бенджамин Фридман, а зависть порождает популизм, который, в свою очередь, порождает медленный рост. В 2014 году Венесуэла занимала 182-е место из 189 стран мира по легкости ведения бизнеса, а Бразилия - 120-е.⁷ Это и есть настоящая "ловушка среднего дохода".

Вот данные о трансформационных, четырехкратных темпах роста Китая и Индии и нетрансформационных темпах роста остальных стран. Обратите внимание на выделенные курсивом годы четырехкратного роста:

Таблица 2. Годовые темпы роста и годы до четырехкратного увеличения валового внутреннего продукта на человека по паритету покупательной способности в постоянных международных долларах 2005 г. стран БРИКС и США по темпам роста в 1992-2002, 2002-2012 гг. и за все двадцать лет, 1992-2012 гг.

Периоды

Китай

Индия

Бразилия

Индонезия

Россия

Южная Африка

США

1992-2002 ×4 дюйма

8,42% 16 лет

3.38% 36

1.31% 100

1.87% 74

-0,682% н.д.

0.593% 230

2.18% 63

2002-2012 ×4 дюйма

9,40% 15 лет

5.98% 23

2.49% 55

4.15% 33

4.64% 30

2.26% 61

0.934% 150

1992-2012 ×4 дюйма

8,92% 15 лет

4.92% 28

1.90% 73

3.01% 46

1.98% 70

1.43% 98

1.56% 88

Методы и источники: Я использовал непрерывное компаундирование вместо простого процента, поэтому при 1,0% в год правило удвоения составляет 69 лет вместо 72, а правило четырехкратного увеличения - 138 лет вместо 144. Годы до четырехкратного увеличения округляются до двух цифр. Источник данных по реальному ВВП на человека - Всемирный банк, http://data.worldbank.org/indicator/NY.GDP.PCAP.PP.KD?page=4.

Обратите внимание, что среди стран БРИКС Индия уступает только Китаю по реальному росту на душу населения. И обратите внимание, что лучшими для нее были 2002-2012 годы (хотя сам 2012 год был не очень удачным). Лучшими индийскими годами были не 1990-е, как иногда утверждают, а 1990-е, когда либерализация, проводимая партией Конгресса, достигла всех успехов, которые она собиралась достичь. В начале 2010-х годов, к несчастью, партия Конгресса вновь заговорила о популизме, равенстве и перерегулировании первого рода, за что и была наказана на выборах 2014 года, приведших к власти сторонника экономического роста Нарендру Моди. Но десятилетие, предшествовавшее отступлению партии от Милтона Фридмана, было благоприятным для бедных и, да, богатых индийцев. В любом случае, при сохранении таких темпов (МВФ в начале 2015 года прогнозировал, что ежегодный рост в стране составит более 7%) реальный доход на человека в Индии увеличится в четыре раза за одно длинное поколение или два коротких. Примерно к 2020 году большинство избирателей в Индии будут относиться к среднему классу, во всяком случае, по скромному определению "среднего класса" в пока еще очень бедной стране.

Новейшая экономическая история Индии и Китая свидетельствует о том, что именно либерализация, а не природные ресурсы, внешняя торговля или государственное планирование, является причиной благотворного четырехкратного роста. Только девять стран из 180 стран мира, или всего 2% мирового населения, могут сравниться с китайским и индийским рекордом реального роста на душу населения, превышающего 4% в год на протяжении трех пятилетий вплоть до 2010 г. Например, Вьетнам, принявший в 1986 г. политику "обновления" (Doi Moi) с целью построения "социалистически ориентированной рыночной экономики", и Грузия, которая с 2006 по 2014 г. поднялась с 98-го на 8-е место по индексу Всемирного банка "Легкость ведения бизнеса", либерализация удвоилась и стала уязвимой.(Вьетнам в 2014 г. по этому показателю находился на прежнем 99-м месте в рейтинге Грузии). Напротив, Бразилия и ЮАР, которые держатся за субсидии, регулирование и протекционизм. Соединенные Штаты и остальные страны ОЭСР уже находятся на границе лучшего развития, и, как я уже говорил, можно ожидать, что темпы роста будут лишь умеренными. Тем не менее, темпы роста в США в 1990-е годы превышали некоторые из сдержанных темпов роста стран БРИЗ. На долю стран БРИЗ приходится 9% мирового населения, однако ни одна из них в последнее время (2004-2013 гг.) не сравнялась с мировыми темпами роста реального ВВП на душу населения, которые составили 4,8% - очень здоровый уровень (четырехкратный рост за тридцать лет), сохранившийся, что примечательно, вплоть до Великой рецессии.

Великое обогащение распространяется по всему миру. Правда, в XIX веке такие страны, как Индия и Китай, переживали по отношению к Западу "Великое расхождение", стагнируя, в то время как Запад рвался вперед. До 1500 г., а во многом и до 1700 г., как показал историк техники Джозеф Нидхэм, Китай был самой технологически развитой страной в мире, что противоречит старому европоцентристскому представлению о том, что Запад всегда был необычайно изобретателен.¹¹ До 1700 г., а в некоторых отношениях и до 1850 г., большинство лучших технологий, таких как доменная печь, были китайскими (а в данном конкретном случае крупномасштабного производства железа - западноафриканскими). Анестезия входит в число нескольких десятков наиболее важных европейских усовершенствований XIX века (Мокир отмечает, что она не была бы зарегистрирована как рост ВВП, что является примером преуменьшения масштабов Великого обогащения). А ведь китайцы делали операции с наркозом и акупунктурой на две тысячи лет раньше.¹² За сотни лет до Запада китайцы изобрели и использовали замки на каналах для плавания вверх и вниз по холмам, а сами каналы до XIX в. были в четыре раза длиннее, чем в Европе.

Затем, после 1700 г. и особенно после 1800 г., Запад догнал передовой китайский опыт, вырвавшись вперед по уровню развития, и началась Великая дивергенция. Расхождение в XIX веке, вероятно, частично объясняется сравнительной медлительностью, с которой сначала накапливались улучшения в северо-западной Европе, а затем во многих местах - традиционалистскими, империалистическими или популистскими возражениями против торговых тестов. Экономисты Диего Комин и Марти Местиери показывают, что за последние два столетия скорость первого внедрения технологий возросла: время от изобретения до внедрения в бедных странах сократилось примерно со 120 лет для прядильных машин и пароходов до 13 лет для мобильных телефонов и 7 лет для Интернета. Однако они также обнаружили, что время распространения технологий в стране после первого внедрения увеличилось - возможно, из-за возросшей автономии бедных стран, сопровождаемой популистским давлением, направленным на защиту старых технологий.

При темпах роста доходов на душу населения в 7%, т.е. при условии, что люди в ныне убогих и бедных странах примут свободу и достоинство, например, экономическую свободу открыть новый магазин или социальное достоинство инженеров, изобретающих новую цифровую камеру, дивергенция может закончиться уже через пару поколений. Такая перспектива не является гипотетической. Это уже не раз случалось. Реальный доход на душу населения в Гонконге, который в 1948 г. был равен доходу на несчастной материковой части Китая, сегодня превышает аналогичный показатель в США. Рутинное снабжение, например, трудолюбивое управление химчисткой или интеллектуальное бурение нефтяных скважин, тоже лучше всего поддерживается, если позволить и поощрить обычных людей, живущих по закону, принимать экономические решения самостоятельно, а также уважать результаты их решений, приносящие пользу себе и другим. По словам чешского писателя и драматурга Ивана Климы, "богатство Америки... . является главным результатом творческой деятельности свободных граждан". Американцы не виноваты в бедности стран третьего мира, которая в основном объясняется ... деморализующим отсутствием свободы, которую испытывает большинство тамошних жителей". Дайте им экономическую свободу и социальное достоинство, и они добьются успеха, а зачастую уже добились его, не хуже, чем американцы.

Иными словами, наступает Великая конвергенция. Реальный доход в мире ускоряется, растет все быстрее и быстрее, хотя и с болезненным замедлением в период антибуржуазных потрясений в Европе и мире (1914-1950 гг., кое-где до 1989 г.) - потрясений национализма, социализма и, Бог в помощь, национал-социализма. Экономический историк Леандро Прадос де ла Эскосура описал рост экономической свободы в конце XIX - конце XX веков. Падение его показателей в мрачные три с половиной десятилетия после 1914 г. просто ошеломляет.¹⁶ Напротив, три десятилетия после Второй мировой войны, пишет Ангус Мэддисон, "были золотым веком беспрецедентного процветания", причем не только на Западе.Мировой реальный внутренний продукт в расчете на одного человека, измеренный обычным способом (без учета трудноизмеримого повышения качества товаров), рос почти на 3% в год, что означает удвоение материального благосостояния простых людей каждые двадцать четыре года - то есть за одно поколение. Поздний, менее бурный рост в 1973-1998 годах, как отмечает Мэддисон, был, тем не менее, выше, чем в любой предыдущий период, за исключением беспрецедентного процветания послевоенного бума. Сейчас темпы роста реального дохода на душу населения по паритету покупательной способности в мире, несмотря на Великую рецессию, как я уже отмечал, составляют 4,8% в год. Как бы он ни рассчитывался, это заметно быстрее, чем в "золотой век" после 1945 года.

Не платят за этот рост и бедные слои населения. Экономисты Ксавье Сала-и-Мартин и Максим Пинковский на основе детального изучения индивидуального распределения доходов сообщают, что "мировая бедность сокращается". Они измеряют ее от человека к человеку, а не от страны к стране. (С 1970 по 2006 год уровень бедности в мире [определяемый в абсолютном, а не относительном выражении] сократился почти на три четверти. Доля мирового населения, живущего менее чем на 1 долл. в день (в долларах США с поправкой на паритет покупательной способности в 2000 г.), снизилась с 26,8% в 1970 г. до 5,4% в 2006 г."¹⁸ Великая рецессия замедлила рост в богатых странах, но не сильно замедлила его в активно растущих бедных странах.

Мы сходимся на обогащении бедных.

Часть 2. Объяснения левых и правых оказались ложными

Глава 10. Дивергенция не была вызвана империализмом

Что не объясняет дивергенцию и успех Запада, так это традиционные "приложения-убийцы", которые, как утверждает историк Нил Фергюсон, были по-разному сильны на Западе после 1500 г., а именно: лучшая наука, лучшая (внутренняя) конкуренция, лучшие права собственности, общество потребления и европейская трудовая этика. Все это, по мнению Фергюсона, привело к "доминированию" Европы над остальным миром.

Напротив, до XIX века приложения были заметно выше за пределами Европы - например, медицина была выше в Китае, как и другие прикладные науки, во всяком случае, до открытия в Европе в конце XIX века и после него теории микробов, генетики, металлургии и органической химии, которые стали результатом свободы и достоинства, позволивших простым людям получить образование и работать. Китайские предприятия, скажем, в 1700 году сталкивались со здоровой внутренней конкуренцией в большей степени, чем европейские, раздробленные тарифами и меркантилистскими монополиями. Налоги в Китае были едиными, а транспортное сообщение - хорошим по мировым меркам, что рано проявилось в высокой корреляции китайских цен на товары севера и юга, востока и запада.

Политическая конкуренция, отмечает Фергюсон - и здесь он прав, хотя и условно, - в Китае, начиная с первого императора, обычно отсутствовала. Раздробленность Европы привела к благотворной межгосударственной конкуренции за бизнес, подобно тому, как американские города и штаты вынуждены конкурировать за бизнес. Она продолжалась и после 1800 года. Однако с экономической точки зрения спровоцировавшая ссоры раздробленность Европы была не только плохой, но и хорошей новостью. Она привела Европу к непрекращающимся войнам. Убивать людей и сжигать их дома, оказывается, вредно для экономики. Некоторые наблюдатели хотят, чтобы столь очевидный тезис оказался неверным, чтобы дул хороший ветер. Например, историк экономики Патрик О'Брайен утверждает, что (заключительный этап 120-летней) британской антифранцузской мировой войны 1793-1815 гг. был в целом полезен для Соединенного Королевства, сделав его более сплоченным и стимулировав производство железа. Но трудно представить, как мирные два десятилетия не были бы еще лучше, если бы не отвлечение поразительно высокой доли ВВП на военные корабли, пушки и пушечное мясо (что О'Брайен сам и измерил).¹ Фойгтлендер и Вот приводят странную, но не совсем неправдоподобную версию о том, что необычные успехи европейцев в убийстве друг друга поддерживали высокие зарплаты, объясняя тем самым Первую дивергенцию, то есть высокие зарплаты в (северо-западной) Европе 1348-1800 гг. по сравнению с менее кровожадными государствами, такими как Китай.² Однако лучшие поля для убийств, такие как Германия в Тридцатилетней войне, не были местом процветания роста. В любом случае можно сомневаться, что Первая дивергенция имела большое значение для Великой дивергенции XIX века. Да и для многочисленных преждевременно умерших европейцев "благо" было не столь уж приятным. При такой бухгалтерии можно было бы обогатить одного оставшегося в живых немца за счет истребления остальных.

Китайские права собственности в древности были хороши. Повторимся, однако, что убийственное приложение прав собственности характерно для любого организованного общества, поскольку именно это и означает "организованное". Возможно, Фергюсон опирается в своем изложении на хронологию Дугласа Норта и Барри Вайнгаста, которые приписывают значительное улучшение прав собственности английской Славной революции 1688 года.Даже если мы будем настаивать на англоцентричности, как это делают Норт и Вайнгаст, данное утверждение будет ложным, и в любом случае уместнее будет указать на Гражданскую войну в Англии четырьмя десятилетиями ранее, в ходе которой, например, были отменены все существующие внутренние монополии, или на Статут о монополиях (1624 г.), в котором парламент объявил, вопреки королю, что предоставление новых монополий "полностью противоречит [общему] закону этого королевства и [является и должно быть] недействительным", или, действительно, на дело Darcy v. Allen (1599 г., почти за девять десятилетий до революции, которая, как утверждают Норт и Вайнгаст, положила начало хорошей собственности в Англии). В любом случае, нет никаких доказательств того, что 1688 г. стал поворотным пунктом в развитии права собственности, хотя он, безусловно, стал поворотным пунктом в развитии господства парламента, которое привело к "старой коррупции". Сравните с сегодняшней Италией.

Кроме того, "убийственное приложение" "общества потребления", если задуматься, является пустой категорией. Во-первых, потребление не расширяет производство. Думать так - значит применять к долгосрочной перспективе то, что верно только в краткосрочной, считать, что недостаточный спрос, вызвавший безработицу в 1933 году, - то же самое, что плохое трудовое законодательство, вызвавшее безработицу в 2016 году. Это заблуждение производственников. Другое дело, что, как сказал доктор Джонсон в 1778 г., "Положитесь на это, сэр, каждое состояние общества настолько роскошно, насколько это возможно. Люди всегда берут лучшее, что могут получить, - кружева, еду, образование. Все общества, как охотники-собиратели, так и горожане, потребляют сверх того, что "необходимо". "Потребительство" не является чем-то особенным для современного мира, как говорят такие культурные антропологи, как Мэри Дуглас и Маршалл Сахлинс.⁶ Правда, поразительно богатые люди современного мира могут спокойно совершать больше ошибок при покупке платьев, которые они никогда не наденут, и предаваться большим надеждам на то, что на этот раз они точно научатся играть блюз на недавно купленной гитаре, после чего она будет стоять в углу неиспользованной. Но такое потребление - это вопрос количества, а не качества, результат обогащения, а не его причина.

Что касается предполагаемого убийственного приложения европейской трудовой этики (которое в любом случае вряд ли может объяснить рост в 100 раз), то все работают много, когда не страдают от малярии и тому подобных болезней. Здесь Фергюсон, возможно, опирается на старое представление Макса Вебера, которое можно было ожидать от северогерманского протестанта в 1905 г., о том, что европейцы-протестанты работают больше, чем европейцы-католики (например, баварцы), не говоря уже о жителях индуистской Индии или конфуцианского Китая. Это не соответствует действительности, если опять же допустить дебилизм. Да и не заморачиваясь фактами, это в любом случае выглядит маловероятным, учитывая голод, который настигает лентяев в странах с тяжелой экономикой.

Фергюсон, прежде всего, заявляет, в соответствии с теорией "власть делает много", что приложения позволили после 1500 г. нескольким европейским странам "доминировать над остальным [миром]"⁷ Обратите внимание на год, заявляя о четырех с половиной веках "доминирования"."В какой-то момент он признает, что, если не считать застоявшихся империй Португалии и Испании, "господство" началось лишь довольно поздно - скажем, в 1854 г. с заключением американского договора об открытии Японии, или в 1858 г. с подавлением восстания сипаев в Индии, или в 1860 г. с победой во Второй опиумной войне против Китая - господство, завершившееся поражением колониализма после 1945 года. Таким образом, основное "господство" длилось около века. Однако уже через несколько страниц Фергюсон возвращается к утверждению, что Запад смог "господствовать над миром на протяжении большей части 500 лет".

В любом случае, какой бы временной шкалой вы ни пользовались, "доминирование" Индии - это не то же самое, что обогащение Британии. Фергюсон иногда признает это: "Империя не является исторически достаточным объяснением господства Запада."¹⁰ На самом деле она не имеет никакого отношения к "господству" Запада, если, как иногда говорит Фергюсон, он имеет в виду "высокие доходы". Полагать, что боль от господства должна как-то соответствовать экономической выгоде от империи, - постоянная ошибка в рассуждениях о европейском империализме, как против него, так и за него. Индийский писатель Мишра в своей язвительной рецензии в London Review of Books на неоимпериалистические, по его мнению, представления Фергюсона (за что Фергюсон получил иск о клевете), предполагает большую "роль структурного насилия империализма в создании современного мира"¹¹. Но современное процветание, как показывает активный недавний опыт Индии, не имеет ничего общего с империализмом европейцев конца XIX века. Антиимпериалистическая ошибка Мишры совпадает с проимпериалистической. Мишра и Фергюсон вместе скатываются к одной и той же исторической ошибке - что Европа стала богатой благодаря "доминированию".

Это не так. Апелляция к "доминированию" - это недостаток великолепной в остальном книги Джареда Даймонда "Ружья, микробы и сталь" (1997). Он убедительно доказывает на географических основаниях, что Евразия должна была стать ареной Великого обогащения. Поскольку одомашненные растения и животные могли легко распространяться по территории Евразии, ориентированной с востока на запад, от Испании до Японии, а не с севера на юг, как в остальном мире, то какое-то место в Евразии, а не Новая Гвинея, Африка или Новый Свет, должно было стать местом, где первоначально появились города, письменность и шанс на индустриализацию (хотя рассмотрим империи майя и инков; рассмотрим африканские империи). Но затем Даймонд путает обогащение простых людей на основе проверенных торговлей улучшений после 1800 г. с чисто финансовым "улучшением" от завоеваний после 1492 г., основанных на (примитивных) орудиях, (непреднамеренно распространяемых) микробах и (немного дорогой) стали, включая лошадей и безумное христианское убеждение в превосходстве, нанесенное аристократической Испанией в Новый Свет, плохо подготовленный по всем пунктам.

Среди историков популярно устойчивое мачистское и смертельно опасное представление о том, что сила порождает изобилие. Но на самом деле все обстоит с точностью до наоборот: изобилие может стать бюджетом для репетиционных винтовок и железных кораблей, которые приведут к господству над пальмами и соснами. Однако такое господство, как и сама война, приводит к дефициту, а не к изобилию. Как постоянно предупреждал британский МИД во время схватки за Африку, оружие стоит дорого, а жилье и образование - нет.

Доминирование", на котором сосредоточились Фергюсон, Даймонд, Дэвид Ландес, Чарльз Киндлбергер, Сэмюэл Хантингтон, Иэн Моррис и Пол Кеннеди, смешивает империю с обогащением, насилие с взаимной выгодой - привилегия оскорблять южных подчиненных путается с высокими доходами европейцев на родине. Смешивание политического господства с экономическим обогащением было аналитической ошибкой, начиная с левых Хобсона-Люксембурга около 1900 года и заканчивая правыми Ландеса-Фергюсона около 2000 года. Европа стала богатой и создала современный мир, который довольно быстро стал миром остального мира, благодаря собственному улучшению внутри страны, а не путем кражи сокровищ у Индии, Китая или Африки, или даже у Мексики и Перу, если говорить об эффективности европейского обогащения. Богатая торговля товарами, составляющими ничтожную долю национального потребления, такими как чай, фарфор, табак, пряности, развивалась с удовлетворением. Несколько богатых купцов в Амстердаме и Лондоне господствовали над остальными. Средний доход в торговых странах Европы увеличивался, хотя и не приближался к тем бешеным темпам, которые были достигнуты в результате масштабного технологического и организационного прогресса внутри страны в XIX веке и далее. Как сказал французский вариант Адама Смита Жан-Батист Сэй в 1803 г., до того как империализм вошел в моду среди духовенства, "господство на суше или на море покажется одинаково лишенным привлекательности, когда придет общее понимание того, что все его преимущества принадлежат правителям, а подданные [страны] в целом не получают никакой выгоды".

Иными словами, привычная бухгалтерия империализма глубоко ошибочна. Сказать об этом - не значит защитить империализм. Ужасающая история европейского империализма в Африке после 1885 г. достаточно убедительно доказывает его неприемлемость. Дело лишь в том, что несомненная эксплуатация чернокожих шахтеров в Южной Африке, несомненный ущерб семьям воинов маори или зулусов, зарубленных британскими поселенцами с ружьями, несомненное снисходительное отношение к индийским командам по крикету со стороны руководства английской игры - все это не было выгодно британцам у себя дома.¹³ Экономический эффект империализма для простых европейцев, как было неоднократно показано, был нулевым или отрицательным.Дизраэли сам жаловался, что "эти жалкие колонии... являются мельничным жерновом на нашей шее". Несколько британских шахтеров сделали состояние, несколько вице-королей, получивших образование в колледже Крайст-Черч, повесили свои портреты на стены общей комнаты старших, и довольно много дрессировщиков из второстепенных государственных школ получили работу в империи, с бильярдом и джин-тоником по вечерам в клубе. Но обычный шотландец, кокни или йоркширец не получал ничего, кроме удовольствия видеть, как по дзинго четверть земного шара окрашивается в красный цвет. Он платил налоги на пиво и табак, чтобы содержать Королевский флот, а затем погибал на Северо-Западной границе в 1880 г., или на Западном фронте в 1916 г., или в бирманских джунглях в 1943 г.

Экономический рост в Европе, по сути, не имел никакого отношения к тому, что фактически являлось мелкой торговлей центра с португальской, испанской, голландской, британской, французской, наконец, бельгийской и германской империями на периферии. В конце концов, в период Великого обогащения бедные заморскими империями европейские страны, такие как Швеция и Австрия, тоже неплохо развивались, получая свои бананы на завтрак не от "доминирования", а от торговли. Европейцы торговали в основном друг с другом и, прежде всего, со своими соотечественниками, свободными от империализма. Большая часть их улучшений была полностью внутренней, например, улучшения в области санитарии и государственных школ, совершенно не связанные со славными агрессиями к югу и востоку от Суэца.

Что же касается позднего примера "неформальной империи" США, то такой квазиимпериализм не принес пользы рядовому американцу - тому свидетельство недавние примеры: Вьетнам и вторая иракская война. Вмешательство с помощью оружия или дипломатии для защиты американских "интересов" было направлено на те интересы, которые могли купить президентов или конгрессменов, или, во всяком случае, могли купить достаточно газет или телевизионных сетей, чтобы напугать политиков: Юнайтед Фрут, нефтяные компании и т.п.¹⁶ Основная масса американцев оплатила счет за убийство (давайте обойдем молчанием массы погибших гватемальцев, вьетнамцев и иракцев). В выигрыше оказалась ничтожная группа империалистов. Империя может быть путем к нескольким частным состояниям, как, например, у Сесила Родса, но не к национальному богатству. Как заявил в 1858 г. свободный торговец Джон Брайт, "эта чрезмерная любовь к "балансу сил" [и "роли Америки как незаменимой нации"] - не более и не менее чем гигантская система внешней помощи для аристократии Великобритании" (а также для военного класса Юга и военно-промышленного комплекса).¹⁷

Иными словами, богатыми европейцев сделали идеи новых машин и институтов, вдохновленные этикой свободы и достоинства простолюдинов, а не эксплуатация империи или наращивание военной мощи. Сила не породила изобилия.¹⁸ Непрекращающиеся войны в Европе, завершившиеся грандиозным праздником силы 1939-1945 гг. с шестьюдесятью восемью миллионами погибших, имели скромные гражданские результаты, но при этом привели к массовому отвлечению ресурсов от плодотворного использования. Оправдывая в месяц Перл-Харбора предположение о том, что сила ведет к изобилию, японский премьер-министр Хидеки Тодзио формулировал широко распространенную в то время социал-дарвинистскую теорию, которая до сих пор звучит в некоторых кругах в форме "конкурентоспособности". "Наша нация... стоит на перепутье, - заявил он, - одна дорога ведет к славе, другая - к упадку"¹⁹ Подобную риторику о силе или упадке можно прочитать в большинстве номеров журнала Foreign Affairs или в работах историков, слишком глубоко пьющих из источника силы и слишком мало из источника изобилия, таких как Ландес, Кеннеди, а в последнее время и Фергюсон. Например, классический археолог Иэн Моррис, продолжая свою книгу 2010 года, в 2014 году написал статью под заголовком "В долгосрочной перспективе войны делают нас безопаснее и богаче"²⁰ Нет, не делают. В 1923 г. Луиджи Эйнауди, итальянский либеральный экономист и теоретик демократической Италии после фашизма, отмечал, что "до [Первой мировой] войны любимой доктриной националистов было то, что новые, поднимающиеся нации (например, сама Италия, а также Япония, Германия и США) ... призваны к высокому предназначению. ...призваны к высоким судьбам, к завоеванию территорий, к превращению в мировые державы. . . . Война новых и восходящих государств против старых и неподвижных. . была ошибочной как исторически, так и экономически"²¹ Декларация интеллигенции, подписанная 352 немецкими профессорами в 1915 г., утверждала, что для процветания Германской империи необходимы Бельгия, Фландрия, Украина и заморские колонии.ІІІ Доктрина, в отличие от ее жертв, оказалась трудноубиваемой, возродившись вместе с имперскими проектами Муссолини, гитлеровским Lebensraum и теоретическим соглашением в 1930-х годах между японцами и американцами о том, что единственным способом получения нефти для Японии является завоевание Индонезии. Мы слышим это и сейчас, в захватывающих разговорах о том, что сила порождает изобилие. Это чушь. Германия и Япония процветали благодаря торговле, а не авианосцам.

Совсем другое дело - странное любопытство европейцев к остальному миру, не уступающее любопытству остального мира к Европе. Со времен крестовых походов и до эпохи географических открытий оно дало заметные достижения в области земледелия, техники и науки. Никто не станет отрицать, что любопытство Европы часто приходило в насильственной и имперской упаковке. Однако нередко оно приходило и путем мирной торговли, например, по Шелковому пути. Для Великого обогащения европейцам не нужно было следовать доктрине, согласно которой идеи, чай и нефть можно получить только путем завоеваний.

Дело в том, что ближние и дальние империи редко давали много добычи, а та, что давали, была временной. Даже когда империи расплачивались монетами, это были, в конечном счете, просто деньги, просто разовые претензии на владение, уступающие годовому внутреннему производству, а не постоянное увеличение способности европейцев производить. Экономический историк и теоретик зависимости Андре Гундер Франк, например, говорил, что испанское серебро "покупает билет на азиатский поезд"²³ Эта фраза звучит красиво, но ошибочно с экономической точки зрения. Отдача серебра и золота на Восток для получения импорта азиатских тканей и фарфора не способствовала улучшению жизни на Западе. Деньги - это претензия на капитал, а не сам капитал. И в любом случае важны были деньги, а не капитал.

Серебро, хлынувшее в Испанию раннего Нового времени, было случаем политико-экономической и ленивой версии (плохо названной) голландской болезни, то есть нефтяных богатств, которые делают элиту враждебной к улучшениям: Нет, спасибо, у нас есть все, что мы хотим. В любом случае, серебро, добытое в горах Потоси с помощью корвеев, навязанных туземцам, было растрачено Испанией в европейских войнах. Имперские авантюры не приносили изобилия, а лишь увеличивали число сражений. Как я уже отмечал, очевидной выгодой от испанских авантюр для простых европейцев были дешевые и питательные картофель и помидоры (а также дорогой и вредный табак). Но они попали также в Китай и Индию, причем не в результате завоеваний, а благодаря торговле и распространению идей в семенах. Если бы доблестный Кортес потерпел неудачу, если бы испанцы довольствовались торговлей с ацтеками, майя и инками, а не отдавали их на меч и на растерзание, основные сельскохозяйственные последствия Колумбийского обмена все равно имели бы место.

Завоевание европейцами других частей света происходило в XVI и XVII веках благодаря необычайной смелости (вспомните Кортеса, Писарро или Клайва в Индии), а также благодаря оружию, микробам и стали. Более значительный триумф империализма ожидал XIX век, когда даже такие маленькие европейские страны, как Бельгия, получили обширные империи благодаря канонерским лодкам, скорострельным карабинам и хорошо организованным армиям, подкрепленным межконтинентальными паровыми перевозками для их быстрого развертывания. Британия выиграла Вторую англо-бурскую войну, потому что смогла через некоторое время сконцентрировать огромные массы солдат, собранных из страны и империи, для победы над африканерами, которые поначалу имели преимущество в мобильности и интеллекте. Однако империи конца XIX века оказались не более прибыльными, чем Испанская и Португальская империи XVI века.²⁴ Британцы ничего не получили от "победы" в Бурской войне - даже замедления темпов жестокого обращения африканеров с чернокожими и цветными. В конечном счете, именно изобилие породило власть, а не наоборот.

Глава 11. Бедность не может быть побеждена левыми путем свержения "капитализма"

Я иногда употребляю, потому что все об этом говорят, слово "капитализм". В еще большей степени, чем слово "буржуазный", оно приобрело свою известность благодаря Марксу и его последователям. (Часто справедливо замечают, что сам Маркс ни в "Капитале", ни во многих других местах не употребляет слово "капитализм" (Kapitalismus). Но не будем спорить: он свободно использует слова Kapital, Kapitalist, kapitalistisch).

Мы должны отказаться от этого слова, потому что оно сбивает людей с пути. Слово "капитализм" настаивает на ошибочном убеждении ранних экономистов, таких как Адам Смит и Карл Маркс, в том, что кирпич на кирпиче - это то, что делает нас богатыми. И он настаивает на столь же ошибочном убеждении Маркса, опирающегося на этапные теории Монтескье, Смита и других, что "капитализм" накопления - это новый, пятивековой, скажем так, новый "этап" истории, а не древняя человеческая практика, как это есть на самом деле. Мы должны заменить "капитализм" на нелепое, но точное "проверенное торговлей усовершенствование" - или, если хотите, "улучшение", "совершенствование" или даже "новаторство", - понимая под этим бешеное совершенствование машин, процедур и институтов после 1800 г., подкрепленное поразительным изменением этической оценки этих усовершенствований.

Бог не будет указывать нам, как использовать слова. Если мы должны использовать слово "капитализм", то я предлагаю, если Бог не возражает, использовать его в значении "фоновое использование торговли, очень широко распространенное в Африке и Латинской Америке в 1800 г. н.э., но отнюдь не неизвестное в Китае и Месопотамии в 1800 г. до н.э. и, по правде говоря, датируемое 80 000 г. до н.э. или ранее в материнской Африке". Именно так использовали это слово Макс Вебер и Фернан Бродель во всех своих работах. Тогда "современный капитализм" можно было бы использовать для того, чтобы подчеркнуть странную инновационную и исторически уникальную форму, которую приняло наконец торговое общество, неистово внедряющее технические и организационные усовершенствования, "современный капитализм" или, лучше сказать, "инновационизм", свойственный последним двум столетиям.

Но новая система, которую предстоит проанализировать, не сводится к древней рутинной торговле или старым классовым отношениям в средневековых городах или Древней Греции. Нет ничего нового и в крупных размерах бизнеса или детальном разделении труда, что имело место в Древнем Китае при производстве шелка, а в Древнем Риме - при изготовлении рыбного соуса. Нет новизны и в накоплении капитала, что имело место в древнем каменном веке. И даже модифицированное словом "современный", словосочетание "современный капитализм" может дать повод для того, что экономист Уильям Истерли называет "капитальными фундаменталистами", теми, кто ошибочно полагает, что нагромождение кирпича на кирпич - это то, что нужно бедным странам.¹ Им нужны улучшения, проверенные добровольными сделками, а не дороги и портовые сооружения, которые легко последуют за ними, если предполагаемые улучшения на самом деле будут выгодными. Предлагаемая мною замена "современного капитализма" - "проверенное торговлей улучшение в бешеном темпе после 1800 г., и рутинное снабжение, также регулируемое прибылью" - вполне соответствует истории. Тридцати- или стократный рост способности производить товары и услуги в расчете на одного человека в период с 1800 г. по настоящее время невозможен ни при рутинном накоплении, ни при рутинной эксплуатации. Этот рост можно назвать "бешеным улучшением", не нарушая норм языка. "Улучшение" или "инновации", по крайней мере, заставляют нас смотреть в правильном направлении. "Капитализм" решительно отворачивает нас в сторону.

Австралийский историк экономической мысли Елена Дуглас убедила меня в необходимости подвергнуть сомнению модное слово "инновация" при описании высвобождения творческого потенциала. Она считает, что "улучшение" или "совершенствование", а также более спорные "инновации" или "прогресс" - слова, на которых я в итоге остановился, - в большей степени фокусируют внимание на реальной помощи новым идеям обычным людям, а не на самой новизне этих идей. Новизна - это просто. Давайте начнем ходить, не наступая на трещины на тротуаре. Давайте начнем обвинять в своих бедах колдовство. Давайте начнем получать новый, но социально невыгодный, принуждаемый государством и поглощающий корма этанол для наших бензоколонок. Реальная помощь - это не просто. Давайте начнем внедрять усовершенствованные, но пока заблокированные бюрократией современные компьютеры для управления воздушным движением. Джоэл Мокир, который, опять же, входит в число немногих моих академических коллег по экономической истории, поддерживающих идеологический подход (наряду с историком Маргарет Джейкоб, социологом Джеком Голдстоуном и такими новаторскими неакадемиками, как Джейн Джейкобс, Майкл Новак, Джордж Гилдер и Мэтт Ридли), говорит о том же, говоря о повороте к полезности в эпоху, которую он называет промышленным Просвещением. Однако Мокир согласится с тем, что полезность тоже нуждается в торговом тесте и что простое новаторство без этого теста хуже бесполезного, новизна без улучшения - скажем, доменные печи на заднем дворе.

Суть заключается в тесте в торговле. Готовы ли люди платить за нее? Выражение "инновации, прошедшие торговую проверку" встречается и в других контекстах, например, в книге Barbara Jones and Bob Miller, Innovation Diffusion in the New Economy: The Tacit Component (на стр. 83). Процедуры компании под названием Jump Start обещают "проверенную на практике инновацию вашей команде для постоянного управления", а другая компания, ISOKO, "продвигает проверенные на рынке инновации" в Африке.² Наиболее близкое к моему употребление - в работе Clayton, Dal Borgo и Hasekl (2009), где на странице 11 используется именно эта фраза и, более того, критикуются другие определения инноваций именно за то, что они не рассматривают их в терминах проверки на прочность. Они приводят определение, содержащееся в авторитетном "Руководстве ОЭСР в Осло": "инновация в технологическом продукте - это внедрение/коммерциализация продукта с улучшенными эксплуатационными характеристиками, позволяющими предоставлять потребителю объективно новые или улучшенные услуги". Руководство, по их мнению, делает слабый жест в сторону проверки торговли словом "коммерциализация", но не дает "объективно" никакого содержания. В основном оно, как и социал-демократы, исходит из того, что мы и без такого теста знаем, что такое "улучшение для потребителя". Спросите у регулятора или плановика. "Улучшение", напротив, дает соответствующий контекст для нас, людей, - торговый тест на прибыль с учетом внешних эффектов. Клейтон и его коллеги считают, что для проверки торговли необходимо, чтобы улучшение увеличивало национальный доход, измеренный надлежащим образом. Они считают, что 61% роста производительности труда в 2000-2005 гг. в британском секторе добровольной торговли (без учета правительства, то есть) был связан с улучшением.³

Коммунитарный политический философ Майкл Уолцер в 1983 г. заявил, что "в капиталистическом обществе капитал является доминирующим", т.е. его можно перевести в другие виды желаемого, например, в политическую власть.⁴ Но капитал не является "доминирующим". Доминируют идеи. Уолцер, как и многие, введен в заблуждение самим словом "капитализм", полагая, что его главной движущей силой является накопление капитала. Главной движущей силой являются скорее новые идеи прогресса, которые делают выгодным некое новое, целенаправленное накопление. Практически в каждом обществе рутинная прибыль от "толстых мужчин, / Гладкоголовых и таких, что спят ночами" трансформировалась в политическую власть. В нем нет ничего от современного, в том смысле "капиталистического общества", который нужен Уолцеру. Необычная прибыль ожидает любого человека в любой момент истории, например, "Йонд Кассий [с] худым и голодным взглядом. / Он слишком много думает", кто первым находит идеи и отваживается вложить в них деньги - Марк Цукерберг (и его соседи по комнате) находит Facebook, Генри Форд - дешевые автомобили, Эндрю Карнеги - дешевую сталь. Как писал в 1943 г. Луиджи Эйнауди, обобщая анализ слова "предприниматель", проведенный в 1730-1734 гг. ирландско-французским Ричардом Кантильоном, предпринимателя отличает не обладание и накопление капитала под фиксированный процент, а "принятие на себя риска приобретения факторов производства [таких как земля, труд и сам капитал] по цене на рынке... и продажа их продукта по неопределенной цене"⁵ Покупайте идеи по низкой цене и надейтесь, что сможете продать их по высокой. Это отличается от стрижки купонов или покупки конгресса, и так считалось с 1730 года.

Точно так же марксистский социолог Иммануил Валлерстайн был несколько неосторожен, когда в 1983 г. написал, что "слово "капитализм" происходит от слова "капитал". Поэтому было бы правомерно предположить, что капитал является ключевым элементом капитализма"⁶ Нет, не правомерно. То, что мы сейчас, в ретроспективе, говорим о мире раннего Нового времени, не становится от этого истиной. То, что мы продолжаем размышлять о чем-то, называемом "капиталом", не означает, что его накопление было в действительности уникальным для современности. Это не делает истинными слова Мастера: "Накапливайте, накапливайте! Это [по мнению классических экономистов, на которых нападал Маркс, хотя и соглашался с ними в вопросе о центральном значении капитала и его "бесконечном" накоплении] есть Моисей и пророки"⁷.

Слово "капитализм" появилось в конце XIX в. в левой части европейской политики и, в конце концов, в повороте, который голландцы называют geuzennaam (буквально - "нищенское имя", присвоенное врагами, например, "квакер", "тори" или "виг"), было с гордостью принято самими правыми. Определившись с политикой, правые и левые считали, что они уже знают лишь подтверждающие детали реальной экономической истории, подкрепляющей политику. "Капитализм", - считали образованные люди с 1848 года, - возник в XVI веке. Накопление капитала продолжалось до тех пор, пока не привело к промышленной революции XVIII века. Он развратил всех, кто с ним соприкоснулся, говорили левые. По мнению правых, она автоматически обогащала людей за счет накопления физического и человеческого капитала. Левые социологи и по сей день считают, что Маркс и Энгельс в 1848 году правильно поняли суть происходящего. Правые экономисты присоединились к ним в том, что они постоянно ошибаются в "стилизованных фактах", которые гораздо менее неприятны, чем реальные факты. И левые, и правые очарованы историей о том, что промышленная революция была "взлетом" и что ее топливом было физическое накопление, а не идеология.

Американский юморист Джош Биллингс давно сказал: "Лучше знать меньше, чем знать так много, что это не так". В книге Асемоглу и Робинсона "Почему нации терпят крах" (2012 г.), которая является одним из последних примеров живучести "просто так", есть много такого, с чем можно согласиться: Продвижение Европы было весьма условным; политическая и экономическая свобода взаимосвязаны; экономический рост не может начаться в разгар гражданской войны. Однако Асемоглу и Робинсон явно и даже несколько горделиво опираются на поразительно устаревшее представление о промышленной революции. "Наши аргументы о причинах, - утверждают они, - находятся под сильным влиянием" списка "ученых, в свою очередь... . вдохновленных более ранними марксистскими интерпретациями" 1920-1960-х годов, таких как Р.Х. Тоуни, Морис Добб и Кристофер Хилл.⁸ Классическим центром таких интерпретаций и введения в английский язык самого словосочетания "промышленная революция" стали "Лекции о промышленной революции XVIII века в Англии" (1884), прочитанные молодым университетским преподавателем и ярым социальным реформатором Арнольдом Тойнби (1852-1883) за год до его смерти в возрасте тридцати одного года. Тойнби, в свою очередь, опирался на историю триумфа и трагедии, изложенную в "Коммунистическом манифесте". Так, например, Тойнби утверждал, что "на самом деле в первые дни конкуренции

Капиталисты использовали всю свою власть, чтобы угнетать рабочих, и довели заработную плату до голодной смерти. Такого рода конкуренция должна быть пресечена. ... . . В Англии действуют оба средства: первое - через профсоюзы, второе - через фабричное законодательство.⁹

Все это не соответствует действительности, хотя и наполняет популярное представление об индустриализации. Не было никаких "первых дней конкуренции" - конкуренция была обычным явлением в любом торговом обществе, что резко осознавали его противники, такие как средневековые гильдейцы. Конкуренция возникает при входе, который издревле, если и досаждает, то только состоявшимся богачам. Спрос и предложение, а не "власть", определяют заработную плату, что можно видеть по взлетам и падениям реальной заработной платы в ответ на падения и взлеты численности населения в эпоху Мальтуса до 1798 года. Рабочие во время промышленной революции не сталкивались с уменьшением своей заработной платы и не голодали. Именно поэтому рабочие охотно переезжали в города, даже если Манчестер, Лилль и Бостон все еще оставались смертельными ловушками для болезней, передающихся через воду. Конкуренцию, которая настраивает предпринимателей друг против друга ради нашего блага, нужно поощрять, а не сдерживать. На самом деле заработная плата росла, а детей увозили с английских фабрик еще до легализации профсоюзов и задолго до того, как фабричное законодательство начало серьезно кусаться.

Иными словами, Асемоглу и Робинсон принимают ошибочную левую версию экономической истории, предложенную в 1848 или 1882 г. блестящими любителями, до профессионализации научной истории, затем повторенную фабианцами в период хмельного расцвета социалистической идеи, а затем развитую поколением (несомненно, первоклассных) марксистских историков, до того, как социализм был опробован и потерпел неудачу, и до того, как была проделана большая часть научной работы над реальной историей - до того, как стало известно, например, что другие промышленные революции происходили, скажем, в исламской Испании или в Китае эпохи Сун, как утверждал Джек Голдстоун в 2002 году: "При внимательном рассмотрении многие досовременные и незападные экономики демонстрируют всплески или эффлоресценции экономического роста, включая устойчивое увеличение численности населения и уровня жизни, урбанизацию и базовые технологические изменения"¹⁰.

Старые левые историки, действительно, писали до того, как сама британская промышленная революция была внимательно изучена. Так, в 1926 г. историк экономики Джон Клэпхэм показал, что Великобритания середины XIX в. не была фабрикой с паровым двигателем. "В какой момент, - отмечал он, - во время Великого обогащения типичный рабочий может быть представлен как занятый выполнением задач, которые заставили бы предыдущие поколения ахнуть, - это вопрос для обсуждения. Можно предположить, что этот момент наступит в довольно далеком XIX веке".¹¹ Например, мощность паровых машин в Великобритании выросла в десять раз с 1870 по 1907 год, т.е. через сто лет после того, как в сознание британцев впервые вошли мельницы, в большинстве своем приводимые в движение водой.¹² А в 1850 году основная масса товаров и услуг, как показал Клэпхэм, все еще предоставлялась традиционными способами вне мельниц. Вспомните изготовление стульев или заправка кроватей.

Основополагающим текстом в изложении Асемоглу и Робинсона, по их словам, является книга Поля Манту (1877-1956), которая часто переиздается (что было издательским решением, а не свидетельством научной ценности). "Наш обзор экономической истории промышленной революции, - прямо заявляют они, - опирается на книгу Манту (1961)".¹³ Обратите внимание на указанную дату. Но книга Манту, написанная в 1906 г. и переведенная с французского один раз, в 1929 г., не содержит никаких исторических исследований, выполненных после 1906 г. Сам Манту был не экономистом и не историком экономики, а профессором французской истории. Он дружил с Ллойд Джорджем и был переводчиком Клемансо на английский язык на Версальской конференции. Утешительная фраза "пересмотренное издание" в библиографии Асемоглу и Робинсона не относится к заявленной дате 1961 года. Последний раз "Промышленная революция XVIII века" была пересмотрена во французском издании задолго до того, как мы узнали о промышленной революции больше, чем Маркс, Энгельс и юношеское антиэкономическое эссе Тойнби. Мы не знали, например, выводов Клэпхэма, сделанных в 1920-х годах, или выводов 1950-х годов о том, что ранние фабрики имели мало общего с массовым накоплением капитала (кратко описанных в Weber 1905, p. 31), или выводов 1990-х годов о том, что такой смитианский рост был обычным явлением во всем мире, или выводов 1960-2010-х годов о том, что Великое обогащение, а не промышленная революция, является самым удивительным фактом.

И все же даже мы, профессиональные историки-экономисты, иногда поддаемся на уговоры, которые проявляются в том же виде, со ссылками на ту же книгу 1906 г. как на современную науку. Рональд Финдли и Кевин О'Рурк в своей книге "Соединение власти с изобилием посредством внешней торговли" ссылаются на книгу "Mantoux (1962)" (они использовали другое из многочисленных переизданий).¹⁴ Невольно создается впечатление, что книга Манту была современной исторической наукой через шесть лет после его смерти и через пятьдесят шесть лет после ее последнего пересмотра.

Нам необходимо выйти за рамки просто истории, за рамки того, что историк К. Вероника Веджвуд в 1960 г. назвала "различными согласованными баснями, которые служили людям достаточно хорошо на протяжении нескольких поколений"¹⁵ Хорошим первым шагом будет отказ от слова "капитализм" и хронически ошибочных басен, которые с ним связаны.

Иными словами, нам необходимо опровергнуть привычные антикапиталистические басни. Например, о Милтоне Фридмане. Согласно левацким преданиям, Фридман был большим советником генерала Пиночета в Чили. Это не так: у него был один разговор с Пиночетом, в котором он посоветовал ему обратить внимание на денежную массу.

Или, если взять более академический пример этого защитника рыночных улучшений, в 1970 г. в знаменитой статье в журнале New York Times Фридман утверждал, как гласил заголовок, что "Социальная ответственность бизнеса заключается в увеличении его прибыли"¹⁶ В соответствии с традициями большой журналистики заголовок, который является тем, что большинство людей знают о статье, не был выбран самим Фридманом, а был вырван из статьи ловким автором заголовков. На самом деле Фридман утверждал, что общество с большим богатством может лучше реализовывать свои трансцендентные цели, и что большее богатство для таких благородных целей создается путем максимизации прибыли. Это верно, и это часть аргумента в пользу того, чтобы сосредоточиться на улучшении, а не на распределении. (Маргарет Тэтчер однажды сказала: "Никто не вспомнит доброго самаритянина, если у него были только добрые намерения; у него были и деньги", чтобы заплатить за уход за избитым и ограбленным человеком). Фридман также утверждал, что наемный менеджер компании Boeing, который повышает свой социальный статус в Чикаго, добиваясь от корпорации выделения средств на Лирическую оперу, крадет деньги у акционеров. Это тоже верно и, несомненно, также является этической проблемой. (Однако противоположный экономический аргумент, который Фридман, как ни странно, упустил из виду, заключается в том, что возможность играть в благородного лорда является частью вознаграждения руководителей. Акционерам пришлось бы платить менеджеру еще больше наличными, чем они платят, если бы они настаивали на том, чтобы ему не разрешалось отдавать часть их денег на достойные цели).

Но большинство людей, выразивших шок или восторг по поводу статьи Фридмана, не поняли, что в самом предложении, из которого автор заголовка взял заголовок, Фридман добавляет к фидуциарному долгу менеджера перед акционерами дополнительное ограничение: "делать как можно больше денег, соблюдая при этом основные правила общества - как те, что воплощены в законе, так и те, что воплощены в этических обычаях". Нам необходимо, как утверждал Фридман, сбалансировать все добродетели - и мужество, и любовь, и веру, и благоразумие - в этической деловой жизни. На самом деле, как показывает книга "Буржуазные добродетели", большинство бизнесменов уже этичны, вопреки популистской линии, согласно которой они задирают цены, вопреки марксистской линии, согласно которой они являются носителями порочной системы, и вопреки консервативной линии, согласно которой они в любом случае неприличны.

В любом случае, конечно, мы не хотим, чтобы возвышенное презрение к буржуазии и ее благам или невежественная ненависть к ее либеральным защитникам были предопределены риторикой самого слова "капитализм", начиная с Маркса, или различными согласованными баснями о нем и его защитниках.

Глава 12. "Накапливать, накапливать" - это не то, что происходило в истории

Новая экономика совершенствования, которая начала формироваться в Голландии XVII века, Англии XVIII века и в начале XIX века в Бельгии, Северной Франции и США, не была простым накоплением, которое, как я уже отмечал, является столь же древним, как и изготовление ахейских ручных топоров в массовом количестве Homo erectus и ранее Homo habilis (то есть "человека, изготавливающего орудия труда") чуть позже 2 млн. лет до н.э. Наши предки накапливали наконечники стрел и одежду из шкур животных, иначе они погибали от голода или замерзали. Но их накопление не привело к Великому обогащению.

Накопленный капитал становится необычно, нестандартно прибыльным только в том случае, если он воплощает в себе улучшение, инновации. Как отмечал Джон Мейнард Кейнс, при отсутствии улучшений доходность капитала может быть снижена инвестициями до нуля за одно поколение.¹ Поскольку он считал, что к 1930-м годам улучшения были исчерпаны - как некоторые в 2010-е годы снова стали считать, - он полагал, что сбережения (которые, по его утверждению, зависят от дохода, а не от прибыли) впредь будут превышать прибыльные инвестиции (которые зависят от якобы исчерпанных улучшений), что приведет к вечной безработице, если государство не заменит социальные инвестиции на частные.

Кейнс правильно понимал логику утверждения "если - то": если улучшения нет, то выгодные инвестиции быстро исчерпываются. Стационарное состояние достигнуто. Все здания, машины и образование, имеющие экономический смысл, уже накоплены. Дальнейшие инвестиции приносят чистый доход меньше нуля. Не делайте этого. И беспокоиться о накоплении сбережений. Но выгодное применение сбережениям или нераспределенной прибыли легко найти, если экзогенно придумать улучшение, которое само по себе является реакцией на безумный оптимизм по поводу прогресса или вновь разрешенное стремление к почету. Простое накопление капитала является, как говорят экономисты, "эндогенным", что в переводе с греческого означает "внутренне порожденным", скажем, тем, сколько сбережений обычно делается. Более совершенные идеи в области технологий и институтов, напротив, были экзогенными. Как сказал в 1993 г. историк экономики и экономист по вопросам развития Джеффри Уильямсон, "именно рост нормы прибыли на частные инвестиции во время промышленной революции побудил сберегателей больше сберегать [а предприятия - больше реинвестировать свою прибыль], и именно технологический прогресс стимулировал рост нормы прибыли на частные инвестиции"². Любая теория системы зависит от определения того, что является эндогенным, а что - экзогенным. Закон инерции Ньютона гласит, что нечто, движущееся под действием первоначальных, заданных сил, продолжает двигаться тем же образом до тех пор, пока силы не изменятся. Аналогично и здесь. "Рост нормы прибыли", вызванный идеями новой свободы и достоинства масс, изменил экономические силы. Накопленный капитал был лишь промежуточным фактором, выражающим эти силы, а не внутренним, аристотелевским принципом движения.

Кроме того, накопленный капитал обесценивается. Поэтому долгосрочное накопление, накопление капитала в течение столетий, невозможно. За исключением редких случаев долговечности, таких как римские дороги, Великая стена или безлесная среда, возникшая благодаря огненной палке аборигенов, большинство физических инвестиций - в дома, машины, осушенные поля - требуют частого обновления, иначе они подвержены энтропии. Они разрушаются. Факт обесценивания противоречит влиятельной книге социолога Чарльза Тилли "Принуждение, капитал и европейские государства, 990-1990 гг. н.э." (1990). Тилли полагал, что капитал, накопленный в 990 г. н.э. или в 1700 г. н.э., имеет значение для того, что произошло в 1990 г. н.э. Но это не так. Это не так. Места средневекового накопления в Италии стали отстающими экономиками XIX века. В том же веке английская экономика, которая в средние века была захолустьем, расцвела.

Дом, построенный в 900 или 1700 году, уже превратился в пыль, если только его не ремонтировали и не реставрировали снова и снова. Здание New Franklin Building было построено в 1914 году как типография, но к 1983 году пришло в полную негодность. В 1979 году на его пустующем верхнем этаже впервые была выставлена инсталляция "Званый ужин" художницы Джуди Чикаго. Затем в 1989 г. здание было выпотрошено и перестроено в 65 лофт-апартаментов, что было выгодно, поскольку люди только начали переезжать в центр города, и выгода от повторного использования промышленных зданий стала очевидной. В остальном - энтропия. Тот, кто менял крышу своего дома, знает, что дом, как и сад, - это постоянное и недавнее накопление, которое не может быть получено без изменений из прошлых веков. В "Махабхарате" ахиллесовский герой Карна говорит: "Теперь я вижу: этот мир быстро проходит". "Не собирайте себе сокровищ на земле, - говорил Иисус из Назарета, - где моль и ржа портят". Святой Августин красноречиво сказал: "Все проходит, улетучивается, исчезает, как дым; и горе тем, кто любит такие вещи!"⁴.

Что не исчезает, как энтропийный дым, помимо Бога, так это знание, или негласное знание в дизайне, спорте или искусстве, передаваемое на практике, или книжное знание формулы аспирина или процедуры habeas corpus, и особенно, с наибольшими последствиями, информация плюс суждение, воплощенное в буржуазной сделке. Конечно, знание не всегда сохраняется. Джаред Даймонд отмечает забвение лука и стрел среди аборигенов Австралии.⁵ Такое забвение происходит из-за низкой плотности населения первопроходцев, что приводит к угасанию идей, по социальной аналогии с эффектом основателя в генетике. Слишком мало специалистов по использованию лука и стрел, слишком мало учеников, и искусство имеет все шансы исчезнуть. После ухода легионов и прихода к власти англосаксов бывшие римские бритты в V веке утратили чеканку монет, каменные постройки и знание гончарного круга.⁶ В римские времена бани в Бате подогревались углем, о применении которого англичане быстро забыли. В XIII веке Марко Поло из утонченной Венеции был поражен тем, что китайцы использовали черный камень, который горел как полено, хотя к тому времени сами англичане уже начали сжигать уголь, который они находили на пляжах в изрезанных морем обнажениях - "морской уголь".

Но знания - в отличие от большинства земных сокровищ - имеют шанс накапливаться веками, что и поняли, наконец, некоторые экономисты, такие как Пол Ромер, после того как экономисты пытались и пытались сделать героем современности рутинное накопление физического или человеческого капитала, а не таинственные пути человеческого творчества.⁷ Но затем Ромер перевел историю обратно в рутинное накопление капитала идей, которые могли бы возникнуть в любом большом городе, от Ура до Стамбула, но не возникли. Как заметил историк экономики Маартен Прак, "мы никогда не должны забывать, что в досовременную эпоху в китайских городах проживало, возможно, до половины всего городского населения мира"⁸ Почему бы китайскому Великому обогащению не возникнуть?

Новая форма "капитализма", постепенно выходящая из тумана после 1600 г. и восторжествовавшая к 1848 г., также не была новой алчностью. Многие люди до сих пор так считают, и это повторяется в обличениях современных банкиров. Но мы с Максом Вебером оспариваем это убеждение: "Представление о том, что наш рационалистический и капиталистический век, - писал он, - характеризуется более сильным экономическим интересом, чем другие периоды, является ребячеством".⁹ Пресловутый голод на золото,

импульс к приобретению, стремление к наживе, к деньгам, к как можно большему количеству денег, сам по себе не имеет ничего общего с капитализмом. Этот импульс [жадности] существует и существовал у официантов, врачей, кучеров, художников, проституток, нечестных чиновников, солдат, дворян, крестоносцев, азартных игроков и нищих. Можно сказать, что он был присущ всем видам и состояниям людей во все времена и во всех странах Земли, везде, где есть или была объективная возможность его возникновения."¹⁰

Новинкой после 1600 г. в Голландии и после 1800 г. в Европе в целом стало скопление идей улучшения, проверенных добровольными сделками с покупателями и принесших в результате прибыль, возникающих в уникальном бешеном темпе, поддерживаемом совершенно новой идеологией человеческого равенства. По словам Мэтта Ридли, в результате технологические идеи занялись сексом: "В какой-то момент человеческой истории идеи начали встречаться и спариваться".¹¹ Это произошло около 1800 года. Новинкой стало не накопление капитала, а накопление знаний, защищенных вновь накопленной идеологией буржуазного дела. Ручной топор ахейцев (по сути, скорее нож и даже снаряд, чем топор) оставался неизменным на протяжении более миллиона лет накоплений и использовался даже ранним Homo sapiens, прежде чем он приделал к нему рукоять. Затем его потомки начали шлифовать его, превращая в прекрасные предметы позднего каменного века. Но до тех пор топор был накоплением без всяких улучшений.

Я еще раз повторяю, что уникальность последних двух столетий заключается в гигантском улучшении, а не в рутинном накоплении капитала, которое это улучшение сделало прибыльным. В своих книгах и выступлениях на TED Ридли изображает топор и компьютерную мышь рядом друг с другом. Они поразительно похожи, поскольку оба сконструированы так, чтобы плотно прилегать к человеческой руке. Но один из них - это технология, замороженная на 1,3 млн. лет. Другая - чистое усовершенствование, изобретенное в 1963 году и творчески уничтоженное на наше благо всего через пятьдесят лет, когда на ее место пришли движения руки над внимательным экраном. У кого сейчас есть механическая пишущая машинка? У кого черно-белый телевизор? Где навыки телефонных операторов (350 тыс. человек в США в конце 1940-х гг.), или лифтеров, которые были в каждом высотном здании до 1950-х гг. Такие физические и человеческие накопления капитала ушли, улетели, исчезли как дым. Но совершенствование знаний о том, как делать компьютеры или как понимать спрос и предложение на рабочую силу, осталось. И если мы сейчас не уничтожим его, то буржуазная сделка тоже останется.

За исключением нескольких отдельных голосов, таких как голоса Шумпетера и Мокира, Ника фон Тунцельмана и Уильяма Баумоля, экономисты мало что могут сказать о причинах процветания.¹² Большинство из них продолжают пытаться вернуть процветание в накопление, отбрасывая инновации. Мэтт Ридли обеспокоен "глубоким нежеланием квалифицированных экономистов ... определить, что такое процветание и почему оно произошло с нашим видом".¹³ Возможно, он не отдает должное открытиям историков экономики за последние семьдесят лет и возрождению интереса к исторической экономике за последние двадцать лет среди экономистов, которые в иных случаях были бы исторически нелюбопытны.¹⁴ Однако принудительное укладывание истории в прокрустово ложе накопления капитала действительно равносильно отсутствию любопытства к тому, как процветание зависит от творчества. В 1959 г. либертарианский журналист Джон Чемберлен отметил этот недостаток: "Люди могут жить только творчески", - писал он,

когда сотрудничество - это вопрос свободного выбора, добровольного подхода. . . . Экономисты в целом упускают из виду важность "х" изобретений и "у" технологических инноваций. . . . Темпы и частота возникновения перебоев должны оставаться в значительной степени неизвестной величиной до тех пор, пока экономист не сможет выявить причины изобретения, творчества как такового.¹⁵

Поэтому я предлагаю для описания современного мира не "век капитала (изма)", а "век совершенствования" или аналогичное выражение. В "капитализме" нет ничего автоматического в росте капитала, хотя с 1776 г. и особенно с 1848 г. многие считают, что это так. В частности, большие масштабы финансового накопления имеют мало общего с ним. Только с появлением железных дорог эта часть благосостояния стала сильно зависеть от финансовых рынков. Маленькие или несуществующие кучки, такие как у молодого Джона Д. Рокфеллера или молодого Билла Гейтса, могут расти со скоростью, намного превышающей нормальную, если в то время и в том месте, где наступило благосостояние, которое позволяет и почитает буржуазию, цивилизацию, поклоняющуюся бизнесу. До ее прихода большие кучи финансового капитала, как, например, в Испании, регулярно растрачивались на аристократическое позерство, финансируемое за счет налогов на периферии и сохраняемое местной элитарностью, отгороженной высокими транспортными расходами.¹⁶ Частичные завоевания английского короля Генриха II в Ирландии, которую последующие английские короли редко посещали, использовались для комплектования армий и финансирования войн во Франции, Шотландии и Святых землях.¹⁷ Накопленный финансовый и человеческий капитал изымался или очаровывался за пределами страны: "Миссис Макграт, - сказал сержант, - не хотите ли вы сделать солдата из своего сына Теда?"

В использовании накопленного капитала в "современную капиталистическую" эпоху нет ничего особенного - кроме того, что это произошло именно сейчас, в уважающей бизнес цивилизации. Люди и до 1800 г. использовали финансовый и реальный капитал, если это казалось хорошей идеей, как, например, в Месопотамии ХХ в. до н.э., в сделках, записанных на глине. Прибыль получали, как это было в торговой Афинской империи V века до н.э. "Добровольный подход" в экономических отношениях очень древний, восходящий к покупке бус из раковин и обсидиановых ножей. Торговля не была мелкой и не ограничивалась потреблением богатых. Например, обсидиан, вулканическое стекло, был очень локализован в поставках, но спрос на него был повсеместным: для уборки зерна серпом, а также для других целей использования его исключительно твердых и острых краев. Археолог Стивен Митен рассказывает об обмене бусин из раковин на обсидиан на Ближнем Востоке уже в 6 500 и 9 600 гг. до н.э.¹⁸.

Древность и повсеместность торговли - общее место среди археологов и антропологов. Берндты в своей классической работе 1964 г. "Мир первых австралийцев" в разделе "Торговля" отмечают, что "в традиционном обществе аборигенов существует более или менее постоянное движение товаров. ... . . Лугга говорят, что они не умеют правильно делать бумеранги: они предпочитают их импортировать. . . . Центральноавстралийские щиты попадают... в голову [среднезападного австралийского] маршрута Каннинг-Сток [в нескольких сотнях миль от места происхождения щитов]. . . . Жемчужные раковины Кимберли [с северо-западного побережья] путешествовали через всю Австралию" вплоть до полуострова Эйр, расположенного в четырнадцати сотнях миль от него.¹⁹ А за десятки тысяч лет до этого, еще в материнской Африке, на заре культуры Homo sapiens, украшения привозили по торговым каналам с морских побережий за сотни миль.²⁰

В 1979 г. Брейдель завершил свое трехтомное исследование фактов "капитализма", отметив, что даже в его идиосинкразическом понимании связывания местных рынков международной, высокоприбыльной и якобы монополизированной торговлей (его отличие от других форм торговли проистекает скорее из левых предрассудков, чем из исторических фактов), "капитализм" был древним:

На протяжении всей этой книги я утверждал, что капитализм потенциально существовал с самого начала истории. . . . Однако было бы ошибкой представлять капитализм как нечто, развивающееся в несколько этапов, ... при этом "настоящий" капитализм появляется только на поздней стадии, когда он захватывает производство, а единственным допустимым термином для раннего периода является меркантильный капитализм или даже "докапитализм". . . . Все многообразие форм капитализма - коммерческий, промышленный, банковский - уже использовалось во Флоренции XIII века, в Амстердаме XVII века, в Лондоне до XVIII века.²¹

Или, можно добавить, что все многообразие форм капитализма уже использовалось в Афинах до IV века до н.э., в Риме до III века до н.э., в Китае до II века до н.э.²² Исторический социолог Эрик Миланс возмущен тем, что французский историк Жан Бехлер в своей "Истории длительного времени" (2002) "вообще не упоминает капитализм"²³ Бехлер был прав.

Никакой автоматической машины накопления в 1760 году не включилось. Никакого "взлета к самоподдерживающемуся росту" в результате повышения нормы сбережений, делающего все больше капитала, и все больше, и больше. Отсутствие такого механизма противоречит таинственному утверждению о его центральном значении, сделанному Уолтом Ростоу в 1960 году, в период расцвета капиталистического фундаментализма, и противоречит тому, что сейчас вновь таинственно утверждают недавние одержимые капиталом экономисты, заполняющие свои доски "теорией роста". Высокие нормы сбережений в Италии в XIX веке не привели к экономическому росту до позднего времени. Нормы сбережений в Великобритании в XVIII веке были фактически сравнительно низкими.²⁴

"Устойчивый", "продолжающийся" или "взлетающий" рост - это причуда экономистов, уводящая нас от научного понимания. Экономисты любят эту метафору, потому что она позволяет им обобщить экономическую историю в одном уравнении. Метафора обещает, что, как только самолет оторвется от асфальта, его полет будет определен. Однако даже в 1800 г. было мало что определено в отношении грядущего Великого обогащения, как и в более широком смысле в отношении технологических изменений, о которых говорит Джоэл Мокир. Это в высшей степени нестандартное событие, а не машина накопления, которое нуждается в научном объяснении.

Можно представить себе контрфактические ситуации, в результате которых промышленная революция окончательно застопорилась бы около 1800 г. и потерпела крах, как многие до нее - например, процветание династии Сун, налетевшее на турбулентность монгольского нашествия, и сам монгольский полет, сбитый с курса Черной смертью. Предположим, что французам удалось вторгнуться в Британию в 1798 г. (когда ирландцы с надеждой пели: "О, французы в бухте, / Они будут здесь без промедленья"). Французская централизация, не испытывая раздражения от конкуренции со стороны Британии или Низших стран, могла бы уничтожить торговый тест, заменив его тестом экспертов в Париже. Или предположим, что левым радикалам или их врагам - реакционерам, которые выступали против индустриализации, удалось задушить младенца.

Или предположим, что Соединенные Штаты не были бы постоянным квазидемократическим и всесторонне проверяющим торговлю вызовом для Старой Европы. Контрфактический вариант не так уж далек, если принять во внимание гипотезу Энгермана-Соколова о том, что Латинская Америка, напротив, с самого начала была оседлана иерархическим обществом, не способным вознаграждать и уважать простых людей.²⁵ В этом случае у левых в Европе не было бы никакой модели, кроме утопической стороны Французской революции, выраженной позднее в безумствах Шарля Фурье. Европейские реакционеры после 1815 г. могли бы навсегда сохранить ту власть, которую они так энергично осуществляли в России или Австрийской империи, тормозя такие тревожные усовершенствования, как железные дороги. Однако в реальности левые либералы могли указать через Атлантику на успех правительства (мужского, нерабовладельческого) народа, идеология которого не исчезла с лица земли.

Капиталистическая машина также автоматически не эксплуатирует и не отчуждает пролетариат. Этого не произошло в США, которые были и остаются в своем рабочем классе заведомо антисоциалистическими, и сравнительное богатство которых даже в бедных странах свидетельствует против теории экономической эксплуатации. Политический писатель Дэвид Рамсей Стил говорит о кризисе социалистической мысли в 1890-х годах, когда стало ясно, что рабочие в Европе, США, Австралии и Аргентине живут все лучше и не собираются устраивать революцию.²⁶ В 1914 году выстраивание социалистических партий в Европе в ряд с их национальными объявлениями войны вызывало такую же тревогу у вдумчивых социалистов, как параллельное выстраивание католических и православных священников и протестантских служителей в ряд с теми же националистами вызывало тревогу у вдумчивых христиан.

Мы не хотим предрешать все, что касается механизмов и морали "капитализма", только потому, что определили его так, как это сделал Маркс в 4-й главе "Капитала" (во всяком случае, в соответствии со стандартным и неточным английским переводом): "Беспокойный бесконечный процесс извлечения одной только прибыли... , эта безграничная жадность к богатству, эта страстная погоня за меновой стоимостью"²⁷ В немецком оригинале, заметим, сказано: "исключительно беспокойное стремление к наживе, это абсолютное желание обогащения, эта страстная охота за стоимостью" (nur die rastlose Bewegung des Gewinnes. Dieser absolute Bereicherungstrieb, diese leidenschaftliche Jagd auf den Wert).²⁸ Ключевые слова в английском переводе подобных отрывков, такие как "бесконечный" (endlos, ewig, unaufhörlich) и "безграничный" (grenzenlos, schrankenlos), нигде не встречаются в немецком языке Маркса. Обычное немецкое слово, обозначающее "жадность" (Gier), которое большинство людей приписывает теории Маркса, не встречается в этой главе. Действительно, Gier и его соединения (Raubgier - алчность; Habgier - скупость; Geldgier - жадность к деньгам) встречаются у Маркса редко, что соответствует его стремлению отойти от традиционных этических терминов при анализе "капитализма", буржуазии и создаваемого ими нового мира - терминов неодобрения, которые, например, свободно использовал его любимый романист Бальзак. Рационалистический и материалистический сциентизм Маркса, отмечает историк интеллекта Аллан Мегилл, не позволял ему сказать: "Здесь я высказываю морально-этическую точку зрения", даже в тех многочисленных местах, в которых он это делал.²⁹ В первых 25 главах первого тома "Капитала", начиная со страницы 802 немецкого издания (страница 670 в издании Modern Library перевода на английский язык 1887 г.), Гиер и его соединения встречаются в собственных словах Маркса всего семь раз (в основном в главе 8 "Постоянный капитал и переменный капитал"), и еще несколько раз в виде цитат.

Однако насмешка над безграничной жадностью буржуазии встречается достаточно часто, и Энгельс, в конце концов, одобрил английский перевод. Горожане, подобные буржуазии, издавна презирались, священник и аристократ считали их вульгарными, ассоциирующимися с городской толпой. Odi profanum vulgus, "Я ненавижу нечестивую толпу", - пел Гораций в священническом стиле две тысячи лет назад и неправдоподобно утверждал, что для него модное богатство более обременительно, чем его ферма в прекрасной долине Сабины. Сын освобожденного раба, Гораций перенял социальные установки своего рыцарского звания. И сегодня, как и всегда, торговле и процветанию угрожает презрение священника, рыцаря, джентльмена, поэта или бандита, от "зеленых" до неонацистов.

А теперь и им угрожает изнутри самой буржуазии глупая гордыня - гордыня, главный грех против Святого Духа, - которая возвышает торговое благоразумие над другими добродетелями. Эта угроза проявляется в виде грубо "неолиберальной" теории поведения "жадность - это хорошо", поощряемой некоторыми экономистами и всеми внутренними трейдерами. Эта теория - современный потомок макиавеллистского момента Il Principe, а затем гоббсовско-мандевилевско-бентамского представления о том, что достаточно иметь только благоразумие - беспокойное стремление к выгоде, пользе, собственным интересам.³⁰ Но максимизация прибыли сама по себе не является этикой. Это только благоразумие, возводящее одну из семи главных добродетелей в ранг единственной. Деньги хорошо иметь. Томас Харди цитирует средневековую поговорку: "Брать, иметь и хранить - приятные слова"³¹ Но брать, иметь и хранить - это не цель полноценной человеческой жизни. Это делают вера, надежда и любовь.

Глава 13. Но и бедность не может быть побеждена справа путем насаждения "институтов"

Факты не подтверждают старое европоцентристское утверждение о том, что места к востоку от Вены или Венеции были просто консервативными, невежественными, "традиционными" или "гидравлическими". Это были экономически жизнеспособные общества с полным набором правовых институтов, которые такие экономисты и политологи, как Норт и Грейф, Асемоглу и Робинсон, выдвигают в качестве объяснения современного мира. Чингисхан добился господства именно за счет обеспечения верховенства закона среди самих монголов, введя, например, жестокие наказания за кражу животных (которые были производственным капиталом степных кочевников) или женщин.¹ В результате Pax Mongolica XIII века ввела мирные права собственности в самой большой из собранных до того времени империй, от Кореи до Венгрии. Итальянский купец в 1340 г. заявил, что центральноазиатские пути, находящиеся под контролем монголов, "совершенно безопасны, как днем, так и ночью"².

Но завоевания и королевское государство были совсем не обязательны. В "Саге об Исландии без королей" Ньяля говорится: Með lögum skal land byggja - "С помощью закона будет построена земля", и так оно и было.(Эта цитата также является первым предложением датского Ютландского свода законов 1241 г., который до сих пор используется в датских судах, а также девизом Шетландских островов и исландской полиции)⁴. Девиз продолжается словами en með ólögum eyða ("а с плохими законами [земля] разрушается"). Когда Гуннар Хамундарсон в "Саге о Ньяльсе" убил двух членов семьи Гиссура Белого, семья Гиссура по исландским законам была вправе убить его в свою очередь, что и было сделано. В полицию никто не обращался - в Исландии ее нет. Иными словами, права собственности и законы против убийства необходимы, верны, но ни в коем случае не зависят регулярно от централизации власти в лице королей.

Короли возникли, утверждал Яков VI Шотландский, вскоре ставший Яковом I Английским, в книге "Истинное право свободных монархий" (1598 г.), "прежде чем появились сословия или чины людей, прежде чем были проведены парламенты или приняты законы, и с их помощью была распределена земля, которая сначала полностью принадлежала им. . . . Из этого с необходимостью следует, что короли были авторами и создателями законов, а не законы королей".⁶ Джеймс ошибался как в фактах, так и в логике. Недавние эксперименты Кимброу, Смита и Уилсона, а также Уилсона, Яворского, Шуртера и Смита показывают, что собственность возникает без той "правовой централистской" поддержки, которая, по мнению, скажем, Якова I из Англии или Дугласа Норта из Вашингтонского университета, необходима.⁷ Также нет археологических или исторических доказательств в пользу якобинской/нордической точки зрения. "Слишком узкий взгляд на историю человечества, - пишут Кимброу, Смит и Уилсон в другой работе, - чтобы утверждать, что собственности не существовало до создания права и государства, поскольку и земледелие, и животноводство появились гораздо раньше государства".⁸ А Мокир разрушает утверждение, что верховенство права в XVIII веке в Великобритании в значительной степени зависело от государства.⁹ В основном этика, а не право удерживали общества вместе.

В любом случае, простого набора законов - "правил игры", которые, по мнению Норта и его последователей, являются причиной нашего богатства, - явно недостаточно для объяснения промышленной революции или Великого обогащения. Ни монголы, ни исландские вольноотпущенники не пережили взрыва благосостояния, достаточного для современного мира. Многие общества по всему миру в этих вопросах вполне соответствовали Англии 1689 года. Например, на древнем Ближнем Востоке существовали "нормы и правила поведения", пишет ассириолог Норман Йоффи, и местные власти, которые их поддерживали. Законодательные кодексы [такие, как кодекс Хаммурапи из Вавилона, который к началу XVIII в. до н.э. установил широкую гегемонию, которую должны были оправдать "его" законы] не были основой порядка в месопотамском обществе [поскольку порядок уже существовал, утверждает Йоффи, возникая снизу вверх, а-ля Исландия], а были ... инструментами, используемыми для провозглашения порядка. . инструментами, используемыми для провозглашения [централизованной] простоты, которой не существовало".¹⁰

Говорить, что Великое обогащение было вызвано хорошими правами собственности, а не (как это было) беспрецедентным взрывом улучшений из беспрецедентных идей свободы и достоинства для простых людей, все равно, что говорить, что пожар в сарае был "вызван" наличием сарая, а не маленьким Джо, неосторожно курившим за ним. Великое обогащение возникло не из-за хороших прав собственности, которые существовали повсеместно и в древности, и в любом случае были лишь продуктом эффективности, а не революции. Оно возникло в результате революционного, проверенного торговлей улучшения, которое было недавним, неистовым и уникально северо-западноевропейским.

Как и старые марксисты, и старые христиане, неоинституционалисты из числа экономистов-самуэльсонианцев, таких как Норт, хотели бы иметь теорию, которая позволила бы им, заглянув, скажем, в 1700 год, определить будущее. Они хотят, чтобы история Великого обогащения - совершенно странные масштабы которого они признают, будучи компетентными экономистами и историками экономики, - была историей "институтов", предсказуемых в своих "стимулах".

Однако под "институтами" экономисты понимают не то, что другие социологи подразумевают под институтами, такими как брак или торговля, то есть хороший или плохой танец человеческой жизни, наполненный человеческим смыслом. (Мэй Уэст, американская комедиантка 1930-1940-х годов, говорила: "Я восхищаюсь институтом брака. Но я не готова к институту"). Нормы - это этические убеждения, которые могут быть изменены, оспорены, интерпретированы. Правила - это, в общем, правила, например, что взятки в Дели запрещены, или что в Эванстоне запрещено ходить по пешеходным переходам. Правила взяточничества в Стокгольме, вероятно, такие же, как в Дели, а правила хождения по улице в Берлине такие же, как в Эванстоне. Разница заключается в этике.

Английский романист и эссеист Тим Паркс, с 1981 года преподающий в университетах Италии, отмечает, что "необычно, насколько регулярно Италия создает... ...области неопределенности: как должен применяться закон?". Культура двусмысленных правил", похоже, "служит для того, чтобы втянуть вас в атмосферу вендетты и обиды. . . . Вы становитесь членом [итальянского] общества в той мере, в какой чувствуете себя обиженным, ... [играя в] вульгарном театре имитации племенного конфликта". Он приводит пример il furbo - хитрого, который проскакивает очередь в Риме, чтобы купить билет на вокзале, но при этом на него могут напасть бабушки с зонтиками в Гамбурге и лицензиаты с пистолетами в Фениксе. Законопослушные итальянцы охают над проделками il furbo, но не предпринимают никаких действий для защиты общественного блага - очередей. В экспериментах было показано, что защитная реакция является глубоко человеческой, что противоречит предсказаниям некооперативной теории игр. Итальянцы, однако, скорее просто возмущаются, и поэтому им иногда разрешается воспользоваться своими маленькими актами furbismo.¹¹

Экономисты часто называют этику другими именами, например, "правоприменение", "честность" или "неформальные институты". Новые слова, однако, не делают социальную жизнь менее связанной с этическими убеждениями, которыми руководствуется та или иная группа. "Нормы" - это одно, "правила" - другое. Неоинституционалисты превращают свои аргументы в тавтологию, смешивая эти два понятия. В итоге они говорят: "Социальные изменения зависят от общества". Можно предположить, что так оно и есть, если только не вмешивается погода. "Неформальные ограничения" не являются неформальными, если они являются ограничениями, а если они "неформально обеспечиваются", то теория сводится к тавтологии, поскольку любое действие человека теперь подводится под институты. Неоинституционалистам нечего сказать нетавтологического об этике, поскольку они не читали огромную литературу по этике с 2000 г. до н.э., включая литературу гуманитарных наук, обращенную к языку. Они не желают всерьез вводить этику в свою историю и экономику. Как сказал мне один из них: "Этика, шметика".

Напротив, историк средневековой английской экономики Джеймс Дэвис приходит к выводу, что "без правильного понимания морали и социальных условностей рынка историк не сможет понять влияние формальных институтов", таких как хлебные ассизы или правила гильдий. "В средневековой Англии, - пишет Дэвис, - "прагматическая моральная экономика ... не была простым и эффективным согласованием институтов и культурных представлений, а скорее пьянящей и сложной смесью корыстных интересов, прагматизма и идеализма, которая менялась в зависимости от складывающихся обстоятельств" - от давления торговли до проповедей с церковной кафедры.Политэкономисты Гвидо Росси и Сальваторе Спагано убедительно доказывают, что сложившийся обычай хорошо работает в условиях отсутствия печатного станка, но печатный закон, написанный черными буквами, дешево предоставляет всем сторонам публичную информацию и, следовательно, ведет к повышению эффективности.¹³ Представьте себе, как работало бы налоговое законодательство США, если бы оно не было записано. Этот аргумент, безусловно, верен. И все же, как, вероятно, согласятся Росси и Спагано, печать все равно оставляет в экономике гигантское пространство для обычаев, этики или игры, поэтому суды переполнены налоговыми делами. И действительно, черные буквы никогда не приходят с собственной интерпретацией, о чем, например, говорит литературный критик и публичный интеллектуал Стэнли Фиш, говоря о юридических документах и о поэзии Джона Мильтона. Он отмечает, что интерпретирующие сообщества передают (по крайней мере, значительную часть) смысла закона или стихотворения.¹⁴ И такие сообщества можно назвать этическими (что включает как плохую, так и хорошую этику). Да, иногда запись обычаев/этики является уточняющим улучшением, именно так, как предлагают Росси и Спагано. В качестве параллели можно привести старую и консервативную точку зрения, утверждающую образовательную функцию писаного права. Тем не менее, мысль Фиша остается в силе. Право - это разговор.

Или, как я говорю, танец. Экономисты хотят сузить слово "институт", чтобы оно соответствовало их концепции, согласно которой танец может быть сведен к шаблонным действиям, максимизации в условиях ограничений, жестких правил игры, известных всем, причем ограничениями являются институты. То есть экономисты хотят, чтобы главной историей были формульные, публичные стимулы.¹⁵ Раз, два, три: смена мяча, кисть, кисть, боковая сущность, риффл. Правда, часть номера Билла Робинсона или Фреда Астера может быть описана такой формулой уже постфактум. Но без Робинсона или Астера это ничто. Это ничего не значит, если в нем нет этого свинга.

До экономистов трудно достучаться, настолько они увлечены историей Макса У. о бюджетных линиях и стимулах, которую им с детства внушали как законченную теорию выбора. Они не читали, например, первых страниц "Никомаховой этики" Аристотеля, или "Исхода" евреев, или "Махабхараты" индусов, где выбор предстает как мучительное упражнение в самосознании, в отличие от броского детерминизма так называемого потребителя, сталкивающегося с так называемой бюджетной линией. На конференции в 2010 г., высоко оценивая вклад Дугласа Норта, Мокир писал: "Институты - это, по сути, стимулы и ограничения [вот оно: институты как бюджетные линии], которые общество накладывает на индивидуальное поведение. Институты в некотором смысле подобны ценам [как я уже говорил] на конкурентном рынке: индивиды могут реагировать на них по-разному, но они должны воспринимать их параметрически и не могут их изменить"¹⁶. Далее Мокир в сноске инструктирует меня по теории цен. Я получаю теорию цен. Цена и собственность, переменные благоразумия, цены, прибыли, профаны, как я их назвал, движут людьми.¹⁷ Но дело в том, что людьми движут не только эти переменные P, но и переменные S - речь, истории, стыд, сакральное, и использование государством монополии на насилие, правовые нормы, переменные L. Говоря метафорически, большая часть поведения, B, объясняется P, S и L, вместе взятыми:

B = α + βP + γS + δL + ε.

Такое уравнение (серьезная модель может иметь и другую функциональную форму, но смысл будет тот же) не является ни желаемым, ни беспринципным, ни ненаучным. Смысл заключается в том, что переменные S и L являются условиями, при которых работают переменные P, а переменные P модифицируют эффекты переменных S и L. Например, консервативный аргумент о том, что законы служат воспитанию, связывает L причинно с S отдельным уравнением.

Когда цена, которую компания Гудзонова залива предлагала индейцам Канады за бобровые шкурки, стала достаточно высокой, популяция бобров была сокращена, что соответствует P-логике. Но решающее значение имела и S-логика, которая делала актуальной P-логику. Как объясняют историки экономики Энн Карлос и Фрэнк Льюис, "обычаи индейцев, касающиеся права охотиться ради пропитания, и другие аспекты принципа "доброго самаритянина" препятствовали появлению сильных законов о нарушении границ и прав собственности на пушных зверей; конфликты в районах вокруг Гудзонова залива способствовали созданию обстановки, не способствующей надежному владению, а отношение к щедрости и даже вера в реинкарнацию могли сыграть свою роль" в противостоянии европейским правилам собственности.¹⁸ Экономист-институционалист Джон Адамс говорит о торговле как об "институциональном процессе", и это хорошо сказано.¹⁹ Институт - это S, процесс - P, правовые ограничения - L. Или иногда наоборот: в любом случае, в общем, все.²⁰

В этом вопросе можно быть сколь угодно техничным. Например, с точки зрения эконометрики в линейной спецификации, если переменные P, S и L не ортогональны, т.е. статистически не совсем независимы, или, наоборот, если есть основания полагать, что комбинированная переменная, такая как PS, имеет собственное влияние, то оценка коэффициентов α и β, в которой не учитывается S (или PS), даст смещенные результаты. Увеличение объема выборки не решит эту проблему. Смещение важно, если переменные S важны. Если, например, законы адаптируются к торговле, то L зависит от P, и приписывание экзогенного эффекта L будет необъективным.

Само словосочетание "правила игры" является оксюмороном. Даже буквальная человеческая игра, в которую играет Homo ludens (по выражению Йохана Хёйзинги), подчиняется правилам, но ее успех - это творческая проверка правил, работа ног Дональда Брэдмана, дриблинг за спиной Боба Коузи, удар велосипедом Пеле. И за пределами буквальных игр творческий момент часто оказывается сильнее. Люди играют с тем, что им дано, - в языке, религии, технологии. Сами по себе институты, часто консервативные, всегда лишенные игры, не управляют шоу.

Глава 14. Потому что этика имеет значение и меняет многое другое

В интересной статье, посвященной быстрому восстановлению Сан-Франциско после землетрясения 1906 г., экономист Дуглас Коут показывает, что существующие (и коррумпированные) политические институты города были отброшены в сторону. Армия США, расквартированная в Пресидио, патрулировала руины в течение семидесяти трех дней и присоединилась к комитету деловых и гражданских лидеров, чтобы взять на себя управление городом - действия, которые были, по деликатному выражению Коута, "внезаконными". И все же Коут с одобрением цитирует в своем заключении замечание прекрасного, хотя и условно самуэльсоновского экономиста Джека Хиршлейфера: "Исторический опыт подсказывает, что восстановление [после катастрофы] будет зависеть от способности правительства сохранить или восстановить права собственности вместе с рыночной системой, которая будет поддерживать экономическое разделение труда".¹ Нет. Именно этика и этические принципы армии и комитета, а не "способность [законного] правительства" спасли город, точно так же, как в 2005 г. именно частные компании, такие как Walmart и Home Depot, приступившие к работе, а не какой-либо уровень правительства, частично спасли Новый Орлеан во время и после Катрины.² Если бы в Новом Орлеане опирались на существующие формальные институты, "правила игры", то результатом стали бы дальнейшие нарушения со стороны этих институтов, таких как полицейское управление и канцелярия мэра Рэя Нэгина, или чертовски плохая работа Федерального агентства по управлению чрезвычайными ситуациями.

Ур-неоинституционалист Оливер Уильямсон в своих рассуждениях о правительственных бюрократиях, "публичных агентствах", называет этику "честностью", то есть "лояльностью и добросовестностью, с которой выполняется ... сделка".³ Как и все правильные экономисты-самуэльсонисты, Уильямсон хочет свести этику к стимулам: "Озабоченность по поводу честности будет снята структурами управления, которым можно приписать надежную отзывчивость", под которой он подразумевает стимулы, работающие на то, чтобы никому не требовалась честность. "Он утверждает, что "проблемы с честностью возникают только в "крайних случаях". "Нарушение честности лучше назвать непростительной некомпетентностью или даже предательством. В пределе такое нарушение карается как государственная измена".⁴ Обратите внимание на его неожиданно горячий язык. Его ошибка - общая для последних размышлений об этике: он полагает, что этика касается только таких грандиозных ("экстремальных") проблем, как убийство, аборт или откровенное мошенничество в бухгалтерском учете, можно сказать, примеров "карточного домика". Однако она также связана с повседневной доброжелательностью и профессионализмом - бухгалтер делает все, что может, или профессор искренне старается говорить правду, или полицейский в Новом Орлеане не покидает город во время Катрины.

Уильямсон неоднократно утверждал, как это делают экономисты, придерживающиеся догмы de gustibus non disputandum est, что этика всегда меняется медленно. Но для такого утверждения нет ни исторических, ни экспериментальных доказательств. Иногда этика - вопрос S и этических частей L - меняется быстро. Иногда - нет. Вы должны это выяснить. Например, этика участия замужних женщин в рабочей силе быстро изменилась в Великобритании в 1960-1970-е годы, отчасти благодаря таблеткам, а отчасти из-за идеологического переворота - феминизма.⁵ Этика римского государства в конце I века до н.э. не менялась медленно от республиканской к имперской. Этика немецкого христианства в начале XVI века не менялась медленно - от расслабленного режима индульгенций к строгому протестантизму общинного порицания. Этика менялась быстрее, чем институты, поэтому мы видим, что императорский Рим все еще претендует на могущественный сенат, а англиканский протестантизм все еще утверждает (в данном случае, надо сказать, совершенно справедливо), что он является "святой, кафолической и апостольской церковью", восходящей к святому Петру.

И, что особенно важно, британская этика, оценивающая торговлю и благосостояние в конце XVIII века, не менялась от презрения к восхищению медленно. Фактически этика (понимаемая не как индивидуальная этика а-ля Макс Вебер, а как то, что почитается или позорится в обществе) - это то, что быстро изменилось, а не институциональная среда. Путешественник во времени из Англии 1630 г. или из Великобритании 1730 г. не был бы удивлен институциональным устройством Соединенного Королевства в 1830 г. - за исключением того, что до 1730 г. произошел переход к трансцендентной власти (основательно коррумпированного) парламента и ослабление к 1830 г. (основательно коррумпированного) короля. Суды действовали, как и прежде ("Это канцелярский суд", - говорил Диккенс). Права собственности не изменились. Уголовное право по-прежнему было направлено против бедных. Такие институты, как уголовное, договорное, имущественное и корпоративное право, изменились после этических изменений, а не до них.

Институты - это глазурь на торте, если они не имеют этического подкрепления: водитель автобуса берет на себя профессиональную ответственность за планы и жизни шестидесяти человек, находящихся под его опекой, или политик сопротивляется взятке, которую ему предлагает фирма, строящая шоссе. Не следует также сводить их всегда к стимулам принуждения или вознаграждения. Увольнение или тюремный срок помогают, как и специальные медали, которые носят полицейские Нового Орлеана, не оставившие город, но они, в свою очередь, зависят от честных прокуроров и руководителей. Вспомним честных прокуроров и судей в Италии, которые в начале 1990-х годов ценой своей жизни расправились с мафией. Quis custodiet ipsos custodes, спрашивали римляне: кто будет следить за соблюдением законов? Идеологические изменения привносят нового беспристрастного зрителя в распространенные привычки сердца, "социализированную субъективность", по выражению Пьера Бурдье и Лоика Ваккана.⁶ Новые эгалитарные идеи в Европе - согласно которым водители автобусов и политики, профессора и домохозяйки почувствовали себя вправе нести равную ответственность - разбили пирог обычаев. Удивительно, но отношение к простым людям как к свободным и благородным сделало их по историческим меркам поразительно богатыми.

Экономисты-неоинституционалисты на самом деле не приняли идею о том, что этические идеи могут иметь значение независимо (иногда) от стимулов. Неоинституционалисты говорят, что они приняли эту идею, и начинают возмущаться, когда какой-нибудь идиот утверждает, что это не так. Но затем они возвращаются к аргументам, утверждающим, что формальные институты (обозначим их буквой N, поскольку другой термин, Идеи, также начинается с I) достаточны для роста (G).

N → G

То есть (хорошие) институты предполагают (позитивный) рост. Неоинституционалисты в своей реальной научной практике, в отличие от своих декоративных претензий на интерес к идеям, отрицают то, что я утверждаю в настоящей трилогии на основе массы позитивистских, бихевиористских и самуэльсоновских доказательств, а также на основе гуманистических свидетельств пьес, романов, философии, биографии и обычного человеческого опыта, а именно: ⁷.

N и D → G.

N - институты, D - идеи, в данном случае включающие идеи этики в S-переменных и, возможно, права в L-переменных (хотя в институты можно поместить и L, если рассматривать их как стимулы, а не как выражение идеалов). Идеи, D, следует рассматривать как "здравые, вполне благоприятные этические представления о других людях, действующих в рамках добровольных сделок и предлагающих улучшения". Аналогичным образом, институты, N, следует рассматривать как "не идеальные, но, в стиле Джона Мюллера, довольно хорошие стимулы, соответствующие переменным P."⁸ В XVIII веке в Британии изменились только идеи D, а не институты. N фактически не изменилось, а L почти не изменилось.

Если вместе с Нортом, Асемоглу и др. считать, что, напротив, N → G, то по строгой логике получается, что not-G → not-N, и начинается охота на институты, которые потерпели крах и продолжают терпеть крах. Но если верить, что N и D → G, то по столь же строгой логике следует, что not-G → либо not-N (плохие институты), либо not-D (плохие идеи), либо и то, и другое. (Этот логический момент в философии науки известен как дилемма Дюэма и в одной строке символической логики уничтожает самуэльсоновский фальсификационизм, лежащий в основе современной эконометрики и экономической теории). Если это так, то начинается охота либо за плохими институтами, либо за плохими идеями, причем не предполагается, что охота за возможностью плохой идеи является каким-то менее приоритетным научным направлением.

Я понимаю, что импульс придерживаться версии институтов Макса У стоит на первом месте, поскольку в 1960-е годы я говорил то же самое обычным, неколичественным, неэкономическим историкам экономики, таким как Дэвид Ландес: "Сначала давайте использовать показатели общей производительности факторов производства; затем, если что-то останется, мы можем посмотреть архивы писем британских мастеров-железников". К своему стыду, я никогда не собирался смотреть архивы писем, и не стал. Самуэльсоновской экономики, как мне казалось, было достаточно. Так вот.

На утверждение, что нордический институционализм выходит за рамки самуэльсоновской экономики, я снова отвечаю, как, собственно, уже тридцать лет говорю уважаемому Дагу Норту, что это не так: неоинституционализм - это самуэльсоновская экономика в затянутом виде. И его утверждение о том, что ранние экономисты не рассматривали институты, не соответствует действительности. Ранние экономисты рассматривали институты, причем зачастую гораздо шире, чем это делают неосамуэльсонисты-институционалисты - посмотрите на Фогеля и Энгермана, рассматривающих институт рабства, или Бьюкенена, рассматривающего институт правительства, или, например, Маршалла, рассматривающего институт предпринимательской фирмы, или Смита, рассматривающего институт гражданского общества.

Рассмотрим, например, институт, который, несомненно, способствовал росту, а именно: большая зона свободной торговли, в которой местный интерес не мог препятствовать улучшению. В черном варианте он был закреплен в американской Конституции, а в практическом плане был распространен в Великобритании от Land's End до John o' Groats (хотя до 1780-х годов не был распространен и на другом острове Джона Булла). Таможенные союзы, такие как Цольферайн или Австро-Венгрия, тоже были примерами. Так же как и Китайская империя. В других местах локальные монополии, не оспоренные широкой конкуренцией, несомненно, препятствовали росту, то есть не-N → не-G, из чего можно было бы сделать вывод, что G → N, то есть, если был рост, то должны были существовать большие зоны свободной торговли. Но проблема заключается в том, что даже при наличии большой зоны свободной торговли по закону "черной буквы" раздражающая конкуренция из-за гор может побудить людей обратиться к государству с просьбой о защите. Собственно, так оно и происходит. В США подобный источник имеют широко распространенные законы штатов о лицензировании профессий и запрет на филиалы банков. Без сильной этической убежденности, подобной той, что распространилась в Великобритании и Ирландии в XIX веке, в том, что такие петиции плохи или постыдны, черные буквы будут мертвы. N и D → G. Идеи имеют значение, идеология имеет значение, этика имеет значение.

Неразумно продолжать утверждать, что Норт, Авнер Грейф и другие признают силу идей в своих неоинституционалистских историях. Например, в своей книге "Понимание процесса экономических изменений" (2005) Норт неоднократно говорит, что его интересует источник идей. Хорошо. Но вместо того, чтобы вступить в гуманистический разговор с момента появления клинописи на глине, который уже четыре тысячелетия является основным разговором об источнике идей, он обращается к "науке о мозге" (о которой, надо сказать, он мало что знает). То есть Норт каждый раз сводит идеи к материи, а затем к биологическим стимулам, окружающим материю в мозге. Он считает, что разум - это то же самое, что и мозг, что является центральной ошибкой новой френологии некоторых школ науки о мозге.

Мой собственный аргумент в пользу важности идей, Д, мог иметь лишь статический эффект.⁹ Это верно. Но исторический момент заключается в том, что идеи, идеология и этика менялись. А институты - нет. Повторяю, совершенно неверно думать, что институты, с которыми столкнулись британские предприниматели в 1800 году, радикально отличались от тех, с которыми они столкнулись в 1685 году. Но представления о том, что является почетным, уместным, допустимым среди здравомыслящих людей, действительно изменились, причем радикально. И экономический смысл заключается в том, что идеи по своей природе подвержены эффекту масштаба и поэтому могут давать динамические эффекты, способные объяснить факторы в тридцать или сто раз ("идеи занимаются сексом"), а институты зачастую глубоко консервативны и способны давать лишь статические эффекты, не дающие большого эффекта.

Позвольте мне продемонстрировать, чему можно научиться на примере гуманитарных наук с 2000 г. до н.э. и актуальных наук о мозге с 1980 г. н.э. Менее догматичные из неоинституционалистов, такие как Джоэл Мокир и Джон Най, по нечетным дням месяца, похоже, верят в предрассудок Норта-Ацемоглу о том, что N → G. Никаких идей нет. Менее догматичная группа называет идеи "культурой", что является расплывчатым способом, которым люди говорят, когда они на самом деле не приняли к сведению точную и гигантскую литературу об идеях, риторике, идеологии, церемониях, метафорах, историях и т.п., начиная с греков, талмудистов или санскритских грамматистов. Они, как резко выразился гуру искусственного интеллекта Ник Бостром, "не сопротивляются искушению мгновенно понять каждую новую идею, ассимилировав ее с наиболее похоже звучащим клише, имеющимся в их культурных кладовых".¹⁰ Расплывчатые разговоры о "культуре" совершают ошибку, которую веками совершала Германия, возводя Kultur в презренную, высшую область декоративного отвлечения от реальной риторики, то есть от реальной политики и человеческих отношений.¹¹

Неоинституциональное представление о "правилах игры", или ограничениях, является, так сказать, глубоко поверхностным: оно упускает из виду, что эти правила обсуждаются. Например, люди в "капюшоне" считают, что нельзя разговаривать с полицейскими. Полицейские прилагают огромные усилия, чтобы изменить этику: не быть стукачом, не сотрудничать с "человеком", не вмешиваться в чужие дела. Тактику "разбитых окон", рекомендованную Джорджем Л. Келлингом и Джеймсом К. Уилсоном, часто приводят в качестве примера стимулов и ограничений. Нет, это не так. Это пример попытки изменить разговор, изменить то, что люди говорят себе или друг другу, когда размышляют о том, чтобы ограбить идущую по улице женщину: "Хм. Это место довольно модное. Должно быть, хорошо патрулируется" или "Боже. Здесь все красиво. Лучше я сделаю то, что сказала мама, и буду вежливым". По словам Келлинга и Уилсона, "вандализм может возникнуть где угодно, как только коммунальные барьеры - чувство взаимного уважения и обязательства цивилизованности - будут снижены действиями, которые как бы сигнализируют, что "всем наплевать""¹². Недавно мы видели, как эта политика ведет и в другую сторону, отталкивая чернокожих и латиноамериканских мужчин, которых неоднократно выгоняли за продажу сигарет по одной. Танец непредсказуем.

Мы, люди, обладаем необычной способностью, которую философ Джон Серл назвал "статусной функцией", то есть целью, которую выполняет человек (например, президент), вещь (например, 20-долларовая купюра) или организация (например, корпорация с ограниченной ответственностью) в силу социального соглашения. Он формулирует статусную функцию так: "X рассматривается как Y в контексте C". Корпорация должна рассматриваться как лицо в соответствии с Четырнадцатой поправкой в контексте Соединенных Штатов после 1886 года. Пересечение мячом линии ворот рассматривается как гол (одно очко) в контексте игры в футбол.

Сёрл отмечает, что любая статусная функция требует языка. "Без языка, - пишет он, - у вас есть только прелингвистические интенциональные состояния, такие как желания и убеждения вместе с диспозициями".¹³ Прелингвистические желания и убеждения - это то, что экономисты называют функциями полезности и ограничениями. Экономика после Адама Смита, но не благодаря Адаму Смиту, была решительно прелингвистической. Без разговоров, пожалуйста: мы - политэкономы. По Марксу или по Самуэльсону этические ценности, выраженные в языке, не имеют значения. Важны желания и склонности в сочетании с возможностями. При этом Серл замечает, что сами силы приходят из речи. "Чтобы дойти до того, чтобы признать обязательство как обязательство, - замечает он, - социальное ограничение как социальное ограничение, - необходимо иметь понятие обязательства, потому что вы должны быть способны представить нечто как обязательство, то есть нечто, что дает вам причину для действия независимо от ваших склонностей и желаний"¹⁴ Обратите внимание на слова, которые я выделил курсивом: "признание", "понятие", "представление". Они не играют никакой роли в не-смитовской экономике, понимаемой как не нуждающаяся в языке. Теория игр в экономике - это утверждение, что мы можем обойтись без языка и созданных языком значений. Заткнись и играй в игру, согласуя свои бюджетные ограничения и свои предпочтения. Сёрл, я и даже многие ученые, занимающиеся изучением мозга, не согласны с такой редукцией. "Игры и другие нелингвистические институциональные явления, - пишет Сёрл, - могут быть объяснены только в терминах языка. Вы не можете использовать аналогию с играми для объяснения языка, потому что вы понимаете игры только в том случае, если уже понимаете язык".

Отнесение X к Y в контексте C выглядит тривиально, просто фигурой речи, пустой болтовней. Так оно и есть, утверждает Серл, если речь идет всего лишь о "лингвистическом институциональном факте", например, "все неженатые мужчины - холостяки". Говоря о мужчине как о некоем холостяке при условии, что он не женат, вы говорите по-английски. Но отношение к X как к Y при обстоятельствах C становится "нелингвистическим институциональным фактом", имеющим последствия ("полномочия"), выходящие за рамки простого языка, когда обстоятельства и лицо, осуществляющее отношение, имеют экстралингвистические полномочия, сами возникающие из согласованных конвенций (т.е. вытекающие из языка).¹⁶ Язык устанавливает значение слова "холостяк", но экстралингвистический контекст, C, создает мощные последствия - только холостяк, к которому так относятся в соответствии с лингвистической конвенцией определения "холостяк", может жениться на женщине (а в соответствии с бывшим законом США о защите брака - только на женщине). Если он, например, уже женат, то тем самым совершает двоеженство.

Если я обещаю отрецензировать книгу, то речевой акт обещания означает... ... ну... Я обещаю просмотреть книгу. Не рассчитывайте на это. Но если в экстралингвистический контекст попадает то, что редактор - мой близкий друг, то обещание плюс контекст создают силу, выходящую за рамки простого лингвистического значения. Оно дает мне причину для действия, не зависящую от моих склонностей и желаний (моей функции полезности) работать над своей книгой или смотреть матч по крикету. В таком контексте С мое обещание в маленьком обществе редакторов и рецензентов книг теперь означает, что я действительно это сделаю. "Как только у вас есть общий язык, у вас уже есть общество", - утверждает Сёрл.¹⁷ Правда. И поэтому с изменением языка меняется и тип общества, которое можно иметь. Языковая игра, по выражению Людвига Витгенштейна, определяет форму жизни. Как только слово "честный" в 1600-1800 годах переходит из аристократической в буржуазную честь, меняются сделки, которые мы можем заключать, поступки, которые мы можем терпеть. Назвать человека "нечестным" в аристократическом обществе - значит на следующее утро вызвать его на дуэль на шпагах. В буржуазном обществе назвать человека "бесчестным" - значит подать на него в суд за клевету.

Улучшение экономики "считается" (по терминологии Серла) почетным только в буржуазную эпоху. Точнее, в аристократическую эпоху почетным было новаторство без торговой проверки. Никто, как я заметил, не спрашивал, выгодна ли новая военная машина. Клерикалы после 1848 года, эти псевдо-неоаристократы "заслуг", оценивают свои заслуги в неторговых терминах. Хорошо названные "почетные" степени значат больше, чем высокая зарплата. Я был свидетелем обсуждения кандидата на научную должность, когда в качестве причины отказа в приеме на работу предлагалось, помимо большого и прекрасного научного труда, его успех в издании популярной книги. Прибыль заставляет неопсевдоаристократа из клерикальной среды чувствовать себя грязным, если она не может хорошо скрыть эту грязь.

Но анализ Сёрла нуждается в другом слове, которое можно обозначить как "конъектура" - то, что мы знаем вместе, в отличие от того, что мы знаем в голове отдельного человека, или того, что мы представляем себе как объективность Бога. Конъектура происходит от человеческого согласия или принятия.¹⁸ Латинское словосочетание - cum + iactus, то есть "брошенный вместе", как мы, люди, в наших млекопитающих объятиях и особенно в разговоре. "Институциональные факты, как правило, являются объективными фактами", - пишет Серл, имея в виду не то, что они являются фактами в глазах Бога, а то, что в наших человеческих глазах они кусаются.¹⁹ На 20-долларовую купюру, если взять его любимый пример, можно купить вещи на 20 долларов. В нашей жизни она кусается так же глубоко, как и тот физический факт, что купюра падает на землю, если ее отпустить. (А после того как она упадет, что простая физика - "грубые факты", по выражению Серла, - говорит о ее будущем местонахождении? Она подразумевает ошибочное предсказание. Экономика, напротив, предсказывает, что кто-то его подберет, а это не то, что можно узнать из грубого факта, физического равновесия на полу. В этом и заключается превосходство экономики над физикой.²⁰)

Серл продолжает: "Как ни странно, [институциональные факты] являются фактами только в силу человеческого согласия или принятия". Я бы ответил: В этом нет ничего странного, Джон, только не в мире предположений. Рэймонд Таллис, сам выдающийся нейробиолог, положительно отозвался о книге "Кто в ответе? Free Will and the Science of the Brain" Майкла С. Газзаниги, которого он называет "выдающейся фигурой в современной нейробиологии". Таллис пишет, вставляя фразы из Газзаниги:

Очень важно, что истинный очаг этой активности находится не в изолированном мозге, а "в групповом взаимодействии многих мозгов", поэтому "анализ отдельных мозгов в изоляции не может пролить свет на способность к ответственности". Именно здесь, в сообществе умов, и находится наше человеческое сознание, сотканное из бесчисленных взаимодействий, которые делает возможными наш мозг. "Ответственность" (или ее отсутствие), говорит г-н Газзанига, "не находится в мозгу". Это "взаимодействие между людьми, общественный договор" - эмерджентный феномен, несводимый к деятельности мозга.²¹

И завершает он свое выступление красноречивыми словами (Таллис - тоже поэт):

Мы принадлежим к безграничному, бесконечно развитому сообществу разумов, которое было создано из триллиона когнитивных рукопожатий на протяжении сотен тысяч лет. Это сообщество - театр нашего повседневного существования. Оно отделяет жизнь в джунглях от жизни в офисе, и поскольку это сообщество разумов, его нельзя изучить, глядя на деятельность одиночного мозга.

Вот вам и френология как единственная модель для реальной науки о мозге.

Человеческое согласие или принятие, то, что философ Майкл Оукшотт назвал разговором человечества, - это именно то, что я называю конъективным, в отличие от чисто субъективного. Сёрл убедительно доказывает, что общество скрепляется конъектурными фактами типа "X считается Y в контексте C". Так, произнесение священником слов "Я венчаюсь" считается браком двух людей в контексте правильно организованной церемонии бракосочетания. Как часто отмечает Стэнли Фиш, подобные умозрительные факты всегда можно оспорить. Объективные факты ("вода - это две молекулы водорода и одна молекула кислорода") или субъективные факты ("Иан Ботам намерен сделать удар по шестерке") не оспариваются. Физические факты мира и психологические состояния человеческого разума "грубы", по выражению Сёрла, в смысле неоспоримости их природы, их "онтологии", как говорят философы.²² Физические ограничения, такие как гравитация, или интенциональные состояния, такие как большая любовь к ванильному мороженому, - это не те факты, о которых можно спорить, как только мы постигаем в ходе гуманитарного исследования их природу, их "qualia", как говорят философы. Все, что мы можем сделать в этом случае, - это измерить, если это возможно, "кванты".

Конъектура, напротив, всегда спорна и всегда в этом смысле этична, т.е. имеет "деонтический статус", отмечает Сёрл, а "деонтический" - это то, что мы должны делать (в переводе с греческого означает "быть нужным"). Можно утверждать, что священнослужитель не имеет надлежащего разрешения на заключение брака (посмотрите на споры вокруг однополых браков), что определение "территории США" может быть неоднозначным (посольства за рубежом?), что гол может быть спорным. Если какая-либо часть мяча нарушает плоскость линии ворот, считается ли это голом? Был ли судья или лайнсмен в состоянии судить?

Нет "Я", взятого самого по себе, - писал Мартин Бубер в начале книги "Я и Ты", - нет "Ich an Sich", любимого догматическим методологическим индивидуалистом. Как отмечает экономист Барт Уилсон и как было показано Уилсоном и другими в лингвистическом анализе и лабораторных экспериментах, такая вещь, как "социальное предпочтение", находится в наших языковых играх между собой, а не в наших изолированных функциях полезности.²³ "Фундаментальный факт человеческого существования, - писал Бубер в книге "Между человеком и человеком", - это не индивид как таковой и не совокупность как таковая, а "человек с человеком".²⁴ Он не является ни субъективным, ни объективным. ("Объективная истина не дается смертным", - сказал Бубер на суде по делу о шпионаже Ахарона Коэна в 1958 г., что, возможно, было не самым лучшим высказыванием в сложившихся обстоятельствах). Субъективное, "между" по-буберовски - это то, что мы знаем в речи, встрече и диалоге, одного человека с другим.

Однако Сёрл, похоже, не понимает, что его формулировка статусной функции - "X рассматривается как Y в контексте C" - сама по себе поддается анализу на метафору ("Относитесь к ребенку женского пола Яннике как к маме") и историю ("Мы играем в дом": когда-то был дом с мамой и папой ...). Одним словом, статусная функция Серла - это аллегория. Прогресс Пилигрима" - это аллегория метафоры духовной жизни как путешествия ("Рассматривайте буквальное путешествие как метафору духовного испытания и развития"), причем сюжет придает метафоре измерение метонимии через время (последовательные события в сюжете примыкают друг к другу, а не похожи друг на друга).

Серл справедливо отмечает, что человеческие дети "очень рано приобретают способность к двойному уровню мышления, характерному для создания и поддержания институциональной реальности". Маленькие дети могут сказать друг другу, отмечает он, "Хорошо, я буду Адамом, ты - Евой, и пусть этот блок будет яблоком"²⁵ Психолог Майкл Томаселло и его коллеги показали в экспериментах с обезьянами и людьми, что "человеческое мышление [то есть функция разума, "упорядочивание предпочтений" на жаргоне экономистов] в основе своей кооперативно". Например, человеческие младенцы, в отличие от своих близких родственников среди человекообразных обезьян, указывают. То есть они "формируют "мы", которое действует как своего рода множественный агент" (Томаселло цитирует в этой связи Серла). И дети оценивают, занимаясь "объективно-рефлексивным нормативным мышлением". У нас есть этика в реальном мире грубых фактов и человеческих намерений.²⁶ Однако Серл довольствуется тем, что называет создание аллегорий "элементом воображения" и "фантазией". Он не вводит в игру исследования, посвященные игривым и смертельно серьезным способностям человека образовывать метафоры и метонимии.

И что? Ну, давайте всерьез займемся "наукой о мозге" и признаем, что гуманитарные науки и вообще высшая культура могут пролить свет на "институты". Сёрл утверждает, что "создание институциональных фактов", таких как то, что занятия ведут профессора, а не студенты, или что пешеходы держатся правее на переполненном тротуаре, или что Елизавета II - королева Англии, зависит от "одного формального лингвистического механизма"."Институциональные факты "несут в себе деонтические полномочия", такие как (признанная) обязанность профессора вести занятия, или (признанное) право не быть столкнутым на переполненном тротуаре, или (принятое) право Елизаветы II получать еженедельную информацию от премьер-министра.²⁸ Этика в повседневной жизни или в высокой науке - это конъектурный вопрос признания, подтверждения, принятия аргументов других людей. Институционалисты-экономисты называют человеческие аргументы, несущие деонтическую силу, "ограничениями" или "правилами игры". Сёрл отмечает, ссылаясь на свое понимание Дюркгейма, что "некоторые социальные теоретики рассматривают институциональные факты как по сути ограничивающие. Это очень большая ошибка". Совершил ли Дюркгейм эту ошибку, не так ясно. Но Норт и его единомышленники, безусловно, ее совершают. Институты, утверждает Серл, - это не регулирование отношений между уже существующими людьми и объектами. Они являются аллегориями создания и согласования совершенно новых властных отношений между людьми.²⁹ Именно в этом заключается магическая сущность статусных функций. Мы, американцы, в 1776 году объявили о своей независимости и тем самым создали новые отношения власти между королем Георгом и его бывшими подданными.

Иными словами, все гораздо сложнее, чем простое ограничение бюджета между покупкой мороженого и оплатой аренды. Эти сложности наблюдались на протяжении последних четырех тысячелетий в народных сказках и записанной литературе, обсуждались в философии, теологии и литературоведении, но неоинституционалисты не обращают на них внимания. Сёрл указывает, что существует два вида правил: регулятивные ("Не укради", "Езжай правильно"), которые применяются к уже существующей деятельности, и "конституирующие", которые создают саму деятельность ("Следуй этим правилам, и ты играешь в шахматы", "Поступай так, и ты будешь настоящим буржуа"). Именно язык, объединенный метафорами и историями, используется нами для создания аллегорий, называемых институтами. Если экономическая наука, как утверждает экономист Вирджил Сторр (2008), нуждается в смысле, то ей, деонтически, нужны не просто правила игры или френологическая версия науки о мозге, а гуманитарные науки, вплоть до кафедры английского языка.

Глава 15. А мощность институциональных изменений слишком мала

С неоинституционалистами связана одна история. Когда-то, говорят неоинституционалисты, в Европе не было "правильных" стимулов. Права собственности были несовершенны по сравнению с современностью. На первый взгляд, надо сказать, история странная. В европейском Средневековье охотно торговали и землей, и мужьями, и вечным спасением, а в других, неевропейских обществах права собственности зачастую были лучше, а не хуже, чем в Европе. Но оставим в стороне фактическую проблему ради благотворительной научной дискуссии.

Затем, согласно неоинституционалистской версии, стимулы исправились, и результатом стало увеличение реального дохода на человека. В 100 раз, или на 9900 процентов. Еще одна странность. Если бы на пути правильного распределения стояли только стимулы, то перераспределение, окупающееся планомерно, предсказуемо, по-самуэльсоновски, 100 к 1, должно было бы произойти, пусть даже случайно, и даже осознанно, в предыдущие тысячелетия, где-то и когда-то. Это была бы 100-долларовая купюра, лежащая на полу в обществе с зарплатой в $1, $3 или $6 в день. То есть уникальные масштабы Великого обогащения говорят против того, чтобы экономист полагался на обычные стимулы. Напротив, причина должна была заключаться в чем-то крайне специфическом (на какое-то время) для северо-западной Европы, а не в перестройке старых вещей, характерных для большинства цивилизаций, таких как частная собственность, правовое государство, грамотность, дешевый обмен или предсказуемые инвестиции.

Ни один институт в 1800 г. - ни государство, ни церковь, ни университет, ни республики науки и литературы - рационально не планировал того бешеного совершенствования, которое с тех пор характерно для Запада, а теперь и для всех остальных стран. Это еще одна причина, по которой неоинституционализм экономистов Макса У не объясняет того, что он претендует объяснить. Экономисты хотят свести мотивацию к предсказуемому Max U. Если аспирант-экономист может в ретроспективе придумать простое, "институциональное" объяснение феномена, то кажется правдоподобным, что люди, находившиеся в то время на месте событий, тоже могли заметить купюру в 100 долларов. Однако современный мир, как и деловой цикл (и по той же причине), не был предсказуем. Он зависел от нового либерального понятия свободы и достоинства и их непредсказуемых результатов в виде всеобщего улучшения.

В благотворительности, однако, постулируется частичная несостоятельность предсказуемых стимулов. Это высокая благотворительность, потому что добродетели, отличные от познаваемого, рутинного благоразумия, очевидно, тоже имеют значение. Как говорит христианский экономист Стефано Заманьи, "современное экономическое развитие произошло не благодаря принятию более сильных стимулов или лучших институциональных механизмов, а в основном благодаря созданию новой культуры"¹. Или, как говорит индийский бизнесмен и общественный интеллектуал Гурчаран Дас, "социологи [под влиянием мышления Макса У среди экономистов] считают неудачи управления проблемой институтов, и решение, по их мнению, заключается в изменении структуры стимулов для повышения подотчетности. Верно, но эти неудачи имеют и моральное измерение"². Неудивительно, что итальянец и индиец, выходцы из таких коррумпированных стран, какими были США в XIX веке, высказывают столь антинеоинституциональную точку зрения.³

Предположим, что альтернативная стоимость труда имеет восходящий наклон и измеряет ценность следующего часа труда в деятельности, альтернативной работе внутри страны, например, в работе за границей или в отдыхе. Теперь добавим на диаграмму кривую спроса на труд, которая имеет нисходящий наклон, поскольку дополнительный труд используется в менее срочных работах. Такая кривая предельного продукта труда, как показано на рис. 2, представляет собой торговую стоимость продукта последнего востребованного часа. При отсутствии перераспределения труда страна будет вынуждена использовать труд до точки пересечения двух кривых. В этой точке доход страны будет настолько велик, насколько он может быть велик с учетом известного предельного продукта и известных альтернативных издержек на труд. (Говоря более техническим языком, совокупный доход - это, с точностью до константы интегрирования, интеграл от кривой предельного продукта по количеству занятого труда, т.е. это площадь под кривой частной производной, известной экономистам как предельный продукт труда).

И для страны в целом будет хорошо, если она окажется в такой точке эффективности. Под эффективностью экономисты понимают то, что последний час работы получает в виде полезности товаров как раз то, чем он жертвует, скажем, в виде полезности часа отдыха. Таким образом, все предыдущие часы работы приносят доход, превышающий их альтернативную стоимость, что и является причиной того, что работа ведется только до этого момента: дальнейшая работа не принесет пользы обществу. Сумма излишков потребителей и производителей - в данном случае площадь между кривыми предельного продукта и предельных альтернативных издержек - максимизируется, если позволить обмену дойти до пересечения этих кривых. В конце концов, именно так поступаете вы сами, распределяя свое рабочее время между трудом и отдыхом. Так же поступает и страна в целом.

Рисунок 2. Институциональные изменения статического типа не могут объяснить современный экономический рост.

Если в результате неправильной аллокации будет задействовано слишком мало труда, и экономика окажется на вертикальной линии слева от равновесия с максимизацией полезности, то потенциальная прибыль от недополученного дохода - треугольник с надписью Gain - теперь измеряется в долларах. (Еще одно техническое замечание: Почему не включена трапеция, расположенная ниже Gain? Потому что трапеция - это величина альтернативных издержек труда, связанных со свободным временем или работой за границей - работой, не занятой дома, и является выигрышем для работников, получающих удовольствие, когда они находятся вне оптимального распределения. Потери мертвого веса, измеряемые упущенной выгодой, напротив, ни для кого не являются выгодой. Это, как говорят экономисты в честь его выдающегося пользователя, треугольник Харбергера).

Правительство может проводить такую политику, при которой печально упущенная выгода по сравнению с доходом в эффективной точке будет достаточно велика. В настоящее время, например, это хорошо удается Северной Корее. Сгустки институтов древнего режима до французского революционного завоевания могли сократить торговлю, скажем, на Рейне на довольно большой процент. Историк Роберт Сполдинг подсчитал, что французская оккупация берегов реки, уничтожившая или значительно упростившая старые привилегии, пошлины и правила, привела к тому, что объем и стоимость перевозок с базовой линии 1789 г. по 1806 г. утроились.⁵ Утроение, конечно, не было чистым выигрышем в благосостоянии, измеряемом в деньгах. Частично это было отвлечение торговли, а не ее создание, и в значительной степени это был просто ранее контрабандный трафик, ставший полностью легальным. Тем не менее, правительства могут быть глупыми в течение длительного времени и препятствовать достижению довольно больших потенциальных выгод.

Однако при любом разумном понимании того, как работает экономика, правительство не может с помощью законов, препятствующих свободному обмену, - а именно это и является предметом государственного регулирования, - заставить предельный продукт труда вырасти в 100 раз по сравнению с современным экономическим ростом, который правильно измеряется, или даже в 10 или 30 раз по общепринятым меркам. Либеральная политика Франции на Рейне, сократившая перераспределение, которое изначально привело к убыткам, дала бы выигрыш, незначительный по сравнению с доходом, полученным до "хорошего режима". Дело в том, что статические предположения неоинституциональной экономики не могут дать того количественного эффекта, на который они претендуют, для объяснения "слона в комнате" современной социальной науки - массового современного экономического роста.

Экономисту было бы дилетантски отвечать, что небольшое изменение, например, 2% в год, в течение двух столетий суммируется в 100 (или около того) раз. Статический выигрыш, о котором говорит неоинституционализм, как раз не суммируется. Если железные дороги увеличили национальный доход на 2%, то они сделали это один раз, а не каждый год заново. Железные дороги, как давно заметил Роберт Фогель, были изобретены один раз, а не изобретались каждый год заново. И ответ дилетанта не говорит о том, почему компаундирование началось только в 1688 или 1800 году. Остается выяснить, почему общество изменилось так, что каждый год динамика улучшается на 2%.

Посмотрите на диаграмму еще раз и обратите внимание на большую стрелку с надписью "Фактор 30 или 100, 1800 - настоящее время". Именно большая стрелка, а не маленький выигрыш от эффективности, является порядком величины, объясняющим современный мир. Иными словами, большая часть обогащения современного мира произошла не за счет (как утверждают некоторые правые) ремонта технически неэффективных институтов и в любом случае вряд ли могла произойти (как утверждают некоторые левые) за счет законов, еще больше препятствующих свободному обмену. Нерациональное распределение имеет свои пределы, и поэтому его исправление - и, конечно, ухудшение ситуации путем чрезмерного регулирования - имеет предел выгоды, намного меньший, чем на порядки, Великое обогащение. Предположим, что ужасное правительство, порождающее провалы рынка и убогие права собственности, изначально снизило доход на 80% от его потенциальной величины. В этом случае совершенно мудрое правительство, исправляющее все провалы рынка и устанавливающее идеальные права собственности, увеличило бы доход на коэффициент, рассчитанный путем деления Прибыли в 80 на первоначальные, ужасно неэффективные 20, т.е. на 4. Великолепно. Но Великое Обогащение было не в 4, а в 10, 30 или 100 раз.

Конечно, исправление стимулов может иметь вторичные эффекты, поощряя улучшение, которое, в свою очередь, приводит к обогащению. Но у неоинституционалистов нет теории для этого важнейшего этапа - этапа творческого производства новинок - кроме вспомогательной теории, утверждающей, что патенты превращают новинки в обычную собственность, подлежащую обычному накоплению. В недавних работах Даттона, Маклеода, Нуволари, Мокира, Болдрина и Левина было показано, что эта теория неверна.⁶ И если крошечная эффективность, 2% здесь или там, может иметь огромные динамические эффекты, то модель неустойчива. Она могла бы привести к взрыву в 400 г. до н.э. в Греции или в 1200 г. н.э. в Китае, а в северо-западной Европе загадочным образом не дождаться 1800 г. н.э.

Одним словом, без чего-то уникального для северо-западной Европы того времени - например, без новаторской свободы и достоинства, позволяющих простым людям проявить себя, - ремонт стимулов не может дать многого. В основном обогащение происходило за счет гигантского увеличения рассматриваемых кривых в результате переливов, вызванных всемирным торговым прогрессом, зародившимся благодаря предложению Смита "предоставить каждому человеку возможность преследовать свои собственные интересы своим собственным путем, по либеральному плану равенства, свободы и справедливости"⁷."Либерализм привел к современному миру, позволив появиться идее электричества, идее небоскребов или идее фондовой биржи, а не путем простого облегчения собственности (как рекомендуют консервативные экономисты) или простого ограничения собственности (как рекомендуют прогрессивные экономисты).

Например, Новая Зеландия хорошо управляется. Италия - нет. Новая Зеландия имеет честные и эффективные государственные институты. Италия, как ни странно, не имеет. По легкости ведения бизнеса, которая является низкой, когда правительство активно препятствует частным сделкам или когда его чиновники требуют взятки, Новая Зеландия в 2010 и 2012 годах (среди 183 или 185 стран) занимала третье место сверху. Италия в 2010 году занимала восьмидесятое место, чуть ниже Вьетнама, а в 2012 году - семьдесят третье, чуть ниже Кыргызской Республики. В 2012 году, согласно индексу восприятия коррупции Transparency International, Новая Зеландия заняла первое место, оказавшись самой честной в рейтинге из 173 стран. Италия заняла семьдесят второе место.⁸ В 2009 году в рейтинге экономической свободы Новая Зеландия заняла первое место по уровню правовой системы и пятое место по уровню свободы от регулирования. Италия по своей правовой системе заняла шестьдесят третье место, чуть выше Ирана, а по свободе от регулирования - девяносто четвертое, чуть выше Доминиканской Республики.⁹ Итальянские правовые институты, осуществление монополии на легитимное насилие - их переменные L и переменные S, поддерживающие L, - являются жалкими.

Тем не менее, по реальному ВВП на человека Новая Зеландия и Италия в 2010 году были практически идентичны - 88,20 и 86,80 долл. в день, что немного выше "стиральной линии" Ханса Рослинга. Можно утверждать, что в любом случае существует международная корреляция между доходами и уровнем управления. Но причинно-следственная связь отчасти обратная - богатые люди требуют лучшего управления, что, безусловно, является историей более честного управления в американских городах с 1900 г. по настоящее время. И слишком мал размах подогнанной кривой, чтобы объяснить многое: то, что корреляция "существует", не отвечает на научный вопрос о ее значимости. Причина, по которой Италия и Новая Зеландия так сильно различаются по уровню управления и так мало по уровню доходов, заключается в том, что Великое обогащение состоит не из небольших улучшений, а из совершенно новых улучшений, приводящих к увеличению кривой предельного продукта труда, таких как асфальтированные дороги, дешевые винты и болты, канализационные сифоны в водопроводе, экраны на открытых окнах, зубные имплантаты, широкое распространение средних школ, компьютеры. Такие усовершенствования настолько выгодны, что даже в частном секторе даже плохо управляемой экономики, например в Италии, они внедряются с вполне удовлетворительными результатами. То есть главным является не достижение эффективного равновесия, а увеличение кривых на графике.

Есть пределы. Северная Корея в очередной раз демонстрирует, чего можно достичь, управляя страной по идиотизму. Великий скачок Мао, начавшийся в 1958 г., с его коммунальными кухнями и дворовыми домнами привел к смерти от голода 30-40 млн. человек. Это было грубое нерациональное использование ресурсов, идиократия. Можно, конечно, снизить даже очень высокий доход до 1 долл. в день, если правительство полностью сойдет с ума, как это с определенной регулярностью делают правительства с момента своего появления. Вспомним Сирию Асада, Рим Нерона или первоначальный план монголов-завоевателей (вскоре они опомнились) - превратить богатые сельскохозяйственные поля Китая в обезлюдевшие пастбища для своих лошадей.

Но в другом направлении изменений, по количественному стандарту Великого обогащения, правительство может сделать немногое, кроме как уйти с дороги. Если экономика начинается с обычных несколько несовершенных прав на собственность и обычных скромных коррупций, она не может достичь ничего похожего на 900, или 2900, или 9900-процентный рост современных экономик с 1800 года по настоящее время только путем повышения рутинной эффективности, что уже старо, или путем введения рутинного меркантилизма, что тоже старо, или, что менее всего важно, путем простого желания и пропаганды, что это действительно достигнуто, что было старой красно-китайской формулой. Если страна управляется хотя бы умеренно хорошо, то исторически, как правило, нет ничего похожего на 99-процентную идиократию, от которой можно оправиться, просто позволив людям проявлять обычное благоразумие. Страна достигает Великого обогащения, позволяя изобретателям творчески разрушать прежние способы ведения дел. Если султан сбросит с обрыва сумасшедшего изобретателя, Османская империя останется бедной, как бы ловко он ни уравнивал известные предельные издержки и известную предельную стоимость.

Однако добиться свободы и достоинства не так-то просто, поскольку для этого необходимо принять буржуазную сделку между коммерческой выгодой и достоинством, отвергнуть родовой протекционизм, устоять перед соблазном разумно звучащего "планирования" или "регулирования", не поверить популистско-кейнсианскому утверждению о наличии бесплатных обедов и совершить идеологическую революцию в сторону равенства женщин, бедных и низкостатусных каст, которой сопротивляются традиционные общества и даже некоторые современные общества. Норвежцы лишь в конце XIX в. неохотно приняли либеральные экономические ценности, противопоставив себя неистовому либерализму своих многочисленных кузенов в Америке.¹⁰ Это напряжение можно вновь увидеть в пьесах Ибсена, таких как "Столпы общества" (1877), где безумная, но обогащающаяся Америка противопоставляется разумной, трезвой Норвегии. Историк экономики Стэнли Леберготт в 1984 г. писал об американской экономике до Гражданской войны, что "мы должны обратиться к тому вкладу, который вносят ценности самих людей":

Именно эти ценности определяли рост "производительности", поскольку они обусловили готовность американцев мириться с постоянными новинками в производстве. Без такой готовности американцы никогда бы не смирились с издержками роста - текучестью кадров, миграцией, высоким износом оборудования, разрушением инвестиций в бизнес, резким устареванием навыков и обучения людей. Посетители Соединенных Штатов давно отмечают, что американцы необычайно охотно принимают новизну в экономическом процессе.¹¹

Это буржуазная сделка.

Современная политика - это четырехстороннее перетягивание каната между либерализмом в разумной части элиты, социализмом в остальной части элиты, традиционализмом в крестьянстве и популизмом в пролетариате. Работает только либерализм, но остальные энергично перетягивают канат. Как писали французские экономисты по поводу медленного роста на Мадагаскаре: "Хотя малагасийский народ претендует на демократические принципы, он по-прежнему разрывается между требованиями демократического и меритократического характера и традиционными ценностями, которые навязывают уважение к реальной и символической иерархии, унаследованной от прошлого"¹². Чудо в том, что сама Франция или, тем более, Британия, осыпанная почестями, обе сильно зарегулированные, не являются инстанциями. Чудо объясняется легко присвоенной идеей Великого обогащения, увеличения предельных продуктов. Государство должно крайне плохо работать со своими общественными институтами, хуже, чем Италия, чтобы компенсировать то, что можно получить от внедрения химии, электрического освещения, начального образования, автомобилей и компьютеров.

Принятие буржуазной сделки и поддерживающей ее этики - вот что привело к уменьшению масштаба. Институциональные изменения в отсутствие такой этики не дали результата. Недостаточно, как рекомендует сегодня Всемирный банк, добавить институтов и помешать. Можно создать суды по британскому образцу и даже снабдить барристеров париками, но если судьи продажные, а барристеры не имеют профессиональной гордости, а общество презирает их обоих, то введение такого красиво звучащего института не приведет к улучшению правопорядка. Неоинституционалисты Асемоглу и Робинсон сообщают о попытке обуздать прогулы среди медсестер больниц в Индии путем введения института табельного учета рабочего времени. Экономисты, руководившие экспериментом, были уверены, что голые стимулы "правильного института" сработают. Но это не так. Медсестры вступили в сговор со своими начальниками в больницах, чтобы продолжать не приходить на работу. Асемоглу и Робинсон проводят мораль, что "институциональная структура, создающая провалы рынка", - это то, что пошло не так.¹³ Но продолжающиеся прогулы были связаны не с институтами или стимулами. Новый институт с правильными стимулами был уверенно применен экономистами из набора инструментов ортодоксального Всемирного банка и потерпел неудачу. Неудача была скорее связана с отсутствием у медсестер этики уважающего себя профессионализма, который есть, например, у филиппинских медсестер, поэтому они востребованы во всем мире. Эксперимент с часами времени представлял, что P ограничивается только через L, в то время как люди также руководствуются S.

Асемоглу и Робинсон не видят, что провалом обернулась новая теория "П-единственной" экономической профессии: добавить институтов и перемешать. "Первопричиной проблемы", - заключают они, - были "экстрактивные институты". Напротив, первопричиной был этический провал, при наличии которого ни один набор установленных стимулов не будет работать хорошо, и при котором добыча будет продолжаться. Проблема не в институтах, а в часах времени и методах управления, а также в стимулах, которые они должны были навязать, как стимулы навязывают крысам в лабиринте. Проблема была в этике, в беспристрастном зрителе, в профессионализме медсестер и их начальников.

Как отметила мне итальянский правовед Серена Силеони, герметически закрытое правовое мышление со времен австрийского теоретика права Ганса Кельзена (1881-1973), как и герметически закрытая самуэльсоновская экономика со времен Леона Вальраса (1834-1910), не признает взаимодействия права и общества, как, например, в этическом возмущении. Предполагается, что "чистое" правовое мышление работает само по себе, по своей внутренней логике, подобно чистым стимулам, о которых заявляют неоинституционалисты. В истории права это называется "юридическим позитивизмом". Правовед Ричард Эпштейн, соглашаясь с итальянским юристом и политическим философом Бруно Леони, с "подозрением относится к любой позитивистской теории, которая рассматривает правовые нормы, регулирующие эти различные отношения, как произвольную игру государства"¹⁴ Принять закон произвольно, установить стимулы. Ввести часы времени. Проблема решена. Так возникает экономический неоинституционализм.

Силеони отмечает, что в ее родной Италии, да и во многих других странах, где отсутствует действенное возмущение неэтичным поведением, не говоря уже о таких субстранах, как Иллинойс и Луизиана с аналогичным отсутствием, проблема с законом обычно не решается добавлением другого закона. В гражданско-правовой традиции Италии, например, на этическую высоту претендует строгий процесс, независимо от абсурдности результата. Так, при назначении на должность в итальянских учебных заведениях профессора, входящие в комиссию, считают себя невиновными в случае выбора заведомо худшего кандидата, если только этот выбор был результатом пунктуального соблюдения процедуры. Досье лучшего кандидата неполно - в нем нет, например, его фотографии, как это предусмотрено законом. Отбросьте ее, даже если все присутствующие согласны с тем, что она лучшая. Итальянский строительный подрядчик освобождается от иска в случае обрушения его жилого дома, если он выполнил все процедуры до мелочей, поставил все галочки, несмотря на то, что дух закона игнорируется, как все знают, пожиманием плеч или подмигиванием, коррумпированными инспекторами. Регулирующее государство, как я уже отмечал, за пределами таких райских уголков общественной этики, как Швеция и Айова, имеет столь же порочные последствия. Силеони считает, что у итальянцев и иллинойсцев нет этики, которая эффективно осуждала бы абсурдные результаты и плохое поведение. Они сардонически смеются, пожимают плечами и говорят: "Вы же знаете, как это бывает в нашем "чикагском стиле", - вместо того чтобы выразить свое возмущение на деле, вышвырнув бездельников на улицу. Еще один закон, добавленный к уже существующим неэффективным законам/стимулам/институтам, не даст никакого эффекта.

В Италии существует многовековая традиция высокого профессионализма, о котором говорят денежные сделки. Бенвенуто Челлини хвастался размером своих денежных комиссионных от папы римского не меньше, чем качеством своих статуй и убийственной игрой на мечах (в его "Автобиографии" 1563 г. много хвастовства). Государственная бюрократия Италии, напротив, не производит впечатления профессионализма, направленного на обслуживание жертвы-гражданина-заказчика. Неровная пунктуальность, навязываемая il pignolo, блюстителем механических правил в налоговой инспекции или в поездах, всегда воспринималась населением как враг, которого нужно обойти. Тим Паркс говорит о "пропасти в Италии между частным и государственным секторами, психологической и экономической пропасти". Он сравнивает удручающее обслуживание в государственной кофейне на центральном вокзале Милана с прекрасным обслуживанием в частном баре рядом с его университетом. Бармен говорит Парксу: "Каждый капучино, который я делаю, должен быть лучшим из тех, что клиент когда-либо пил". Такая гордость за мастерство и сервис в частном секторе, охотно внедряющем проверенные торговлей усовершенствования в соответствии с буржуазным курсом, инновации, - вот почему Италия или, скажем, Чикаго не так бедны, как можно было бы предположить по их управлению. Не вся экономическая деятельность сосредоточена в учреждениях итальянской железной дороги или чикагского Департамента улиц и санитарии. Институты - это не то место, где происходит действие.

Глава 16. Большинство государственных институтов делают нас беднее

Что ж, тогда: так ли уж привлекательно для разумного социал-демократа действие посередине, в "регулировании"?

При большинстве правительств - нет. По здравом размышлении, если действительно хочешь помочь бедным, следует смотреть на всю цепочку причинно-следственных связей. В 1848 году французский экономист и журналист Фредерик Бастиа, чьи труды заслуживают прочтения и понимания левыми, если они всерьез хотят понять "капитализм", заявил: "Есть только одна разница между плохим и хорошим экономистом":

Плохой экономист ограничивается видимым эффектом; хороший экономист учитывает и тот эффект, который можно увидеть, и тот, который необходимо предвидеть. . . . Отсюда следует, что плохой экономист стремится к небольшому настоящему благу, за которым последует большое грядущее зло, а хороший экономист стремится к большому грядущему благу, рискуя при этом небольшим настоящим злом.

Рассмотрим, например, видимые и невидимые, по выражению Бастиана, последствия передачи экономической власти через обладателя монополии на насилие - правительство. Правительство, например, зачастую плохо выбирает проекты по обогащению нации, на которые можно потратить налоговые поступления от подданных или иностранную помощь от государства к государству, получаемую от субъектов более богатых наций. Так кажется, если судить по тому большому злу, которое так часто вытекает из проектов вторжения в Ирак в 2003 г. или орошения сельскохозяйственных угодий из Каспийского моря. В качестве одного из многочисленных примеров экономист Уильям Истерли подробно описывает катастрофические последствия иностранной помощи, оказанной государством правительству, которое оплатило создание плотины на озере в Гане.¹ Правительству, получающему бюджет за счет иностранной помощи или за счет нефти, принадлежащей государству или облагаемой налогом, не нужно считаться с желаниями своих граждан. Посмотрите на Россию при Путине или на Нигерию при ком бы то ни было. В Нигерии политиков называют "международными ворами-ворами", или "ITT", из песни 1980-х годов. В 2013 г. Нигерия по-прежнему занимала 144-е место из 177 стран по уровню воспринимаемой честности.² Направление большего количества денег на такое правительство, вероятно, не улучшит здоровье населения и его благосостояние, так же как и направление денег на правительство, в котором доминируют люди, разбогатевшие за счет наследства от своих жестоких предков или за счет осуществления монополий, навязанных государством, или, тем более, направление денег на воровскую мафию. До либерализма почти все правительства были воровскими. Новость для моих нежных социал-демократических друзей заключается в том, что большинство из них по-прежнему таковыми являются.

Честные правительства встречаются редко. Норвежское правительство получает значительную часть своих доходов от нефти Северного моря, но является честным и поэтому не подвержено ресурсному проклятию в стиле Нигерии. Но штат Аляска тоже получает прибыль от нефти и входит в число наиболее коррумпированных американских штатов. Ирландия получила огромную выгоду от субсидий, предоставляемых Общим рынком, но ее управление немного честное, и поэтому правительство не стало нагло коррумпированным от субсидий. То же самое нельзя сказать о некоторых других бенефициарах этой политики, например, о Венгрии с ее "нелиберальной демократией" а-ля Путин или о французских фермерах, перекрывающих автострады, когда им не нравится уровень субсидий, передаваемых им от других граждан.

Индекс восприятия коррупции", составляемый авторитетной организацией Transparency International, "ранжирует страны и территории по степени коррумпированности их государственного сектора"³ В 2013 г. 40 лучших (из 177 правительств) набрали более 60 баллов по шкале от 1 до 100: от Испании (59 баллов) и Польши (60) до самых честных правительств Дании и Новой Зеландии (91). Между ними расположились Великобритания - 14-е место (76 баллов), Япония - 18-е (74), США - 19-е (73), Ирландия - 21-е (72) и Франция - 22-е (71). Среди правительств, занявших более низкие позиции по уровню честности, оказались Венгрия (47-е место), Саудовская Аравия (63-е) и Италия (69-е), а Нигерия, как я уже говорил, заняла 144-е место из 177. Самыми низкими оказались Сомали, Северная Корея и Афганистан, набравшие по 8 баллов.

Допустим, вы считаете, что правительствам 40 крупнейших стран можно доверять больше денег, отбираемых у их граждан (я соглашусь с вами, что такой стандарт не является высоким). Тем не менее - и это главное - такие правительства управляют всего лишь 14% населения Земли. То есть 86% семимиллиардного населения планеты живет под властью откровенно коррумпированных правительств, governo ladro, как говорят итальянцы, "воровского правительства". Правительства, удовлетворяющие более строгому стандарту, скажем, двадцатке лучших, в которую входят Соединенные Штаты в целом, хотя некоторые их части (например, Аляска, Миссисипи, Луизиана, Теннесси и Иллинойс), вероятно, заняли бы более низкие места, управляют всего 10% людей в мире.⁴ Большинство правительств в мире коррумпированы. Я не говорю "все" или "во всех отношениях", просто "большинство", и этого достаточно, чтобы разбить сердце искреннего социал-демократа, считающего, что путь вперед - это дать больше денег, оружия и регулирующей власти существующим обладателям монополии на насилие.

Этот факт говорит о том, что проекты улучшения, принимаемые правительствами, по сравнению с добровольными сделками, заключаемыми между взрослыми людьми по обоюдному согласию, без применения силы и обмана, будут терпеть неудачу, как это обычно и происходит, поскольку они направлены не на общее улучшение, а на обогащение особых интересов за счет общих, или просто на бездумное расходование денег, которые правительство может присвоить под угрозой насилия.⁵ Современная социал-демократическая привычка рассматривать правительство как мудрого и честного распределителя общественных благ игнорирует невидимое - содержимое счетов в швейцарских банках и нецелевые расходы на помощь троюродному брату премьер-министра, которые управляют большей частью мира. Предполагается, что все правительства похожи на правительства Дании, Новой Зеландии или Финляндии (которые в совокупности управляют 2% населения Земли), в то время как большинство из них похожи на правительства России, Китая или Индии (39%). По словам Джеймса Мэдисона, сказанным в 1787 г., "если бы ангелы управляли людьми, то ни внешний, ни внутренний контроль над правительством не был бы необходим"⁶ Ангелы редки и невидимы.

В качестве еще одного примера игнорирования невидимого можно привести настойчивое утверждение добрых христиан и других благотворителей, таких как Папа Римский Франциск I или, более того, святой Франциск Ассизский, о том, что проблему бедности можно решить с помощью благотворительности, передающей с помощью благожелательности или угрозы насилия большие суммы денег от богатых людей и богатых стран бедным. Это щедрость души. Но в мире с ненулевой суммой это порочно с точки зрения головы. Увиденное хорошо в первом акте, и, безусловно, полезно для душ и самооценки дарителей благотворительности. Но в сравнении с могучим двигателем Великого Обогащения ее невидимость в лучшем случае ничтожна. А в худшем случае принудительная благотворительность может снизить доходы бедных, как это, повторяем, во многом происходит в случае иностранной помощи безответственным правительствам или государственного контроля за добычей нефти или меди, что освобождает тиранов от необходимости в третьем акте считать свои жертвы.

Другим примером неспособности проследить цепочку последствий до третьего действия - неспособности воображения у той же группы добрых людей - является предложение о проведении юбилея прощения долгов (Левит 25:8-34), с энтузиазмом поддержанное в 2000 году многими любящими христианами. Разумеется, это сделало бы будущие кредиты бедным странам радикально менее вероятными. Их дороги и порты, которые будут финансироваться за счет новых займов, не будут построены, даже если эти проекты пройдут проверку на выгодность с точки зрения торговли.

По мнению Кормака О Грады, лучший способ оказания внешней помощи, учитывающий как видимый эффект, так и эффект, который необходимо предвидеть, заключается в том, чтобы разрешить некоторую иммиграцию в богатые страны, такие как Ирландия или США, и тогда иммигранты будут присылать гигантские денежные переводы, предназначенные семьям, а не государственным чиновникам.⁷ Другой способ - прекратить защиту богатых фермеров в США и Европе, включая Ирландию, Францию и Венгрию, позволив Латинской Америке и Африке поставлять на мировой Север фрукты, волокна и овощи. Подсчитано, что прибыль бедных южных фермеров в год будет во много раз больше, чем все частные и государственные пожертвования с севера на юг. При этом европейцы получат более дешевые фрукты, волокна и овощи.

И лучший способ оказания помощи - это поощрение бедных стран к проведению либеральной внутренней политики, как это сделали Китай и Индия, добившиеся поразительных результатов. То есть реальное обогащение бедных происходит не за счет иностранной помощи, не за счет регулирования, не за счет налогообложения богатых, не за счет протекционизма, не за счет профсоюзов, не за счет списания долгов - все эти меры, несмотря на их несомненную популярность в первую очередь среди многих левых и некоторых правых, лишь перераспределяют неизменный пирог или дают уменьшившийся. В отличие от этого, экономический рост - то, что люди и их страны делают в основном сами, путем освобождения и повышения достоинства торгового прогресса в рыночном ларьке или маленькой машинной мастерской, или подъема к большому богатству через совершенствование производства стали, поставки компьютерных услуг или строительства небоскребов в Гонконге - каждый раз в третьем акте давал самым бедным достойную жизнь на неслыханном в истории уровне.

"Регулирование" имеет сладкое и разумное звучание. В нескольких "ангельских" странах оно не слишком вредит доходам. Кто бы не хотел, кричат избиратели, чтобы тревожная неопределенность торговли была "отрегулирована"? У избирателей есть глубокое и порой обоснованное подозрение, что рынки безумны, а не упорядочены. И все хотели бы, чтобы дымящиеся трубы регулировались, хотя и не всегда бюрократами, присланными из Парижа, Вашингтона или Брюсселя.

Но "регулирование" можно охарактеризовать и как грубое и невежественное вмешательство во взаимовыгодные сделки, добровольно заключенные между жалкими крепостными государства, вмешательство, в лучшем случае вдохновленное античными теориями естественной монополии и использующее античную политику, соответствующую устаревшим технологиям, а в худшем - как заговор в пользу существующих богатых людей, подкрепленный государственным насилием. Большая часть нормативных актов, если смотреть на них холодно, подпадает под такое определение, если не сразу после принятия, то через несколько лет после технологических изменений или захвата регулятора. В качестве примера можно привести регулирование электроэнергетики в США, которое игнорировало изменения в технологии с 1900 г.⁸ Ныне не существующая Межгосударственная торговая комиссия (1887-2005 гг.) регулировала новую отрасль грузоперевозок после 1910 г. так, как будто она была ветвью старой железнодорожной отрасли, которую Комиссия "призвана" была регулировать. Регулирование законов о рекреационных наркотиках, безусловно, является примером государственного насилия в угоду устаревшему медицинскому мнению, не говоря уже о недопустимом характере вмешательства в частную деятельность, но и менее очевидный случай регулирования медицинских препаратов Управлением по контролю за продуктами и лекарствами США, оставляющим американских пациентов и жертв Эболы без лечения и не одобряющим добавление необходимых полиненасыщенных жирных кислот в детскую смесь для недоношенных детей. Посмотрите на поведение Комиссии по ценным бумагам и биржам при Буше II, да и вообще на ее более длительную историю с момента ее создания во времена Нового курса.⁹ В хлопковой части сельскохозяйственного законопроекта США 2014 г., в пункте, известном как План защиты доходов, фермерам, выращивающим хлопок, большинство из которых довольно обеспечены, было гарантировано около 80% "ожидаемого" дохода, причем налогоплательщики покрывали большую часть взносов по так называемой страховке, и не было никаких ограничений на то, сколько фермеры-миллионеры могли получить, обложив таким образом правительство, как это было с 1933 года.¹⁰ Исправлять "несовершенства рынка" (лишь немногие из которых, как было доказано, являются очень большими) путем привлечения регулирующего государства - значит предполагать, что вмешательство государства обойдется дешевле, чем "несовершенство". Зачастую это не так, и в любом случае не стоит просто считать, что государство хорошо выполняет свое регулирование, во всяком случае, если вы не швед или житель штата Айова. Это эмпирический вопрос.

Это старая история - грабеж через регулирование, и так было всегда. Слишком часто государство, по выражению экономиста Мюррея Ротбарда, представляет собой банду грабителей, в лапы которых мы попали, во всяком случае, если грабители не являются доброжелательными Робин Гудами шведского или иовского типа. Экономический историк Роберт Хиггс формулирует это холодно: "Правительство, каким мы его знаем последние несколько тысяч лет, - это монополия, действующая в конечном счете с помощью угрозы или реального применения насилия, устанавливающая правила для жителей контролируемой ею территории и взимающая с них дань".¹¹ Энтузиасты все большего и большего правительства должны объяснить мне и Хиггсу, в чем заключается неточность его определения. Межгосударственная торговая комиссия, призванная снижать железнодорожные тарифы, взимаемые с фермеров, была быстро захвачена железными дорогами и начала повышать тарифы.¹² Поскольку богатые и власть имущие управляют государством, бедные и другие бесправные слои населения регулярно страдают от государственного регулирования - даже от таких благозвучных норм, как вечернее закрытие магазинов (затрудняющее бедным рабочим время на покупки) или защита, ограничивающая часы работы женщин (затрудняющая им работу на руководящих должностях, требующих приходить рано и оставаться поздно), или строительные нормы, утверждающие безопасность, но инициируемые профсоюзами строителей (затрудняющие строительство недорогого жилья), или минимальная заработная плата (затрудняющая работу чернокожих, иммигрантам, женщинам и лицам, не состоящим в профсоюзах, получить оплачиваемую работу).

Когда, как в Аргентине в 1940-е годы или в Венесуэле в 2000-е годы, в стране проводилась наивная популистская или социалистическая политика, часто с благими намерениями, но всегда порочная, например, субсидирование нерентабельных отраслей или наступление на рынки и собственность, а значит, и на проверенные торговлей блага, доходы росли медленнее, чем могли бы; или, как на Кубе, доходы снижались. Падение доходов - редкое исключение, и мы молимся, чтобы вскоре даже такие страны реформировались в буржуазном идеологическом направлении и присоединились к лезвию хоккейной клюшки, по примеру Китая и Индии, где также когда-то во имя бедных были допущены гротескные ошибки в борьбе с "капитализмом", и эти ошибки заперли бедных в нищете.

Мы, либертарианцы с горячим сердцем, полностью одобряем, кстати, одноразовую и никогда не повторяющуюся атаку на собственность под названием "земельная реформа", например, предложение Эрнандо де Сото предоставить права собственности сквоттерам в трущобах.¹³ Мы сетуем на то, что земельная реформа не была проведена во всех странах Латинской Америки. Но мы также сожалеем, что наши коллеги слева нападают на предложения де Сото, направленные на защиту бедных, с помощью тех же аргументов, которые левые долгое время ошибочно применяли к движению за огораживание в Англии XVIII в., а именно: частная собственность вредит бедным.¹⁴ Нет, не вредит. Когда она сопровождается либерализмом, она им помогает, причем в огромной степени. Она заставляет их экономику работать хорошо, а в третьем акте обогащает их всех. Инновации.

Иными словами, вопреки закоренелому популизму, подозрительно относящемуся к любой торговле, слабо регулируемая торговля в целом была благом, а не злом для бедных, женщин, бесправных людей в мире. Такое утверждение, очевидное из истории мира со времен Хаммурапи, не означает, что каждая торговая сделка этична или что каждый буржуа добродетелен, так же как никто не может обоснованно полагать, если только он не живет в Норвегии или Айдахо, что каждое правительственное постановление этично или каждый государственный служащий добродетелен. Уместно сравнивать не какую-то недостижимую утопию идеального, проверенного торговлей улучшения с реальным, несовершенным государственным регулированием. Речь идет о сравнении фактического опыта освобожденной торговли и того улучшения, которое она принесла бесправным людям мира, с фактическим опытом популизма, фашизма, социализма и жесткого регулирования, улучшающего положение нескольких привилегированных групп бедных, каждого партийного чиновника и большинства владельцев крупных предприятий, способных коррумпировать правительство, за счет всех остальных. В Российской Федерации антимонопольное ведомство используется для атаки на сотни мелких фирм, конкурирующих с влиятельными гигантами. Литературный критик Цветан Тодоров сообщает, что Маргарита Бубер-Нойман (невестка Мартина Бубера), "будучи зорким наблюдателем советских реалий 1930-х годов, с удивлением обнаружила, что санатории для работников министерства были разделены не менее чем на пять уровней "роскоши" для разных рангов коммунистической иерархии. Через несколько лет она обнаружила такое же расслоение в своем тюремном лагере".¹⁵

Сравнение еще раз показывает, что единственным надежным благом для бедных и бесправных в течение длительного времени с 1800 г. или с 1980 г. был поразительно больший пирог, возникающий непосредственно в результате освобождения и почитания проверенных торговлей улучшений - как выразился поэт-экономист Роберт Фрост, "испытание рынком, к которому должно прийти все"¹⁶ Ну, не все - не любовь, например - хотя, конечно, такое испытание торговлей должно прийти для яблок из Нью-Гэмпшира и елок, выращенных для получения прибыли. Частная благотворительность и общественные работы, межправительственная помощь и организация профсоюзов - все это хорошо звучит в первом акте политической драмы, в преддверии очередных выборов. Часто сторонники такой политики руководствуются чистыми побуждениями (хотя нередко эта политика обогащает коррумпированные группы, такие как дорожные подрядчики и члены доминирующей политической партии). Но одни лишь благие намерения не способствуют улучшению положения бедных. Продажа рождественских елок "за пределами времени прибыльного роста" (как сказал Фрост) никого не поднимает. Чистого сердца и подписки на Nation или Guardian недостаточно. Нам нужно испытание прибылью, оставляя за собой, по мере необходимости, крупные некоммерческие сферы жизни. Цель не в том, чтобы все монетизировать, как обвиняет философ Майкл Сэндел мир после Фридмана.¹⁷ Цель в том, чтобы дать возможность бессильным, таким как ваши и мои предки, начать Великое Обогащение, чтобы достичь духовного обогащения вне и внутри экономики.

Даниэль Замора отметил, что в последние годы жизни герой левых, Мишель Фуко, "сильно тяготел к экономическому либерализму":

Он видел в нем возможность создания формы государственности, которая была бы гораздо менее нормативной и авторитарной, чем социалистические и коммунистические левые, которые он считал полностью устаревшими. В частности, в неолиберализме он видел "гораздо менее бюрократическую" и "гораздо менее дисциплинарную" форму политики, чем та, которую предлагало послевоенное государство всеобщего благосостояния.¹⁸

Другой французский левый, Жоффруа де Лагаснери, по словам Заморы, "подчеркивает [в книге 2012 года] момент, который, на мой взгляд, является существенным и лежит в основе многочисленных проблем критических левых":

[Лагаснери утверждает, что Фуко был одним из первых, кто серьезно отнесся к неолиберальным текстам и строго их прочитал. . . . Замкнутый в привычном сектантстве академического мира, Фуко не имел стимулирующего чтения, учитывающего аргументы Фридриха Хайека, Гэри Беккера или Милтона Фридмана. В этом вопросе можно только согласиться с Лагаснери: Фуко позволил нам прочитать и понять этих авторов, обнаружить в них сложный и стимулирующий корпус мыслей.

Мудрые слова совета слева, от левых.

Так давайте же не будем отвергать благословения экономического роста из-за планирования или пессимизма, суетливого, но благонамеренного рационализма некоторых голосов французского Просвещения или юношеских, но очаровательных сомнений некоторых голосов немецкого романтизма, хотя обе эти позиции уже давно стали модными среди духовенства. Как рациональные оптимисты, давайте праздновать Великое обогащение и вызванные им риторические изменения в более свободных обществах.¹⁹

Часть 3. Буржуазная жизнь получила риторическую переоценку в Великобритании с началом промышленной р

Глава 17. Общепризнанной истиной является то, что даже доктор Джонсон и Джейн Остин демонстрируют пе

Почему же? Почему за два века после 1800 г. мир стал резко богаче? Во второй книге этой трилогии, "Буржуазное достоинство", было показано, что ответ не в материальных причинах, поскольку материальные причины рутинны и исчерпали себя, в буквальном смысле слова. Великое обогащение не было похоже на рутину и не исчерпало себя. Вместо этого книга предложила риторическую причину. Уже в первой книге, "Буржуазные добродетели", было показано, что риторика и реализация этики имеют значение для функционирования проверенного торговлей улучшения. Итак, рассмотрим научные доказательства буржуазной переоценки - риторических и этических изменений, вызывающих распространение гениальных идей по улучшению.

Посмотрите на оглавление, и вы увидите, что я собираюсь изложить историю задом наперед, чтобы ответить на вопросы о причинах и условиях, которые подразумевает каждый крен в сторону современного мира. История в обратном направлении лучше для анализа, потому что она фокусируется на "почему". Прямолинейное повествование от момента 0 до настоящего времени, которое хорошо подходит для многих других целей, подвержено аналитической опасности ложной гладкости: 0 "неизбежно" ведет к 1, 1 - к 2 и т.д. Иными словами, проблема нарратива состоит в том, что простая последовательность (метонимия - техническое слово) создает впечатление, что вопросы анализа (метафора, модели) на самом деле, благодаря этой самой последовательности, уже каким-то образом решены.

Устройство настоящей книги можно резюмировать таким образом (в оглавлении, так сказать, для оглавления):

Мы были бедными, а теперь стали богатыми. Почему?

Ответ: Изменение отношения к буржуазии и созидательное разрушение. Но почему они изменились?

Ответ: Эгалитарные аварии 1517-1789 годов. Но почему они были важны?

Ответ: Потому что прежние времена были яростно антибуржуазными, святыми и иерархичными,

И это при том, что рынки и "капитализм", вопреки Карлу Поланьи, существовали всегда. И вот, возвращаясь из древности в наше время:

Настораживает то, что после 1848 года духовенство стало выступать против всех этих благих перемен.

В этом и заключается опасность.

Итак, начну обратную историю с пары тяжелых случаев, так сказать, нижних пределов - двух писателей накануне Великого обогащения, от которых можно было бы ожидать презрения к деньгам, предприимчивости, улучшению, бизнесу, буржуазии.

Первый, мягко говоря, удивительный пример повсеместного изменения риторики к 1800 году - поэт, критик и драматург Сэмюэл Джонсон (1709-1784). Будучи в большинстве своем тори, Джонсон с подозрением относился к горделивым аристократам своего общества и благосклонно - к буржуазии. Правда, в 1778 г., в возрасте 69 лет, он говорил об аристократических занятиях: "Каждый человек думает о себе плохо, что он не был солдатом или не был в море. . . . Это впечатление универсально, но оно странно".¹ По поводу этого замечания его юный друг и биограф Джеймс Босуэлл заметил: "Таковы были его холодные размышления в кабинете; но всякий раз, когда он согревался... он, как и другие философы, чей ум пропитан поэтической фантазией, заражался общим энтузиазмом к великолепной славе". Джонсон, охваченный аристократическим и христианским энтузиазмом, писал о святом острове у берегов Шотландии: "Мало можно позавидовать тому человеку, чей патриотизм не набрал бы силу на равнинах Марафона или чья набожность не стала бы теплее среди развалин Ионы"².

И все же в своей книге о путешествии, которое совершили они с Босуэллом, буржуазный Джонсон заметил о жестоких и аристократических традициях запада Шотландии, что "человек, который ставит честь только в успешном насилии, является очень хлопотным и пагубным животным в мирное время"³.Как писатель он не зависел от церковного или аристократического покровительства, а был самостоятельным хозяином литературного рынка, хозяином Груб-стрит (которую в своем "Словаре" он назвал "населенной авторами небольших историй, словарей и временных поэм"). За семь лет до этого весьма высокопоставленный лорд Честерфилд подписался на "Словарь" на абсурдную неаристократическую сумму в 10 фунтов стерлингов. Хотя в то время эта сумма составляла половину годового дохода бедняка, по меркам расходов благородного лорда это были сущие копейки, да и по сравнению с княжескими 1575 фунтами, которые шотландский и буржуазный печатник Уильям Страхан организовал для Джонсона в начале работы над проектом, - сущие пустяки. Однако по завершении проекта милорд Честерфилд был замечен в прессе в качестве покровителя успешного словаря. Джонсон был вынужден написать ему декларацию о независимости буржуазного автора от всего, кроме торговли, которую Джонсон действительно использовал, чтобы содержать себя по подписке:

Я надеюсь, что нет ничего циничного в том, чтобы не признаваться в своих обязательствах там, где не было получено никакой выгоды, или не желать, чтобы публика считала меня обязанным покровителю тем, что провидение позволило мне сделать для себя самого.⁴

В самом словаре он описывает "покровителя" как "обычно негодяя, который поддерживает наглостью, а отплачивает лестью". Пусть нам отплатят монетой: "Ни один человек, кроме тупицы, - заявлял он, - никогда не писал иначе как за деньги"⁵ "Мало найдется способов, - говорил он снова, - в которых человек может быть занят более безобидно, чем в получении денег". Его собеседник, тот самый печатник Страхан, который тоже жил торговлей и был другом буржуазного Бенджамина Франклина (как не был другом Джонсон, ненавидевший рабовладельческих американцев), заметил: "Чем больше об этом думаешь, тем справедливее это кажется"⁶.

Джонсон никогда не предавался антиэкономическим, антиконсюмеристским измышлениям, столь распространенным среди клерикалов после 1848 г., а также среди аристократии и буквоедов ранее. Вспомните его слова о том, что люди всегда берут лучшее, что могут получить. На легкое предположение, что деньги - это еще не все, он ответил: "Когда я бегал по городу очень бедным человеком, я был большим сторонником преимуществ бедности; но в то же время я очень сожалел, что был бедным"."В 1753 г., задолго до того, как это слово стало престижным, он одобрял инновации: "Век сходит с ума от инноваций; все дела в мире должны делаться по-новому; людей должны вешать по-новому", и проявлял осознанный интерес к новым способам пивоварения.⁸ За несколько десятилетий до этого он произнес следующую хвалебную речь о подающих надежды прожектерах:

То, что попытки таких людей часто будут неудачными, мы вполне можем ожидать; но от таких людей, и только от таких, мы должны надеяться на возделывание тех частей природы, которые еще лежат в запустении, и на изобретение тех искусств, которых еще не хватает для благополучия жизни. . . . Все, что предпринимается без предварительной уверенности в успехе, ... среди узких умов может ... подвергнуть своего автора порицанию и презрению; ... каждый человек будет смеяться над тем, чего он не понимает, ... и каждый великий или новый замысел будет подвергнут порицанию как проект"⁹.

Это была декларация против своих врагов в пользу буржуазного достоинства и свободы совершенствования. Такая декларация была бы практически невозможна в 1620 году, хотя Фрэнсис Бэкон, при всей его аристократической гнусности, был ранним малиновником той весны. Примерно в то же время, что и Джонсон, Бенджамин Франклин с нехарактерной для него горечью писал о том, что попытки такого улучшателя, как он, "принести пользу человечеству, ... как бы хорошо они ни были продуманы, в случае неудачи подвергают его, хотя и очень несправедливо, всеобщему осмеянию и презрению, а в случае успеха - зависти, грабежу и злоупотреблениям"¹⁰ Как отмечал Вебер, приход творческого разрушителя "не был в целом мирным. Поток недоверия, иногда ненависти, прежде всего морального негодования, регулярно противостоял первому новатору"¹¹.

Рассмотрим подробнее более сложный случай.¹² В нем гипотеза об изменении отношения к достоинству денег и зарабатывания денег проверяется на другом примере, который, как можно предположить, противоречит этой гипотезе. В нем приводится другой аргумент a fortiori.

Герои шести зрелых и законченных романов Джейн Остин, опубликованных в период с 1811 по год после ее смерти в 1817 г., - мелкие землевладельцы и их пасторы, мелкое сельское дворянство, а на втором плане - армия и флот. Она никогда не изображает и почти не упоминает о высотах крошечной аристократии Англии. Например, ее посвящение "Эммы" в 1815 году принцу-регенту было, как известно, вынужденным. Она пишет своей племяннице Анне в 1814 году: "Три-четыре семьи в деревенской глуши - самое то для работы".¹³ Мы ничего не слышим о герцогах и герцогинях, хотя немного больше о крупном дворянстве графства, которое выше рангом трех-четырех семей. Ужасная леди Кэтрин де Бург из романа "Гордость и предубеждение" "любит, чтобы различия в ранге сохранялись", о чем говорит ее фамилия в нормандском стиле (хотя она подозрительно буржуазная: "из города").¹⁴

Люди Остин вместе со своим местом в дворянстве несут в себе неодобрительное отношение к игорным столам и дуэльным площадкам настоящей аристократии, к увлечению охотой и выпивкой среди графских кровей. Поговорка "Пьян как лорд" до сих пор бытует в Англии. В начале XIX века, по словам историков Леонор Давидофф и Кэтрин Холл, "претензии [английских буржуа] на моральное превосходство лежали в основе их вызова более ранней аристократии"."Лорд Броуэм, выступая за законопроект о реформе 1832 г., распространявший право голоса на небольшую часть городской буржуазии, назвал "средний класс" (так он назвал этот класс в новом, как ему казалось, выражении) "подлинными хранилищами трезвого, рационального, разумного и честного [обратите внимание на значение "подлинного"] английского чувства"."Радикальную и евангелическую агитацию в Великобритании возглавляли не аристократы, а представители среднего класса, особенно образованные буржуа, такие как Уильям Уилберфорс, происходивший из рода купцов из Халла. (Правда, реальные посты в кабинете министров долгое время занимали в основном герцоги и их кузены, а для поддержания уровня красноречия в него входили кельтские простолюдины). По мнению историка Майкла Томпсона, часть буржуазии Англии 1600-1848 гг. состояла в том, чтобы привить высшим классам буржуазные ценности.¹⁷ Третий герцог Бриджуотер навел мосты через воду с каналами, по которым перевозился его уголь. Даже менее активные в коммерческом отношении герцоги становились почетными председателями правления газовых заводов и ходили в трезвых деловых костюмах (в эпоху Регентства Остен, 1811-1820 годы, от Бо Бруммеля пошла мода на мужскую одежду без аристократических кружев и блеска, которая до сих пор остается неизменной в своем трезвом, буржуазном отсутствии украшений).¹⁸

В другом классовом направлении Остин почти не упоминает, во всяком случае, по меркам более ранних или более поздних романов, таких как "Том Джонс" (1749) или "Маленькие женщины" (1868-1869), слуг и маленьких детей, которые на самом деле присутствовали в ее доме в большом количестве. В ее деревушках, кажется, нет и сельскохозяйственных рабочих, во всяком случае, по меркам Томаса Харди. Два народа не являются предметом заботы Джейн. В "Убеждении" мы слышим о няне миссис Чарльз, но не слышим ни ее речи, ни рассказа о маленьких детях, находившихся под ее опекой.¹⁹ У матери Джейн было восемь детей: шесть сыновей и две дочери. Есть проблески и подразумеваемое присутствие.²⁰ Однако толпы детей, слуг или работников фермы не имеют говорящих ролей.

Также редко встречаются капиталистические фермеры, платящие дворянам ренту - "yeomen" - так их называли дворяне. Если говорить о "среднем классе", стоящем ниже дворянства, то ни один из главных героев Остин не является условно буржуазным, хотя некоторые весьма важные второстепенные персонажи таковыми являются. Например, в "Гордости и предубеждении" это Гардинеры, тетя и дядя главной героини Элизабет Беннет. Дядя Эдвард Гардинер занимается торговлей в Лондоне, куда приезжает Элизабет. Однако в законченных романах Остен ни один купец или фабрикант не занимает значительного места. Правда, этот факт становится не столь удивительным, если вспомнить, что Остин Кантри, как впоследствии и Диккенс-Сити, находился на юге, в деиндустриализирующейся части Англии того времени, хотя Лондон лишь недавно уступил свое место среди главных промышленных районов Европы и все еще оставался торговым центром империи.

Критик Маркман Эллис утверждает, что "персонажи Остин выражают глубокое отвращение к торговле". Многие так и делают, но собственное мнение Остин, скрывающееся за ее иронией, вполне очевидно и ни в коем случае не является антибуржуазным. Эллис прав в том, что "последовательный поток консервативного мнения на протяжении всего XVIII века продолжал утверждать [вопреки Аддисону, Стилу, Дефо, Лилло, Филдингу, Джонсону и, я говорю, Остен], что активное участие в торговле лишает дворянства всяких претензий"²¹. Самая обычная буржуазная фигура в романах - Роберт Мартин, обеспеченный йомен, ухажер Гарриет Смит в "Эмме". Поначалу Гарриет "верила, что он очень умен и все понимает. У него было очень хорошее стадо, и, пока она была с ними [т.е. присутствовала с Мартином и покупателем шерсти], за его шерсть предлагали больше, чем за кого-либо в стране"²²."Главная героиня Эмма, которая в своей суетливой манере беспокоится о том, что если Гарриет выйдет за него замуж, то "ей придется навсегда опуститься [в социальном плане]", уговаривает Гарриет не принимать его предложение - до самого конца романа, когда выясняется, что сама Гарриет по происхождению буржуа (отец-торговец, сообщает Остен с легкой иронией, "достаточно богат, чтобы позволить ей ... комфортное содержание ... и .... ...удобное содержание... и достаточно порядочный, чтобы всегда желать скрыть ее происхождение"). Ранее, в главе 4, Эмма вставляет шпильку:

ЭММА. Мистер Мартин, я полагаю, не обладает информацией, выходящей за рамки его собственного бизнеса? Он не читает?

ХАРРИЕТ. О да! То есть нет, я не знаю, но я думаю, что он много читал. . . . И я знаю, что он читал "Викария из Уэйкфилда". . . .

ЭММА. Молодой фермер, верхом или пешком, - это последний человек, который вызывает у меня любопытство. Йомены - это как раз те люди, с которыми, как мне кажется, я не могу иметь ничего общего. . . . Фермер не нуждается в моей помощи и, следовательно, в одном смысле настолько же выше моего внимания, насколько ниже его во всех других. . . . В том, что вы дочь джентльмена, сомневаться не приходится, и вы должны поддерживать свои притязания на это положение всем, что в ваших силах, иначе найдется немало людей, которым доставит удовольствие унизить вас. . . .

Гарриет [опечаленная и внезапно решившая не принимать предложение Мартина]. Конечно, он не такой воспитанный, как настоящий джентльмен.

Деловые люди, которые не являются, как настоящие джентльмены, то есть, по словам Эммы, "рождены для независимости", могут при "усердии и удаче" стать богатыми, но всегда будут выглядеть в обществе "очень клоунски". Независимость в смысле буквального или символического нетрудового дохода была тогда ключом к джентльменству - земельная рента, церковные бенефиции, проценты по государственным облигациям, доходы от морских призов, собранных дерзкой охотой на французов и их торговых партнеров, даже гонорары частным врачам и барристерам, выставляемые в патрицианских гинеях (двадцать один шиллинг за гинею), а не в плебейских фунтах стерлингов.

Как отмечает историк Гордон Вуд, говоря о стремлении Бена Франклина к дворянству, джентльмен был "независимым в мире зависимых, образованным в мире лишь частично грамотном и обеспеченным в мире рабочих"²³ В Америке восхищение полностью и гордо обеспеченными людьми не сохранилось далеко в XIX веке. Позднее, в XIX веке, даже в лордской Англии оно в значительной степени разрушилось. В романе Троллопа "Финеас Редюкс" (1874) презрение к человеку без профессии, например, к престарелому герцогу Омниуму, ощутимо. Героиня мадам Геслер, вдова богатого буржуа (и еврейка), к тому времени "знала, что ни один человек не смеет жить праздно, как жил герцог". Второстепенный персонаж романа Жерар Мауле, хотя и не был аристократом, как герцог, но, по словам миссис Аттербери (из Флоренции, которая "была близким другом Гарибальди"), был "самым невыносимо праздным человеком, который когда-либо бродил по свету без всякого видимого занятия в течение нескольких часов". "Но он охотится, - сказала Аделаида. "Вы называете это занятием?" - с презрением спросила миссис Аттербери".²⁴

Однако в незаконченном последнем романе Остин "Сэндитон" (1817) прямо и много говорится о рабочей буржуазии. Любимый брат Джейн, Генри Томас Остин (1771-1850), который в течение десятка лет был успешным банкиром в Лондоне, только что обанкротился во время экономического спада, последовавшего за поражением французов. По этой банальной причине хотелось бы, чтобы Джейн не умерла в возрасте сорока одного года, чтобы посмотреть, что бы она делала с оживлением торговли после 1817 года, постепенным ростом промышленности и приходом буржуазии к осознанной политической власти. Конечно, верхушка буржуазии в Лондоне и старинных районах обладала реальной властью гораздо раньше, как, например, во время Гражданской войны в Англии. Просто после наполеоновских войн пробудилось их самосознание как национального класса, отличающегося от простолюдинов в целом.²⁵

Остен, то есть, писала в буржуазном жанре, но в целом не заморачивалась с торговцами. Внутри крошечного класса, который она рассматривает, антиторговый снобизм - обычное явление, даже среди главных героев, когда они впадают в этическое заблуждение. Но этот снобизм регулярно высмеивается. Слушайте бесплатно косвенный стиль в

Мистер Гардинер был разумным, джентльменским [примечание: просто джентльменским] человеком, значительно превосходящим свою сестру как по характеру, так и по образованию. Незерфилдским дамам было бы очень трудно поверить, что человек, живущий торговлей, да еще вблизи собственных складов, мог быть так хорошо воспитан и приятен".²⁶

Литературный критик Мэрилин Батлер утверждала, что Остен, как и Джонсон, была консервативной фигурой, анти-Якобином: "Решающее действие ее романов само по себе выражает консервативную сторону в активной войне идей"²⁷ Но это была не совсем наша идеологическая война начала XXI века. То, что мы, вместе с французами того времени, назвали бы "левыми", вряд ли существовало в Британии вплоть до начала XIX века - в Британии был такой ужас перед революционной толпой, а затем перед Бонапартом, что настоящую левизну было трудно поддерживать. За несколько десятилетий до этого, во время Гордонских бунтов 1780 г., верхние и средние слои общества, виги и тори, были основательно напуганы.

Другие консерваторы старшего поколения, такие как поэт Уильям Коупер, которым Остин восхищалась вместе со многими своими современниками, не были антикапиталистами в современном левом понимании. Тем не менее консерваторы, как и Адам Смит, беспокоились об опасности буржуазных излишеств. И даже радикалов беспокоил избыток низшего класса в городе, мафии. В XVIII веке большинство партий, за исключением доктора Джонсона, были классически антигородскими, то есть буколически враждебными любому массовому человечеству, в духе античной пасторальной поэзии и современного радикального экологизма. Так, Каупер в 1785 г. писал:

И мещане, люди безупречные, возможно.

Во всех своих частных функциях, однажды объединенных,

Стань отвратительным телом, пригодным лишь для того, чтобы

Для растворения, вредного для главного.

Отсюда купцы, неподкупные в грехах

Против благотворительности домашнего быта,

Инкорпорейтед, кажется, сразу теряет

Их природа; и, отказываясь от всякого отношения

За милосердие и общие права человека,

Строить заводы кровью, вести торговлю

На острие меча, окрасив белый халат

Из невинного коммерческого правосудия красного цвета.²⁸

Цитируя этот отрывок, литературовед Маркман Эллис считает, что "в своей современной форме торговля стала жестокой и развращающей в своем стремлении к прибыли любой ценой"²⁹ Помимо экономической нелогичности ("прибыль любой ценой"), его прочтение кажется обратной проекцией враждебности к торговле среди левых клерикалов после 1848 г. и особенно на кафедрах английского языка после 1968 года. Этого нет в отрывке Каупера, где речь идет о зле "человека, связанного и сросшегося с человеком", будь то в аристократических, буржуазных или пролетарских целях. Ведь буржуазия состоит из "людей, безупречных, пожалуй, / Во всех своих частных функциях", купцы "неподкупны в грехе / Против благотворительности домашней", а коммерческое правосудие начинается как "невинное" - все это было бы крайне маловероятно в описаниях, написанных клерикалом, проинструктированным Марксом. Джейн Остин не стала бы, как Эллис, выводить из Каупера мораль о том, что "в расчетливом духе торговли... непреходящие добродетели английского джентльмена сузились, ожесточились и испортились"³⁰ Это риторика конца XIX века, консервативная ностальгия по господству джентльменов, подогретая левыми предрассудками против торговли, что не соответствует политике Остин.

Иными словами, Остен не была буржуазной писательницей, но и антикапиталистической она была не более, чем человек, которого она называла "мой дорогой доктор Джонсон".³¹ В ее более глупых персонажах то, что превращает добродетель благоразумия в жадность, - это отсутствие уравновешивающих ее добродетелей справедливости, любви, веры или воздержания.³² Правда, у Остен нельзя найти никакого торжества предпринимательства или тяги к новым людям - вообще никакого, по крайней мере если не переносить такое отношение на те фрагменты Сэндитона, которые мы имеем. Но она не была и противницей расчета или торговли, а лишь предпочитала в качестве места действия южную деревушку с ее городскими ответвлениями - Батом, Лондоном и Портсмутом. В Лондоне она часто бывала в большом доме брата Генри, когда тот занимался банковским делом. Генри выступал в качестве ее литературного агента до и после ее смерти. Джейн не считала его бизнес зазорным.

W. Х. Ауден принимает экономизм Остин так же, как Эллис, и пишет в своем "Письме лорду Байрону" в 1936 году:

Вы [Байрон] не можете шокировать ее больше, чем она меня;

Рядом с ней Джойс кажется невинной, как трава.

Мне очень неприятно видеть, как

Английская дева из среднего класса

Опишите амурное воздействие "латуни" [т.е. денег],

Раскрыть так откровенно и так трезво

Экономическая основа общества.³³

Это неверное толкование.

Глава 18. Ни одна женщина, кроме блокчейна, не пишет ни для чего, кроме денег

Экономика - это наука о благоразумии. А холодное благоразумие - характерная добродетель буржуазии. Джейн Остин и в жизни, и в художественной литературе была в некотором смысле экономистом, приверженцем здравого смысла. Но благоразумие - не единственная человеческая добродетель, даже среди буржуазии, - так говорили Адам Смит, Сэмюэл Джонсон, Джейн Остин и я. Джейн - представительница буржуазной эпохи, и она не нападает на "эгоистическую природу коммерческого императива", как выражается Эллис в своей слишком современной и слишком левой манере (или, что то же самое, в своей слишком раннесредневековой и слишком монашеской манере).¹ Ее глупые героини, конечно, эгоистичны, именно это слово она использует в "Чувстве и чувствительности" для описания Люси Стил. Однако Остин понимала, что этическое самолюбие - благоразумие - действительно является добродетелью, если оно уравновешено другими добродетелями. Оно переходит в эгоизм, в грех жадности, только когда не уравновешено благоразумием.

И Остен, занимаясь литературным ремеслом, конечно же, не беспокоилась о том, что ее доходы были жадными. Пусть они были ничтожны по меркам Байрона, Скотта или Марии Эджворт, но они были достаточно велики, чтобы сделать ее маленьким литературным капиталистом, каким был Джонсон десятилетиями ранее в более крупном масштабе. Часто отмечают, что буржуазность Остин проявляется в ее разумном интересе к зарабатыванию денег и их разумному расходованию. Литературовед Эдвард Коупленд озаглавил все три свои работы, вышедшие в 1986 г., в справочниках по изучению Остен просто "Деньги"². Историк Оливер МакДонах заметил, что Джейн "с детства привыкла слышать, как денежные вопросы обсуждаются в информированной и подробной форме; а уроки, которые она усвоила, были доведены до ума ее собственной сравнительной бедностью"."Те из моих студентов, которые происходят из фермерских хозяйств и других мелких предприятий, начинают изучать экономику с тем же остиновским пониманием ценности денег, которое ускользает от студентов из более привилегированных семей (таких, как семья моих родителей, когда я сама начала изучать экономику), в которых папа таинственным образом обеспечивает их из далекого офиса. Остин сообщает своей любимой племяннице, наследнице Фанни Найт, что "Мэнсфилд-парк" распродан первым тиражом. "Я очень жадная и хочу извлечь из этого максимальную выгоду; но ты гораздо выше заботы о деньгах. Я не буду докучать вам подробностями"⁴ Обратите внимание на забавную самоуничижительность тети Джейн в слове "жадная" и на резкий поворот в упоминании о богатстве Фанни. В ноябре 1812 г. она пишет подруге: "Гордость и предубеждение" продана - [типография/издатель] Эгертон дает за нее 110 фунтов стерлингов [что в то время было вполне приличным годовым доходом для представителей нижнего среднего класса]. Я бы предпочла 150 фунтов, но мы оба не можем быть довольны"⁵ Но она была довольна.

Джонсон говорил, что ни один здравомыслящий человек не пишет, кроме как ради денег, и Остин придерживалась этого принципа. Своей сестре Кассандре она выражает восторг от того, что заработала на своих произведениях в общей сложности 400 фунтов стерлингов, что в двадцать раз превышает средний годовой доход работающей семьи и лишь немногим меньше того, на что жило большое семейство Остен в год. Как объясняет Мэрилин Батлер, в последние шесть лет своей жизни, 1811-1817 годы, она чувствовала себя Автором, потому что зарабатывала на этом деньги.⁶ Это была ее независимость, в эпоху, когда независимость женщины из дворянства или высшей буржуазии была спорной. Ее доходы свидетельствовали о благоразумии, сдержанности, надежде и мужестве, свойственных двум ее братьям - морским офицерам. И это был буржуазный стандарт, торговый тест на литературный прогресс, скажем, в технике свободного косвенного стиля. Если покупатель платит, значит, ты профессионал.

Братья-моряки Остин без зазрения совести участвовали в зарабатывании денег, будучи капитанами не линейных кораблей, а фрегатов. В 8-й главе романа "Убеждение" (1818 г., последний и посмертно опубликованный роман Остин) капитан Уэнтуорт (по образцу ее брата, капитана и впоследствии адмирала Фрэнсиса Уильяма) вспоминает о своем коммерческом триумфе при захвате вражеских судов на своем фрегате: "Ах, это были приятные дни, когда у меня была "Лакония"! Как быстро я делал на ней деньги". Ни один человек, кроме тупицы, не идет в море, кроме как за деньгами. А брат банкира Генри впоследствии стал англиканским священником. В мире Остин это не было противоречием. (Да и не должно быть, хотя мы находим его более странным, чем Остин. У меня есть знакомая женщина, которая, уйдя из карьеры крупного коммерческого банкира, получив степень MBA по финансам в Чикагском университете, занимаясь выдачей кредитов на 100 млн. долларов, стала протестантским священником. Мы были поражены). Как убедительно доказывает Уотерман, в начале XIX века, до возникновения антикоммерческой идеологии в среде европейского духовенства, в такой смешанной карьере не было ничего странного.⁷

Заметим также - опять же, в этом наблюдении нет ничего оригинального, и политолог Майкл Чве написал блестящую книгу, в которой подробно обсуждает его, - что наша Джейн демонстрирует в высшей степени стратегическое мышление.⁸ В этом смысле она тоже буржуазна, в том почете или, по крайней мере, терпимости, которые оказываются такому поведению. Во-первых, она исследует, пусть на маленькой социальной сцене и всегда с иронией, идеализм обыденной жизни, характерный для современности, и сопровождает экономику ее двойником - стратегическим взглядом на мир (в отличие от нестратегической импульсивности или невежественности). Если за столетия до этого Лэнгленд или Чосер говорили об обычной жизни и ее императиве благоразумия, то в это время литературный роман (поздних представителей которого Остен высмеивает в "Нортенгерском аббатстве", изданном также посмертно в 1818 г., хотя начатом двумя десятилетиями раньше) все больше говорил о принцах, волшебниках и привидениях на стенах мрачных замков. Новой чертой английского романа, начиная с "Робинзона Крузо" (1719), напротив, является то, что перед тем, как пуститься в путь, герои планируют, разрабатывают стратегию, обдумывают и мучительно переживают свое материальное положение.⁹ А новой чертой, начиная с "Молль Фландерс" (1722), опять же у Дефо, является то, что они делают это в социальном контексте.¹⁰

Конечно, на самом деле люди всегда, начиная с пещер, разрабатывали стратегию, если хотели есть. Мы говорим здесь о том, что приносило честь, а не о том, что происходило на самом деле. В святой, героической или крестьянско-обрядовой жизни вы должны были действовать из самосознания, а не из расчета. Вордсворт в сонете "В часовне Королевского колледжа", написанном в 1820 г., утверждал, что "высокие небеса отвергают предания / О прекрасно рассчитанном меньшем или большем". Что ж: Высокое небо могло в 1820 г. отвергнуть его, как не имеющее почетной сакральности, хотя Уотермен, как я уже отмечал, считает иначе. Но простые люди из буржуазии, которые все чаще становились предметом европейских романов и пьес, не отвергали профанный расчет, если он осуществлялся в этических рамках.

Резкий контраст наблюдается со средневековым романом вплоть до его пародийной трансформации в "Дон Кихоте", где Дон бросается спасать воображаемую принцессу или убивать воображаемого великана, не имея ничего общего с квазибуржуазным благоразумием, к которому (иногда) призывает Санчо Панса. Благородный дон просто совершает поступки, прямо вытекающие из его личности средневекового рыцаря-изгнанника. Санчо, как представитель современного мира, сетует на отсутствие расчета, но безрезультатно. Комизм книги заключается в том, что Дон неуязвим для разума, расчета, холодной риторики, разговора, не говоря уже о том, чтобы красиво рассчитать меньше или больше. (Тем не менее в современной экономической жизни необходимо признать роль личности и импульса, что подтверждают и социальный психолог Джонатан Хайдт, и теоретик менеджмента Джеймс Марч, и историк экономики Джон Най, и экономисты Джордж Акерлоф и Роберт Шиллер. Не так много деловых решений можно было бы принять без учета самосознания и импульса.¹¹)

Остен смеется над бездумными аристократическими жестами и христианскими псевдомученичествами. В романах Остин стратегическое мышление - это средство, и если цель выбрана мудро (как это происходит в конце концов с главными и развивающимися героями), то все хорошо. Стратегическое мышление, уравновешенное другими добродетелями, - это билет к эмоциональной зрелости и хорошему браку. Уже в тринадцать лет Джейн была способна на остиновскую иронию и свободный косвенный стиль в отношении всего этого дела, а также предпринимательства и билетов, написав о "мистере Уилмоте из Уилмот-Лодж... представителе очень древней семьи, обладающем, кроме отцовского поместья, значительной долей в свинцовом руднике и билетом в лотерее"¹². Брак был буквальным делом молодой дворянки - общепризнанная истина. Хотя стратегическое мышление в романах до абсурда недостойно в самозабвенном стремлении многих второстепенных персонажей к благоразумию, оно достойно в самосознательном этическом развитии главных героев.

В эпоху Адама Смита и его французского влияния экономическая наука вышла далеко за рамки своего определения, данного Аристотелем и Ксенофонтом, как совет, как управлять имением, например, короля или мистера Уилмота. Буржуазную литературу и буржуазную экономику объединяет предмет расчета об обычной, неписаной жизни. Алессандро Манцони, итальянский Толстой, посвятил целую главу своего шедевра "Обрученные" (I Promessi Sposi; 1827, 1842; глава 12) объяснению страшных последствий вмешательства в рынок зерна во время голода. Экономист мог бы перепечатать ее для лекции по курсу "Экономика 101". Луиджи Эйнауди, выступавший за свободу торговли, а не за ее регулирование (libertà vs. controllo di commercio), писал в 1919 г., что "I Promessi Sposi" - "один из лучших трактатов по политической экономии, которые когда-либо были написаны".¹³ Мастер-строитель в пьесе Ибсена 1892 г. Хальвард Сольнес достигает своей выгоды и своего выхода за пределы мира, занимаясь чужими жизнями, например, жизнью своего талантливого молодого чертежника. Его беспокойство за молодых ("С молодыми... грядут перемены. . . . Тогда наступит конец Сольнесу, мастеру-строителю") - это беспокойство о созидательном разрушении, характерном для освобожденной экономики, которую буржуазия поддерживает, но затем регулярно ищет от нее защиты у государства.¹⁴

У Остин восхищение благоразумием подрывается, я говорю, когда оно проявляется только как благоразумие. Второстепенные персонажи часто проявляют идиотскую стратегию, матери подталкивают своих дочерей к брачному союзу с такой целеустремленностью, которая восхитила бы марксиста или экономиста Самуэльсона. О том, как Люси Стил преуспела в брачном бизнесе, Остин в "Разуме и чувствах" пишет: "Все поведение Люси в этом деле и благополучие, которое его увенчало, можно рассматривать как самый обнадеживающий пример того, что искреннее, неустанное внимание к собственным интересам, как бы ни препятствовали его продвижению, поможет добиться всех преимуществ фортуны, не жертвуя ни временем, ни совестью.Или, предвосхищая брачный аргумент мистера Грэдграйнда, обращенный к Луизе в "Тяжелых временах" Диккенса, рассмотрим предложение преподобного Коллина Элизабет в "Гордости и предубеждении":

Причины, по которым я решил жениться, заключаются, во-первых, в том, что я считаю правильным, чтобы каждый священнослужитель, находящийся в легких обстоятельствах (как я), подавал пример супружества в своем приходе. Во-вторых, я убежден, что это значительно увеличит мое счастье; и в-третьих, о чем, возможно, я должен был упомянуть раньше, - это особый совет очень благородной дамы, которую я имею честь называть своей покровительницей.¹⁶

Но главные герои никогда не рассуждают в таком исключительно благоразумном ключе. Они говорят не о марксистской или самуэльсоновской, а о смитианской экономике. Однажды я ответил одному экономисту-самуэльсонианцу, который предположил, что остальные шесть главных добродетелей могут быть поглощены Благоразумием как функцией U = P [Любовь, Справедливость, Мужество, Воздержание, Вера, Надежда], спросив его, женат ли он. Он признался, что женат. "А не окажете ли вы честь своей жене, - спросил я, - сказав: "Я совершенно убежден, что наш брак очень сильно прибавит мне счастья"?". Он понял, в чем дело. Он должен просто любить - это отдельное дело, в котором счастье возлюбленной побеждает все. С богословской точки зрения, такая любовь - дело благодати, агапэ. Как и лучшие герои Адама Смита, главные персонажи романов Остен и разговоры об их поведении всегда смешивают благоразумие с простой любовью, справедливостью, воздержанностью и нравственным мужеством. Во всяком случае, к последним страницам главные герои все-таки достигают такого восхитительного этического равновесия. Они борются за этическое равновесие, что и является единственной драмой.

Итак, Остин одобряет и разум, и чувствительность, как и Сэмюэл Ричардсон в романе "Памела, или Вознагражденная добродетель" (1740), а позднее Манцони и Ибсен. Среди традиционных главных добродетелей они превозносят, то есть, и благоразумие, и любовь. Именно такие добродетели почитаются большинством мужчин и всеми женщинами буржуазии. Джейн Остин здесь поразительно буржуазна, понимая это слово как похвалу, а не просто как еще одно слово для обозначения "вульгарного и жадного".

В цивилизации, уважающей бизнес, - а я предполагаю, что Джейн Остин стояла, улыбаясь, у ее дверей, - буржуа высоко ценит свое чувство. Не делая это целью своей жизни (если у него есть еще и здравый смысл), он выстраивает стратегию, хотя и не всегда правильно. Стратегией занимаются генералы (греч. strategos - "полководец"). Западная буржуазия увлекается "Искусством войны" Сунь-цзы (ок. V в. до н.э.), увлеченно читая его в самолетах, поскольку в нем главной добродетелью генерала/генерального директора считается не аристократическое мужество, а буржуазное благоразумие:

11. Древние называли умным бойцом того, кто не только побеждает, но и добивается победы с легкостью.

12. Поэтому его победы не приносят ему ни славы мудрости, ни похвалы мужества.

13. Он выигрывает свои сражения, не совершая ошибок.¹⁷

Франсуа Жюльен в 1996 г. писал, восхваляя такое древнекитайское военное и западное буржуазное представление о достижении успеха в войне или бизнесе путем манипулирования зарождающимся течением - не дожидаясь, пока потребуется героическая добродетель, когда события внизу будут развиваться с неостановимой силой. Жюльен отмечает, что такой буржуазный образ жизни благоразумен и эффективен. Но в западном понимании он негероичен. Искусство войны" - это не героические жесты, а, по выражению Жюльена, "эффективность".

Однако за отсутствие героизма, продолжает Жюльен, "приходится расплачиваться. . . . Противостояние миру [в греческом и западном стиле] - это способ освободиться от него. . . . [Оно обеспечивает] содержание героических историй и ликования [и, как он отмечает в другом месте, трагедии, которая в техническом греческом смысле отсутствует в китайской традиции]. . . . Через сопротивление мы можем проложить путь к свободе"¹⁸ Он утверждает, что китайские мудрецы объясняли более подробно, чем Макиавелли из "Князя", как быть успешным тираном. С этой точки зрения не случайно, что культура, подарившая нам истории о Прометее, Ахилле и Антигоне, дала нам также идею, пусть и несовершенную, свободы. Трагедия, безнадежное мужество - Роланд на перевале Ренсвальс, штурм форта Вагнер 54-м Массачусетским полком, голландский батальон, если бы только он действовал мужественно в Сребренице в 1995 году, - это выбор свободного человека.

В более древней западной традиции честь достается аристократическому жесту Ахилла, а не подозрительной буржуазной хитрости Одиссея. Добрый буржуа у Остин тоже обладает чувством и будет любить, пусть и не всегда с умом. Но в романах Остин героическая добродетель не нужна. События не несутся по течению с неостановимой силой. Обратите внимание, как невозможны в романе Остен легкомысленно-аристократические, ахиллесовы чувства. Ответственность, честь/честность (в буржуазном смысле - держать слово) и, прежде всего, "приятность", качество, вызывающее восхищение, доминируют на сцене. Не довлеет над героизмом "мальчишеская газета". Несомненно, братья Остин - морские офицеры - проявляли героизм, когда это требовалось, и призывали своих людей снова идти на прорыв. Без физической храбрости вряд ли можно было дослужиться на флоте Его Величества до звания адмирала флота, как это сделал Фрэнсис (бедному Чарльзу пришлось довольствоваться званием контр-адмирала).

Большая армия и особенно большой флот времен Остен обеспечивали квазиаристократическую карьеру сыновьям низшего дворянства и высшей буржуазии. Историк Питер Эрл полагает, что непрекращающиеся британские войны на протяжении всего XVIII века вплоть до 1815 года, финансировавшиеся за счет оттока средств по голландскому образцу и эффективной налоговой системы, "обеспечили полезную нишу для младших сыновей джентльменов, и эта тенденция в конечном итоге... способствовала развитию снобизма. Эрл утверждает, что в течение XVIII века антибуржуазные чувства среди дворянства и высшей буржуазии не ослабевали, а усиливались. Аналогичная псевдоаристократизация средних классов с аналогичными последствиями в виде отмены преклонения перед деловой цивилизацией происходила в Европе в XIX веке в гораздо больших масштабах, как побочный эффект подготовки офицеров для гигантских, оснащенных железными дорогами армий того времени, быстро мобилизуемых, как это было в августе 1914 года. Германская армия во Второй мировой войне (да и в Первой тоже), пишет военный историк Р.А. Паркер, "отличалась высоким качеством руководства ... как среди офицеров всех уровней, так и среди сержантского состава". Престиж армии означал, что кадры армии военного времени формировались из людей с высоким потенциалом".²⁰ То же самое можно сказать о японской армии и флоте к 1930-м годам. Сформировавшись за более короткий период времени, но имея полезный опыт мифа о самураях, она была мобилизована на основе того же крайне небуржуазного представления о том, что необходимо героически завоевать Lebensraum, в случае Кореи, Тайваня, Маньчжурии, Индонезии, "увеличить экономические ресурсы и сделать их безопасными", как выражается Паркер (не понимая экономической нелогичности этого выражения), путем применения насилия, а не буржуазных достоинств обмена.²¹

Но в социальном мире Остен самой необходимой добродетелью, как в королевском флоте, так и в любом флоте, который собирался преуспеть в эпоху, когда военный корабль был очень сложной организацией, самой совершенной из существующих машин, была буржуазная добродетель благоразумия - то есть тактика и стратегия, или теория игр, как выражается Чве. От морских офицеров ожидалось, что они сделают все возможное, а в случае неудачи их расстреливали, чтобы подбодрить остальных. Но помимо необходимой храбрости в прорыве или на квартердеке, от них ожидали благоразумия. В отличие от принятой в то время аристократической практики управления полком в армии, управление большим парусным военным кораблем требовало строгого соблюдения привычных в коммерции процедур. Капитан корабля должен был заботиться о провизии, никогда не пропускать приливы и отливы, умело ориентироваться, избегать подветренных берегов. Со времен Пиписа в конце XVII века все офицеры Королевского флота должны были иметь опыт работы на нижних палубах, начиная с мичманов в раннем возрасте (братья Джейн, моряки, ушли в море в двенадцать лет). В армии ничего подобного не требовалось. Хотя в эпоху паруса рождение и социальное положение человека имели значение для продвижения по службе (Фрэнсис Остин получил свое продвижение по службе отчасти благодаря влиянию Уоррена Гастингса), здесь не было прямой покупки комиссий и повышений, как это практиковалось в британской армии до 1871 года. На море не допускалось ни дикой зарядки пушек, ни разбрасывания дорого обученной жизни на бесполезные, но героические поступки, ни подвергания опасности победы флота Его Величества стоимостью 105 тыс. фунтов стерлингов (420 млн. долл. в современном исчислении), будучи неумным, чересчур склонным к самонадеянности штурманом или безрассудным, слишком аристократичным бойцом.

Джейн Остин и Адам Смит, как утверждает литературный критик Элси Мичи, в основном занимаются вопросами как хорошего, так и плохого, что может произойти в результате обладания богатством и преследования интересов. Стратегия - это иногда хорошо, утверждают и Остен, и Смит, но не всегда, если при этом приходится жертвовать совестью. "Изменения в изображении богатой женщины при переходе от "Гордости и предубеждения" к "Мэнсфилд-парку" и "Эмме", - пишет Мичи, - показывают, что Остен борется с амбивалентностью, которую мы находим в работах Смита: ощущение того, что в коммерческой культуре стремление к богатству может быть как полезным, так и вредным, и необходимость найти способ признать и принять универсальность таких корыстных побуждений и в то же время представить психологические и социальные механизмы, которые будут держать их в узде"²² Конечно. И Смит с либеральной стороны, и Остин с консервативной стороны беспокоились о смысле и разумности.

В этическом плане наиболее удивительным является то, что Джейн не является христианской писательницей. Ее персонажи, как главные, так и второстепенные, мало что говорят о своем англиканском христианстве. Надежда, вера и любовь к Богу - вот "христианские" добродетели, или так утверждали христиане с древнейших времен, не утруждая себя тем, чтобы проявлять их на практике. Но неоклассицизм XVIII века поставил религию на место, не доходя, как правило, до атеизма, который стал столь распространен столетие спустя среди передовых мыслителей, таких как Харди, Золя или поздний Дарвин. Однако даже в контексте XVIII века Остин удивительно легко обращается с трансцендентным. Она была дочерью священнослужителя, за ней ухаживали священнослужители, она была сестрой двух священнослужителей, а также тетей или двоюродной бабушкой священнослужителей. Как сказал мне один друг, "в романе Остин нельзя плюнуть, чтобы не попасть в англиканского священнослужителя". Но она редко упоминает Бога, и во всех ее книгах официальное слово, обозначающее англиканского священника, - "священник" - используется только один раз.²³ Правда, в OED по поводу слова "священник" отмечается, что "в XIX веке [оно] было более распространено в английском региональном [то есть северном] употреблении", то есть на севере, где сохранилась крошечная группа английских католиков, пополняемая ирландскими иммигрантами, что может объяснить его отсутствие в южных романах Остин. Позднее оно стало "ассоциироваться с церковными и англокатолическими кругами". Но в этом-то и дело: Остен - "широкая церковь", ничего похожего на англокатоликов, не говоря уже о евангелистах, и мало что говорит о своей вере.

О том, что Остин не отличалась религиозным пылом, мы знаем не только из ее преимущественно арелигиозных романов. (Героиня романа "Нортенгерское аббатство", правда, немного христианка, но лишь для того, чтобы оттенить языческие нелепости готического романа). Остин явно не была энтузиасткой - слово, которое в то время как раз переходило под влиянием новой романтической риторики от стандартного значения XVIII века "безумная невоздержанность" к современному религиозному и светскому значению "восхитительная, хотя и несколько преувеличенная верность". Англикане были умеренными, но не евангелистами. Остен пишет племяннице, советуясь с ней по поводу жениха: "А что касается того, что есть какие-то возражения по поводу его доброты, опасности того, что он станет евангелистом, то я не могу этого допустить. Я ни в коем случае не убеждена, что мы не должны все быть евангелистами, и, по крайней мере, убеждена, что те, кто таковыми являются по Разуму и Чувству, должны быть самыми счастливыми и безопасными"²⁴ Обратите внимание на смешение Разума и Чувства, чувства и чувствительности, что свидетельствует о полном непонимании Остен сути несмешанного евангельского нрава, Веры прежде всего. Остен, отмечает историк литературы Майкл Уилер, "избегает той пылкой религиозности, которая характерна для многих религиозных произведений ее времени"²⁵ Уотерман доказывает важность "глубоко влиятельного труда Уилберфорса [Уилберфорс из движения против рабства] "Практический взгляд" (1797), который (в сочетании с ужасным потрясением Французской революции) почти в одиночку вернул "высшие и средние классы" к христианству. Между взглядами на религию и церковь, представленными в романах "Нортенгерское аббатство" (начат в 1798 г.) и "Мэнсфилд-парк" (написан в 1811-1812 гг.), существует огромная разница"²⁶ Да: как я уже сказал, Остен была консерватором. Ревностная религиозность отсутствует.

Три добродетели из классической и христианской семерки, которые отсутствуют у Остин - трансцендентная надежда, вера и любовь к Богу, - те же самые, что отсутствуют у Адама Смита. (Судя по всему, Остин поняла суть Смита лишь косвенно, если вообще поняла. В значительной библиотеке ее отца, состоящей из пятисот книг, возможно, содержалась одна из двух книг, изданных Смитом. Уотерман, подробно исследовавший вопрос о тираже "Богатства народов", сомневается в этом). То есть она не романтическая писательница, хотя и занималась исключительно романтикой в ее современном понимании "дел сердечных". Она не берет искусство за образец жизни, не возносит художника на одинокую вершину героизма, не поклоняется Средневековью, не берет на вооружение другие антибуржуазные темы Новалиса, Брентано, Вальтера Скотта и последующих романтиков. Ее "Нортенгерское аббатство", повторяю, впервые написанное, судя по всему, в том же году, что и "Лирические баллады" Кольриджа и Вордсворта, было широкой пародией на более ранний и проторомантический готический роман. Сентиментальная революция 1770-х годов в Англии, вдохновленная Руссо и восходящая к роману Генри Маккензи "Человек чувства" (1771 г.), предвосхитила немецкий роман. Романтизм 1800 года возродил разговоры о надежде и вере, о любви к искусству, природе или революции как о необходимом трансцендентном в жизни людей. Но Джейн ничего этого не хотела, ни евангелического христианства, ни романтического язычества. В крикетных терминах, соответствующих ее южным деревням того времени, она была средней и легкой, играла консервативные удары с задней ноги, спокойно передвигаясь по полю, изредка блестяще проскальзывая на дальнюю ногу.

Остен - дворянка, а не буржуа. Тем не менее, она дает образец хорошей буржуазности - не одного только чувства, но в сочетании с рассудительностью; не одной только приветливости, но и благоразумного брака. "Я считаю, что каждый человек, - заявляла она в письме 1808 года, - имеет право жениться один раз в жизни по любви, если он может"²⁷ Но следите за балансом, дорогие. Правда, как я уже говорил, в своих законченных романах она не упоминает ни биржевых маклеров, ни владельцев мельниц. Однако еще долго после ее смерти она занимала особое место в этическом воспитании англоязычного буржуазного мира, как, например, ее апофеоз в 1930-х годах в руках английских критиков Ф.Р. и Куини Ливис.

Многих из ее самых преданных читателей это насторожит, но именно такие люди нужны в нашем обществе, проверяющем торговлю, - ее крупные представители, то есть те, кто не следует за марксистскими и самуэльсоновскими экономистами, как это часто делают ее мелкие представители, полагаясь только на благоразумие.

Глава 19. Адам Смит демонстрирует буржуазную теорию в ее лучшем этическом проявлении

Другим, более условным примером буржуазной переоценки является шотландский профессор моральной философии Адам Смит (1723-1790). Большинство экономистов, а также люди с Уолл-стрит, носящие галстуки Адама Смита, понимают его совершенно неправильно.

Проект Смита, характерный для XVIII века, заключался в создании этики коммерческого общества, "борющегося, - повторяет Мичи, - с ощущением того, что в коммерческой культуре стремление к богатству может быть как полезным, так и вредным". Коммерция, отмечает экономист Альберт Хиршман в книге "Страсти и интересы" (1977 г.), впервые стала восприниматься как приятная, как выражались французы в XVIII веке, doux, sweet. Это "видится" служило для защиты буржуазного поведения, например, открытия новой торговли перцем или изобретения нового водяного колеса, от обычных нападок со стороны других буржуа, стремящихся к монополии, поддерживаемой государством, или аристократов, стремящихся оставить все как есть, или крестьян или пролетариев, стремящихся получить часть товара по чаевым, подаркам или краже из богатств купца или аристократа.

В одном из ранних сочинений, которое не вошло в издания "Сочинений" после 1741-1742 гг., Дэвид Юм предложил свой проект для эпохи: "Я воспользуюсь случаем... чтобы сравнить различные положения в жизни и убедить тех из моих читателей, которые занимают среднее положение, удовлетвориться им, как наиболее подходящим из всех других. Они составляют наиболее многочисленное сословие людей, которое можно считать восприимчивым к философии, и поэтому все рассуждения о нравственности должны быть обращены главным образом к ним"¹.

На самом деле Юм в своем сочинении не делает такого обращения. Заметив, что добродетель дружбы естественна для буржуазии, что вполне справедливо, он переходит к восхвалению художников и ученых, упуская из виду свою многочисленную аудиторию из среднего сословия. Его апория (как сказали бы профессора риторики) предвосхищает ту пропасть, которая разверзлась в Европе столетие спустя между буржуазией и ее детьми la vie bohème, и особенно сыновьями. Главное, что бросается в глаза в эссе Юма, - это неосуществленное предложение создать дискурс морали для буржуазии.

Адам Смит осуществил то, что предлагал его друг Юм. Никакой апории здесь нет. Почти во всех своих опубликованных и неопубликованных работах Смит намеревался разработать этику коммерческого общества, общества среднего достатка. Авторское намерение, правда, не то же самое, что авторское достижение. Можно со всей энергией и искренностью намереваться написать Великий американский роман, но намерение не имеет никакого значения для того, чтобы прочитать его таким, каким он, к сожалению, является на самом деле. И все же Смит осуществил свое намерение, хотя это достижение долгое время оставалось непонятым его детьми и внуками среди экономистов, социологов и философов-этиков. Его умеренная риторика слишком холодная, разумная и буржуазная, в духе Сунь-Цзы или Джейн Остин, чтобы сработать, добиваясь расположения молодежи, против горячей и аристократической риторики Руссо или Маркса. Хотя он безошибочно определил свое намерение, его достижение было заслонено последующим ростом утилитаризма и реакцией на него во время измены клерикалов после 1848 года.

Сказать, что Смит создавал этику для коммерческой эпохи, не значит сказать, что он восхищался всеми этическими и политическими излишествами буржуазии. Экономисты часто подобным образом "тэтчеризируют" Смита, вчитывая в единственную брошенную реплику о "невидимой руке" целую экономическую философию, основанную исключительно на благоразумии и бентамизме: "Рынки всегда эффективны, - с мальчишеской уверенностью заявляют экономисты, - поэтому они служат моделью для всей общественной жизни". Всегда. Продавайте детей.

Против такого простодушия Смит написал в 1759 году "Теорию нравственных чувств". Мало кто из экономистов и их противников заглядывал в нее. И хотя ее можно рассматривать как основополагающий текст западной социальной психологии, мало кто из социальных психологов ее читал. Первое предложение книги гласит: "Как бы ни был эгоистичен человек, в его природе, очевидно, есть принципы, которые интересуют его в судьбе других людей и делают их счастье необходимым для него, хотя они не получают от него ничего, кроме удовольствия видеть его"². Далее Смит прямо и подробно обличает Гоббса и Бернарда Мандевиля за их зависимость только от благоразумия и сведение всех побуждений к простому эгоизму в стиле Люси Стил.

Тем не менее, в северо-западной Европе к середине XVIII в. пруденциальные аргументы, часто в простодушной форме, стали пользоваться заметно большей популярностью, чем в века мужества и веры. Поэтому через семнадцать лет после "Теории нравственных чувств", в "Богатстве народов", Смит привел аргументы против превышения буржуазного своекорыстия, например меркантильной системы защиты, в крутом, своекорыстном наставлении, как вопросы "полиции", то есть политики, то есть благоразумия. Он, например, предупреждал, что интересы купцов и фабрикантов "всегда в некоторых отношениях отличаются от интересов общества и даже противоположны им".³ Поэтому Смит не рекомендовал править буржуазии и фактически поддерживал традиционную политику помещичьих классов. В то время "Богатство народов" читалось как атака скорее на буржуазные схемы, направленные на достижение монополии с помощью правительства (которая вечна), чем на навязчивую социальную инженерию со стороны правительства (которая ожидает двадцатого века), как в письме Хью Блэра к Смиту от 3 апреля 1776 года: "Вы оказали большую услугу миру, разрушив всю заинтересованную софистику купцов, которой они опутали весь предмет торговли"⁴ "Шум и софистика купцов и фабрикантов, - заявил Смит, - легко убедили [остальное общество], что частный интерес части, причем подчиненной части общества, является величайшим интересом целого"⁵.

Так было и с протекционизмом, будь то аристократический, буржуазный или пролетарский, вплоть до наших дней. Дени (или Дионисий) Папен (1647 - ок. 1712 г.) в 1688 г. усовершенствовал идею голландца Христиана Гюйгенса о паровой машине - "Паровые цилиндры, - отмечал он, - могут быть использованы для самых разнообразных целей" - и, как предполагается, построил в 1707 г., за столетие до Роберта Фултона, пароход с боковыми веслами (есть некоторые сомнения, что он действительно это сделал, но теорию он приобрел десятилетиями раньше и, несомненно, в то время приобрел некий вид судна, представляющий угрозу для корыстных интересов). Лейбниц был впечатлен и поддержал ходатайство Папена перед курфюрстом о разрешении спуститься на пароходе по реке Везер до Бремена. В разрешении было отказано. Возможно, сам курфюрст подстрекал речников напасть на судно и уничтожить его, что они и сделали. Папену удалось спастись в Англии. Американский профессор, прочитавший переписку Папена и Лейбница, возмущенно писал в номере журнала Scientific American за 1877 год, что Папен "подвергался преследованиям из-за вреда, который, по мнению невежественных и завистливых людей, его изобретения нанесут промышленности страны"⁶ В Америке 1877 года, за некоторыми поразительными исключениями, такими как законы Джима Кроу, которые только предстояло ввести в действие, невежественные и завистливые люди не имели преимущества в экономике.

Подобная защита существующих интересов от созидательного разрушения была обычным делом в древности. Рама для чулок Уильяма Ли была отклонена королевой Елизаветой, а затем Яковом I на том основании, что она нанесет ущерб индустрии ручного вязания. (В конце концов, возможно, отсутствие патента было и к лучшему, по сравнению, скажем, с жесткой монополией Уатта на паровой двигатель полтора века спустя или монополизацией Эдисона три века спустя. Вязание на машинах фактически распространилось в слабой в гильдиях Англии, а со временем и во Франции). Люди в добентамской Европе видели в государстве лишь инструмент интересов, ничего общего с бескорыстным органом, и уж точно не инструмент прогресса. А когда оно пыталось стать инструментом прогресса, как в случае с хронически вмешивающимся французским государством, то часто делало неправильный выбор, руководствуясь ошибочными теориями и монопольными интересами.

Поэтому более современное понятие "государство против монополии" (понятие, разработанное в конце XIX в. историком права Гербертом Ховенкампом, который называет его первым движением "право и экономика") в 1776 г. рассматривалось как ошибка.⁷ Представление о том, что ганноверское государство может быть "противодействующей силой" монополии, показалось бы шотландцу XVIII в. просто смешным. Ведь, как неоднократно подчеркивал Смит в своей книге об интересах, государство изначально создало монополии. С тех пор государство не стало менее искусным в создании преимуществ одной группы граждан перед другой. Буржуазный меркантилизм, на который жаловался Смит, по-прежнему процветает в призывах покупать американское, в защите гигантских ферм в Северной Дакоте, выращивающих свекловичный сахар, или в сотнях профессий, защищаемых лицензиями, выдаваемыми государством.

Адам Смит хорошо знал эти интересы и потратил последнюю треть своей книги 1776 года на борьбу с ними. Но он знал и другую правду - о силе ярости, и знал, что клерикалы могут играть историческую роль во благо или во зло независимо от интересов того или иного сектора или социальной группы. С тех пор частные интересы неоднократно пытались восстановить меркантилизм, используя свое влияние на государство, чтобы продлить в соответствии с Законом о защите Микки Мауса 1998 года срок действия авторского права с жизни создателя плюс пятьдесят лет до жизни плюс семьдесят лет, передав его от нынешних потребителей далеким и ныне богатым и праздным наследникам давно умершего Уолта Диснея, за счет эффективного использования изображений и песен в настоящем. Компания Myriad Genetics запатентовала в середине 1990-х годов встречающиеся в природе гены BRCA1 и BRCA2, сигнализирующие о высокой вероятности развития рака молочной железы, и в США получила возможность преследовать исследователей и компании, пытающиеся найти усовершенствования. Предвидение Уильямом Мердоком железнодорожного локомотива в начале 1780-х годов было уничтожено тем, что Боултон и Уатт получили конкурентный патент на ту же идею, залезли в свои глубокие карманы и впоследствии не использовали и не лицензировали эту идею.⁸

Однако в буржуазную эпоху даже человек с мешками золота не мог так часто, как в былые времена, откладывать улучшение положения. Роберт Фултон (1765-1815) в начале 1810-х годов добился от законодательного собрания штата Нью-Йорк монополии на все паровое судоходство в штате, а затем распространил свой успех на весь трансаппалачский запад, подкупив законодательное собрание территории Новый Орлеан - как тогда, так и сейчас это было несложно. Однако к 1817 г. федеральные суды разорвали монополии, принадлежавшие наследникам Фултона, как нарушающие Конституцию: по их мнению, только Конгресс может предоставлять межгосударственные монополии.⁹ Поэтому мы должны, как сказал Смит, и мы это сделали, использовать нашу риторику против "назойливой настойчивости частичных интересов"⁰ Действительно. Долой корпоративное благосостояние! Преодолеть подкуп Конгресса корпорациями Walt Disney и Myriad Genetics! Не позволяйте монополиям использовать "регулирование", "безопасность потребителей" и "вознаграждение за исследования" в качестве инструментов для блокирования входа на рынок! Не будьте обмануты! К печатным станкам, граждане!

Однако в наше время большей опасностью, чем коррупция самой буржуазии, хотя и реальной, стало навязывание неоаристократических или неохристианских представлений о должном месте бизнеса, выраженных в форме национализма или социализма, империализма или расизма. Такие представления в ХХ веке привели к массовым убийствам людей, массовым нарушениям свободы и массовому обнищанию оставшихся в живых: Муссолини, Ленин, Сталин, Гитлер, Франко, Тодзио, Мао, Кастро, Хо Ши Мин, Пол Пот, Нкрума, король Сауд, Саддам Хусейн, Ким Чен Ын - удручающий список. Корпоративное благосостояние и система патентов и авторских прав, напротив, пока подарили нескольким хорошо устроившимся людям всего лишь семь домов. Раздражает. Достойно возмущения. Заслуживает внимания ее способность в эпоху международного навязывания нелиберальной идеи "интеллектуальной собственности" закрыть доступ к лучшему. И все же современный меркантилизм не был массовым убийством, каким были националистические, социалистические или просто бандитские режимы. По сравнению с принудительной лояльностью государству, поддерживаемой полицией и солдатами, мерзкая международная корпорация в социальном воображении левых выглядит дилетантом в своем стремлении получить больше добровольных клиентов для своих паровозов и пароходов, гамбургеров и спортивной обуви.

Поумнейте, говорил Смит в "Богатстве народов". Проявите благоразумие в национальном масштабе, чтобы компенсировать частные интересы подчиненной части общества. В 1600 г. никому в Англии, а тем более в явно не буржуазной Шотландии времен Марии или ее сына Якова VI, или даже в 1660 г. при ее правнуке Карле II не пришло бы в голову написать двухтомное "Исследование природы и причин богатства народов", рассматривающее нацию как разумный проект самосовершенствования буржуазного общества и особенно его беднейших членов. (Тем не менее в 1662 г. Питер де ла Корт написал книгу "Интерес к Голландии", ставшую бестселлером, в которой защищал политику свободной торговли и республиканское правительство Соединенных провинций. Голландцы были первыми.) К XVIII веку риторическая почва в Европе сместилась, и Смит расположился на новой земле. Новое буржуазное общество, которое теоретизировал Смит, было прагматичным, благоразумным, не утопичным и настороженно относилось как к государственной власти, так и к монополиям - то есть оно было скорее голландским и шотландским, чем французским и немецким в своем Просвещении. Он знал, по словам Луи Дюпре, "то, что знал Вольтер" и что часто забывали его французские потомки, "как мало разум управляет человеческим поведением"¹¹ (Вольтер, несмотря на свое восхищение Англией, считал идеалом Китай, где мандарины управляют страной с помощью разума - типично французское представление, которое уже ко времени Вольтера имело долгую историю при Бурбонах).

Даже самая благоразумная из двух книг Смита посвящена не только благоразумию. Например, в "Богатстве народов" выражается сочувствие естественному праву распоряжаться своим трудом, помимо соображений о благоразумном, повышающем доход эффекте такой политики, и возмущение против развращения, которое Смит приписывает "торговой системе" протекционизма. Благоразумие и справедливость, политика и негодование - все это вместе подталкивает Смита к нападкам на законы, запрещающие производителям продавать товар в розницу и запрещающие фермерам продавать зерно удаленным посредникам. "Оба закона были явным нарушением естественной свободы, а потому несправедливы; и оба они были столь же неполиткорректны [то есть столь же неосмотрительны], сколь и несправедливы"¹².

Особое возмущение Смита вызывали ограничения права рабочего на использование своего труда по своему усмотрению. Английские (не шотландские) законы о расселении и переселении, которые он понимал как попытку предотвратить подавление бедняков местными системами помощи, должны были заставить бедняков вернуться в приходы, где они родились, - буквально вывезти и переселить их, очистив по социальному классу. Есть сомнения в том, что это действительно имело место в широких масштабах. Но это неважно: Смита возмутило посягательство на свободу бедняка. "Удаление человека, не совершившего никакого проступка, из прихода, где он решил проживать, является очевидным нарушением естественной свободы и справедливости. . . . Вряд ли найдется в Англии бедняк в возрасте сорока лет, рискну сказать, который не чувствовал бы себя в какой-то части своей жизни жесточайшим угнетенным этим дурно придуманным законом".¹³ В Китае сегодня существует такая же нелиберальная система. Сравните нелиберальные законы против нелегальных иностранцев, работающих на полях Джорджии или в детских садах Нью-Йорка.

"Собственность, которую каждый человек имеет на свой собственный труд, - писал Смит, - как она является первоосновой всех других видов собственности [как говорил Локк в 1689 г.], так она является самой священной и неприкосновенной. Достояние бедняка заключается в силе и ловкости его рук; и препятствовать ему использовать их... так, как он считает нужным, без ущерба для своего ближнего, является явным нарушением этой священнейшей собственности"¹⁴. Сравните регулирование свободно заключаемых сделок в сфере занятости с целью защиты профсоюзных деятелей от непрофсоюзных, например, путем установления минимальной заработной платы (в отличие от более выгодного плана предоставления налогового вычета на заработанные доходы). Заметим, что слово "священный" этот незлобивый христианин употребляет дважды в одном и том же предложении. Учитывая столь ярый эгалитаризм, неудивительно, что в последнее время Смит стал востребован левыми политиками.

Иными словами, даже в книге о благоразумии, как уже давно утверждает философ Самуэль Флейшакер (занимающий видное место среди тех, кто утверждает, что Смит - левый), Смит рекомендует для коммерческого общества этическую активность, выходящую далеко за рамки благоразумия.¹⁵ Смит - не Мандевиль, не Джереми Бентам, не судья Ричард Познер. Справедливость и умеренность, а также любовь и мужество тоже должны присутствовать. Но, как и у Остин, и как у Джонсона, не охваченного общим энтузиазмом к пышной славе, добродетели не являются героическими или святыми. Политолог Кристофер Берри утверждает:

Если досовременный взгляд видел угрозу добродетели и свободе в безграничной неконтролируемости телесных желаний человека, то современный смитианский либерализм приспосабливается к этим желаниям. Добродетель в значительной степени одомашнивается или приватизируется. . . . При таком понимании ни добродетель, ни свобода не требуют сверхчеловеческих качеств, а являются задачами, в которых участвует каждый человек и к которым каждый человек способен [таким образом, смитовский эгалитаризм]. . . Они менее исключительны, чем классические версии, которые, по сравнению с ними, являются элитарными и сексистскими.¹⁶

Так в добродетели вводится социальная телеология. Добродетели - это добродетели среднего рода Юма, а не титанических героев - это противоречит мнению, что "добродетель" может быть достигнута только hoi aristoi, а остальным следует заткнуться и довольствоваться жалкой, рабской жизнью. Смит и Юм считают, что достаточно экономики и государства, состоящего из людей среднего достатка, обладающих средними добродетелями.

Смит и его друзья проявляли буржуазный характер, например, в просторечии называя друг друга "мистер", а не "доктор", как доктор Смит.¹⁷ (степень доктора философии Смита была почетной и присваивалась условно университетом Глазго во время его профессорства там). Смит был склонен к "тайной благотворительности", что является наиболее буржуазной наклонностью.¹⁸ Герцог Баклюх, в свите которого Смит путешествовал по континенту в 1764-1766 годах, восхищался его "всеми частными добродетелями", которые аристократ счел бы вполне подходящими для буржуа.¹⁹ Согласно представлениям XVIII в., общественные добродетели, т.е. политические добродетели, должны были проявляться в основном у аристократов.

Из семи основных достоинств классической и христианской теории Адам Смит уделял особое внимание трем. Три его книги - две опубликованные и одна задуманная - соответствуют этим трем. Благоразумие - главная, если не единственная, добродетель, рассматриваемая в "Богатстве народов". Воздержание - главная, если опять же не единственная, добродетель, рассматриваемая в "Теории нравственных чувств". А справедливость должна была быть рассмотрена в проектируемом "Трактате о юриспруденции", форму которого мы можем представить по подробным записям студентов Смита на курсах, читавшихся на его кафедре моральной философии в 1762-1763 и 1766 годах.

Как и у Аристотеля и Канта, смитианская модель отличается от модели раннего Юма/Бентама/современного экономиста наличием, помимо животных страстей, второго и третьего мотивирующего принципа. Это социально обусловленная этика (справедливость, повеление другим) и индивидуальная совесть (воздержанность, или то, что Смит чаще называл "самообладанием"). Как в отдельном человеке, так и в полисе, о чем подробно рассуждал Платон в "Республике". В этой модели утверждается, что нет других способов, кроме трех добродетелей - благоразумия, справедливости и воздержанности, с помощью которых страсти в полисе могли бы быть удовлетворительно преобразованы в поведение.

Рисунок 3. Платоновская/Смитианская/Хиршмановская социальная модель.

Альберт Хиршман знаменито охарактеризовал подобный выбор как "выход, голос и лояльность", распределенный так, как показано на рисунке. Если вам не нравится, например, последнее предложение о необязательной американской войне, вы можете пойти по одному из трех путей. Вы можете выйти из политического сообщества, умыв руки и переехав в Ванкувер. Или вы можете высказать свое мнение в суде, в газете и на избирательных участках, чтобы изменить политику. Или же можно уйти в тишину личной добродетели, сдерживая свою неприязнь, видя в политике достоинства, сохраняя верность полису или партии. Платоновско-смитианская модель здесь относится к тому же жанру, что и у Хиршмана, и имеет тот же смысл. Она заключается в том, что выход, или благоразумие, - не единственный вариант, который должна рассматривать социальная наука в понимании того, как управляются страсти.

Обе модели противоречат марксистам и самуэльсонианцам среди экономистов, которые отвергают голос и верность, справедливость и воздержанность в пользу только благоразумия. Иными словами, страсти - не единственные побудительные мотивы человека. В отличие от кошек и травы, которые тоже благоразумны, люди открыты для разума и риторики.²¹ В противном случае Смиту не было бы смысла долго писать о глупости меркантилизма или империи, как Хиршману в молодости писать против политики Всемирного банка в отношении Латинской Америки. То есть баланс сил - не единственный ограничитель человеческих страстей.

"Реализм" во внешней политике, например, требует, чтобы мы думали только о страстях, а затем только в благоразумных терминах. Будьте жесткими, рекомендует он, и "реалистичными". Но при этом игнорируются привычки и законы народов, гражданский республиканизм, который может оправдать хорошее поведение. А к этическому и, что еще хуже, к риторическому каналу он относится с пренебрежением, называя его "проповедничеством". Немецкий писатель Элиас Канетти отмечал в своем журнале в 1943 году:

Нет ничего более безыскусного [действительно, в старом, буквальном смысле этого слова], чем реализм кабинетов и министров, за исключением диктаторов, которые считают себя еще более реалистичными. В борьбе с застывшими формами веры просветители оставили в неприкосновенности одну религию, самую абсурдную из всех - религию власти. . . . На месте умирающей религии любви, над которой оно насмехалось с силой и остроумием [так у Ницше], ... оно объявило: Бог есть власть, и тот, кто ею обладает, - его пророк.²²

Так, например, чикагский экономист Джордж Стиглер (1911-1991 гг.), ярый сторонник так называемых рациональных моделей политики, всегда был против того, чтобы его друг и коллега Милтон Фридман исходил из того, что люди открыты для разума, а значит, причины стоит приводить. В начале 1970-х годов в Чикагском университете я подслушал дружеский спор Стиглера и Фридмана в кофейной комнате здания социальных наук именно в таких выражениях. По сути, они говорили следующее:

ФРИДМАН. Я пытаюсь убедить американцев принять свободную международную торговлю.

СТИГЛЕР. Мильтон, ну ты и проповедник! Забудьте об убеждении. Люди следуют своим страстям и интересам.

ФРИДМАН. Я преподаватель, Джордж, и я верю в убеждение.

СТИГЛЕР. Поменьше экономить!

Примерно в 1990 г. я принял участие в небольшой конференции студентов, изучающих международные отношения на основе рационального выбора, которая проходила в Центре перспективных исследований в области поведенческих наук, этом бастионе социальной науки, основанной только на благоразумии. Меня пригласили, думаю, из-за моей репутации жесткого историка экономики, хотя к тому времени я уже десять лет занимался риторикой. Организаторы, видимо, предполагали, что экономист Чикагской школы (каковым я был и остаюсь, с поправками) впишется в их разговорно-дешевый, теоретико-игровой "реализм". Выслушав в течение дня одно за другим мальчишеские утверждения о том, что достаточно только благоразумия, я сказал: "Но учтите, ребята, что народы разговаривают друг с другом. Их разговор имеет человеческий смысл". Смущенное молчание.

Историк экономической мысли Вивьен Браун в книге "Дискурс Адама Смита" (1994) отмечает, что разговор об этике в "Богатстве народов" обращен к мяснику, пекарю и политику, занимающимся обычными делами своей жизни. По ее словам, Смит говорит об этике "низшего порядка", о благоразумии, а не о великой душевной практике сбалансированных добродетелей, рекомендуемой в "Теории нравственных чувств".

Но действительно ли в рассуждениях Смита о морали речь идет только о благоразумии низшего порядка? Его этический стандарт для среднего класса лучше показать, чем рассказать, как, например, в его первом появлении в печати - неподписанной памятке другу-буржуа, написанной в 1758 г., когда в возрасте тридцати пяти лет он завершал работу над "Теорией нравственных чувств":

В память о г-не Уильяме Крауфорде, купце из Глазго

Кто к этой точной бережливости, этой прямой честности и простоте манер, столь подобающих его профессии, присоединил любовь к учебе, ... открытость рук и щедрость сердца, ... и великодушие, которое могло поддерживать ... самые мучительные телесные боли с неизменной веселостью духа, ни разу не прервав, даже до последнего часа, самую мужественную и самую энергичную деятельность в самых разнообразных делах ... откровенный и проницательный, осмотрительный и искренний.²³

Это не восхваление "прибыли независимо", "у меня есть свое, Джек" или "только благоразумие". Это восхваление буржуазной добродетели. А буржуазная добродетель, по его мнению, не является оксюмороном.

Глазго 1750-1760-х гг. был подходящим местом для создания теории свободной торговли, считает Дугалд Стюарт, младший современник и первый биограф Смита.²⁴ Смит был хорошо знаком с предпринимателями. Он осознал целесообразность разработки этики благоразумия, справедливости и воздержанности для коммерческой эпохи, выходящей за рамки этики меркантилизма "я - первый". Он вышел за рамки традиционного христианства - хотя Смит, будучи тем, кого сейчас называют этиком добродетели, имеет в себе много от св. Фомы Аквинского. Он также вышел за рамки классического стоицизма, который был еще одной, пусть и более узкой, версией античной этики добродетели.

Несмотря на жуткие параллели с японским мышлением того времени, трудно представить себе труды Смита вне XVIII века в торговом квартале северо-западной Европы. Смит разделял с Кантом и многими другими представителями XVIII века готовность философствовать без гипотезы о Боге, ставя вопрос о том, как прожить хорошую жизнь без активного присутствия Бога. И Смит, и Кант отвечали: "С помощью разума". Но у Канта разум был платоновским, абсолютным, замкнутым в себе аристократизмом доказательств. Вивьен Браун отметила, что рассуждения Смита об этике были, напротив, диалогичными и открытыми. А я бы добавил, что его этика была эмпирической, зависящей от философской антропологии, которую Кант в своей этике презирал. Этика Смита, можно сказать, была аристотелевской и аквинской, или социально-психологической, заинтересованной в том, как сакральное и профанное взаимодействуют между реальными обитателями этого мира, а не идеальными рациональными существами, столь очаровательными для платоников, оккамовцев и кантовских мыслителей.

Смит, например, был одержим, как не был одержим Кант, вопросом о том, как язык и его границы вписываются в общество купцов, в отличие от старых абсолютов святого или героя. Смит был теоретиком риторики, причем явно и самосознательно. Первой работой Смита было преподавание риторики шотландским мальчикам. Он считал, что язык важен даже в экономике, и что он не является, как полагают сегодня теоретики игры, просто дешевой болтовней. Представление о том, что этическое поведение должно вытекать из внутреннего диалога с лучшим "я", названным Смитом беспристрастным зрителем, было естественным для человека, считавшего язык основополагающим. Образ театральный, зрителя и игрока. Зритель в театре или судья в зале суда слушают убеждающую речь. Кант, напротив, считал, что основополагающим является священнический и индивидуальный разум. В биографии Манфреда Кюна утверждается, что Кант был образцом английского купца, подобного шотландскому, которого поминал Смит.²⁵ Но Иммануил не был теоретиком болтливой буржуазии. Им был Адам. "Я буду покупать с тобой, продавать с тобой, говорить с тобой, ходить с тобой, и так далее".

Глава 20. Смит был не господином Максом У, а скорее последним из прежних этиков добродетели

Иными словами, Смит был в основном этическим философом, обращаясь в своих рассуждениях о морали к читателям, занимающим среднее положение в жизни. В современной литературе, начиная с Кнуда Хааконссена (1981), Чарльза Грисволда (1999) и Самуэля Флейшаккера (2004, с. xv, 48-54), утверждается, что Смит был в основном экономистом в современном, только благоразумном, антиэтическом смысле, вопреки утверждению экономистов, в которое они верили долгое время (это убеждение воплотилось в 1980-е годы в связи с Адамом Смитом). Выведение этики из Смита началось сразу после его смерти, в Великобритании, нервно реагировавшей на Французскую революцию. Чтобы уверить британские власти и британское общественное мнение в том, что новая политическая экономия не является подрывной, этика была исключена. Историк экономической мысли Эмма Ротшильд отмечает, что первое поколение посмертных интерпретаторов Смита, таких как Дугалд Стюарт и Уильям Плейфейр, старалось доказать, что Смит не был другом таких якобинских идей, как участие рабочих в политике.¹ Полтора века спустя холодная война вдохновила на подобные упущения, и, возможно, во время американского завоевания экономики страх перед радикализмом поддерживал антиэтическое прочтение Смита.

Но еще одна причина, по которой утверждение экономистов так долго принималось вопреки убедительным текстуальным и биографическим свидетельствам, заключается в том, что Смит исповедовал то, что долгое время после него считалось устаревшей разновидностью этической философии - "этику добродетели". Загадочным образом этика добродетели исчезла из академических кругов после шестого и последнего, существенно переработанного издания "Теории нравственных чувств" (1759, 1790 гг.), которая, как оказалось, была самой любимой из двух книг Смита. Начиная с 1790 г., как бы привязавшись к году смерти Смита, большинство этических теорий, практикуемых на философских факультетах, заимствованы из двух других книг, опубликованных примерно в то же время: одной Иммануила Канта (1785 г., вплоть до, например, Гарри Франкфурта 2004 г.) и другой Джереми Бентама (1789 г., вплоть до, например, Питера Сингера 1993 г.). Третья, более древняя традиция естественных прав, оказавшая влияние на Смита через Локка и Пуфендорфа, сегодня находит поддержку среди консервативных и католических интеллектуалов.² А договорные теории Руссо, Локка и Гоббса, на которые Смит не обращал внимания, дали в наше время четвертое, родственное, течение узкой этики в паре с большой политической теорией, левой или правой.³ Но пятое и, безусловно, самое древнее и широкое течение - добродетельно-этическое. Она пошла от Платона и особенно от Аристотеля в его "Никомаховой этике" (ок. 330 г. до н.э.), имела параллельные потоки в других культурах, таких как китайская и индийская, прошла через стоиков, была описана Цицероном (44 г. до н.э.) и попала в христианство к Аквинасу (ок. 1269-1272 гг.). После погружения в воду в 1790 г. она вновь возникла только в 1958 г.⁴.

Однако после Бентама и особенно после антиэтического поворота в экономике XX века, связанного с Пигу, Роббинсом, Самуэльсоном и Фридманом, большинство экономистов интерпретировали восхваление Смитом добродетели благоразумия как то, что экономисты подразумевали под добродетелью, то есть: вы делаете бесспорное добро, только делая хорошо. Как писал в 1923 году экономист Фрэнк Найт, "утилитаризм XIX века был, по сути, просто этикой власти, "прославленной экономикой". ... . . Его результатом было сведение добродетели к благоразумию".⁵ Вспомните, как Канетти осуждал абсурдную религию власти. В 1963 г. Канетти заметил, что "все мыслители, которые начинают с человеческой порочности [только одна из версий благоразумия], отличаются огромной убедительностью. . . . Они смотрят на реальность в упор и не боятся назвать ее по имени. Только потом замечаешь, что она никогда не была полной реальностью"⁶ Реалистический пессимизм Макиавелли, Гоббса, Мандевиля, де Местра, Джакомо Леопарди, Пабло Пикассо или Т.С. Элиота до того, как он нашел христианство, поначалу поражает людей проницательностью, и это все, что нужно знать. Как сказал Леопарди в первой аксиоме своего посмертного "Пенсьери": "Я говорю, что мир - это лига негодяев против людей доброй воли", и далее довольно убедительно доказывает свою правоту.⁷

Поворот в экономике в сторону благоразумия был переименован в 1930-е годы в "новую экономику благосостояния", которая пыталась строить суждения об экономике на предположении, что добродетель состоит в благоразумии, причем особая форма справедливости определяется как функция полезности при выборе между распределениями счастья между людьми. Если все люди получают или могут получить выгоду, то предлагаемая политика хороша. Это все, что вы знаете об этике. Смит, правда, восхвалял благоразумие как добродетель, особенно в своей книге о благоразумии. Например: "То, что является благоразумием в поведении каждой частной семьи, едва ли может быть глупостью в поведении великого королевства"⁸. Но в других его опубликованных книгах можно найти сотни страниц, восхваляющих и другие добродетели, особенно воздержание или, в неопубликованных "Лекциях по юриспруденции", справедливость. И даже в "Богатстве народов", как я уже отмечал, если не считать его предполагаемого героя всего лишь запутанным предшественником "Мистера Денежного Мешка" Карла Маркса или "Макса У" Пола Самуэльсона, можно найти немало этических суждений, более взрослых, чем "благоразумия достаточно" или "жадность - это хорошо"⁹.

"Макс У", напомню, - это маленькая шутка, отсылающая к принципу максимизации полезности при ограничениях, который Самуэльсон изложил в качестве монопольного принципа моделирования в экономике в своей скромно озаглавленной докторской диссертации, а затем и книге "Основы экономического анализа" (1947). Макс (такой человек, смею предположить, был бы более разумным, если бы стал Максином) - буквально социопат, сводящий любой опыт к собственному удовольствию. Он воспринимает всех окружающих как торговый автомат. Вкладываешь деньги и получаешь удовольствие. Во многих областях экономики Max U имеет свои достоинства в качестве предпосылки поведения. Если вы имеете дело с арбитражем по покрытым процентам на валютном рынке, то было бы неразумно приписывать его участникам нечто большее, чем максимальное U. Ими не будет двигать, скажем, любовь. Ими движет только добродетель благоразумия.

Но большая любовь экономиста к гипотезе о том, что никем не движет, скажем, любовь, сводит все добродетели к порокам, в частности, к пороку гордыни, который, говоря теологическим языком, является идолопоклонством, поклонением себе, Макс У. В главе 10 "Введения в принципы морали и законодательства" Джереми Бентам пытается сделать именно это, как ранее Мандевиль, Гоббс и Макиавелли. Индивидуализм", который многие наблюдатели считают достойным восхищения в современном мире, может быть развращен до Max U. Можно сомневаться, что "подъем индивидуализма" в Европе произошел независимо от переоценки буржуазии - это еще одна причина, по которой я сомневаюсь, что Ренессанс с его предполагаемым рождением индивидуума был решающим фактором Великого обогащения.¹⁰ Индивидуалист Max U - древний. Так, Гурчаран Дас показывает, что старший из Каурувов в "Махабхарате" Дурьодхана - раб порока зависти к своему двоюродному брату Юдхиштхире. Зависть можно легко представить в индивидуалистической, макс-умовской форме: "Полезность Дурьодханы - это функция мирского потребления Дурьодханы минус потребление Юдхиштхиры"¹¹.

Некоторые экономисты, начиная с Торстейна Веблена, Фреда Хирша (1977) и заканчивая Робертом Франком (2005), утверждают, что "позиционные товары" преобладают, создавая гонку вооружений в сфере потребления, которую мы должны подавлять с помощью государственных мер. Однако представляется сомнительным, что социальная позиция настолько велика как мотив потребления, чтобы оправдать такое использование регулирования с помощью насилия. Профессор, утверждающий, что она настолько велика, скорее всего, не стал бы применять ее к значительной части своего собственного потребления, например, к прекрасному pied-à-terre, который он имеет на Манхэттене. Да и теоретики позиционных благ в целом не провели эмпирическую науку, чтобы показать, что зависть имеет значение для экономики в целом. Фрэнк утверждает, что "модели, учитывающие озабоченность относительным положением, предсказывают равновесие со слишком большими расходами на позиционные блага и слишком малыми на непозиционные блага"¹². Обратите внимание на слово "предсказывают" и не выполненное обещание измерения во фразе "слишком много". Франк предлагает несколько "предсказаний", которые, например, предполагают слишком большое количество построенных домов. Но он не показывает, что слишком большие дома не являются, скажем, результатом вычетов в налоговой системе, и тем более не показывает, что сам эффект достаточно велик, чтобы оправдать массовое вмешательство в личный выбор.

И в любом случае потакать зависти, ограничивая потребление ближнего, значит поощрять порок. Франк признает, что "у общества действительно есть законный интерес в том, чтобы препятствовать зависти".¹³ Все пороки - это ошибки, связанные с поиском вещей этого мира, которые в христианском или буддийском понимании как раз и являются иллюзорными. Стремиться к таким вещам ради их разумной пользы - глупое занятие. "Человеческая склонность оценивать свое благополучие, сравнивая его с благополучием другого, - пишет Дас, - является причиной бедственного положения Дурьодханы".¹⁴ Подставить благополучие другого в свою функцию полезности с отрицательным знаком - это не решение проблемы. Это проблема. Как и потакание зависти, еще одна форма "я-первого", в социалистическом противостоянии буржуазному "делу".

Напротив, мужественный человек идет на врага с оружием не только ради пользы, но и ради того, чтобы быть мужественным. Любящая женщина любит своего мужа не только за то, что он забавный или умеет открывать тугие крышки на банках. Она любит его только за него самого, а не за его желтые волосы. Добродетели, отличные от благоразумия, - мужество, любовь, справедливость, воздержание, вера и надежда - являются добродетелями, а не просто еще одним способом получения благоразумного удовольствия. Они не могут быть засунуты в функцию полезности социопатическим или бентамистским способом Макса У. Они сами по себе являются отдельными, неподъемными добродетелями в процветающей человеческой жизни - человеческой жизни, а не жизни максимизирующей крысы.

Поэтому один из способов избежать порока - уйти от мира, как это делали аскеты во все века, от индуистских мудрецов в лесу до римских стоиков, отцов-пустынников и Юлиана Норвичского. Это ставит крест на полезности. Но и Гурчаран Дас, и Далай-лама, и Дейрдре Макклоски рекомендовали бы вместо этого, а может быть, и в дополнение к этому, оставаться вовлеченным в мир, стремясь к этической версии vita activa.¹⁵ Такой образ жизни означает, что благоразумие должно рассматриваться как добродетель, но уравновешиваться другими, неподъемными добродетелями в цветущей и подлинно человеческой жизни. Героя "Махабхараты", добродетельного, хотя и небезупречного Юдхиштхиру, мать Пандавов спрашивает: "Зачем быть хорошим?". Он отвечает: "Если бы дхарма ["добродетель", среди прочих значений] была бесплодной... [люди] жили бы как скот"¹⁶. Именно так. Его ответ в точности повторяет Цицерон, порицающий эпикурейцев - античную средиземноморскую версию экономистов Макса У - как "людей, которые на манер скота [pecudum ritu, буквально "по скотскому обряду"] все относят к удовольствию" и которые "с еще меньшим человеколюбием... говорят, что дружбы надо искать для защиты и помощи, а не для заботы".¹⁷ Цицерон имеет в виду три вида дружбы (philia) Аристотеля - дружбу ради выгоды, ради удовольствия и, самое высокое и лучшее, агапе - ради самого друга.¹⁸ Любовь проявляют млекопитающие и птицы, которые заботятся о своих детенышах (так кажется даже крокодилам). Млекопитающие, и особенно такие обезьяны, как мы, обладают целым рядом эмоциональных реакций на беду других людей, даже других видов (например, горилла спасает маленькую птичку), что было понятно Дарвину, но многие другие долгое время отрицали.¹⁹ Однако более сложные формы духовной любви, абстрактной справедливости и национального мужества, тем не менее, представляются исключительно человеческими. Люди могли бы жить только благоразумием, жизнью благоразумно эволюционировавших змей или скота. Они были бы лишены любви, воздержанности, справедливости, мужества, веры и надежды. И они не были бы людьми.

Система добродетелей Смита, включающая благоразумие, воздержание, справедливость, мужество и человеколюбие, не просто пришла ему в голову однажды во время прогулки по Канонсгейту. Он использовал этическую традицию Запада. Начиная примерно с 500 г. до н.э. и до 1790 г. н.э. этический мир в Европе описывался как состоящий из семи главных добродетелей, которые в результате рекомбинации превратились в сотни второстепенных и частных добродетелей. Эти семь добродетелей представляют собой причудливую комбинацию четырех "языческих" или "кардинальных" добродетелей (мужество, воздержание, справедливость и благоразумие) и трех "христианских" или "теологических" добродетелей (вера, надежда и любовь).

Рисунок 4. Семь главных добродетелей.

Присяжные заседатели или нет, но они представляют собой неплохую философскую психологию. Противоречия между ними, а также их взаимодополняемость можно выразить в виде схемы (рис. 4).

Второстепенные, хотя и достойные восхищения добродетели, такие как сердечность, благочестие или патриотизм, могут быть описаны как комбинации основных семи. Порок возникает в результате заметного недостатка одного или нескольких из них. Семерка - это первичные цвета. Они не могут быть получены друг из друга, так же как синий цвет не может быть получен из красного. Вопреки различным попыткам, начиная с Гоббса, справедливость не может быть выведена только из благоразумия.²⁰ Другие, второстепенные цвета могут быть выведены из первостепенных. Нельзя вывести красный цвет из бордового и фиолетового, но синий плюс красный дают фиолетовый. Из синего плюс желтый получается зеленый. Романтическая и буржуазная добродетель честности, например, - это справедливость плюс сдержанность в речах, с добавлением смелости и чайной ложки верности.

Аквинский был мастером такого анализа добродетелей и пороков. Он приводит десятки примеров, показывающих, что семь добродетелей являются главными. "Кардинальные добродетели, - заявляет он, - называются главными не потому, что они совершеннее всех других добродетелей, а потому, что человеческая жизнь в большей степени зависит от них, а другие добродетели основаны на них"²¹ Мужество плюс благоразумие дают предприимчивость (добродетель, которой не очень восхищался Смит, рекомендовавший вместо этого безопасные инвестиции в сельское хозяйство).Воздержание плюс справедливость дают смирение, которое занимает видное место в теоретизировании Смита и лежит в основе его характера, как утверждают Флейшакер, Леви и Пирт, его принципиальной скромности в социальной инженерии.²³ Воздержание плюс благоразумие дают бережливость, которая, как ошибочно полагал Смит, является пружиной экономического роста.²⁴

Обратите внимание на размеры диаграммы, идущей от этического объекта "я" в профаническом низу, этического объекта "другие люди" в социальной середине и до этического объекта священной трансцендентности, такой как искусство, "Уайт Сокс" или Дева Мария. Этическая философия со времен внезапного упадка этики добродетели в конце XVIII века сосредоточилась на середине, как будто этика состоит исключительно в том, как мы относимся к другим людям. Но она состоит также в том, как мы относимся к себе и к своим священным целям. Социолог Георг Зиммель, которому я отдавал должное за его экономическую проницательность, обладал и этической проницательностью: в 1907 г. он описал соблюдение религиозных заповедей как обусловленное либо "эгоистическими мотивами" (профанный низ), либо "альтруистической природой" (социальная середина), либо "объективным отношением между Богом и нами" (сакральное)²⁵ Само слово "этика" происходит от раннего греческого слова "характер", причем на всех трех уровнях. При теоретизировании на Западе с 1790 г. два из трех уровней игнорируются, что приводит к несбалансированному сосредоточению на одной из добродетелей, например, только на благоразумии или только на любви. Добродетельно-этическая мысль - старая, по крайней мере, такая же древняя, как представление о том, что мы - творения Бога, а потому обязаны быть честными перед ним и обязаны поклоняться ему (или ей).

На схеме также есть левая и правая стороны, начиная от добродетелей автономии (по-гречески "самоуправление"), таких как мужество, и заканчивая добродетелями связи (по-латыни "связывать вместе"), такими как любовь, и десятками непринципиальных добродетелей, образующихся при объединении главных добродетелей слева, в середине или справа, таких как изобретательность, бережливость или солидарность. В песне и в сказке одна сторона - мужская, другая - женская, но только в песне и в сказке. Ведь женщины практикуют мужество, а мужчины - любовь.

Из семи главных добродетелей, скажу я, Адам Смит выбрал для восхищения, особенно для морализирования буржуазной жизни, четыре с половиной. Он выбрал четыре языческие и стоические добродетели: мужество, воздержание, справедливость и благоразумие. К ним он добавил, как половину, часть христианской добродетели любви, ту часть, которую его традиция, как и традиция его учителя в Эдинбурге Фрэнсиса Хатчесона, называла, вопреки Мандевилю и в пользу Шафтсбери, "благожелательностью". Излагая систему Платона, Смит, например, перечисляет языческую четверку: "важнейшая добродетель благоразумия", "благородная" добродетель мужества, "слово [sophrosune], которое мы обычно переводим как воздержание", и "справедливость, последняя и величайшая из четырех кардинальных добродетелей"²⁶."В изложении стоицизма он повторяет эти четыре добродетели, также с одобрением говоря о добродетели как о "мудром [то есть практически благоразумном: греч. phronesis], справедливом, твердом [то есть мужественном] и умеренном поведении"²⁷.

И далее он говорит о благожелательности к людям, светской половине целого (целое любви должно было бы включать в себя любовь к трансцендентному, которую Смит обходит стороной). "Забота о собственном счастье рекомендует нам добродетель благоразумия; забота о счастье других людей - добродетели справедливости и благодеяния", "первая... изначально рекомендуется нашим эгоизмом, две другие - нашими благожелательными привязанностями"²⁸ Благожелательность, "доброжелательность" - это то, что мы ожидаем от хорошего человека, занимающего средний уровень на схеме. В груди развивается беспристрастный зритель, который "вечером... часто заставляет нас внутренне краснеть как за наше... невнимание к собственному счастью [благоразумие, воздержание и части мужества], так и за наше еще большее равнодушие и невнимание, возможно, к счастью других людей [справедливость, другая часть мужества и светская любовь]"²⁹ Подумайте о сожалении по поводу съеденной пиццы или нечаянно нанесенного полуунижения.

Заметим, что Смит недвусмысленно намекает на разделение добродетелей на женские и мужские: "Человек, который ко всем мягким, приятным и нежным добродетелям присоединяет все великие, ужасные и достойные уважения, несомненно, должен быть естественным и надлежащим объектом нашей высшей любви и восхищения"³⁰ Мы восхищаемся добродетелями такого человека как христианскими, так и стоическими, крестьянскими и аристократическими, женскими и мужскими, частными и общественными. В "Теории нравственных чувств" Смит утверждает: "Наша чувствительность к чувствам других людей не только не противоречит мужественности самообладания [т.е. воздержанности], но и является тем самым принципом, на котором эта мужественность основана"³¹ Мужественность. Сочетание не совсем убедительное. Но можно встать на феминистскую точку зрения Смита.

Смит особенно восхищался тем, что Юм называл "искусственными" добродетелями - тремя, на которых должно держаться любое общество, а именно: воздержанностью, благоразумием и справедливостью. Его восхищение проявилось, как я уже отмечал, в его жизненном плане написать большую и толстую книгу о каждой из них. Двумя другими добродетелями из смитианской пятерки были мужество, скажем, в предпринимательстве, и светская любовь, скажем, в семейных отношениях. Эти две добродетели стояли в стороне от центральной заботы Смита об искусственной тройке, необходимой для общественной жизни в скромно развивающемся коммерческом обществе. Смиту была противна коммерция буканьеров с ее чрезмерным акцентом на мужественной, но неосмотрительной храбрости. И, как отмечают феминистки, изучающие этот вопрос, он не придавал большого значения семейной любви. Хотя он ожидал получить материалы для своего обеда из уважения к собственным интересам мясника, пивовара или пекаря, он не замечал, что ожидал этого и от любви своей матери миссис Смит, которая организовывала его приготовление.

Глава 21. То есть он не был редукционистом, экономистом или кем-то еще

Альтернативные и новые системы "только благоразумие", "только любовь" или "только все остальное", как подробно доказывал Смит, не работают. Сужение этической теории только до одной из семи добродетелей - например, современный экономист специализируется на эгоистическом благоразумии, а современный теолог - на трансцендентной любви - не решает этическую задачу. Я уже отмечал, что Смит в "Теории нравственных чувств" заявляет о своей позиции по этому вопросу рано, фактически в первом же пункте книги - "Каким бы эгоистичным ни был человек", - а затем на следующих 330 страницах показывает, что специализированной эгоистической теории, идентичной той, которая сегодня так популярна среди экономистов и эволюционных психологов, недостаточно.

На пятой странице он снова нападает только на благоразумие: "Те, кто любит выводить все наши чувства из некоторых утонченных проявлений самолюбия, не считают себя вправе отчитываться" за симпатию. Предполагаемый эгоист радуется выражению одобрения своих проектов и опускает руки при выражении неодобрения. "Но и удовольствие, и боль всегда ощущаются так мгновенно и часто по таким несерьезным поводам (например, в театре, как он позже отмечает, или при рассказе далекой истории, или когда ребенок собирается упасть в колодец), что кажется очевидным, что ни одно из них не может быть выведено из какого-либо такого эгоистического соображения".¹ И так Смит на протяжении всего времени выступает против этической редукции.

Человек, соблюдающий приличия, в меру проявляет все основные добродетели. То есть он проявляет их в равновесии или выбирает ту часть, которая соответствует случаю. Третий граф Шафтсбери в 1699 г. и в более поздних изданиях своей книги яростно выступал против систем одной добродетели, например, Гоббса и Мандевиля: "Тот, кто хоть немного разбирается в этой нравственной архитектуре, обнаружит, что внутренняя ткань так отлажена... что едва зашедшая слишком далеко одна страсть или слишком долгое ее продолжение... способны привести к непоправимому разорению и несчастью"²."² (Если бы он дожил до 116 лет, Шафтсбери также выступил бы против систем "одной добродетели" Канта и Бентама, и его привели бы в замешательство анализы "одной добродетели" их современных последователей, таких как большинство философов-аналитиков и почти все экономисты-самуэльсонианцы). Уравновешивание добродетелей не замкнуто, а происходит в практике vita activa. По словам голландского экономиста и социального теоретика Арьо Кламера, в воскресенье утром в церкви добродетельный человек упражняется, прежде всего, в добродетели духовной любви, в субботу вечером на танцплощадке - в добродетели самоутверждающегося мужества, а с понедельника по пятницу на работе в банке - в добродетели вдумчивого благоразумия.³

Этика добродетели была возрождена после выхода в 1958 г. эссе Элизабет Анскомб "Современная моральная философия". Возрождение возглавили, в частности, англоязычные женщины-аналитические философы, такие как Джулия Аннас из Аризонского университета. Этика - самая большая часть аналитической философии, имеющая женский голос, который с 1950-х годов звучит все чаще и чаще, хотя все еще не так громко, как мужской. (В такой истории Аласдэр Макинтайр считается почетной женщиной). Возрождение направило внимание на целесообразность говорить о наборе добродетелей напрямую, а не говорить в стиле эпохи Просвещения только о якобы универсальной и единичной максиме. "Было бы большим улучшением, - писал Анскомб, - если бы вместо "морально плохого" всегда назывался род, например, "неправдивый", "нецеломудренный", "несправедливый""⁴.

Но на чем остановиться, перечисляя добродетели правдивости, целомудрия, справедливости и т.п.? Список из 170 добродетелей будет настолько подробным, что окажется бесполезным. Некоторые этики добродетели после 1958 г., похоже, не имели в виду никакого определенного списка или имели его непозволительно длинным. В качестве примера можно привести неопределенный перечень способностей, предложенный моими знакомыми Амартией Сеном и Мартой Нуссбаум. Они заслуживают высокой оценки за то, что продвигают дискуссию в правильном направлении, уходя от броского утилитаризма, Max U, prudence only. Однако хотелось бы, чтобы их список был более последовательным.

Современная этическая философия действительно имеет два противоположных количественных недостатка. Первый заключается в том, что добродетели размножаются, и мы вынуждены бороться со 170 словами, обозначающими "добродетели" в основных рубриках "Восьмого класса: Affections" в тезаурусе Роджета (издание 1962 года). Этот список напоминает 613 заповедей ортодоксального иудаизма, подсчитанных рабби Гиллелем (ум. в 10 г. н.э.), но он менее связный. Кант и Бентам (да и Талмуд) наложили здоровый дисциплинарный запрет на такое бесцельное разрастание. Но Кант и Бентам уклонились в сторону другого недостатка количества, который предвидел Шафтсбери: признание слишком малого количества добродетелей, чтобы они могли соответствовать истории нашей жизни, - сужение этической системы до, например, одной добродетели, Добра, или категорического императива, или наибольшей полезности. Редуктивный импульс состоит в том, чтобы выбрать одну из семи добродетелей, например, благоразумие, любовь или справедливость, для обозначения всех.

Этот момент стоит подчеркнуть потому, что определенные четыре с половиной добродетели Смита и акцент на их совместном культивировании беспристрастным зрителем ставят его в один ряд с более старой традицией этики добродетели, которая упорно работала над уточнением ограниченного, но не слишком ограниченного списка. Четыре с половиной из семи классических добродетелей Смита отсчитываются от нижней части диаграммы добродетелей, при этом еще раз отметим, что светская любовь Смита оставляет без внимания трансцендентную половину любви. Хороший план Смита - остановиться, как это делали Эпиктет или Аквинский, на умеренном, но полном перечне главных добродетелей. С семью добродетелями Аквинского, которые довольно хорошо согласуются с реальными психологическими характеристиками человека, вы лучше понимаете, о чем говорите, чем с одной, предложенной Максом У. Семь Аквинского или четыре с половиной Смита представляют собой среднюю, возможно, даже золотую середину между N = 1 и N = 170, или 613.

Как этик добродетели Смит не любил сокращений. "Сводя все различные добродетели... . к одному виду благоразумия [а именно к "самому настоящему благоразумию"], Эпикур потворствовал склонности, - отмечал он, - которую философы... склонны культивировать с особым пристрастием, как великое средство для проявления своей изобретательности... объяснять все видимости, исходя из как можно меньшего числа принципов"⁵ Это бритва Оккама, которой порезались многие философы-мужчины при бритье. В конце концов, парсимония - не единственная интеллектуальная добродетель. В самом своем методе Смит рекомендовал баланс добродетелей - историческая релевантность уравновешивалась парсизмом, справедливость в обобщении других философов уравновешивалась надеждой пойти дальше них. И поэтому по существу он избежал утилитарной ямы, в которую с нежностью заглядывал Юм, в которую охотно прыгал Бентам и в которой счастливо погрязли экономисты Самуэльсона, сводя все остальные добродетели только к благоразумию.

Так, например. Смит анализирует добро и зло не как специализированное благоразумие, справедливость или воздержанность, а как правильный баланс между четырьмя с половиной из семи аквинианских добродетелей. Мы не поймем его аргументацию, не поймем, что такое буржуазная жизнь, если будем настаивать на том, чтобы уложить ее на кантовскую, утилитарную или даже локковско-договорную кровать, как это уже давно пытаются сделать философы-аналитики, любители и профессионалы.

Но чего-то не хватает. При выборе четырех с половиной добродетелей Смит опускает две трансцендентные добродетели - надежду и веру, а также трансцендентную, высшую половину любви - агапе, которая выходит за рамки любви к людям или вещам здесь, внизу. В вопросе о любви Смит останавливается (в точном переводе с греческого) на eros или philia. Нет сомнений, что он осознавал, что делает, поскольку прекрасно знал, что надежда, вера и агапэ - главные добродетели в христианской мысли. Эта классификация была бы понятна даже во вторичных описаниях схоластической мысли - даже если бы Смит не имел прямого представления о роли св. Фомы Аквинского в этой конструкции, не говоря уже о роли учителя Фомы, св. Альберта Великого. Но если кому-то не хватает "сильных сторон, которые устанавливают связи с большим мирозданием и обеспечивают смысл", по словам современных психологов счастья Кристофера Петерсона и Мартина Селигмана, он не живет полноценной человеческой жизнью.⁶ Как сказал в 1593 г. англиканский теолог Ричард Хукер, "человек стремится к тройному совершенству: сначала чувственному... потом интеллектуальному. . . . Человек, похоже, не может успокоиться... но еще больше жаждет... чего-то божественного и небесного"⁷.

Причины, по которым Смит пренебрегал божественной и небесной надеждой, верой и агапе, не совсем понятны. Он разделял с такими деятелями эпохи Просвещения, как Юм и Вольтер, неприятие любой предполагаемой "добродетели", которая могла бы рассматриваться как условно религиозная. Надежда и вера казались передовым мыслителям XVIII века ужасно условно-религиозными и, во всяком случае, бездоказательными. Давайте построим новый мир, свободный от религиозных суеверий, кричали они, свободный от войн сект, от вмешательства священников и доминионов. Давайте откажемся от глупостей "веры", "надежды" и трансцендентной "любви" и утвердим новую веру, основанную на надежде на трансцендентный разум и благопристойность.

Христианство, против которого выступал Смит, - это жесткий кальвинизм, все еще влиятельный в Шотландии того времени, уже не господствующий, но способный (при некоторой помощи благожелательного Фрэнсиса Хатчесона) удерживать атеистов вроде Юма на университетских кафедрах, и католицизм, который во Франции все еще мог стать причиной осуждения и смертной пытки протестанта Жана Каласа, обвиненного по скудным уликам в 1762 году в убийстве своего сына-самоубийцы, чтобы предотвратить переход сына в правящий католицизм. Протестантские религиозные фанатики, с которыми недавно имела опыт общения смитовская Шотландия, а также католические предатели ганноверского престола, с которыми заигрывала Горная Шотландия, вменяют "даже великому судье вселенной... все свои собственные предрассудки. . . . Из всех развратителей нравственных чувств ... фракция и фанатизм всегда были самыми сильными"⁸ Смит хотел, как и Гоббс, Локк, Вико, Юм, Кант и Бентам, свести этику к земле: "Самые возвышенные рассуждения созерцательного философа, - заявлял Смит, - едва ли могут компенсировать пренебрежение самым незначительным активным долгом". Можно услышать, что в это словосочетание "созерцательный философ" он включил и теолога, и любого другого сторонника трансцендентного. Сравните, как Юм насмехается над "божественностью или школьной метафизикой" и "монашескими добродетелями". Таким образом, Гоббс без Бога, Вико без Бога, Юм без Бога, Кант без Бога, Бентам без малейшего отношения к Богу.

Но простой антиклерикализм, яростно выступающий против нокситских доминионов или папистских священников, не может быть всей историей. Философ Чарльз Тейлор убедительно доказывает, что около 1700 г. произошел переход от этики бытия к этике действия.⁹ Добродетель повседневного "действия", которая "придает нашей собственной продуктивной жизни порядок и достоинство", - это вопрос мужества, умеренности, справедливости и, прежде всего, благоразумия.⁰ Добродетель священного "бытия" - это вопрос веры, надежды и трансцендентной любви: Quo vadis? Куда ты идешь? В чем смысл? Тейлор утверждает, что Просвещение, будь то французское или шотландское, приняло "процессуальную концепцию права", достигшую своего наивысшего выражения у Канта (и чего-то вроде своего низшего у Бентама). Смит был частью процессуального выражения, приведшего к либеральному плану "живи и дай жить". Социолог Дуглас Порпора, используя Тейлора, сетует на мир, который мы потеряли. С 1700 г., пишет он, мы сохраняемся,

повсеместная утрата эмоционально трогательного контакта с благом, которое является конечным, контакта, который когда-то обеспечивался сакральным. . . . Как следствие, вся наша жизнь лишена какой-либо всеобъемлющей нравственной цели. . . . Это не означает, что все мы безнравственны. Но это означает, что наше чувство морали стало в значительной степени процедурным.¹¹

Позже он резюмирует, что Тейлор описывает современную "эпоху, в которой повседневная жизнь ценится не на каком-то высшем уровне трансцендентальной цели" - то есть не на уровне идентичности, обеспечиваемой теологическими добродетелями. Ошибка Адама Смита была ошибкой (но и славой) Просвещения, пытавшегося освободить нас от трансцендентности, насмехаясь над ней или, в лучшем случае, молчаливо отбрасывая ее в пользу процедурных максим, таких как беспристрастный зритель, категорический императив или наибольшая полезность.

Но надежда, вера и трансцендентная любовь проникают в Смита, как и в Канта и других либералов, опасающихся термина "Бог", хотя и незаметно, через черный ход. Беспристрастный зритель, кантовский или даже бентамовский эквивалент - это не просто поведенческие наблюдения за тем, как люди развиваются в этическом плане. Это рекомендации. Сама идея "рекомендации" зависит от веры, надежды и трансцендентной любви - например, от верной идентичности городского жителя Эдинбурга, политически надеющегося на лучшее общество и сладостно любящего воображаемый результат. Как отмечает Флейшакер, "когда мы задаемся вопросом о "природе" человека, мы ищем то, чего человек хочет "на самом деле", под поверхностными атрибутами. . . . Человеческая природа всегда включает в себя то, к чему люди стремятся, по Смиту; она никогда не сводится [как в экономистской версии утилитаризма] к желаниям, которые они просто случайно имеют"¹².

И как, спрашивается, можно было достичь в коммерческом обществе этой верной и любящей надежды, этого стремления к полной человечности, которое ни один человек не может долго отрицать? Ответ: путем признания даже в коммерческом обществе семи добродетелей - или четырех с половиной, как у Смита, с надеждой, верой и трансцендентной любовью, стучащейся в заднюю дверь.

Глава 22. И он сформулировал буржуазную сделку

Смит и остальные более оптимистичные экономисты 1700-1848 гг. были заняты разработкой теории невинных вкладов в благосостояние мира, проистекающих из гения прирожденного торговца. Они объясняли, как сотрудничество и конкуренция людей, невинно получающих деньги, приводит к разделению труда и богатству наций, по крайней мере, в той скромной степени, в которой Шотландия могла бы подражать современному образцу буржуазной добродетели - Голландии. Смит ни в коем случае не был потрясен тем, что в таких местах, как Голландия, Шотландия, Англия или Пенсильвания, люди получают деньги. За четверть века до того, как Наполеон насмехался над "нацией лавочников", Смит заявлял, что "основание великой империи с единственной целью - воспитать народ покупателей - может показаться на первый взгляд проектом, подходящим только для нации лавочников. Однако этот проект совершенно не подходит для нации лавочников, но чрезвычайно подходит для нации, правительство которой находится под влиянием лавочников"¹. Он отмечал, что "Англия, хотя в нынешние времена она порождает людей с большими профессиональными способностями в самых разных областях, прекрасных юристов, прекрасных часовщиков и часовщиц [и, таким образом, орудия промышленной революции] и т.д. и т.п., похоже, не порождает ни государственных деятелей, ни генералов"². (Хотя в 1776 г., в эпоху лорда Норта и джентльмена Джонни Бургойна, это замечание было бы вполне справедливо, но несколько десятилетий спустя, когда среди государственных деятелей, адмиралов и генералов были Питт, Нельсон и Веллингтон, оно выглядело бы странно). Напротив: "Есть больше природных задатков и более сильный гений, - писал он, - необходимые для того, чтобы стать хорошим юристом или врачом, - а уж купцом из Глазго - точно, - чем для того, чтобы стать великим монархом"³.

Однако Смит стремится избежать этики того, что может вынести рынок, - наихудшего буржуазного поведения. Он учитывает тот парадокс, что совесть - его беспристрастный зритель - имеет социальное происхождение и в то же время может противостоять худшим проявлениям общества. "Когда мы впервые приходим в мир, - пишет он, имея в виду мир социальный, - мы привыкаем думать о том, какое поведение будет приятно каждому человеку, с которым мы общаемся, нашим родителям, нашим хозяевам, нашим товарищам"⁴ Это план подростка. Зрелый же человек отказывается от "невозможного и абсурдного проекта сделать себя универсально приятным"⁵ "Слабые, тщеславные и легкомысленные люди, действительно, могут быть убиты самым необоснованным порицанием или обрадованы самыми нелепыми аплодисментами. Такие люди не привыкли советоваться с внутренним судьей".⁶ Человек независимого ума, / Он смотрит и смеется над тем.

Схожим образом св. Фома говорил о способности "синтерезиса" (греч. - "пристальное наблюдение"; схоласты почему-то писали его через "д" - "синдерезис"), совести, третьей вещи, которая находится вне воспитания или природы, вне воспитания или первородного греха (сегодня мы называем первородный грех "генами" и поздравляем себя с отсутствием чисто средневековой теологии). Синтез, или конфуцианский росток характера, или зародыш беспристрастного зрителя, разрешает с помощью свободы воли парадокс природы/воспитания. Невежественная женщина может по своей доброй воле стать более добродетельной, чем многие гордые врачи. В некоторых теологиях, подчеркивающих свободу воли, добродетельный язычник может попасть в рай. Это похоже на то, как в современных теориях устроен мозг. Мозг закладывается биологией, но затем частично становится самовосстанавливающимся, самонаправляющимся, самообучающимся. Так, люди, родившиеся слепыми, тренируют свою зрительную кору для использования в других целях. Смит и св. Фома придерживаются солнечной точки зрения, что мы можем склонить свою волю к добродетели и можем самовосстанавливаться - это контрастирует с пессимистической линией св. Августина, Мартина Лютера, Джона Кальвина, Джонатана Эдвардса и Стивена Пинкера, формулирующих ставки на то, что мы, вероятно, безнадежные грешники, лишенные милости в руках разгневанного Бога. "Благодать, - утверждает Аквинский, - не отменяет природу, но совершенствует ее"⁷ Можно использовать как девиз в работе по эпигенетике.

Смит, таким образом, не столько неостоик, как его часто называют, сколько светский последователь Аквинского, городской монах, освобождающий место для активной жизни. Стоицизм прежде всего антибуржуазен, даже антисоциален - горд, героичен и солипсичен. Его основатель Зенон - ранний пример повторяющегося в буржуазной культуре персонажа, антибуржуазного сына - отец Зенона, судя по всему, был кипрским купцом. Последователь Зенона, раб Эпиктет, советовал: "Пожелай, чтобы [события] происходили так, как они происходят, и все у тебя будет хорошо". Это противоположно буржуазной суете, противоположно благоразумию, основанному на соизмерении затрат и выгод, измеряемых тем, что готовы заплатить другие люди при совершении сделки. "Кто хочет быть свободным, пусть ничего не желает", - заявляет Эпиктет. "Ибо это твое - хорошо действовать в соответствии со своим характером; выбирать его - дело другого"⁸ Его "Энхиридион" начинается так: "Из вещей некоторые находятся в нашей власти, а некоторые - нет. В нашей власти - мнение, стремление, желание, отвращение, одним словом, все, что является нашими собственными действиями. Не в нашей власти - тело, имущество, репутация, повеление и, одним словом, все, что не является нашими собственными действиями"⁹ Эпиктет рекомендует иметь дело только с теми вещами, которые "в нашей власти", как он это утверждает.

Однако список того, что не в нашей власти, как раз и есть список того, что, по мнению буржуа, находится в его власти - тело, собственность, репутация, власть. Эпиктет формулирует этику императора или раба, аристократа или христианина в иерархическом обществе с нулевой суммой. У тебя есть героический характер или бессмертная душа, и тем более у тебя есть определенное место в обществе, данное тебе по милости богов или Бога. Поступайте хорошо со своим даром, но не ожидайте многого. В аристократической и крестьянской теории вы не делаете себя сами и не можете продвинуться в состоянии. Забудьте о проверенном торговлей улучшении. Так называемый "закон Янте" (Janteloven) в Скандинавии - это как раз такое крестьянское чувство (из датского романа 1933 года): не думай, что ты лучше других людей. Никакой свободы воли. Главное - это моральная удача, гены, первородный грех, судьба. Прежде всего, никогда не заявляй о своей честности. Этот закон является правилом умеренности, против любого излишества, как, например, хвастовства, и контрастирует с правилом "раздувать свой собственный рог" в Соединенных Штатах. В Дании была предпринята попытка создать веб-страницу, на которой честные компании могли бы зарегистрироваться, чтобы заявить о своей честности. Никто не подписался, потому что это было бы нарушением Janteloven, парадоксальным образом показывая своей гордыней, что они не честны. Точно так же, когда американский политик предваряет свое заявление словами "Откровенно", будьте внимательны - за этим последует не откровенность.

Этическая теория Смита, таким образом, не является стоической в своей теории общества. Более того, в похвальном смысле она глубоко социальна. Она не рекомендует играть в боулинг в одиночку. Метафоры бухгалтерии были частью буржуазного образования и долгое время были метафорами протестантского самообразования, как в размышлениях Робинзона Крузо. Смит писал в письме к Гилберту Эллиоту через несколько месяцев после первой публикации "Теории нравственных чувств": "Человек считается моральным, потому что он считается подотчетным существом. Но подотчетное существо, как выражается это слово, есть существо, которое должно давать отчет о своих действиях какому-то другому и которое, следовательно, должно регулировать их в соответствии с добрыми намерениями этого другого". Хотя подотчетное существо "несомненно, главным образом подотчетно Богу [говорит Смит со своей мягкой верой, столь далекой от воинствующего кальвинизма ранней Шотландии], в порядке времени оно обязательно должно представлять себя подотчетным своим собратьям".¹⁰ Сказал рабби Гиллель, стоя на одной ноге: "Что ненавистно тебе самому, того не делай ближнему своему. В этом вся Тора; остальное - комментарии". Беспристрастный зритель воображения хорошего человека заменяет собой Божество.

А затем Смит приводит милый и характерный для XVIII века аргумент в пользу того, почему "автор природы сделал человека непосредственным судьей человечества":

Если бы эти бесконечные награды и наказания... воспринимались так же отчетливо, как мы предвидим легкомысленные и временные возмездия, которые мы можем ожидать друг от друга, то слабость человеческой природы, пораженная необъятностью предметов, слишком мало приспособленных для ее понимания, не могла бы больше заниматься мелкими делами этого мира; и совершенно невозможно, чтобы дела общества могли продолжаться"¹¹.

Это мысль, вытекающая из естественного богословия и возвышенной в последнее время буржуазной деятельности, о том, что бизнес должен превалировать над спасением, чтобы не использовать не по назначению одно из творений Божьих - себя, молящегося на столбе в пустыне. Поэтому Бог в своей мудрости устроил нравственные чувства так, чтобы сделать мелкие дела мира более удобными, а торговлю - нетронутой, doux et sacré.

Этичное и в то же время коммерческое общество вдохновляло бы своих людей на освоение новых достижений. Правдоподобно говорят, что время Леонардо да Винчи было слишком ранним для, скажем, летательных аппаратов (хотя это не совсем так - средневековые монахи пробовали летать на аппаратах, хотя потом ходили хромыми). Смит не делает особого акцента на технологическом прогрессе. Фактически, как я уже отмечал, он положил начало тому чрезмерному акценту на накоплении капитала, кирпич за кирпичом в Амстердаме, который с тех пор вводит экономистов в заблуждение. Но милая коммерция, интеллектуальное сотрудничество и конкуренция в торговле, - писал в 1979 г. экономист Фридрих Хайек, - "это такой же метод воспитания определенных типов ума, как и все остальное: сам образ мышления великих предпринимателей не существовал бы, если бы не среда, в которой они развивают свои дарования"¹². Представьте себе Билла Гейтса, застрявшего в шекспировской Англии. Смит, по крайней мере, уважал купцов и промышленников, рекомендуя общество, в котором их (скромные, подражающие голландским) блага могли бы процветать. Будучи эгалитаристом, он считал, по словам Хайека, что "одна и та же врожденная способность мыслить будет принимать совершенно различный оборот в зависимости от поставленной перед ней задачи": быть философом или уличным носильщиком, придворным или улучшателем.¹³

Что из этого следует?

Это: У Смита было две "невидимые руки", два результата (по его нехарактерно неуклюжему выражению) "очевидной и простой системы естественной свободы"¹⁴ Одна - это "невидимая рука" рынка, последствия которой время от времени отмечаются в "Богатстве народов". Например, если говорить о самом оригинальном экономическом вкладе Смита, то рынок труда уравнивает условия оплаты труда в Шотландии с условиями в Англии в социальных и правовых пределах, потому что люди переезжают из одного места в другое до тех пор, пока это не произойдет, как будто их направляет невидимая рука. Точно так же невидимая рука мягко выталкивает людей из их солипсических коконов, чтобы они задумались о том, что ценится в торговле другими людьми. Каждый человек... не намерен содействовать общественным интересам и не знает, насколько он содействует им"¹⁵ Смит презирал вмешательство в дела рабочих и буржуа, например, писал, что "высшая наглость и самонадеянность... для королей и министров претендовать на то, чтобы следить за хозяйством частных людей"¹⁶."Частный человек "имеет целью только свою собственную безопасность; и, направляя эту промышленность таким образом, чтобы ее продукция имела наибольшую ценность [с точки зрения того, что другие готовы платить], он имеет целью только свою собственную выгоду", хотя выгоду от предоставления товаров и услуг другим людям и от получения прибыли близким ему кругом семьи и друзей.¹⁷ Смит не рекомендует эгоизм, а лишь буквальное занятие своим собственным делом. Он приходит к выводу, что частное лицо "в этом, как и во многих других случаях, направляется невидимой рукой к цели, которая не входила в его намерения", а именно к скромному процветанию нации, и, хотя это не входило в намерения Смита, случайно способствует чему-то совершенно новому, Великому обогащению.

Этот отрывок не является (как это представляют себе экономисты последнего времени, прочитав один-два отрывка из "Богатства народов" и сделав обратный прогноз на основе более поздних теоретических разработок) лишь плохим приближением к современному пониманию претенциозно названных Первой и Второй теорем экономики благосостояния.¹⁸ И тем более "невидимая рука" Смита не означает, как утверждал Мандевиль в 1705 г., что "Так каждая часть была полна порока, / Но вся масса - рай". "Стремление к собственной безопасности" для семьи и друзей не является пороком, особенно если оно достигается, как и должно достигаться, если оно выгодно, "таким образом, чтобы его продукция представляла наибольшую ценность" для других.

Флейшакер, левый философ и выдающийся ученик Смита, утверждает, что, когда Смит пишет о заботе мясника, пивовара или пекаря о своих интересах, он апеллирует не к теории эгоизма, а к способности воображения, используя театральную метафору, столь заметную в другой книге Смита.¹⁹ Поставьте себя в воображении на место мясника, говорит Смит, или позвольте себе спонтанно почувствовать, как он называл это в соответствии с шотландской социальной мыслью, "симпатию". Аргумент Флейшаккера убедителен, особенно если принять во внимание ярко выраженную эгалитарную тенденцию, характерную для мудрецов Низины. Шумпетер в 1949 г. отмечал подозрительность Смита по отношению к помещикам и бизнесменам: "Его симпатии [обратите внимание на это слово] были целиком обращены к рабочему, который "одевает всех, а сам ходит в лохмотьях""²⁰ Мы должны рассматривать друг друга, даже если мы бедны, как равных членов социального/театрального состава персонажей и членов социальной аудитории, чередуя наши роли в действительности и особенно в воображении.

Беспристрастный зритель, таким образом, развивает другую невидимую руку Смита - социальную в противовес экономической. Мы становимся вежливыми членами нашего общества, взаимодействуя на социальной сцене - обратите внимание на слово "взаимодействуя". Смит в "Теории" не верил, как его учитель Хатчесон, что в достижении социального мира и процветания мы можем полагаться на природную доброжелательность - мы бы назвали это генетически заложенным сотрудничеством (кстати, если вы не верите свидетельствам четырех тысячелетий поэзии, драмы, религии, романов, пословиц, народных сказок, философии, теологии и истории, то к настоящему времени накоплено достаточно много недавно собранных позитивистских экспериментальных и наблюдательных доказательств). Он также не верил, как это до сих пор понимают многие экономисты, в размытую версию Мандевиля о том, что сотрудничество - это врожденная противоположность мачистской конкурентоспособности, а жадность - это хорошо.

Против унаследованной приятности или неприятности, как я уже отмечал, Смит неоднократно подчеркивал в "Теории нравственных чувств", как и в "Богатстве народов", что в течение жизни человек меняется, формируясь под влиянием общества и, возможно, под влиянием собственного беспристрастного зрителя. По выражению, характерному для времени подмастерьев, людей "приучали к ремеслу". Они начинали одинаково, говорил радикальный эгалитарист Смит. Мальчики, будущий носильщик и будущий философ, мало чем отличаются друг от друга, заметил он, - и это вопреки претензиям аристократов на то, что маленький лорд получил свое благородство от своей крови.²¹

И неважно, носильщики это или философы, люди всю жизнь играют на социальной сцене и отвечают другим актерам ex tempore. Это и есть творчество реального разговора. Люди, по словам Смита, все время находятся на бирже, говорят, говорят, говорят: "Каждый человек всю жизнь упражняется в ораторском искусстве на других"²². Такая коммерция, будь то социальная или финансовая, меняет наше поведение. Она, как горный поток, со временем перекатывает и сглаживает свои камешки. Это французское doux commerce, как, например, у Монтескье: "Торговля полирует и услаждает [adoucit] варварские пути"²³. То есть, чтобы стать цивилизованным, нужно жить в мире. Ты не благородный дикарь в стиле Хатчерсона или Руссо, не эгоистичный воин всех против всех в стиле Гоббса или Мандевиля. Вы - социальный, даже театральный продукт в своей сложности. Приведите изолированного человека в общество, - писал Смит в 1759 г., - и все его собственные страсти немедленно станут причиной новых страстей. Он заметит, что люди одобряют одни из них и испытывают отвращение к другим. В одном случае он будет возвышен, в другом - низвергнут"²⁴ Подумайте о ребенке, достигшем этической зрелости, если он ее достигнет.

*

Хорошо. Но что делает Смита и его теорию добродетели-этики значимой для буржуазной переоценки? В 2011 г. экономист Питер Боттке, комментируя пессимистическую книгу Тайлера Коуэна, утверждал, что Коуэн просто показывает, что в экономике идет непрерывная борьба трех "S": Глупостью, Шумпетером и Смитом.²⁵ Очевидно, что Глупость управляет большей частью нашей личной и особенно общественной жизни и обеспечивает полную занятость экономистов и семейных консультантов. Бёттке утверждает, что (поскольку по исторической случайности в течение довольно долгого времени после Нового курса существовали мощные шумпетерианские и смитианские компенсаторы Глупости) люди стали верить в магию - в то, что расходы вызывают рост или что препятствование актом Конгресса сделкам между людьми делает людей лучше. Второй Ш., Шумпетер, с его "австрийским" акцентом на улучшении, правильно оценил созидательное разрушение, например, Генри Форд разрушил исключительно высококлассную автомобильную промышленность, Чарли Паркер разрушил джаз в стиле свинг или Пабло Пикассо разрушил постимпрессионизм. Взгляды Шумпетера, особенно в его юношеской книге о предпринимательстве (1912), дополненные более глубокими австрийскими взглядами Израэля Кирцнера на бдительность (1973, 1979), вдохновляют мою книгу и ее критическую предшественницу "Буржуазное достоинство"²⁶ Бёттке подразумевает под третьим S, "Смитом", использование обычной эффективности, "смитовский" рост, как мы его стали называть, отличный от шумпетеровского прогресса, который я здесь подчеркиваю. Два фактора, способствующих росту, шумпетерианский и смитианский, находятся на одном конце каната перетягивания каната. На другом конце - Глупость, убивающая рост.

Боттке согласен с Коуэном в том, что если Шумпетер и Смит не компенсируют Глупость большинства государственных политик, как это довольно легко произошло в период бума после Второй мировой войны (настолько велико было накопление неиспользованных улучшений в период тайм-аута 1930-1940-х годов, как утверждает экономический историк и социальный теоретик Александр Филд), то Глупость на другом конце веревки побеждает.Как заметил либертарианский теоретик права Ричард Эпштейн в предисловии к переведенным эссе Бруно Леони, глупость, например, защищающая рабочие места от неопределенности нерегулируемых сделок по найму, не достигнет своей цели: "Вожделенная уверенность их законодательной защиты не выдерживает систематического уменьшения размера пирога, к которому привели их собственные инициативы. Другие получают меньшую долю от меньшего пирога и сразу же проигрывают".²⁸ Нам нужно остерегаться Глупости. Срочно.

Мы следим за этим в нашем языке. Вклад Смита заключался в том, что он вложил в общество и экономику метафоры драмы, ораторского искусства, убеждения, разговора, коммерции, грузоперевозок и бартера. По его словам, мы говорим, как торгуем, и делаем это в ответ на речь других людей. Это разговор, или, как я уже говорил, танец. Смит не занимается достижением эффективных равновесий, эффективных причин. Он вообще не очень-то стремится к эффективности, несмотря на присвоение слова "смитианский" для описания рутинной эксплуатации известных эффективностей. В глубине души он стремится к плодотворности разговора. Лучшие разговоры, даже об экономической политике, - это вопросы этики. Правда, Смит и не подозревал, какое потрясающее творческое начало откроется в мире благодаря его доктрине. Его смитианская, а не шумпетерианская теория совершенствования была слишком пессимистична в отношении того, что возможно, когда вырастают человеческая свобода и достоинство. Китай в его время тоже был специализированным, но из-за отсутствия полной свободы и достоинства не имел ничего похожего на промышленную революцию, не говоря уже о великом обогащении.

Прежде всего, идеи Смита во многом сделали популярной идеологию "буржуазной сделки". В отличие от французских физиократов, придерживавшихся принципа laissez-faire, он не совершил аналитической ошибки, приписав все богатство земле (хотя, как настаивал Шумпетер, он совершил множество других аналитических ошибок: чрезмерное внимание к накоплению капитала, представление о стоимости как о рабочей силе, принижение значения услуг по сравнению с товарным производством)²⁹ Он с должным подозрением относился к попыткам буржуазии защитить и манипулировать своей торговлей при небольшой помощи королевского флота. Тем не менее он стал главным апологетом того мира, который создала торговля:

Каждый человек, если он не нарушает законов справедливости, остается совершенно свободным преследовать свои собственные интересы и вступать в конкуренцию со своей промышленностью и капиталом любого другого человека или группы людей. Государь полностью освобождается от обязанности ... наблюдать за промышленностью частных лиц и направлять ее к занятиям, наиболее соответствующим интересам общества"³⁰.

Нет выбора победителей. Никакой защиты сделок.

Можно задаться вопросом, зачем было выставлять в двух солидных томах достоинства того, что было "очевидно и просто", если это было так очевидно и просто. Тем самым можно приблизиться к высказыванию Квентина Скиннера об истории идей: "Мы можем изучать идею, только наблюдая природу всех случаев и видов деятельности - языковых игр, в которых она может появиться"³¹ Ссылка на "языковые игры" - это присвоение Витгенштейна Mark II; позже в том же эссе Скиннер с той же целью использует язык иллокутивной силы Дж. Л. Остина, намерение говорящего в языковой игре.

(Очевидное и простое) описание языковой игры и, следовательно, иллокутивного намерения Смита состоит в том, что прежние наблюдатели были в ужасе от перспективы эгалитарного общества людей, занимающихся своими делами, но Смит не был в ужасе и намеревался показать его невинность. Во времена Смита, да и сейчас, в эпоху регулятивного государства, мало кто верил, что общество без хозяев возможно. Как тогда, так и сейчас правящие элиты, поддерживаемые обеспокоенными гражданами, возбужденными антиторговой клерикалией, опасались, что обычные люди будут делать плохие вещи, если их оставить в покое. Если их не успокоить угрозой государственного насилия в виде полиции, планирования или регулирования, то простые люди, особенно низшие слои, будут отвергать священников, перестанут платить ренту и налоги, не будут копить на старость, будут убивать друг друга, не будут покупать страховку, будут выступать против правительства, появляться с непокрытыми волосами, отказываться от службы в армии, пить до бесчувствия, совершать противоестественные поступки, употреблять непристойные слова, жевать жвачку, курить марихуану - в общем, совершать, как выразился Билл Мюррей в фильме "Охотники за привидениями", "человеческие жертвоприношения, сожительство собак и кошек, массовую истерию"." Прогрессивная или консервативная программа жесткого регулирования - это представление о поддержании порядка, полученное в Фергюсоне-Миссури в первую ночь. Это оправдание любой тирании, жесткой или мягкой. "Если не ограничивать женщин, они станут дикими", - говорит вождь, а затем настаивает на парандже и убийствах чести.

И в вопросах вероисповедания, и в вопросах экономического развития, и в вопросах стиля одежды почти все до толерантных поляков и голландцев XVI века, неохотно терпеливых англичан начала XVIII века или все равно неуправляемых американцев конца XVIII века были убеждены, что свобода означает свободу. Конгрегационалисты Массачусетса были в ужасе от религиозных вольностей, которые Роджер Уильямс разрешил на Род-Айленде. Западные христиане, в отличие от православных, коптов или эфиопов, приняли несчастный вклад святого Августина в теологию - учение о первородном грехе, первом непослушании человека и плодах запретного дерева. Уже в 1776 году большинство европейцев, да и большинство неевропейцев, считали, что отмена власти и управления от падших людей приведет к открытию врат ада, как на картинах Лоренцетти или Босха, поддерживающих консервативную программу управления силами и княжествами. Многие консерваторы как левого, так и правого толка до сих пор так считают.

Иногда, конечно, страх оправдан. Люди, конечно, иногда ведут себя как падшие существа - например, в пробке в Бостоне или в зоне свободного огня в Сирии. Но отказ от социального порядка в основном предотвращается, если не прибегать к государственному насилию, стимулами, побуждающими вести себя благоразумно - например, терять постоянный бизнес, если вы обманываете своих клиентов, - и, что самое мощное, Человеком внутри, беспристрастным зрителем, глубоким человеческим желанием быть хорошим. Детский психолог Джером Каган пришел к выводу, что "люди проводят большую часть своего бодрствования, пытаясь найти или создать доказательства, подтверждающие, что они по праву принадлежат к категории "хороших людей""³². Смит в "Богатстве народов" доказывал мотив благоразумия, побуждаемый торговлей, и с той же целью он доказывал в "Теории нравственных чувств" мотив верности беспристрастному зрителю, принуждаемый самим собой. Если бы он взялся за это, то в "Трактате о юриспруденции" обосновал бы роль принудительного государственного мотива справедливости. По мнению Смита, общественные добродетели - это благоразумие, справедливость, воздержание. Эти три добродетели являются главными. Но величайшей из них является воздержанность - самообладание, ведущее к осознанию себя хорошим человеком.

Для Гроция, Пуфендорфа и учителя Смита Хатчесона было поразительным эгалитарным новшеством провозгласить, предварительно, безвластие, управляемое не только законом и иерархией, но и торговлей и этикой. Это оправдывало буржуазный проектор и политику laissez faire. В конце детства идеи laissez-faire Смит с усмешкой отзывался о меркантилизме и его эксперте "человеке системы... [который], кажется, воображает, что он может упорядочить [с помощью государственного принуждения] различных членов большого общества с такой же легкостью, с какой рука расставляет различные фигуры на шахматной доске. Он не учитывает, что... каждая отдельная фигура имеет свой собственный принцип движения"³³.

Здесь Смит реагировал против взглядов на общество и экономику, полностью доминировавших в 1776 г. и сохраняющих свою актуальность до настоящего времени: против того, что закон на бумаге может определить, куда на самом деле упадут налоги, или что правительство может выбирать победителей, или что потребителей нужно корректировать в их потреблении (недавно возрожденные предложения "подталкивать" людей), или что естественная свобода в управлении самолетами, продуктовыми магазинами или медицинским образованием должна строго регулироваться, чтобы мы не впали в человеческие жертвоприношения, сожительство собак и кошек, массовую истерию.

Смит намеревался (если воспользоваться одним из критериев интерпретации Скиннера) "ниспровергнуть... одну из фундаментальных моральных установок политической жизни своего времени". Именно поэтому Смиту пришлось отстаивать достоинства своего очевидного и простого отсутствия государственной системы. И его окончательный риторический и идеологический успех, достигнутый постепенно и спустя долгое время после его смерти - хотя и по сей день вызывающий споры на телеканалах MSNBC и Fox News (оба они неопуритане, находящиеся под влиянием, если только они это осознают, западного христианства и его мрачной оценки спонтанных порядков человечества), - сыграл решающую роль в становлении современного мира.

Глава 23. Бен Франклин был буржуа и олицетворял собой совершенствование

Такая этика была в XVIII веке естественным проектом для шотландского Просвещения в низинах или, более того, для еще более маргинального американского Просвещения в прибрежных районах. Это можно наглядно увидеть на примере такого деятеля, как Бенджамин Франклин в далекой Филадельфии.

В обоих случаях, как и ранее в нидерландских провинциях Зеландия, Северная и Южная Голландия, они были светскими, торговыми, но при этом не были полностью лишены философских знаний. Теория буржуазии пришла с окраин, вдали от дворов и принцев, от Парижа, Лондона или Брюсселя с их гордыми людьми системы и иерархии. Показательно, что Вольтера, друга королей и их любовниц, побудило в 1726 г. к изучению британской коммерческой добродетели на месте именно изгнание из Парижа и его придворных окрестностей, изгнание (и избиение), вызванное оскорблением аристократа с хорошими связями. Он предусмотрительно разместил свое поместье в далеком Ферни, почти в Швейцарии - не в центральных местах Версаля или Парижа (хотя при дворе Фридриха Великого у него было свободное время), чтобы в случае появления агентов французского короля бежать в Швейцарскую республику. Ферни он приобрел на свои доходы как драматург и хваткий спекулянт. Отсюда он проповедовал буржуазную этику возделывания собственного сада.

Франклин показывает, что эта этика процветает на самых дальних подступах. Его "Автобиография" (а это большая часть того, что знают о Бене посторонние, если они не ограничиваются тем, что слышали о "Пути к богатству"), впервые написанная в 1771 г., была начата как совет сыну (хотя отец через несколько лет окончательно порвал с ним, поскольку сын был тори и губернатором короны, выступавшим против революции). Книга была закончена лишь много позже. Часть 1 впервые увидела свет на французском языке в 1791 г., а затем на английском - в Англии в 1793 г. Части 1, 2 и 3 были опубликованы в неполном виде внуком Франклина в 1818 г., а в полном каноническом варианте - только в 1868 г., со всеми четырьмя частями. Тем не менее, с момента своего появления она выдержала около четырехсот изданий, став символически Первой книгой нации.¹

В 1940 году У. Х. Ауден пел:

Из шума и ужаса, из

Мнения артиллерии ...

. . запах

Бедные оппоненты жарятся, из

О вере Лютера и сомнениях МОНТЕЙНА,

. . .

Возник новый Антропос, новый

Эмпирический, экономический человек,

Городские, предусмотрительные и изобретательные,

Прибыль его рациональный стимул

И проработать весь его экзерсис,

Индивид, вышедший на свободу

Чтобы охранять себя, на свободе

Умереть с голоду или быть забытым, свободным

Чувствовать себя в великолепной изоляции

Или сам себя водит по творчеству

В закрытой кабине Occupation.²

В Филадельфии Бен Франклин вел буржуазную жизнь, к которой Оден относится с презрением, характерным для клерикалов после 1848 года. Но Адам Смит (знавший Франклина) высоко оценил бы эту жизнь. Столетие назад Макс Вебер привел этот пример, используя Франклина из "Автобиографии" как тип секуляризованного кальвиниста, хотя принято считать, что такой франклинист был в основном благоразумным накопителем капитала, а не, как он, смелым провозвестником проверенных торговлей улучшений с помощью прекрасных политических навыков. Это не совсем то, что говорил Вебер, но впечатление сохраняется, что упорный труд и экономия - это все, в чем состоит протестантская этика.³

Примерно в то же время, что и Вебер, Д.Х. Лоуренс считал, что видит во Франклине то, что ненавидит больше всего, - человека буржуазного общества, "маленького резкого человека". . . Образцовый американец, этот сухой, моральный, утилитарный маленький демократ"⁴ "Сухой". Можно сказать, что Лоуренс, обладая худшим чувством юмора, чем многие другие его коллеги-модернисты по литературе, был не очень-то расположен к чтению Франклина. Подобный взгляд на "шаблонного американца" - устойчивая европейская ошибка. Пятьюдесятью годами раньше Шарль Бодлер обрушился на Франклина как на "изобретателя этики прилавка, героя эпохи, преданной материализму"⁵ Эти нападки без юмора продолжаются до сих пор. Литературовед Франко Моретти недавно охарактеризовал Франклина в общепринятой европейской манере как "мрачного" (не исключено, что он читал многие произведения Бена).⁶ Надо признать, что такая характеристика была обычным делом и на родине Франклина, причем началась она довольно рано. Федералисты времен ранней республики ненавидели Франклина. По и Хоторн нападали на него в печати как на вульгарного.⁷ "Сэкономленный пенни - это заработанный пенни", - говорили они. И так до наших дней. При продаже домов для престарелых "Бенджамин Франклин близок" - это аргумент, который приводится сомневающемуся клиенту, что разумно купить такой дом, потому что он является активом, который можно передать своим детям.

Но характеристика его как сухого, мрачного и утилитарного ошибочна. Франклин, безусловно, был успешным бизнесменом. Бодлер утверждал, что "цивилизованный человек ограничивает себя узкими рамками своей специальности ["закрытая кабина профессии" - обычная насмешка канцеляристов над людьми, занятыми производством товаров и услуг для других людей]. . . . [Он] изобрел доктрину Прогресса, чтобы утешить себя тем, что он сдался и пришел в упадок; в то время как первобытный человек, боящийся и уважаемый муж, воин, обязанный личной доблестью, ... приближается к границам Идеала".⁸ Я так не думаю, и Франклин тоже. Работа не была всей его практикой, и он не ездил в закрытом кэбе - не то чтобы занятие было такой уж ужасной практикой. И Бодлер не мог иметь большого опыта общения с "первобытным человеком", если он считал такого человека близким к границам Идеала. Бодлер и Лоуренс - лишь два из многочисленных европейских недооценщиков Франклина: Это и цитируемый Ауден, и Моретти, и, что удивительно, шотландский философ Аласдэр Макинтайр, который большую часть своей карьеры провел в США, но, тем не менее, солидаризируется с антибуржуазным и антиамериканским прочтением "Автобиографии" Лоуренса.⁹

Напротив, Франклин был отличным, а после сорока двух лет и полноправным переговорщиком и прожектёром в общественных целях, не связанных с деловыми амбициями. Он преуспел в них благодаря тому, что рано научился "убирать себя как можно дальше с глаз долой". Он объясняет эту тактику благоразумно, как это делали люди в те первые дни, когда обходились без беспокойно действующего Бога: "Нынешняя небольшая жертва вашего тщеславия впоследствии будет с лихвой вознаграждена"¹⁰. Но то, что он использует здесь такую благоразумную риторику затрат и выгод, не означает, что на самом деле он был чудовищем благоразумия, а только то, что воображали Бодлер и Лоуренс. Для Города братской любви Франклин воплотил в жизнь общественное мощение, уличное освещение, ночных сторожей, газету, библиотеку, больницу (финансируемую за счет изобретенного им гранта), Пенсильванский университет, пожарную охрану и самосовершенствующуюся дискуссионную группу, состоящую из представителей рабочего класса; Для колоний в целом и для новой нации он помог создать восемнадцать бумажных фабрик, частную почтовую службу, Американское философское общество, Американскую дипломатическую службу; а для всего мира он изобрел буржуазные добродетели, бифокальные очки, стеклянную гармонику, гибкий катетер, печь Франклина, библиотечное кресло, громоотводы, карту Гольфстрима, электрическую батарею, волновую теорию света и теорию электричества.

За все это, по его словам, он был сполна "отплачен". Но какой монетой? Честь, хорошая репутация, благо общества - мотивы, которые признал бы воин, обязанный личной доблестью, или святой, обязанный Богом природы, но не просто машина для получения прибыли и накопления. Франклин не считал бизнес унизительным. Напротив, он был полезной платформой, с которой можно было перейти к гражданскому республиканизму, не связанному с денежной прибылью. (Сравните Милтона Фридмана.) Его позиция контрастировала с позицией южан того времени, которые считали, что "обучение ремеслу сильно умаляет (то есть подрывает, даже по закону) характер [молодого джентльмена]".¹¹ Хотя Франклин всю свою жизнь старался стать джентльменом в понимании XVIII века, человеком досуга, посвятившим себя государственной службе, как пишет Гордон Вуд, он никогда не стыдился своей профессии.¹²

Метафора "расплаты" за принесенную жертву, как за ссуду под проценты, характеризует деловую манеру теоретизирования Франклина. Но она не характерна для его жизни. Его пруденциальная риторика ввела в заблуждение антиделовых читателей его "Автобиографии". "Характер" в его теории - но, как я утверждаю, не в его реальном поведении - это капитальный проект, который должен быть построен за счет нынешних жертв ради будущего денежного вознаграждения. Эта теория была общим местом буржуазной эпохи, появившись, например, в "Школьных днях Тома Брауна", хотя и в своеобразной псевдоаристократической форме. Реформированные английские "общественные" школы, такие как Рагби, были буржуазными, поскольку делали упор на накопленный (человеческий) капитал в характере, в отличие от природных заслуг, передаваемых по наследству. Франклин рекомендует формировать хороший характер, исходя из соображений личной благоразумности: "Итак, у меня был сносный характер, с которым я начал жить в этом мире, - пишет Франклин. "Я оценил его должным образом и решил сохранить его", как он сохранил капитал в своем печатном бизнесе.¹³

Но эта теория обманчива. Франклин, как и Адам Смит в своей книге 1776 года "Советы нации", говорит о благоразумии больше, чем о любви, уважении или солидарности. Если не обращать внимания на действия Франклина и игнорировать другие его труды (подобно тому, как экономисты игнорируют действия Смита, например, его частые и крупные пожертвования на благотворительность, и игнорируют "Теорию нравственных чувств" и другие его труды), можно сделать вывод, что Франклин считал важным только благоразумие. И тем не менее, как было замечено, этот якобы максималистский Бен в возрасте семидесяти лет присоединился к революции, помогая составить и затем подписать документ, за который его могли повесить, нарисовать и четвертовать.

Отсутствие благоразумия только в реальном поведении Франклина, в отличие от его теоретизирования, проявляется в напряжении между краткосрочным и долгосрочным благоразумием. (Экономист отмечает, что это различие бессмысленно, поскольку долгосрочный период - это последовательность краткосрочных периодов, но это неважно). Франклин рассказывает о своем друге Уильяме Коулмане, "тогда еще торговом клерке, примерно моего возраста, который обладал самой холодной и ясной головой, самым добрым сердцем и самыми строгими моральными принципами почти из всех, с кем я когда-либо встречался. Впоследствии он стал известным купцом и одним из наших провинциальных судей"¹⁴ Делать хорошо, делая хорошо. Но обратите внимание, что тесты, которые применяет Франклин, согласуются с беспристрастным зрителем Смита или с его восхвалением купца из Глазго, выходя за рамки простого краткосрочного мирского успеха, но (по словам Бена) и не противоречат ему.

Прочтение "только благоразумие" не вполне оправдано текстом "Автобиографии". Франклин, например, всегда оправдывает добрую волю благоразумием, как будто ожидая, что его читатели будут цинично относиться к искренним заявлениям о любви: "Впоследствии эти друзья были мне очень полезны, как и я иногда был полезен некоторым из них".¹⁵ Вуд отмечает, что в XVIII веке (а по данным OED, в английском языке и раньше) слово "друг" было эвфемизмом для обозначения "покровителя" или "клиента", и Франклин с большим мастерством играл обе традиционные роли.¹⁶ Для того чтобы вернуть любовь в моду, понадобились романтизм и евангелизм среди европейского духовенства.

Но мужественное самоуважение в кругу Франклина на самом деле ограждено если не Любовью, то любовью. На Франклина в юности произвел большое впечатление ошибочный цинизм утверждения Мандевиля о том, что порок так же хорош, как и добродетель, для поддержания процветания экономики. Жадность - это хорошо, и, во всяком случае, это жизнь человека. Франклин, однако, в конце концов отказался от подобных теорий - как и многие люди, получившие больший жизненный опыт, во всяком случае, если они не стали докторами экономических наук или членами коммунистической партии. Друзья, которых он в "Автобиографии" называет просто полезными, "продолжали относиться ко мне, пока были живы"¹⁷. Такое постоянство свидетельствует не о дружбе по интересам или развлечениям, которая в пруденциальной риторике Франклина оправдательна, а о третьей и высшей дружбе Аристотеля - дружбе ради самого друга, которая в риторике Франклина не играет никакой официальной роли. О своем расточительном друге он говорит: "Он задолжал мне около 27 фунтов, ... огромную сумму из моего небольшого заработка". Это было выше среднего годового дохода того времени. Чтобы представить себе размер долга, подумайте о 50 000 долларов в наши дни. "Несмотря на это, я любил его, так как он обладал многими приятными качествами". Хотя он любил его почти ради него самого, он имел в виду, что тот был хорошим товарищем, что является более низким мотивом для любви. Франклин не может в 1771 г., стоя с искренней улыбкой чуть в стороне от явно христианских рамок этики, признать, что он просто любил негодяя. Вместо этого он утверждает, что, в конце концов, его друг был забавным - второй вид дружбы в триаде Аристотеля.

И снова, призывая других печатников оградить свои издания от клеветы и личных оскорблений - ведь тогда печатники были издателями, - он заканчивает аргументом из узкого благоразумия. Печатники "могут убедиться на моем примере, что такая линия поведения в целом не повредит их интересам"¹⁹. Однако даже здесь, как и в других местах, риторика Франклина все время ускользает от своей теории, основанной только на благоразумии. Подобно Смиту, громящему нарушения естественного права, когда блокируется свобода найма или инвестирования, Франклин громит печатников, наполняющих свои газеты частными перебранками, которые "загрязняют их прессы и позорят их профессию". Этот гром - не рассуждения холодного и последовательного утилитариста, свободного от морализаторства, ориентированного на благоразумие без церковных призывов к справедливости или любви.

Смит и Франклин излагают свои рассуждения об этике в деловых терминах, которые, скорее всего, были бы интересны людям XVIII века до сентиментальной революции. Франклин, как и Смит, утверждает, что его больше волнуют последствия этического поведения, чем чистота его намерений. Чистота намерений - это светская благодать, которую так ценили Кант и последователи его этики. Добрая воля, - говорил Кант, - "сияла бы как драгоценность сама по себе, как нечто такое, что само по себе имеет полную ценность. Полезность или бесплодность не могут ни прибавить, ни отнять ничего от этой ценности".²⁰ Добрая воля не должна оправдываться делами. Это свободный дар Божий, подходящий для религий Мессии, начиная с авраамической троицы и заканчивая экологизмом и движением за права животных. Какими бы плохими ни были непредвиденные последствия в этом мире, чистая душа и добрые намерения обещают награду в другом, пусть и воображаемом мире долга. (Удивительно, что некоторые авторы работ о Канте упорно утверждают, что его пиетистское воспитание не имеет никакого значения для понимания его этической философии).

Франклин и Смит согласились бы с Кантом только на уровне воскресной проповеди, которой они не пренебрегали, хотя ни один из них не был неукоснительным слушателем. В рабочие дни с понедельника по субботу, как опять же выразился Арьо Кламер, главное - это беспристрастный зритель, формирующий хороший характер для будущего использования. Или, если рассуждать благоразумно, но в краткосрочной перспективе, для бизнеса в течение рабочей недели важен зритель, беспристрастный или нет. Франклин скандализирует христианина своего времени или светского, но этически серьезного гуманиста нашего времени, когда произносит свою знаменитую шутку о борьбе с грехом гордыни: "Я добавил смирение в свой список [добродетелей, которые следует культивировать в молодости]. . . . Я не могу похвастаться большими успехами в приобретении реальности этой добродетели; но я добился многого в отношении ее внешнего вида". (Редактор бумаг Франклина Клод-Энн Лопес как-то заметила, что Франклин не будет иметь полностью адекватной биографии до тех пор, пока за нее не возьмется человек с живым чувством юмора.)²¹

Искренность - добродетель, которой больше всего восхищались романтики, - не встречается ни у Франклина, ни у Смита. Правда, седьмой из тринадцати добродетелей Франклина, которыми он руководствуется в повседневной жизни, является именно "Искренность", но он дает ей узкий и предромантический диапазон: "Не используйте вредный обман. Думай невинно и справедливо; и, если говоришь, говори соответственно"²² Это не глубокая искренность Гейне или Шелли, когда герой раскрывает свою душу. Это не "Искренность" Лоуренса, написанная явно против Франклина позднеромантическим врагом буржуазии: "Помни, что я - это я, а другой человек - это не я."Искренность Франклина - это "честность", опять-таки определяемая по-буржуазному - как выполнение коммерческих обещаний, защищаемая как благоразумная и социальная: "Я убедился, что правда, искренность и честность в отношениях между человеком и человеком имеют огромное значение для счастья жизни"²⁴ Это не что иное, как романтика непокоренной души.

Список добродетелей Франклина в его маленькой записной книжке в юности не отражает всех тех буржуазных достоинств, которые он раскрывает в остальной части "Автобиографии" и которыми он был известен всему миру. Возможно, этот список был обрезан из благочестия к традиционному христианству, и, конечно, он дефектен, поскольку является неопытным теоретизированием молодого человека. Но, как бы то ни было, в нем не хватает многих добродетелей, которые исповедовал буржуазный Франклин. Разумеется, не все из буржуазных версий добродетелей. Добродетели под номерами со второго по шестой из тринадцати - это добродетели актера, занимающегося торговлей, и в основном не имеют отношения к добродетелям языческим, христианским или романтическим: "Говори только то, что может принести пользу другим или самому себе"; "Пусть каждому делу свое время"; "Решайся исполнить то, что должен"; "Ничего не трать попусту"; "Не теряй времени". Буржуазная часть списка доводила Лоуренса, как основателя новой аристократии литературного модернизма, до гневной рассеянности.

Однако на седьмой добродетели (это "Искренность") список Франклина теряет свой буржуазный оттенок, заканчиваясь "Смирением: Подражание Иисусу и Сократу", которое, по признанию Франклина, было добавлено позднее. Список деистический, а не христианский. Не является он и стоическим, хотя Франклин в чем-то опирался на Цицерона (исключая его пагубную привычку шутить за чужой счет, причем в лицо). Как и в случае с непростым отношением Смита к теологическим добродетелям, в списке молодого Франклина нет ничего, что соответствовало бы надежде, вере и агапе, а из четырех языческих добродетелей присутствуют только справедливость и воздержание.

В явном перечне добродетелей Франклина отсутствуют буржуазные варианты благоразумия и мужества - коммерческая выгода и коммерческая предприимчивость. А ведь Франклин проявлял их в необычайной степени. И, в конце концов, смысл его книги состоит в том, чтобы рекомендовать их молодым людям, желающим стать, подобно ему, "честными инструментами для управления... делами"²⁵ По его словам, "в детстве я был лидером" и обладал "рано проявившимся общественным духом"."Эссе о проектах" Дефо (1697 г.), пишет он, оказало на него большое влияние.²⁷ Он стал лучшим печатником в колониях (скромно намекает он) и состоятельным человеком не благодаря христианским или аристократическим добродетелям, а благодаря буржуазным добродетелям, которые иногда рекомендуются в еврейской Библии. Он цитирует Соломона о вознаграждении добродетели в этом мире ("В правой руке ее - долгота дней, а в левой - богатство и почести") и о "призвании", причем именно в том месте, которое наиболее часто подчеркивал Макс Вебер: "Видишь ли ты человека, усердного в своем призвании: он предстанет перед царями"²⁸ Печатник Франклин в течение долгих дней с удовлетворением вспоминал о своих богатствах и почестях, американский бизнесмен, усердный в своем призвании, который предстал перед царями.

Еще одна буржуазная добродетель, которую Франклин опускает в своем списке, хотя он (как и Адам Смит) ее прекрасно практиковал, - это приветливость (любимая и Остин, причем опять-таки не имея в виду буквальное латинское "lovability" в каком-либо возвышенном смысле). По его собственному признанию, он с поразительной легкостью заводил друзей для пользы и развлечения: "Губернатору, похоже, понравилось мое общество (хотя Франклин был тогда еще подростком), и он часто приглашал меня к себе"; "Я выказал [квакерше, плывшей на корабле в Филадельфию мальчиком] услужливую готовность оказать несколько мелких услуг, что произвело на нее, я полагаю, определенное впечатление".²⁹ И снова он преподносит эти события как благоразумные, как простое вложение денег. Но он был более чем хитер. Франклин описывает не гоббсовский мир перебежчиков в дилемме заключенного, как это обычно представляют себе современные церковники, не знающие практики бизнеса, а мир, в котором предполагается, что мы готовы сотрудничать, пока нам не предоставят убедительных доказательств обратного. Александр Филд, опять же, писал на эту тему, утверждая, что такая предпосылка о сотрудничестве на самом деле заложена в человеке в результате группового отбора.³⁰

Франклин фактически всю жизнь занимался сотрудничеством, и в этом он был идеальным буржуа. Сотрудничество, а не конкуренция, является созидательной стороной жизни, направленной на совершенствование путем испытания профессии. Представители духовенства, особенно европейского, воспринимают дружелюбие, особенно в его американском варианте, как просто ложную риторику, маленькую аферу. По обе стороны Атлантики они считают, а зачастую и практикуют в своей жизни, правило суровости, перенесенное на их деятельность в качестве деканов, ученых, преподавателей и рецензентов книг. А когда они выходят на агору, то несут с собой неделовую суровость в свой экономический бизнес. Это просто бизнес, говорит гордый представитель клерикального сословия. Вот почему я, профессор, счастливо свободный от коррупции рынка, чувствую себя оправданным, когда обманываю, занимаясь своим собственным коррупционным рыночным бизнесом на стороне, как это делал очень любимый мною искусствовед Бернард Беренсон (1865-1959), обманывая о происхождении картин, за оценку которых он получал большие деньги.

В такой теории высшей добродетелью (от лат. vir - человек мужского пола) является жесткость. Поворот к квазиаристократическим ценностям (проявившийся, например, у Макиавелли) стал особенно навязчивой идеей американских мужчин и их подражательниц, и особенно американских академических мужчин. В 2006 году профессор экономики Гарварда был пойман на краже навоза и предстал перед судом по обвинению в незаконном проникновении на территорию, хищении и злонамеренном уничтожении имущества. Другой профессор экономики Гарвардского университета, правда, более крупного масштаба, в 2000 году был привлечен к суду Министерством юстиции за то, что консультировал российское правительство, что было чрезвычайно выгодно его жене. Хотя оба человека лишились своих именных кафедр, университет больше ничего не предпринял, даже в отношении профессора, получившего миллионы за свои консультации с российским правительством. Более того, он защищал его с помощью собственных адвокатов и за большие деньги. Гарвардским профессорам экономики, особенно тем, которые являются личными друзьями президента университета, не нужна этика в простом, вульгарном бизнесе.

Напротив, настоящая жизнь в бизнесе должна быть наполнена честностью и юмором, а особенно смирением перед требованиями клиентов, и должна быть очень избирательной в отношении хитрых сделок. Деловая жизнь не бывает одинокой, бедной, мерзкой и жестокой, иначе, как сказал бы Франклин, склоняясь перед новой религией благоразумия, она будет короткой. Плохая жизнь также не дает столь ценимых людьми свидетельств, подтверждающих, что бизнесмен по праву принадлежит к категории "хороших людей".

Другой и главной буржуазной добродетелью Франклина была адресная риторика. Франклин не был аристократическим оратором. "Я был [в молодости и в старости] плохим оратором, никогда не красноречивым, подверженным большим колебаниям в выборе слов". Он и Джордж Вашингтон были известны своей неразговорчивостью на публичных собраниях, хотя оба были известны и весомостью своих слов, когда говорили. Однако Франклин был прекрасным убедителем в частном бизнесе, в салонах и кофейнях Филадельфии, Версаля и Лондона. И здесь его жизнь протекала в русле смитианства - Смита, который ставил способность к речи, наряду с разумом, в основу склонности к купле-продаже и бартеру.

Теоретизирование буржуазной жизни происходило в Америке и Шотландии, даже в Неаполе, а не в Париже или Лондоне, где обычно собирались лучшие теоретики. Иначе казалось бы странным, что социология, экономика, юриспруденция (а также геология среди физических наук, хотя и не более древняя и придворная физика или астрономия) были впервые изложены на английском языке шотландцами, а новые теории истории и криминологии на итальянском - неаполитанцами и миланцами. Если говорить о шотландцах, то Хатчесон, Хьюм, Смит, Фергюсон, лорд-юрист Кеймс (Генри Хоум) не были деревенскими парнями, не знающими преференций и привилегий. Смит, сын чиновника, занимавшегося сбором налогов, с 1778 г. сам был королевским ставленником, взимавшим налоги на импорт, которые он недавно презирал. Он провел шесть лет, хотя и не очень счастливо, в Оксфорде. В течение нескольких лет он был наставником сына и наследника второго герцога Баклюга во время длительного гранд-тура молодого человека. Он в совершенстве владел риторикой самого любезного и покорного слуги Вашей светлости Адама Смита. Франклин тоже. Франклин до конца играл роль философа из глубинки, особенно во Франции. Но когда он представал перед королями, то играл при королевском дворе умело и с пользой для своей страны.

Однако Смит и Франклин, а также Джейн Остин и большинство их друзей не принадлежали к придворной тусовке, и дома их не окружала буквальная аристократия. Их повседневными знакомыми были бизнесмены и юристы, а в случае Джейн - мелкое дворянство. Немногочисленные территориальные лорды. Они не были модными людьми. Вряд ли можно быть модным в Эдинбурге по самым высоким космополитическим стандартам, и уж тем более в Глазго, Филадельфии или деревне Стивентон, когда основные политические действия в англосфере происходят в Лондоне (как и в Неаполе или Милане, когда основные интеллектуальные действия на романских языках происходят в Париже: поэтому неаполитанцы и миланцы в XVIII веке и далее занимали видное место в социальном теоретизировании). Смит пишет: "Вы всерьез решили никогда не обменивать свою свободу на рабство при дворе, а жить свободно, бесстрашно и независимо? Кажется, есть один путь... и, возможно, только один. Никогда не входить в это место"³¹ Это был древний совет. Ювенал высмеивал "престарелого, гениального Криспиуса" (сравните шекспировского Полония) как идеального придворного, "не гражданина, способного / Говорить свободно слова сердца, и жизнь его за правду зацепить. / И так видел он много зим, и восьмидесятое / Солнцестояние, таким оружием безопасным даже в том возвышенном зале"³².

Мещанская, низинная Шотландия или буржуазная, крошечная Филадельфия, а не великий космополис, была местом обитания таких антикризисных людей XVIII века, несмотря на заграничные флирты: "Хотя я счастлив здесь, - писал Смит Эндрю Миллару из Франции в 1766 г., - я страстно желаю воссоединиться со своими старыми друзьями. . . . Порекомендуйте тот же трезвый образ мыслей Хьюму. Передайте ему, что у него голова идет кругом, когда он говорит о том, что собирается провести здесь остаток своих дней".³³ За несколько лет до этого Хьюм заявлял из Лондона, что "Шотландия больше всего подходит моему состоянию и является местом моей главной дружбы, но это слишком узкое место для меня".³⁴ Возможно, оно было слишком узким для Хьюма, но не для человека, который на деле осуществлял теорию среднего положения, этического и экономического.

Смит так же, как и Хьюм, осознавал ничтожность Шотландии по сравнению с Англией и Францией: "Ибо хотя образование в той или иной степени культивируется почти во всех частях Европы, - писал он в первой и неудачной попытке "Эдинбургского обозрения" (1755-1756), - только во Франции и Англии [и особенно в Париже и Лондоне] оно культивируется с таким успехом или репутацией, что привлекает внимание иностранных народов"."Но именно на такой окраине, как Шотландия или Филадельфия, можно было серьезно относиться к обычным делам жизни, не отвлекаясь на рабство при дворе с его ежедневными волнениями, связанными с принятием важных решений. Вашингтон оказывает именно такое влияние на американских ученых, отвлекая их от теоретической работы. Экономический историк Александр Гершенкрон (1904-1978), никогда не торговавший своей научной свободой в Гарварде в пользу суда, относился к своему коллеге Джону Кеннету Гэлбрейту (1908-2006), проводившему больше времени в высоких залах, чем в библиотеке, хотя и дружелюбно, но критически. Когда в 1961 г. Гэлбрейт, ожидая восхищенных похвал, с воодушевлением сообщил Гершенкрону, что принял предложение президента Кеннеди стать послом в Индии, гарвардский ученый ответил: "О, Кен, Кен, какая катастрофа! С таким же успехом ты мог бы снять штаны посреди Гарвардской площади".

По словам популярного историка Артура Германа, "шотландские купцы и капиталисты, как и их американские коллеги, осознали преимущества частного сектора laissez-faire гораздо раньше, чем англичане или другие европейцы"³⁶ Северная Голландия, которая опять-таки не имела славных дворов по меркам Парижа или Брюсселя, была фактически первопроходцем. При дворе великого короля буржуазная теория так и не смогла развиться, и, возможно, поэтому успешные империи Китая и Турции, Северной Индии были лишены буржуазной теории. Теория среднего положения в жизни могла развиваться в I веке н.э. в торговом и христианском Коринфе, а не в академических Афинах; в Средние века в ориентированных на прибыль Флоренции и Венеции, а не в Риме, Константинополе или Стамбуле; в XVII веке в Саке, а не в Эдо; в XVII-XVIII веках в торговых Амстердаме и Эдинбурге, а не в Версале, Вестминстере или даже Гааге.

Наименее аристократичные места, более любящие буржуазию, - это вторые города. Они не всегда находятся за много миль от космополиса, но расстояние между ними ощущается очень сильно. Вспомните аристократическую внешность священнослужителей Нью-Йорка или Вашингтона по сравнению с широкими плечами Чикаго; вспомните художников современного Амстердама или бюрократов Гааги по сравнению с деловито засученными рукавами Роттердама; вспомните гордых бюрократов и политиков Рима и Мадрида по сравнению с полными саггеццы/сенситива предпринимателями Милана и Барселоны. На второстепенных местах, вдали от всякой претензии на первенство по традиционным стандартам, вдали от возвышенного двора, буржуазия могла спокойно теоретизировать о себе.

В отличие от озорного религиозно-социалистического/апокалиптическо-революционного взгляда французского Просвещения, который оказался столь губительным для ХХ века, рожденная таким образом теория была теорией практического совершенствования, но не утопией. Воинствующее утопическое христианство стало катастрофой Европы XVII века, так же как воинствующее утопическое постхристианство, а в последнее время и воинствующий утопический ислам, стали катастрофой нашего времени. Утопия делает совершенство убийцей просто хорошего. Буржуа, пришедший к почетному достоинству в XVIII веке, не хотел ни восторженной религии, ни масштабных социальных экспериментов - только совершенствование, возделывание собственного сада, в соответствии с карающими наставлениями доктора Панглосса, торийским прагматизмом доктора Джонсона, шотландской теорией доктора и мистера Смита, романами мисс Остин и жизнью доктора Франклина.

Глава 24. К 1848 году буржуазная идеология полностью восторжествовала

Если в ходе переоценки буржуазия действительно резко подняла свой престиж вместе со своей главной добродетелью - благоразумием, проявляемым в торговле, и если главная добродетель аристократии - боевое или придворное мужество - снизила свою значимость, и если изменение ценностей привело к одержимости улучшением, проверяемой готовностью покупать товары, то доказательства должны появиться во всех голландских, британских, американских и других буржуазных обществах, в виде всевозможных свидетельств.

Это так. Странным свидетельством буржуазного характера англичан является, например, то, что дуэли со смертельным исходом прекратились там на пятьдесят лет раньше, чем на континенте. Последняя известная настоящая дуэль на английской земле состоялась в 1852 году, а в Шотландии - чуть раньше.¹ Когда в романе Троллопа "Финеас Финн", действие которого происходит в 1866-1867 годах, холеричный дворянин лорд Чилтерн настаивает на дуэли своего друга Финеаса на пистолетах, для этого им приходится ехать в Бельгию, причем тайно. В далекой Америке Эндрю Джексон в 1806 году вступил в дуэль, чтобы защитить честь своей жены, убив своего противника и получив пулю, которую он носил с собой впоследствии. В буржуазных Соединенных Штатах после Гражданской войны эта практика сошла на нет, превратившись в простую вендетту и драку, особенно на горном Юге и его низинных ответвлениях (сам Джексон был из тех, кого Дэвид Хакетт Фишер называл "бордерами", то есть из жестоких кланов на шотландско-английской границе, и это происхождение до сих пор проявляется в высоком уровне убийств за честь на Юге²). Якобы обычные дуэли ковбоев на улицах Ларедо и Томбстоуна были мифом, созданным для развлечения мальчишек из рабочего класса, а затем буржуазных мужчин.³ Этого почти никогда не происходило - ни в буржуазных коровьих и шахтерских городках Канзаса и Аризоны, где правили миролюбивые купцы и землевладельцы.

Напротив, во Франции и Германии, а также на востоке и юге страны официальные дуэли с их небуржуазным определением чести просуществовали до конца XIX века. Итальянский депутат парламента был окончательно убит в 1898 году на своей тридцать пятой дуэли. Марсель Пруст в 1897 г. провел абсурдную дуэль, защищая свою честь от обвинения в гомосексуализме (никто не пострадал, что к тому времени во Франции стало нормой). Еще более абсурдно то, что Шумпетер, преподавая в 1909 г. в Грацском университете в Австрии, устроил дуэль на саблях, фехтуя в стиле братства в мягкой одежде и шлемах, чтобы избежать серьезных травм, против университетского библиотекаря, который сопротивлялся тому, чтобы студенты Шумпетера имели свободный доступ к книгам (библиотекарь был ранен, Шумпетер "победил", и они стали быстрыми друзьями).

*

Менее сенсационные доказательства того, что в Великобритании буржуазная эпоха началась уже в начале XIX века, содержатся в современной классике английской социальной истории - книге "Семейные судьбы: Men and Women of the English Middle Class, 1780-1850" Леонор Давидофф и Кэтрин Холл (1987 г.), представляющая собой портрет двух провинциальных семей, состоящих из нескольких поколений. Речь идет о семье Кэдбери из Бирмингема, которые были квакерами и продавали чай, кофе, наконец, шоколадный напиток, а гораздо позже, после того как благодаря кардинальным усовершенствованиям в упаковке стало возможным их производство, - шоколадные батончики; и семье Тейлоров из Колчестера на востоке страны, которые были евангелистами и занимались производством и продажей гравюр и книг. Обе семьи были "серьезными христианами". Противоречивые идеалы мужского лидерства [то есть аристократическая показуха против буржуазного домашнего уюта] сходились в вопросе о дуэли. Использование шпаги в вопросах личной чести символизировало все то, что отталкивало их мирное, религиозное и торговое чувство провинциала среднего класса"⁴.

"Конечно, не случайно, - писала Донна Эндрю в 1980 г., - что именно евангелист Томас Гисборн в своей работе "Обязанности" ("An Enquiry into the Duties of Men in the Higher and Middle Classes of Society in Great Britain: Resulting from Their Respective Stations, Professions, and Employments, 1794], был одним из первых авторов, использовавших термин "средний класс". Большая часть евангелической литературы была адресована именно этой группе и помогла ей определить себя и свои обязанности"⁵ Она не совсем права, поскольку первая цитата для "среднего класса" в OED действительно датируется 1745 годом - "буржуа" появилось несколько раньше. Но историк Дрор Варман, как я уже отмечал, утверждает, что только после наполеоновских войн средний класс стал значительно отличаться от низших и простых людей, особенно в своем самовосприятии.⁶ Поэтому в ранних цитатах в OED речь идет о "людях среднего или низшего класса" (1756). В отношении самого слова "класс" OED отмечает, что "раньше использовались высшие и низшие порядки", примерно до 1800 г., когда "порядки" в этом значении, похоже, исчезают, за исключением иронического употребления.

Средний класс возвысился до такой степени, что даже королевские особы, такие как Георг III, вели себя подобным образом. Давидофф и Холл отмечают, что король Георг "в своей поздней жизни... воспринял все те добродетели, которые все чаще стали использоваться представителями среднего класса: благочестие, достоинство, честность [в современном понимании] и любовь к правильной домашней жизни"⁷ Его старший сын, многострадальный принц-регент (а затем Георг IV), нападал на ценности среднего класса (а также на свою жену Шарлотту, которая их поддерживала). Но его младший брат, герцог Кларенс (а затем Вильгельм IV), объявил королевское перемирие, и внучка фермера Георга Виктория стала воплощением буржуазных ценностей. Как отмечает историк религии Диармайд Маккалох, "если и было что-то похожее на "протестантскую трудовую этику", то оно появилось в [англиканском] методизме и евангелическом возрождении XVIII в., а не в Реформации XVI в."⁸."Отказ буржуазии от земельного богатства как источника чести и настаивание на примате внутреннего духа, - пишут Давидофф и Холл, - привели к увлечению домашним хозяйством как необходимой основой для хорошей христианской жизни"⁸.В качестве эмблемы той же темы Маккаллох использует Ханну Мор (1745-1833 гг.), фантастически успешную писательницу пьес, стихов и религиозных рассказов, рекомендующих домашнюю добродетель, которая "задала образцы моральной серьезности, ставшей предпочтительным общественным самовосприятием большинства британцев XIX века", эффект которой "не ослабевал вплоть до 1960-х годов"."Новый буржуазный "джентльмен" одевался в трезвый черный костюм без кружев и был христианином, а не азартным игроком.

Слово "джентльмен", значение 2a в Оксфордском словаре английского языка, - это "человек, в котором нежное происхождение сопровождается соответствующими качествами и поведением; следовательно, в целом, человек с рыцарскими инстинктами и прекрасными чувствами", пример которого встречается у Чосера уже в 1386 году. Оксфордские лексикографы отмечают далее, что "в этом значении термин часто определяется через отсылку к более поздним производным смыслам "gentle", т.е. мягкий, воспитанный", раннее и необычное употребление - 1552 год. Однако гораздо чаще, вплоть до современности, слово "gentle" продолжало означать "представитель высшего сословия". В своей книге Shakespeare's Words: A Glossary and Language Companion (2002) Дэвид и Бен Хрусталь включили слово "gentle" в сотню наиболее часто встречающихся слов, которые могут ввести в заблуждение современного читателя Барда. Они определяют "gentle" просто как "well-born".¹¹ Альтернативное написание и произношение "genteel" в английском языке XVII века означало то же самое, что и "gentle", - "подходящий для людей высокого качества", как в приведенной в OED цитате из Пэписа, писавшего в 1665 году: "у нас был обед в стиле джентльменства". В различных оттенках значения, зафиксированных в OED, "genteel" становится в XVIII веке немного шуткой, и использовалось и продолжает использоваться "в основном с саркастическим подтекстом". Так, Джейн Остин говорит о несчастной семье, которая, по мнению Эммы (подделанному в свободном косвенном стиле), была "низкого происхождения, в торговле и лишь в меру благовоспитанной"¹². Обратите внимание на мягкую и благовоспитанную иронию Остин по поводу этого различия.

Бизнесмен и моралист середины викторианской эпохи Сэмюэл Смайлс в заключительной главе книги "Самопомощь" (1859 г.) выдвинул в качестве своего идеала "Истинного джентльмена". Однако то, как Смайлз смешивает аристократические, христианско-демократические и буржуазные представления о джентльменстве, не является основной линией этого слова до позднего времени. Современное утверждение Смайлза на последней странице его книги о том, что "мягкость действительно является лучшим критерием джентльменства", может быть, и хорошо служит сейчас, в наше эгалитарное время, но оно берет свое начало в безумных представлениях левеллеров 1640-х годов или в безумной речи Уота Тайлера в 1381 году о том, что ранг и происхождение не должны иметь значения: "Когда Адам пробовал, а Ева плела, / Кто тогда был джентльменом?". Точно так же в "Школьных днях Тома Брауна" (1857 г., действие происходит в 1830-е гг.) вымышленный отец Тома хочет, чтобы из маленького Тома "получился храбрый, полезный, говорящий правду англичанин, джентльмен и христианин"¹³ Даже Мокир опускается до того, что повторяет слова Смайлза о джентльмене, а затем анахронично применяет их к XVIII веку. Такое позднебуржуазное представление не имеет ничего общего с тем самоуверенным обществом насмешливых чинуш и родовитых, которое восхваляли шекспировские джентльмены, и которое в XVIII веке практиковалось в Итонском колледже, и которое еще в XVIII веке ассоциировало джентльмена с ношением шпаги и фехтованием, а в XIX - с отсутствием профессии.

Примерно с 1700 г. риторика стала медленно меняться в серьезную сторону, причем именно в сторону "серьезную". До этого времени англичане считали совершенно абсурдным утверждать, как это делал Смайлс, что джентльменство "может проявляться как под грубой серой одеждой крестьянина, так и под кружевным пальто дворянина"¹⁴ У Смайлса "грубая серая" [то есть некрашеная домотканая ткань из несортированной белой и черной шерсти] - это немаркированная цитата из нивелирующего стихотворения Бернса 1795 года "A Man's a Man for a' That": "What though on hamely [homely] fare we dine, / Wear hoddin grey, an' a that; / Gie [give] fools their silks, and knaves their wine; /A man's a man for a' that." Но речь Бернса современна, демократична, революционна, это речь собрания шотландского кирка, где любой набожный человек мог высказаться, или шотландского рынка, где пенни бедняка был так же хорош, как пенни "yon birkie ca'd [этого самоуверенного дурака зовут] лордом". Само слово "благородный" было преобразовано эгалитарными кальвинистами в XVII веке в духовное состояние, "истинное благородство", в отличие от просто высокого и наследуемого социального статуса.¹⁵ Изменение риторики было исторически уникальным: почитание людей, не претендующих на привилегии мантии или шпаги и просто работающих в обычной жизни, служащих, а не получающих услуги ("полезные", говорил отец Тома Брауна, "говорящие правду" на буржуазный манер), но находящих честь в таких делах. Это означало переход к буржуазной цивилизации, который происходил (как и положено причинам) до материальных и политических изменений, которые он порождал. Бернс говорит: "Чувство и гордость за свою ценность / Выше по рангу, чем это. / Так давайте же молиться, чтобы, когда это случится, / (Как это случится для этого), / Что чувство и достоинство, на всей земле, / Shall bear the gree [будут выше], и так далее". Это была смена этики, смена серьезного разговора о хорошей жизни, охватившая поэтов и пахарей и, наконец, политику и политиков.

К концу 1848 г., как известно, в Голландии, Англии, Америке и их подражателях в северо-западной Европе о занятом бизнесмене стали говорить, что он хорош и полезен для нас, за исключением возмущенной и пока еще малочисленной антибуржуазной клирики, собравшейся, в частности, во Франции и Германии. Новая форма улучшения, начиная с ее предшественников в североитальянских городах-государствах около 1300 года, первого современного буржуазного общества в широком масштабе в Голландии около 1600 года, пробуржуазной этической и политической риторики в Великобритании и ее североамериканских филиалах около 1776 года и заканчивая мироустроительной риторикой около 1848 года, впервые в истории на уровне крупных государств и империй стала считаться приемлемой, даже почетной, даже добродетельной.

Хорошо это или плохо, этот триумф около 1848 года буржуазных добродетелей в сфере риторики, а затем и в сфере обмена?

В коммерческом мире, во-первых, мы регулярно сталкиваемся с незнакомцами, но незнакомцы становятся друзьями. Моим друзьям (как, впрочем, и некоторым из них) коммунитариям я говорю: ваши сладкие цели достигаются именно коммерцией. Полтора века назад историк права Генри Мейн привел вполне здравый довод о том, что неприятие мошенничества предполагает существование всеобщего доверия: "Если встречаются колоссальные примеры нечестности [а мы считаем их действительно "колоссально" плохими], то нет более надежного вывода, чем тот, что в среднем по сделкам проявляется скрупулезная честность".¹⁶ Назойливые торговцы могут сделать противоположный и ошибочный вывод: мошенничество типично для всей бочки. Артур Миллер заметил по поводу протомаккартистской атаки на его пьесу "Все мои сыновья" (1947 г., за два года до "Смерти коммивояжера"): "Если... пьеса и была марксистской, то это был марксизм странного оттенка. Джо Келлер обвиняется своим сыном в заведомо неэтичном использовании своего экономического положения, а это, как говорили русские, снимая пьесу со своих сцен, свидетельствует о предположении, что норма капиталистического поведения является этической".

Рост торговли, я бы сказал, способствует добродетели, а не пороку. Большинство клерикалов - сами они, по презрительному выражению Бисмарка, не имеют "ни собственности, ни торговли, ни промышленности" - думают наоборот, что это разрушает добродетель.¹⁸ И все же мы с радостью принимаем то, что дает торговля, а именно: вежливых, услужливых, энергичных, предприимчивых, рискованных, надежных людей, имеющих некоторую собственность, торговлю и промышленность - не плохих людей. Сэр Уильям Темпл объяснял честность голландских купцов в XVII веке "не столько [принципом] ... ...принципу совести или морали [здесь он ошибается], а обычаю или привычке, введенным необходимостью торговли между ними [здесь он прав], которая зависит от общей честности [обратите внимание на использование здесь слова "общая", "честность" без изменений по-прежнему подразумевает аристократизм], как война зависит от дисциплины"."¹⁹ В Болгарии социализма до 1989 г. в универмагах на каждом этаже стоял вооруженный милиционер - не для того, чтобы предотвратить кражи, а для того, чтобы покупатели не нападали на высокомерных и некомпетентных сотрудников, которым поручалось продавать некачественный товар, который тут же разваливался. То, как продавец в американском магазине приветствует покупателя, наводит на мысль: "Чем я могу вам помочь?". Эта фраза приводит в изумление некоторых иностранцев. Это пример буржуазных добродетелей в миниатюре.

Буржуазные добродетели можно увидеть на контрасте с аристократическими или христианскими. Перечисленные здесь, в таблице 3, добродетели - это те, которые приписываются классу, а не обязательно те, которые он проявляет в действительности. Даже если принять за чистую монету клевету клерикалов в адрес буржуазии, этика жадности к всемогущему доллару - не самое худшее. Она лучше, например, чем этика убийства патрицианскими мечами или плебейскими пиками. По поводу замечания Джонсона о том, что мало найдется способов более невинного труда, чем добывание денег, Хиршман заметил: "Само презрение, с которым относились к экономической деятельности, привело к убеждению, несмотря на множество доказательств обратного, что она не может иметь большого потенциала ни в одной области человеческой деятельности и не способна причинить ни добро, ни зло"²⁰ "Доказательств обратного" в 1776 году было не так много. Адам Смит в то время, как я уже отмечал, видел лишь скромный рост, обусловленный мирной специализацией. Позже он стал ошеломляющим.

Таблица 3. Классы и достоинства

Аристократ/патриций

Крестьянин/плебей

Буржуазный/меркантильный

язычество

Кристиан

светский

Ахиллес

Св. Франциск

Бенджамин Франклин

гордость за себя

гордость за службу

гордость за свое дело

честь

звонок на

целостность

прямота

candor

честность

лояльность

солидарность

надежность

мужество

стоицизм

предприятие

с

шутливость

юмор

любезно предоставленный

почитание

уважение

приличия

благотворительность

рассмотрение

правосудие

справедливость

ответственность

форсайт

мудрость

prudence

самоограничение

бережливость

бережливость

любовь

благотворительность

привязанность

изящество, сребролюбие

достоинства

самообладание

субъективный

цель

конъектура

Застройщик, телеведущий и политик-республиканец Дональд Трамп, если брать крайний пример, обижает. Но при всей критике, которую он вызывает, при всех его необычных суждениях о национальности Барака Обамы, мексиканских иммигрантах и многих других вопросах, он не вор. Он не получил свои миллионы в результате аристократических набегов на скот, воспетых в бардовской славе. Он искусно заключал, как он выразился в своей первой книге, сделки, причем все они были добровольными.²¹ (На карикатуре в New Yorker отец объясняет: "Да, я заключаю сделки, сынок. Я заключаю вещи, которые называются сделками"). Трамп не использовал пистолет 38-го калибра или саблю, чтобы заставить людей согласиться. По его мнению, он купил отель Commodore по низкой цене и продал его по высокой, потому что Penn Central, Hyatt Hotels и Совет по оценке Нью-Йорка, а за ними избиратели, постояльцы отеля и политики, оценили старое здание по низкой цене, а затем обнаружили, что новое здание, сфабрикованное, имеет высокую стоимость. Трамп получил достаточно большую прибыль за то, что увидел, что отель, имеющий низкую стоимость, может быть переведен в категорию с высокой стоимостью. Всезнающий и благожелательный центральный планировщик распорядился бы о таком же перемещении. Иными словами, даже Трамп делает добро, делая добро. Посмотрите на его великолепное дополнение к чикагскому горизонту в 2008 году вдоль главного рукава реки Чикаго (испорченное в 2014 году появлением на здании огромных букв с надписью TRUMP). Это здание тоже принесло ему немалые деньги, причем эти деньги показывают, что нужно делать дальше, чтобы улучшить ситуацию, проверенную торговлей.

В первом успешном романе Томаса Манна "Будденбруки" (1901) Том Будденбрук (его везде неофициально называют "Том") становится главой буржуазной семьи в Северной Германии, и "жажда действия, власти и успеха, жажда поставить фортуну на колени быстро и страстно вспыхивает в его глазах"²²."Но успех в буржуазных профессиях, даже в буржуазном романе, - это успех во взаимовыгодных сделках, сделках, от которых Том, торговец зерном, в восторге, а не удачная резня или удачная двойная сделка, о которых рассказывается в литературе аристократов или крестьян. Вспомните хитрость Одиссея, спасающегося от циклопа, или хитрость Джека, крадущегося у великана.

И даже с сугубо индивидуальной точки зрения буржуазные добродетели, хотя и не такие, как у Ахилла или Иисуса, не являются этическими нулями. Греция даже во времена Гомера была торговым обществом, и в истории о странствиях Одиссея можно увидеть след купца. По словам более позднего поэта, греческий торговец, отправляясь в Атлантику за Геркулесовы столбы, "распускал паруса / Там, где с облачных скал, сквозь пенные листы, / Приходили пугливые торговцы, темные иберийцы, / И на берегу развязывал свои тюки с веревками". Общая честность общества купцов на самом деле выходит за рамки того, что было бы сугубо корыстным в обществе крыс, что можно наблюдать на примере столь порицаемой модели меркантильного общества - небольшого города на Среднем Западе.²³ Репутация честного торговца необходима кровельщику, чья торговля ограничивается городом с населением в пятьдесят тысяч человек. Одна плохая крыша - и он разорен. Профессор университета Айовы отказалась назвать на вечеринке имя кровельщика из Айова-Сити, который сначала плохо выполнил ее работу (он переделал ее бесплатно, по собственной инициативе), потому что, если его имя станет известно в такой связи, с кровельщиком будет покончено. Само поведение профессора показывает, что этические привычки могут перерасти в этические убеждения, как ребенок перерастает от страха наказания к совету с беспристрастным зрителем, человеком в груди. Неэтичный человек назвал бы имя кровельщика, чтобы улучшить историю. В конце концов, репутация самого профессора в бизнесе не была поставлена на карту.

Девиз семьи Будденбруков: "Сын мой, днем с усердием занимайся своим делом, а ночью не делай ничего, что мешало бы тебе спать"²⁴ Вспомним девиз Милтона Фридмана: "Соответствие основным правилам общества, как закрепленным в законе, так и воплощенным в этических обычаях". Гордость буржуа - быть "честным торговцем", со "спокойным, упорным характером", "идти на уступки и проявлять внимание", иметь "уверенную и элегантную осанку, ... такт и выигрышные манеры", "либеральную, толерантную натуру", "общительность и непринужденность, ... замечательную способность принимать решения в разделе. ...замечательной силой решения при разделении" в городском собрании, "человеком действия", быстро принимающим "выгодное решение", "сильным и практичным человеком, с определенными порывами к власти и завоеваниям", но не злыми средствами.²⁵ "Люди ходили по улицам, гордясь своей безупречной репутацией деловых людей"²⁶ Так ли дурна надежда, что "можно быть великим человеком даже в маленьком местечке, цезарем даже в маленьком торговом городке на Балтике"? Думаю, что нет. Что плохого в "мечте сохранить древнее имя, старую семью, старое дело?"²⁷ Не много, во всяком случае, по сравнению с кровью, пролитой аристократами, защищающими девятисотлетнюю фамилию, или кровью, пролитой священнослужителями, вдохновляющими, а затем возглавляющими массовые убийства в ХХ веке. Напротив, сохранение путем постоянного совершенствования бизнеса, заключающего взаимовыгодные сделки, - это благо для остальных, буржуазная сделка.

В XVIII, а затем особенно в начале XIX века элита, а затем и все более широкие слои европейского общественного мнения все же приняли "буржуазную сделку". Впервые в европейской политике стало иметь значение общественное мнение - аудитория, состоящая из граждан (правда, далеко не всех взрослых мужчин, да и женщин было немного). Это стало одной из причин смены риторики.

В 1953 г. антрополог Сол Такс сетовал на то, что "Европа и ее ответвления приняли деловую цивилизацию", а Гватемала - нет. Это сделали европейцы в 1600-1848 гг. Гораздо позже - правда, сначала в США и Австралии - бывшие крестьянство и пролетариат также приняли буржуазные ценности и стали называть себя "средним классом". Однако менялось в основном не реальное поведение, а мнение о нем остального общества. По словам Мокира, "к моменту восшествия на престол королевы Виктории [Британия] научилась... ценить свободный рынок". Такое идеологическое изменение, "мать всех институциональных изменений, должно было произойти до того, как экономический рост станет нормой, а не исключением"²⁸ В результате наступила буржуазная эпоха и Великое обогащение. Пусть оно распространяется долго и широко.

Часть 4. Пробуржуазная риторика формировалась в Англии около 1700 года

Глава 25. Слово "честный" показывает изменение отношения к аристократии и буржуазии

Самый лучший вопрос, который можно задать научному предложению - или, тем более, этическому или эстетическому - это "Откуда вы знаете? (Милтон Фридман регулярно задавал его на семинаре "Деньги" в Чикагском университете в 1970-е годы, вселяя ужас в сердца студентов и коллег). Клайв Джеймс, хотя он и литератор, восхищается этим вопросом в форме "неусыпного внимания ученого к вопросу о том, что является доказательством".¹ Давайте не будем спать, когда цифры из прошлого проносятся мимо или, по крайней мере, могут быть пронесены мимо.

Но и мы не должны спать, когда это делают слова из прошлого. Проблема со словесными доказательствами, конечно, заключается в том, что люди, шимпанзе и маскировочные растения могут быть нечестными. (В отличие, например, от последних честных и сбалансированных цифр, представленных на канале Fox News). То есть люди могут создавать разрыв между тем, что они говорят, и тем, что они имеют в виду, особенно если притворство или ирония не требуют больших затрат. "Мне просто нравится этот наряд!" при соответствующих обстоятельствах может означать: "Слава Богу, ты избавилась от этого отвратительного оранжевого платья!". Слова - а я утверждаю, что инициатором изменений, приведших к Великому обогащению, были слова - могут быть дешевой болтовней (как выражаются, как я заметил, экономисты-самуэльсонисты), т.е. просто словами, пустословием. (Шутки в сторону, цифры тоже могут быть фальшивыми, вводящими в заблуждение или не имеющими отношения к делу - этот урок знают и лучшие ученые-числоведы). Но именно в словах, по выражению Чарльза Тейлора, люди "представляют себе свое социальное существование, то, как они сочетаются с другими, как происходят отношения между ними и их товарищами, ожидания, которые обычно оправдываются, и более глубокие нормативные представления и образы, которые лежат в основе этих ожиданий"² Цифры говорят, сколько чего в той или иной классификации. Слова говорят о том, что мы имеем в виду, когда считаем.

Таким образом, доказательства риторического сдвига в сторону буржуазной цивилизации должны застать собеседников врасплох. Если их просто спросить об этом прямо, они с возмущением заявят, что решительно против вульгарной буржуазности и остаются горячими поборниками старомодных аристократических или христианских добродетелей. Нам нужны словесные термометры той цивилизационной перемены, которая сделала современный мир.

Начнем со слова, когда-то удивительно напоминавшего аристократическую цивилизацию, но сегодня ставшего вполне буржуазным. Многие английские слова имеют такую историю.

В английском языке наше буржуазное слово "честный" когда-то означало не столько "приверженец говорить правду", "платящий долги" или даже "честный в делах", сколько "благородный", даже "аристократический", а иногда и "достойный", в обществе, где только дворяне были по-настоящему достойны. В конце концов, какой аристократ будет беспокоиться о пропозициональной истине или процедурной правильности, когда стиль, жест, героизм, достоинство, преданность людям, социальное положение - это жизнь человека?

Honestus в классической латыни никогда не означало говорить правду или держать свое слово. Для таких понятий, неинтересных в обществе, помешанном на чести и благородстве, римляне использовали слово sincerus ("чистый", от индоевропейского "одного роста"). В Римской империи честные люди были важны не потому, что они имели привычку говорить правду, а потому, что они были богаты и благородны. В Англии последнего времени они не всегда были богаты. В 1430 г. одна английская леди - слово "леди" означало тогда высокое социальное положение, а не как сейчас в вежливой современной речи - любую взрослую женщину - попросила ссуду для оплаты "честного [т.е. достойного и соответствующего ее званию] постельного белья, без которого честность [честь, достоинство] моего мужа и моя не спасутся". В 1574 г. церковный суд потребовал от ответчика, занимавшего гораздо более низкое социальное положение, чем "дама" 1430 г., чтобы он нашел для свидетельства своей личности шесть "честных людей... таких, которые имеют по шесть или восемь волов и держат собственные плуги" (это были настоящие йомены)³.

Современное и вторичное значение "правдивый и держащий свое слово" (a "truth-telling Englishman"), независимо от того, высокого или, во всяком случае, честного и искреннего социального положения, встречается в английском языке уже в 1400 году. Но значение honorable в силу высокого социального положения остается доминирующим во времена Шекспира и достаточно живучим вплоть до XVIII века. Шекспир использует двусмысленность этих двух значений - "достойный социальной чести" и "говорящий правду" - во многих местах, например, в "Цимбелине". Верный слуга Пизанио говорит себе, что он вынужден лукавить, чтобы оставаться верным более широкой истине: "Где я лжив, я честен [т.е. благороден и искренен]; не правдив, быть правдивым" (т.е. не правдив, но верен; 4.3.42).

Обратите внимание на двойное значение в словесной игре Пизанио слова "true", которое сегодня обычно означает "в соответствии с фактами, пропозиционально точное". В обществе, основанном на личной преданности, оно первоначально означало "верный человеку", как в современном немецком treue, а также в английском "love me tender, love me true" или более древнем английском "pledge my troth", однокоренном с "truth". OED в качестве первого и самого старого значения слова "true" приводит "steadfast in adherence to a commander or friend, ... to one's promises" и называет его "somewhat archaic". Оно однокоренное, например, с "перемирием". Все эти слова "вера" - belief, belief, true, troth, truce - возникли в германских языках как выражения привязанности к людям или к Богу, а не к таким пропозициям, как F = ma или "Идет дождь". Само слово "вера" однокоренное с "любовью" и латинским libido, от индоевропейского leubh-, "нравиться, желать". Редкое староанглийское слово "lief", например, "I had as lief do it", является двоюродным братом слова "вера" (с однокоренными словами во всех германских языках, например, голландское liefs, "loving regards", завершающее письмо близкому другу). Таким образом, христианская "вера" - это любящая приверженность Богу, а не набор современных и пропозициональных "убеждений".

Уотерман утверждает, что в 1820-х годах экономист и будущий архиепископ Ричард Уэтели стремился вновь объединить ортодоксальное англиканство и экономику после их разделения радикалами-бентамистами. В 1828 г. Уэтели заявил (как и св. Августин), что "Библия... была создана не для того, чтобы учить людей астрономии, геологии, или, надо добавить, политэкономии, а для того, чтобы учить их религии"⁴.Да и само слово "религия", о чем прекрасно знал классически образованный человек, каким был Уэсли, опять же не относится к пропозициональным догмам, таким как девственное рождение или папская непогрешимость, а является словом "обязательство", от латинского "re-bind", возможно, от индоевропейского корня, означающего "собирать".

Августинское и уэтелианское учение продолжается. Религиозная писательница Карен Армстронг в своей недавней книге утверждает, что научная революция и сопутствующие ей движения в XVII веке привели к пропозициональному переопределению христианской "веры" в Западной Европе в противовес древней "аффективной духовности", которая представляла собой приверженность Богу или "религию как практику" коллектива, а не пропозициональную догму.⁵ После 1600 года, пишет она, "в новой Европе вскоре не осталось места ни скептицизму Монтеня, ни психологическому агностицизму Шекспира. К началу XVII века понятие истины начало меняться"⁶ Ранее Лютер прямо отрицал пропозициональное определение веры: "Вера не требует информации, знания и уверенности, - писал он, - но свободной капитуляции и радостной ставки на Его неощутимую, неиспытанную и неизвестную благость"⁷ Обязательство. Я присягаю на верность. Но в XVII веке среди передовых мыслителей восторжествовала пропозициональная догма и "естественная теология", связывающая веру с наукой, которые стали говорить о часах, найденных в поле, как о часовом мастере - катастрофически, говорит Армстронг, потому что это превратило радостное пари в "веру", в современном смысле слова, в шесть невозможных вещей до завтрака. Это привело к презрительному, если не сказать невежественному, отношению современных атеистов с их насмешками над наивными верующими. Так, Пепперминт Пэтти из мультфильма "Peanuts" утверждает, что "я верю!" в веру Лайнуса в Великую Тыкву, "потому что, - заявляет она курсивом, - я суеверна".

Вернемся к слову "честный". Во времена Шекспира фраза типа "честный, честный Яго" в "Отелло" в основном означала, с некоторой жеманной двусмысленностью, что лживый, безмотивно злобный Яго, высокопоставленный солдат по профессии, "благороден, благороден, воинственен, даже, по крайней мере, аристократичен в поведении"."На двусмысленности играет и знаменитое определение "дипломата", данное сэром Генри Уоттоном (1568-1639): "честный человек, посланный лежать за границей ради блага своей страны". "Честный" здесь означает "благородный, знатный", но красиво танцует с "ложью" в ее непостредственном смысле. Старая фраза в устах мужчин "честная женщина" - так неоднократно говорит Дездемона в "Отелло", иронически комментируя подозрения мужа, - сохраняет первоначальное значение слова "честный" с поправкой на место женщины в мужской системе чести. Анна Болейн отказала Генриху VIII в его ухаживаниях, если он не женится на ней: "Я скорее потеряю свою жизнь, чем свою честность"⁹ Карл I на эшафоте в 1648 г. сказал, что он "честный человек, хороший король и хороший христианин". Он не имел в виду, что соблюдает свои деловые сделки или говорит правду, что хронически не так. Он имел в виду, что был благороден, аристократичен, достоин чести. Так и его враг Джон Мильтон: единственное появление слова "честный" во втором издании "Потерянного рая" (1674 г.) комментирует наготу Евы перед ее непослушанием. "Тогда не был виновен стыд, бесчестен стыд / Дел природы, чести бесчестной".¹⁰

В книге Кристаллов "Слова Шекспира" даны четыре определения слова "честный", из которых наиболее близким к современному смыслу, прямолинейному "говорящий правду", является третье, "подлинный", как в призыве "умного" слуги Дэви к снисходительности к рыцарям во второй части "Генриха IV": "Если я не могу раз или два в квартал вынести плута против честного человека, у меня очень мало доверия к вашей светлости. Плут - мой честный [т.е. настоящий] друг, сэр; поэтому, умоляю вашу светлость, пусть ему будет оказано содействие"¹¹. Даже здесь "честный человек" по сравнению с плутом (однокоренное с немецким Knabe, простой мальчишка) занимает достойное место. Три других определения в "Словах Шекспира" прямо относятся к возвышенной и даже рыцарской чести.

В 1571 г. Джон Нортбрук, проповедуя против дуэлей, с раздражением отмечал, что "если человек является ройстером и знает, как вести свой бой, то его называют [ошибочно, рассуждал он] именем честности"."И вот Шафтсбери в 1713 г., поздний в аристократическом смысле - неудивительно, что аристократ, сопротивляющийся буржуазному утверждению своего учителя Локка, что индивидуальный опыт, а не социальность, пишет на чистом листе, - рассматривает, что такое "честность или добродетель, рассматриваемая сама по себе". Александр Поуп в предисловии к пьесе Сэмюэла Эддисона "Катон" (1712) также использует слово "честный" в его аристократическом смысле: "С честным презрением первый прославленный Катон смотрел, / Как Рим учится искусствам у Греции, которую он покорил". И точно так же в самой пьесе благородный Джуба возмущенно вопрошает: "Могут ли такие бесчестные мысли / Возникнуть в человеке! Неужели ты соблазнишь мою юность / На поступок, который погубит мою честь?" (2.5.35-37). (2.5.35-37).

Однако в некоторых случаях "честность" уже утратила свой джентльменский оттенок. Уже на дебатах в Путни в 1647 г. в армии нового образца это слово неоднократно употреблялось в неаристократическом смысле. Слово "честный" и его соединения часто встречаются в записанном тексте - тридцать восемь раз, особенно в пространных, касающихся собственности выступлениях Кромвеля, и это слово уже начало специализироваться до его буржуазного значения - справедливый, искренний, достойный.Три четверти века спустя, в "Катоне" (3.5.45-46, два из четырех случаев), Катон бранит мятежное войско - не господ, а именно их - словами: "Научитесь быть честными людьми, сдайте своих вождей, / И помилование снизойдет на всех остальных". Но смысл все время сползает к благородству. Сам Аддисон в "Зрителе", № 293 (вторник, 5 февраля 1712 г.), писал: "Знаменитый Грациан в своей маленькой книжке, где он излагает максимы для продвижения человека при дворе, советует своему читателю объединяться с удачливыми... что, несмотря на подлость этого наставления для честного [то есть благородного, высокого] ума, может иметь что-то полезное для тех, кто продвигает их интересы". Джон Деннис в "Замечаниях на Катона" (1713 г.) жаловался, что "честная простота и легковерие [героя] Джубы" не вознаграждены.¹⁵

Напротив, тридцатью семью годами позже, в "Томе Джонсе" (1749). В одном из первых английских романов, признанном таковым профессорами английского языка, Филдинг использует слово "честный" всего четыре раза, и все они - в первой из восемнадцати книг: "честный и благонамеренный хозяин"; "эти честные трактирщики" (оба в гл. 1); "он жил как честный человек, никому не был должен ни шиллинга" (гл. 3); и "хорошая, честная, простая девушка, не тщеславная на вид (гл. 8).¹⁶ Все они означают "честный, искренний", к тому времени старомодный и даже пародийный. В 1749 г. они уже не имеют ничего общего, как за сорок лет до этого, с благородством в дворянском или джентльменском смысле. В словаре Джонсона (1755 г.) приводятся следующие значения слова "честный": (1) "прямой, правдивый, искренний" (т.е. буржуазное определение), (2) "целомудренный" и (3) "справедливый, праведный, воздающий каждому должное". А не "благородный" или "имеющий заслуженно высокий социальный статус". Однако и под словом "честность" Джонсон цитирует Темпла конца прошлого века, давая определение и недавнюю этимологию. "Доброта, как то, что заставляет людей предпочитать долг и обещание своим страстям или интересам и является надлежащим объектом доверия, в нашем языке скорее называется честностью, хотя то, что мы называем честным человеком, римляне называли хорошим человеком [так vir bonus dicendi peritus, ритор у Квинтилиана]; и честность в их языке, как и во французском [а я говорю в более раннем английском], скорее означает соревнование тех качеств, которые обычно приобретают честь и уважение".

Идея "честного" ведения торговли исходит от купцов и торговцев (например, квакеров - первых купцов, объявивших фиксированные цены вместо продолжения торга, который они рассматривали как нарушение заповеди "не лги"), а не от дворянства или аристократов. Адам Смит восхищался честностью, искренностью, правдой, откровенностью в манере, чуждой шекспировской Англии. В книгах Смита 1759 и 1776 гг. слово "честный" означает "прямой", "искренний", "говорящий правду", и никогда - "аристократический". Даже бедняка, утверждает он в "Теории нравственных чувств", удерживает от воровства "внутренний человек": "нет ни одного честного человека, который не боялся бы внутреннего позора". У Шекспира "честный" обычно был бы честным противоречием в терминах, а "честный, но бедный" - абсурдом, если бы бедняк не был страдающим джентльменом. "Честный, но бедный" - это не староанглийский юг, а шотландско-лоулендский язык XVIII века, как, например, в 1795 году в песне Бернса "The honest man, though e'er so poor, / Is king of men for all that". (Еще в 1732-1734 гг. Александр Поуп в четвертом послании "Эссе о человеке" в строке 247 заявляет в стиле Бернса, что "честный человек - самое благородное дело Бога". Но будьте внимательны - "благороднейшая" работа, и ни слова о бедности).

В "Теории нравственных чувств" Смит пишет: "Человек, который потакает нам в этой естественной страсти, который приглашает нас в свое сердце, который как бы открывает нам ворота своей груди, кажется, осуществляет вид гостеприимства, более восхитительный, чем любой другой"¹⁸ Употребление Смита предвосхищает романтическую верность "Я" и честную готовность открыть его, как у Вордсворта, когда демократическая искренность полностью раскрывает себя. Напротив, любой Отелло или Гамлет, распахнувший ворота своей груди, мог бы нанести себе смертельную рану. Даже в шекспировских комедиях было благоразумно диссимулировать. Шекспир снова и снова - иногда удачно, иногда неудачно - демонстрирует примеры того, что мы называем вероломством, изменой, развенчанием, ошибочной идентификацией, переодеванием, подлостью. Нет ни одной его пьесы, в которой мещанская "честность" была бы в почете.

К концу XVIII века, наконец, "честный" изменился. В романе Генри Маккензи "Человек чувства" (1771 г.), положившем начало проторомантическому роману на английском языке (Маккензи, кстати, был, как и Бернс, шотландцем из низовьев), тринадцать случаев употребления слова "честный" (или "нечестный") ни разу не обозначают старого, высокопоставленного смысла.¹⁹ Девять раз оно означает "честный" в смысле, включающем все социальные слои, дважды - "искренний" и дважды - "не обманывающий". В восьми произведениях Джейн Остин, написанных с 1793 по 1816 год (включая неоконченный роман "Уотсоны" (1804 г.), раннюю и неопубликованную книгу "Леди Сьюзен" (что-то вроде черновика "Разума и чувств"), но не включая последний, неоконченный "Сэндитон"), слово "честный" встречается тридцать один раз.²⁰ Оно означает "честный" в шести случаях, преимущественно в старой фразе "честный человек", но никогда в доминирующем шекспировском смысле "высокого социального положения, благородный, мягкий". Еще в трети случаев он означает "подлинный", как в "настоящей, честной, старомодной школе-интернате" (Эмма), что, правда, далеко от "честного" как "чести, достойной высокого положения". В своем доминирующем современном значении "говорить правду" оно встречается третью часть времени в значении "искренний".

В романе Троллопа 1867-1868 гг. главный герой Финеас Финн - двадцатилетний квазиджентльмен, сын ирландского врача, не аристократ, хотя ежедневно имеет дело с аристократами как высокопоставленный член парламента 1867 года. Его беспокоит, сможет ли он "попросить [своего друга] лорда Чилтерна вернуться домой, чтобы ухаживать за Вайолет Эффингем, и тут же отправиться свататься к ней самому". Он пришел к выводу, что не сможет этого сделать, если только не расскажет лорду Чилтерну всю правду. Никаким другим способом он не мог осуществить свой проект [ухаживания за Вайолет] и [при этом] удовлетворить свои собственные представления о честности". Слово "честный" здесь и в других местах романа (оно занимает видное место, семьдесят два раза встречаясь в разных формах в 711-страничном издании Oxford World Classics duodecimo) означает "благородный", а также "говорящий правду". В письме к другу Финеас признается: "Я стараюсь относиться к тебе хорошо" (признаваясь в любви к Вайолет). Он открывает врата своего сердца. Без такой романтической откровенности "я должен чувствовать себя лживым". А через несколько страниц, отвечая на подразумеваемый вопрос Вайолет, не будет ли лорд Чилтерн вести себя менее грубо, если она позволит ему ухаживать за ней, "Финеас знал, что в такой ситуации [честный ответ на подобный вопрос о том, что ухаживание за его другом противоречит его собственным интересам] его особый долг - быть честным"²¹. Он мог бы злословить о лорде Чилтерне перед Вайолет, но тогда он не сказал бы правду, не был бы честным. В романе честность проявляют и некоторые неджентльмены, например, политически радикальный хозяин пансиона молодого Финеаса Джейкоб Банс, как и большинство персонажей этого далеко не циничного романа о политике и романтике. Финеас проявляет нециничную буржуазную чувствительность, беспокоясь о своих долгах и выплачивая их так быстро, как только может, в отличие от своего друга достопочтенного (то есть младшего сына ирландского лорда) Лоренса Фицгиббона, который презрительно уклоняется от оплаты счетов, в полной мере используя, как не хочет Финеас, иммунитет, которым оба обладают как члены парламента.

В Новом международном словаре Вебстера 1934 года слово "честность" в значении 1, "честь", рассматривается как архаичное, с примером "честной" (целомудренной), как "честная женщина". Словарь также помечает "honesty" в значении 1a, "честь", как устаревший. Прилагательное "honest" в доминирующем значении 2 означает, по мнению американских лексикографов, честность, прямоту, правдивость, "как, например, честный судья или купец, [или честное] заявление" (курсив мой).²²² Никаких разговоров об аристократах или джентльменах-воинах и их "честном" ведении войны. В аристократическую эпоху "честный" - это вопрос врожденного или достигнутого статуса. В буржуазную эпоху оно становится поведенческим и договорным. Статус уступает место контракту, граф - предпринимателю.

Переход от слова "честный", означающего "по существу, почетный, высокопоставленный", к "поведению, правдивому, как в контракте", произошел, причем не только в английском языке. Удивительно, но этот переход происходит во всех коммерческих языках Европы, за исключением, возможно, испанского и польского. Английский язык в значительной степени германский по своей структуре (хотя и не по месту глагола) и полностью германский по своей домашней лексике, связанной с хлебом и очагом, родными и близкими. Но в своей возвышенной лексике вежливости, благоразумия и политики, как любит говорить мой французский друг, это всего лишь французский или латинский язык, произнесенный со странным акцентом. Так, "честный" происходит в среднеанглийском языке от старофранцузского honeste и вытесняет староанглийское слово, обозначающее ту же идею, árfæst или árful, "уважаемый, добродетельный" или árlic (honorable; ár - "честь, достоинство, слава", однокоренное с общегерманскими словами, обозначающими честь, все они произносятся как "воздух").

В романских языках, включая английский, в устах нормандской аристократии слово honesty означало ту же самую почетную вещь, и ничего общего с мещанской честностью, правдивостью или уплатой долгов. В английском, французском, итальянском, испанском и т.д. слово происходит, как я уже отмечал, от латинского honestus, которое в свою очередь происходит от раннего латинского honos - "награда, честь, высокое звание". Так, в первой книге "Книги придворного" Кастильоне, написанной после 1508 г. и опубликованной в 1528 г., слова или соединения onesto встречаются в итальянском языке восемь раз и всегда означают "почетный" в джентльменском смысле или, в случае женщин, "целомудренный" (или, по иронии судьбы, нецеломудренный, как в cortegiane oneste, то есть "культурные куртизанки").²³ Они никогда не означают "правдивый" или даже обычно "благородный" в том современном значении, которое может быть применимо к простым крестьянам или купцам. В "Князе" (написанном в 1513 г.) onesto встречается три раза (неудивительно, что редко в книге, посвященной только благоразумию). Один раз оно означает "справедливый" ("цель простого народа более справедлива, чем цель знати, так как последняя желает угнетать, а первая - не быть угнетенной"). В другой раз - "достойный или подходящий" ("солдаты... не могли смириться с тем образом жизни onesto, к которому Пертинакс хотел их приучить"). И еще один раз - с dis- - "бесчестный" ("люди никогда не бывают настолько бесчестными, чтобы обращаться к тебе с такой явной неблагодарностью").²⁴ Не мещанское правдоискательство.

Так и французское honnête еще в XVI-XVII вв. означало то, что Шекспир, Кастильоне и Макиавелли подразумевали под словами "честный" и onesto. Утвердивший во Франции законодательное отношение к благовоспитанности Франсуа де Мальербе (1555-1628) апеллировал к языковому стандарту honnête men, то есть дворянства или, по крайней мере, дворянства, достойного чести. Его возмущало, когда нищие обращались к кому-либо как к "благородному господину", поскольку слово gentilhomme уже подразумевало понятие благородства, а фраза, таким образом, была раздражающим и даже оскорбительным излишеством, предполагающим, что господин может быть не благородным.

Историк Джордж Юппер отмечает, что в "эпоху Тартюфа", по его словам, honnête homme теряет свой сугубо аристократический облик, а вместо этого становится образцом интеллектуальных плодов столетия "парижского стиля" - скептического, антиклерикального, указывающего на Вольтера и Просвещение XVIII века.²⁵ "Религиозное рвение - это позор" для honnête homme, который был врагом Контрреформации, а значит, и врагом государства, когда, как это периодически случалось во Франции, государство захватывала партия девиантов. Нравственность honnête homme - это "нравственность языческих авторов", auctores (лат. "авторитеты", от которых через французский язык перешло английское "authors"). "Разумный, вежливый, терпимый и благонамеренный по отношению к другим, - пишет Юппер, - он представляется держащим в руках "Эссе" Монтеня". Эссе стало, отмечает Юппер, цитируя хвалебные отзывы о нем конца XVI - начала XVII веков, "единственным религиозным наставлением, необходимым культурному человеку". От восхваления герцогов "Honnête" перешла к восхвалению гуманистов.

Но еще не лавочники. В пьесе Мольера "Буржуазный дворянин" (1670), вышедшей через 65 лет после "Отелло", романтический герой Клеонт использует слово honnête так же, как и Шекспир, и много говорит о чести, связанной с ним. Идиотический буржуа, желающий стать дворянином, мсье Журден, спрашивает Клеонта, является ли он gentilhomme, что означает не "джентльмен", как мы, американские демократы, употребляем это слово сейчас, а "нежного происхождения, аристократ" в том смысле, который был характерен для французского общества того времени. Недавнее издание Oxford-Hachette помечает gentilhomme как "исторический", с единственным значением - представитель дворянства или аристократии. (Английское "gentry", разумеется, однокоренное с французским "gentle", и оба они в конечном счете происходят от латинского gens - раса, высшая раса). Клеонт подробно отвечает "Моему (глупому) сиру Журдену":

Никто не брезгует присвоить себе [ложное] имя [gentilhomme], и обычай в наши дни, кажется, разрешает кражу. Со своей стороны... Я считаю, что всякое самозванство недостойно честного человека, и что есть некоторая трусость в том, чтобы скрывать то, чем нас породили небеса... и создавать впечатление того, чем мы не являемся. Я родился, безусловно, от родителей, которые занимали почетное [honorable] положение. Я добился почета в вооруженных силах, прослужив шесть лет. . . . [Но] я говорю вам откровенно [franchement, а не honnêtement, как часто бывает во французском и английском языках, хотя "honestly" берет верх], что я вовсе не аристократ [gentilhomme].²⁶

Через несколько строк мадам Журден советует своему дураку-мужу, желающему "иметь в зятьях аристократа", что "вашей дочери лучше иметь честного [т.е. благородного] человека, богатого и благополучного [un honnête homme riche et bien fait], чем нищего и плохо сложенного аристократа" (gentilhomme). Придерживайтесь своей касты и следите за своим кошельком.

И обычное французское слово, обозначающее то, что мы называем "мистер" (от старого "господин"; итальянское messer), или "джентльмен", как в демократических фразах типа "дамы и господа", - это еще одна часть иерархического разговора, спущенная на землю: "мой старший, мой начальник", "мой сир", "сэр", "месье". Во французском языке даже в 1830-е гг. оно не было полностью низведено. Главный буржуазный герой романа Бальзака "Отец Горио" (1835) должен был называться месье Горио, но из-за потери богатства был понижен до le Père (просто старый отец).²⁷ Герой романа Стендаля "Красное и черное" (1830) Жюльен Сорель, умный сын ремесленника, нанятый в качестве воспитателя детей в доме местного достойного человека, в шестой главе торжествует, получив титул месье. Поначалу Месье присваивает его работодатель просто потому, что хочет, чтобы новоиспеченный воспитатель выглядел более достойно, чтобы покорить своих детей: "А теперь, месье, поскольку по моему приказу все в этом доме должны обращаться к вам как к месье...". . . ." Остальные слуги поначалу не хотят этого делать, так как знают, что Жюльен - всего лишь сын городского пильщика. Но вскоре он ошеломляет всех демонстрацией своего знания Нового Завета на латыни: "Эта сцена принесла Жюльену титул "месье": сами слуги не смели его утаить"²⁸.

В большом издании Hachette-Oxford теперь и honnête homme, и honnête femme обозначены как устаревшие. Само слово Honnête переводится как "честный, порядочный, справедливый". Более нормальный современный французский вариант английского "honest" применительно к человеку - intègre, sincere (сравните с римским употреблением), franc (лестное созвучие с La France - franci, копьеносцы в германском языке, свободные люди Галлии). Однако старое слово все еще встречается в буржуазных контекстах. Тот, кто честен в смысле правдивого рассказа о (чем-либо), говорят être honnête au sujet de (quelque chose). Наречие "честно" в буржуазном смысле - honnêtement. А английская коммерческая поговорка "честность - лучшая политика" переводится на французский язык как honnêteté est toujour recompense - честность всегда вознаграждается. Если бы это было правдой, пусть и честной.

В словаре итальянского языка La Dizionario di Lingua Italiana 1990 г. в отношении onesto отмечается, что в современном итальянском языке оно означает moralmente integro, но когда-то имело устаревшее (arcaico) значение "заслуживающий почета", degno d'onore.²⁹ Также отмечается его происхождение от латинского honos, то есть "честь" в смысле награды за благородные военные деяния. Если посмотреть с другой стороны, то и в Кратком кембриджском итальянском словаре 1975 г., и в двуязычном Il Nuovo Ragazzini синоним onesto действительно встречается, хотя и с опозданием в списке итальянских слов, передающих английское "honorable", и то в современном смысле, а именно в коммерческом "честном", а не в первоначальном смысле, как утверждает Ragazzini, "имеющего аристократическую честь, то есть высокое звание, оправданное благородной кровью или военными или другими благородными делами"⁰.

Так, в английском и романских языках с 1600 г. по настоящее время, пропитанных коммерцией, происходит переход от "honor", означающего "аристократический", к просто буржуазному "надежный".

Глава 26. Как и слово "

Eerlijk

"

Но самое удивительное, подтверждающее более глубокое значение для наступления буржуазной цивилизации, проверенной торговлей, заключается в том, что аналогичный сдвиг происходит и в неангло-германских языках. В этих языках во времена Шекспира, Мольера или Сервантеса слова "честный" и "честность" также обозначают благородную честь, хотя и происходят от совершенно иного языкового корня, чем в романских языках и в английском языке, перегруженном нормандским французским. В голландском языке, например, корень пишется eer - "благородный, аристократический"; он имеет аналоги (с тем же произношением, что и английское "air") во всех западно- и северогерманских языках, распространенных сейчас и ранее, от Исландии и Швеции на юг до Швейцарии и Австрии, включая древнеанглийский (но, похоже, не в вымерших восточногерманских языках, таких как готский). Хотя слово eerlijk происходит от совершенно другого корня, оно следует той же современной траектории, что и слова, образованные от латинского honestus в английском, французском и итальянском языках. И романские, и германские языки начинают с одного и того же аристократического места в своих выражениях чести, скажем, в 1500 г., и приходят самое позднее к 1800 г. на другое, более простонародное и даже буржуазное место.

Когда в 1516 г. буржуазные южные нидерландцы напечатали средневековый роман "Heinric en Margriete van Limborch", они утверждали, что сэр Хайнрик добьется eer - чести, щедро выплачивая долги: so sal men eer van u spreken, буквально "так будут говорить о тебе люди чести", если ты будешь вести себя как буржуа, который платит по счетам, а не только как рыцарь, который хронически не платит.¹ Но в сказке речь идет все же о рыцарях и их дамах, о которых обычно говорят eer. В XXI веке немецкое Ehrsucht, когда-то означавшее "стремление к чести", стало означать "чрезмерное честолюбие" (Ehrgeiz - нормальное, сдержанное честолюбие). Голландское eer и немецкое ehre и сегодня означают "благородный, почетный, высокопоставленный, аристократический" - как английское "honorable", употребляемое потенциальными аристократами на дуэли. И это слово, как и в английском и французском языках, сохраняется в мертвых метафорах, напоминающих об иерархии. "Meine Ehre heißt Treue" ("Моя честь - это верность"; note treue) стало девизом гитлеровских СС. Используя его как существительное, голландцы говорят de eer aandoen om, "сделать [мне] честь". Или старомодный немец, вежливо отвечающий по телефону, скажет: Mit wem habe ich die Ehre zu spreken? "С кем я имею честь говорить?".

Но в голландском и немецком языках добавление -lijk/-lich (-like) привело к образованию eerlijk/ehrlich, которое со временем стало означать просто "честный", в том же смысле, в каком в современном английском языке одобряется правдивость, необходимая для работы купеческого общества. Таким же образом датское и норвежское ære, честь (но будьте осторожны: ær без -e означает "утка"!), параллелирует aerlig, честный (как и древнеанглийское árlic, "благородный").

Удивительно, но факт: и в германских языках, и в коммерческих дочерних языках латыни из соответствующих корневых слов, означающих "высокопоставленный, достойный чести", возникло новое слово, подходящее для все более буржуазного общества и означающее "правдивый, достойный доверия". Так, альтернативное шведское облагораживающее слово heder (исландский аналог - heiðra) означает одновременно "честь" и, с коммерческим оттенком, "кредит", а с -lig - "честный" (эквивалент ärlig от другого корня, менее распространенного в исландском языке). Иными словами, в XVII - начале XVIII вв. в обеих западных и северных европейских семьях германских языков первичное, более древнее иагоистское значение "благородный, воинственный, учтивый, достойный почета" исчезает, оставляя в основном наше современное понятие "тот, кто поступает честно в словах и поступках... кто не лжет, не обманывает и не крадет"².

Английское стихотворение 1705 г., написанное противником Шафтсбери Бернардом Мандевилем, называется "Ворчащий улей: или Как честные люди превращаются в рабов" (The Grumbling Hive: or, Knaves Turn'd Honest). Мандевиль, который, кстати, хотя и писал по-английски, был голландцем, подразумевал под словом "честный" не "причастность к благородству", а "не обман", в современном смысле слова, eerlijkheid. Он цинично осуждал такое поведение как наивное и социально невыгодное: "Тогда оставь жалобы: глупцы лишь стремятся / Сделать великим честный улей".³ Разделение на "честность" и "честь" в испанском языке, как и следовало ожидать в обществе, одержимом идеей чести в старомодном понимании, не является резким. Испанский язык вслед за материнской латынью использует для английского "честный" sincero. Напротив, не позднее 1800 г. во многих романских и всех германских языках слово honesty стало означать почти исключительно "искренний, честный, говорящий правду, надежный в деловых отношениях"⁴.

Честность теперь означает честность.

Если вы еще можете выдержать подобные доказательства, обратите внимание на то, что переводы Нового Завета тоже фиксируют изменения, хотя и неравномерно. Во многих последних переводах притчи о неправедном управляющем на английский язык слово "честный" употребляется в значении "честный, простой". Так, в Новой Пересмотренной Стандартной Версии (1989 г.) притча Луки 16:8 звучит так: "И хозяин похвалил нечестного управляющего". В Новой английской Библии (1961 г.) есть слова "И хозяин похвалил нечестного управляющего". В Новой международной версии (1973-1984 гг.): "Хозяин похвалил нечестного управляющего". Так же в Веймутском переводе и во Всемирной английской Библии. Но в оригинале греческое слово adikias, буквально "несправедливый". В Новом американском стандарте (1960-1995 гг.), версии Дарби и [старом] буквальном переводе Янга используется слово "неправедный", а в переводах Дуэй-Реймса и Вебстера - полностью греческое слово "несправедливый". (Основная английская Библия обходится простым "false").

Однако в эпоху, когда английское слово "honest" означало "высокопоставленный", слово "честный" никогда не употреблялось в современном значении "честный". Так, в версии короля Якова (1611 г.) в Евангелии от Луки 16:8 говорится о "нечестном", а не о "бесчестном" управителе. (С другой стороны, всего лишь семь случаев употребления слова "честный" в версии Иакова, все в Новом Завете, означают "праведный" [греч. dikos - справедливый] в смысле следования закону Моисея или Иисуса, а не высокопоставленный или даже аристократический).

Не случайно, как утверждает Диармайд Маккалох, в латинской версии Вульгаты слово justitia, как в Римлянам 1:17, используется для обозначения того, что в Библии Лютера переводится (с греческого, где это слово звучит как dikaios) как Gerechtigkeit, праведность (в английском языке вы видите однокоренные слова с recht - "правильный" или "вертикальный"). Латинское Justitia, однако, на самом деле означало нечто, сделанное вертикально, как производное слово в полиграфии - "оправдывать", в смысле делать правое поле печатной книги ровным, а не лохматым. Лютер воспринял это слово как означающее ("в буквально решающем различии", как выражается Мак-Куллок, заученно подшучивая над крестом) провозглашение кого-либо вертикальным. Иными словами, Gerechtigkeit объявляется Богом ("вменяется" - богословское слово) и, следовательно, является делом исключительно Божьей благодати. Это не добродетель, созданная людьми из (в конце концов) безнадежно грешного, недостойного человека (следуя рассуждениям Августина о первородном грехе). Таким образом, протестантское богословие в целом.

Вернуться к слову "честный". В других языках, имеющих ту же проблему с более древним значением слова "честный", дело обстоит примерно так же. Старая Библия штатов голландцев (1618-1619 гг.) называет управляющего onrechtvaardigen, "неправедным". В некоторых версиях Библии Лютера (например, 1545 г.) он называется den ungetreuen Verwalter, "неверный управляющий" (еще раз отметим использование однокоренного с английским "true" слова в значении "верный", как в девизе СС), что является ошибочным переводом в контексте (поскольку в оригинале греческое слово pistos, "верный", встречается двумя стихами ниже, в отличие от dikos, а не параллельно с ним). Но в любом случае это не unehrlich, современное "бесчестный", что в 1545 г. означало бы неуместное "не имеющий высокого положения". Современный Лютер (1912 г.) и Шлахтер (1951 г.) дают, как и голландцы, ungerechten, "неправедный". В недавнем переводе на африкаанс управляющий называется oneerlike, т.е. "нечестный" в современном смысле, как и в современном голландском языке.⁵ Однако в версии 1953 г. на африкаанс использовалось более верное для греческого языка onregverdige, "неправедный", как и в более ранних переводах XX в. на норвежский (1930) и шведский (1917).⁶

Во французской Библии Мартина и Остервальда (1744 г., хотя и в редакции 1996 г.) используется слово "неверный", а в Библии Дарби - греческое "несправедливый". Во французской Иерусалимской Библии используется современное слово malhonnête. В итальянском языке управляющий (или "фактор" в старом английском языке, однокоренное с итальянским fattore) в Библии Джованни Диодати (1649 г.) называется l'ingiusto fattore, а в Риведуте (1927 г.) il fattore infedele. Никакого disonesto в нем нет, с его привкусом в старые времена низкого воспитания. Современная католическая Вульгата использует слово "нечестный" вслед за греческим, а не вслед за латинским, означающим "бесчестный" в современном смысле, который был бы противоположен sincerus, probus, simplex, antiques, frugii, в зависимости от оттенка смысла. В испанских переводах его просто называют malo и оставляют все как есть.

Социолог Норберт Элиас в своей книге 1939 г. отметил тот же сдвиг. "Courtoisie, civilité и civilisation обозначают [во французском языке] три стадии социального развития", т.е. от различия по принадлежности к двору, к различию по принадлежности к ограниченному городскому обществу, вплоть до универсализации, скажем, манер поведения за столом всем обществом, богатым и бедным, городским и сельским.⁷ Точно так же, утверждаю я, изменение судьбы слова "честность" свидетельствует о том, что старая цивилизация, в которой доминировали воины, а затем придворные, требовала прежде всего слова для обозначения ранга. Наша цивилизация, в которой доминировали купцы, затем производители, а в последнее время - рисковые капиталисты, напротив, требует слова, обозначающего достоверную правду. Честность - это, по выражению философов и лингвистов, разговорная "импликатура" общества, в котором в почете обмен, и без нее оно не могло бы нормально функционировать. Сегодня модным и постоянно растущим словом является "транспарентность".

И вот с 1600 - 1691 - 1776 - 1848 гг. на северо-западе Европы возникла, по его словам, новая цивилизация.

В эпоху сэра Фрэнсиса Дрейка и королевы Елизаветы I англичане были печально известны своей гордой, явно не буржуазной манерой говорить и действовать. В августе 1588 г. Елизавета, сидя на коне в полном вооружении на Тилбери Филд, заявила, что не сомневается в том, что, когда испанская Армада плыла по Ла-Маншу, "мы скоро одержим знаменитую победу над врагами моего Бога, моего королевства и моего народа":

Я... решился в разгар и жар битвы жить или умереть среди вас всех, положить жизнь свою за Бога моего, за царство мое и за народ мой, честь мою [обратите внимание на это слово] и кровь мою, даже в прах. Я знаю, что у меня тело слабой и немощной женщины, но у меня сердце и желудок короля, и короля Англии тоже.

Можно себе представить, какой эффект произвела на собравшихся такая королевская "честность", пусть и совершенно нереальная, и даже в буржуазном смысле бесчестная, если учесть, что противниками королевства были лучшие солдаты Европы во главе с Пармой, лучшим полководцем Европы. Испанцы, с нетерпением ожидавшие во Фландрии, имели вдвое больше опытных солдат, уже находившихся на борту Армады, направлявшейся за ними, и соединение двух армий привело бы к разгрому англичан, которые не выигрывали крупных сухопутных сражений с континенталами со времен Вернейля в 1424 году. Декларация Елизаветы была аристократическим нахальством (и, как отмечает литературный критик Мэри Бет Роуз по поводу этой и других речей королевы-девственницы, она проявила еще большее нахальство в своей "риторической технике, [которая] включает успокоение широко распространенных страхов по поводу женского правления путем соблюдения условностей, предполагающих неполноценность женского пола только для того, чтобы вытеснить его"⁸).

Еще в 1657 г. ученый Джошуа Пул в своей цитатной книге "Английский Парнас" восхищался своими соотечественниками-англичанами как "смелыми, дерзкими, авантюрными, воинственными". Хотя ограниченные налоговые полномочия английских и шотландских королей не позволяли им принимать активное участие в континентальных войнах вплоть до 1690-х годов, отдельные англичане сохраняли общеевропейскую репутацию добровольцев или наемников, набранных из тех, кого Фрэнсис Бэкон в начале XVII века назвал "холерической и воинственной нацией"."Один предприниматель (и почтмейстер) фламандского происхождения, живший в Лондоне в прошлом веке, говорил о подражателях-аристократах-англичанах, что "народ этот смел, отважен, пылок и жесток на войне, но очень непостоянен, опрометчив, тщеславен, легкомыслен и лжив, и очень подозрителен, особенно к иностранцам, которых он презирает"⁰. Из этих качеств в эпоху буржуазии Англии выжили только смелость и презрение к иностранцам. Джереми Паксман, один из многочисленных рассказчиков сказки, пользуясь словами Флеминга, замечает, что к XIX веку англичане стали считаться обладателями "честности [в нашем современном, буржуазном понимании], благоразумия, патриотизма, самообладания, честной игры и мужества".¹¹ "Это не крикет" - это далеко не "скоро мы одержим знаменитую победу над врагами моего Бога, моего королевства и моего народа". Очевидно, что-то изменилось. Язык изменился раньше.

Так же и в вопросе отношения к торговле. Слово "кредит" происходит от creditus - "верю". Все сотни цитат из Оксфордского словаря английского языка, иллюстрирующих существительное и глагол, относятся к периоду после 1541 года, но в XVI веке большинство случаев использования этого слова в коммерческой сфере свидетельствуют о враждебном отношении к нему. В акте 34-35 Генриха VIII (т.е. 1542 г.) отмечалось, что "некоторые люди потребляют вещество, полученное в кредит от других людей". Позор им (эта брань дошла до популистских нападок на кредит, таких как книга антрополога Дэвида Грэбера в 2011 г. и партия "Сириза" в Греции в 2015 г.). Но к 1691 году Локк использует нейтральный, деловой язык: кредит - это всего лишь "ожидание денег в течение некоторого ограниченного времени".

Роджер Холмс указал мне на Фелисити Хил и Клайва Холмса, The Gentry in England and Wales, 1500-1700 (1994).¹² Он хорошо резюмирует их свидетельства:

Они указывают на изменение погребальных памятников ("мармориализованных господ") от памятников XVI к памятникам конца XVII века. Изображения усопших в доспехах уступают место изображениям в римских тогах или современной одежде. ... . . Герваз Холлес утверждал, что "не вычеркнет из своей родословной трубочиста", и порицал тех, кто отказывался признать "тех честных [обратите внимание на новое употребление] предков, чья промышленность подготовила путь к нашему лучшему состоянию". . . . "К концу XVII века, - пишут Хил и Холмс, - сэр Роберт Аткинс, писавший свою историю Глостершира, считал само собой разумеющимся, что "очень немногие семьи продолжают процветать на протяжении трех поколений, поэтому существует мало семей, проживших более ста лет""¹³.

Замечание сэра Роберта подтверждается недавним исследованием Грегори Кларка, посвященным сохранению в Англии на протяжении столетий профессиональных (низкий статус: Smith) и нормандских (высокий статус: de Bourg) имен.¹⁴

В экономической истории мы только начинаем серьезно относиться к идеям и их следам в языке. Но экономистам и экономическим историкам, выходящим из эпохи материализма 1890-1980 годов, приходится нелегко. В интересной работе Плопеану, Фолдвари, ван Левена и ван Зандена, опубликованной в 2012 г. и посвященной этапам связи между книгами и прогрессом, слово "идеи" постоянно заключается в пугающие кавычки. Это напоминает мне, как Гэри Беккер в своих классических работах по теории брака, основанной только на благоразумии, заключил слово "любовь" в кавычки, чтобы показать, насколько он сомневается, что оно имеет большое значение для взаимовыгодного обмена приготовлением пищи и ремонтом автомобилей между Ф и М. Аналогичным образом экономист Аджит Синха в личной переписке отметил, что я "привожу "доказательства" существования идеи буржуазного достоинства в этот период из литературы и т.п.". Но тогда, полагаю, можно привести еще больше доказательств отсутствия буржуазного достоинства в литературе того же периода. В таком случае, как решить, кто из них представляет доминирующую культуру того периода?" Да, но обратите внимание на позитивистскую усмешку в кавычках по поводу "доказательств", которые не оформлены как не имеющий научного значения тест на "значимость". В любую эпоху можно найти похвалу или порицание буржуазным добродетелям и порокам. О пороках вам с удовольствием расскажут очаровательно страстные старики, торгующие на углах экземплярами "Социалистического рабочего". Вопросы таковы: Каково соотношение похвалы и порицания в документах, вызывающих уважение, почтение или разоблачение? Меняется ли оно? И имеет ли это изменение значение для улучшения ситуации?

Я утверждаю, как мне кажется, правильно, что после 1700 г. и особенно после 1800 г. гораздо легче найти разговоры о буржуазии с коэффициентами благоприятствования после 1700 г., чем до этого, и легче в Великобритании до 1980-х годов, чем, скажем, в Китае или Индии. Когда в свободном обществе накапливаются разнообразные свидетельства - "и тому подобное" Синхи, - мы вправе сделать вывод, что общество изменилось. Экономист Нимиш Адхиа показал, что с 1950-х по 1980-е годы герои ведущих болливудских фильмов менялись с бюрократов на бизнесменов, а злодеи - с владельцев фабрик на полицейских, причем параллельно с аналогичным изменением соотношения хвалебных отзывов о проверенных торговлей улучшениях на редакционных страницах газеты Times of India. Адхиа цитирует лидеров новой независимой Индии. Махатма Ганди заявил, что "нет ничего более позорного для человека, чем принцип "покупай на самом дешевом рынке и продавай на самом дорогом"". Неру согласился: "Не говорите со мной о прибыли. Прибыль - это грязное слово".¹⁵ Переход от ненависти к восхищению проверенными торговлей благами сделал возможными индийские реформы после 1991 года? Очевидно, что без изменения мнения партия Конгресса не смогла бы в условиях демократии провести либерализацию экономики. Результатом либерализации стали темпы роста в 7% на человека в год, в отличие от того, что индийцы с горечью называли "индусскими темпами роста" в 1% в год в течение первых четырех десятилетий после обретения независимости. Я привожу для "Великого обогащения" те же аргументы, которые Адхиа привел для Индии конца ХХ века.

Глава 27. Дефо, Эддисон и Стил тоже показывают это

Таким образом, престиж благоразумия, в отличие от таких характерных аристократических или христианских добродетелей, как мужество и вера, в Англии резко возрос. К середине XVIII века англичане, особенно мужчины, с восторгом заявляли о благоразумии в своем поведении и полюбили циничное предположение о том, что другие люди руководствуются аналогичными мотивами, лишенными чисто женской любви. Я уже отмечал, что Мандевиль в 1705 году высоко оценивал действия эгоистов, своего рода уменьшенное благоразумие. И Бенджамин Франклин, и Сэмюэл Джонсон, среди прочих, объясняли свое поведение в благоразумных терминах, а не в аристократических или религиозных, и благоразумно занимались измерением Гольфстрима и шотландских замков.

Голос английского романиста, начиная с Даниэля Дефо (1661-1731), тоже буржуазен и сосредоточен на благоразумии, т.е. на обыденных делах жизни, ее ноу-хау, ее сметливости. Роман XVIII и особенно XIX вв. в конечном итоге оказывается сосредоточенным на доме среднего класса, резко контрастируя с приключенческими романами, сосредоточенными на дворе, замке и поле боя, которые долгое время назывались "романами" (отсюда стандартное французское, итальянское, шведское, голландское и немецкое слово "roman", которым англичане, португальцы и испанцы называли "роман", распространяющий новинки). Роман" получил новую силу благодаря романтическим романистам и поэтам, таким как сэр Вальтер Скотт и поздний Гете. Греки и римляне писали романы о мирских делах, например, о званых обедах, но этот жанр угас вместе с величием и развращенностью Рима. У японцев с XII века появились романы, похожие на современные, написанные, как известно, женщинами, хотя и посвященные придворной жизни. Примерно в то же время, в Золотой век ислама, роман был распространенным жанром, хотя и с таким же вниманием к придворной жизни. Китайцы за сотни лет до европейцев, как обычно, собирали народные сказки и официальные истории в полноценные романы, такие как "Роман трех царств" (начало династии Мин), хотя и они были посвящены в основном великим и добрым людям и их подвигам. Как и многие другие технологии, такие как гончарное дело, садоводство и математика, европейцы в XVII-XVIII веках кропотливо изобретали, переделывали, а затем совершенствовали литературные жанры, которые веками практиковались в более развитых странах, чем отсталая Европа.

Версия Дефо возникла на основе газет и памфлетов, рассказывающих о новинках, связанных с проливными бурями и ужасными убийствами, а также на основе богатой набожной литературы английских пуритан, такой как "Прогресс пилигрима" (1678 г. и более поздние издания).¹ Ведущим примером является "Робинзон Крузо" Дефо (1719 г.), в котором проделки сочетаются с набожностью, но стиль настолько реалистичен, что может быть правдоподобно представлен наивным людям как фактические мемуары. Рассказчик Дж. М. Коетзи в романе "Горе" (1986) призывает Крузо писать в стиле Дефо: "Когда ты сделал свою иглу [как Крузо в романе Дефо]. ... каким способом ты проколол ушко? Когда вы шили свою шляпу, что вы использовали для ниток? Подобные штрихи однажды убедят ваших соотечественников в том, что все это правда, каждое слово"². Штрихи свидетельствуют о savoir faire - умении делать. Дефо также написал в своем реалистическом стиле "Дневник чумного года" (1722) и, что удивительно, в том же году свой шедевр протоновеллистического жанра "Молль Фландерс" - Дефо был единственным издателем буржуазной пропаганды, такой как "Полный английский коммерсант" (1726).

Романы во всех отношениях ассоциируются с буржуазией - старая точка зрения литературной критики, наиболее активно выдвигавшаяся с 1930-х гг. левыми критиками, а также Яном Уоттом, отмечавшим в "Робинзоне Крузо" "динамическую тенденцию капитализма"³ Европейский роман впоследствии стал новостью о среднем роде, практикующем созидательное разрушение - улучшающемся купечестве, ремесленниках и фермерах - классе, который ранее считался недостойным внимания. Как сказал недавно Коэтзее в своем предисловии к изданию "Робинзона Крузо", "на странице за страницей - впервые в истории художественной литературы - мы видим поминутное, упорядоченное описание того, как все делается"⁴ Как все делается, этот savoir faire, как раз и есть добродетель благоразумия, которую Дефо превозносил во всех своих произведениях. Воображение Дефо, как писал французский критик XIX века накануне реакции клерикалов против всего буржуазного, было воображением делового человека.⁵

Посмотрите, как Крузо выбирал, что погрузить в первое путешествие на плоту с затонувшего корабля, на котором он был единственным выжившим:

Напрасно было сидеть и желать того, чего нет, и эта крайность пробудила во мне желание. . . . Плот мой был уже крепок... Следующей моей заботой было то, чем его нагрузить. . . . Это заставило меня рыться в поисках одежды, ... но я взял не больше, чем мне было нужно для нынешнего использования, так как у меня были другие вещи, на которые я больше обращал внимание, как на первые инструменты для работы на берегу.⁶

Рациональный буржуа - это калькулятор, делающий грубый и готовый выбор того, что положить на плот. Детали стиля способствуют акценту на выборе в условиях дефицита - контраст с историями кораблекрушений в "Одиссее", "Энеиде" или первых книгах еврейской Библии, над которыми витают боги, готовые совершить чудеса изобилия. Мир Дефо и Крузо натуралистичен, в том смысле, который мы привыкли называть "реалистическим". Повествование наполнено реалистичными разочарованиями, о которых часто сигнализирует зловещее "но". "На затонувшем корабле было немного ячменя и пшеницы, но, к моему великому огорчению, я обнаружил, что крысы все это съели или испортили"⁷ "Я отправился на рыбалку, но не поймал ни одной рыбы, которую мог бы съесть"⁸ "Но" реалистично, несентиментально, осознает нехватку жизни, как это не было свойственно раннему роману. Это излюбленная связка экономиста и буржуа.

Реалистический роман, доведенный до совершенства англичанами, а затем французами, итальянцами, русскими и немцами, с трудом вписывался в небуржуазные культуры. Как сказал Коетзи в эссе о египетском писателе ХХ века Нагибе Махфузе, реалистический роман обесценивает традиции - "он ценит оригинальность, самооснование", как человек основывает бизнес, не придавая большого значения традициям древнего рода. Джейн Остин начинает "Убеждение" (1818) в свободном косвенном стиле, мягко высмеивая "сэра Уолтера Эллиота из Келлинч-Холла... который, чтобы развлечься, никогда не брался ни за какую книгу, кроме "Баронетажа" [в котором перечислялись все высшие дворяне, не немногие пэры королевства, а те, кто ниже их, но по достижении совершеннолетия в силу наследственности должен был называться сэром]; ... там его способности вызывали восхищение и уважение при созерцании ограниченных остатков самых ранних патентов [наследственных прав, массово продававшихся Яковом I начиная с 1611 г.]"⁹ Сэр Уолтер с нежностью вспоминал аристократическую эпоху, когда наследственные сэры были увековечены в статуях в полном вооружении на их могилах, а не в скромных табличках на церковной стене.

Напротив, реалистический роман, продолжает Коэтзее, "имитирует режим научного исследования или юридической записки, а не сказки у очага". Как раз в то время, когда создавался реалистический роман, научная революция завоевывала авторитет. Роман, пишет Коэтзее, "гордится языком, лишенным украшений", достигая своего апогея в единственном верном предложении Хемингуэя. Он сосредоточен "на постоянном, прозаическом наблюдении и фиксировании деталей", как, например, в борьбе Робинзона Крузо с плотом и неудачным каноэ, которые он построил. Робинзон Крузо" - это как раз то средство, - заключает Коэтзее, - которое, как можно ожидать, изобрела европейская купеческая буржуазия, чтобы зафиксировать и прославить свои идеалы и достижения"¹⁰ (Здесь есть некоторая неточность: романы писали прежде всего сыновья и особенно дочери буквального дворянства или буквального духовенства, а не дети купцов. И поэтому, за исключением Дефо, лучшие образцы английского романа XVIII-XIX веков не прославляют напрямую "покупай дешево и продавай дорого".) Недавний поворот к магическому реализму и постмодернизму в романе, как, например, у Габриэля Гарсии Маркеса или Исабель Альенде, фиксирует ярко выраженные антибуржуазные настроения клерикалов ХХ века, особенно в Латинской Америке.

Именно историк Пол Лэнгфорд в 1992 г., озаглавив свой обзор английской истории с 1727 по 1783 г., возродил эпитет Блэкстоуна, обозначающий англичан как "вежливый и торговый народ". Лэнгфорд неоднократно нападает на более распространенное представление о том, что в эпоху правления вигов господствовали ценности аристократа.¹¹ "Кажущаяся страсть к аристократическим ценностям", проявившаяся, например, в моде на курорты, такие как Бат, а затем и на морские курорты, такие как Брайтон, "зависела от клиентуры среднего класса, тех самых представителей высшего миддлинга, которые описаны в романах Джейн Остин". Британия XVIII века была плутократией, если не сказать больше, и даже в качестве плутократии, власть в которой была широко распространена, постоянно оспаривалась и постоянно приспосабливалась к новым вторжениям богатства, часто скромного". Уже в 1733 г., утверждает Лэнгфорд, "лавочники и торговцы Англии были очень влиятельным классом". "Бат был обязан своим именем великим, но своим состоянием - массе середняков"¹².

Подобная культурная эмиграция Англии началась в конце XVII - начале XVIII века. Первыми на английском языке это событие теоретически осмыслили Джозеф Аддисон и Ричард Стил в издаваемом ими журнале The Spectator (555 ежедневных номеров, каждый объемом около 2500 слов, с марта 1711 г.). "В "Зрителе" голос буржуа, - заявил в 1964 году Бэзил Уиллей, - впервые звучит в вежливых письмах и вносит свой первый решающий вклад в английскую моральную традицию". Эддисон был "первым светским проповедником, достигшим слуха средних классов". (Дефо достиг слуха менее образованных представителей среднего класса). "Настал час реабилитации добродетелей [против цинизма эпохи Реставрации], и [Аддисон и Стил] были как раз теми людьми, которые могли выполнить эту задачу"."Час реабилитации добродетели [против цинизма Реставрации] настал, и [Стил] оказались как нельзя более подходящими для этой задачи" (¹³ Спустя десятилетия голландцы, которые столетием раньше стояли у истоков восхваления буржуазной добродетели в Северной Европе, вернули Аддисоновский проект под заголовком "Зрительские газеты" (Hollandsche Spectator, 1731-1735; Algemeene [Universal] Spectator, 1742-1746; и De Patriot, 1742-1743), явно подражая буржуазным добродетелям и выступая против их мнимого разложения - подражательных аристократических пороков: непотизма, французских манер, женоподобных мужчин и позднего сна.¹⁴

Пьеса Аддисона "Катон: трагедия" (1713 г.) приобрела поразительную популярность среди буржуазии XVIII века. Поскольку это история одного римского аристократа, Катона, противостоящего другому, Юлию Цезарю, возникает вопрос, почему. То же самое можно сказать о небуржуазных пьесах Шекспира, которые ставились перед многочисленными аудиториями лондонских лавочников и их жен; или, если уж на то пошло, о ковбойских и детективных историях наших дней, вызывающих восторг у мужской аудитории среднего класса, которой и в голову не придет скакать верхом на стаде или стоять на стреме.¹⁵

Молодой герой Юба в "Катоне" провозглашает облагораживающий римский проект:

Чтобы сделать человека мягким и общительным.

Окультуривание дикого, развратного дикаря

С мудростью, дисциплиной и гуманитарными науками.

Украшения жизни; добродетели, подобные этим

Заставить человеческую природу сиять, реформировать душу,

И превратить наших свирепых варваров в людей.

Проект "Катона" в 1713 г. именно таков и идентичен проекту "Зрителя" двумя годами ранее - укротить "варварские" интересы войны и грабежа путем проповеди общительных добродетелей. На более высоком уровне подразумеваемая аудитория "Характеристик людей, нравов, мнений, времен" (1699, 1711) Шафтсбери - это его соотечественники-аристократы. Но Эддисон и Стил обращались к среднему классу. Ценности аристократического общества сохранились, но до сих пор используются для того, чтобы облагородить жизнь простолюдинов, занимающихся адвокатской или купеческой деятельностью. Английские теоретики начала XVIII века переработали аристократический гражданский республиканизм в новый образ общественной жизни, которым восхищалась и который практиковала буржуазия.

Характер самого Катона апеллирует к буржуазным представлениям об освобождении от подчинения качеству. Крики о свободе в XVIII веке обязательно были криками в пользу буржуазии. Это условный, но верный тезис, что аристократия и дворянство не нуждались в освобождении, и долгое время никто, кроме горстки радикалов, таких как левеллеры, Пейн, Бернс или левое крыло Французского собрания, не воспринимал всерьез свободу остальных. Все чаще в XVIII веке в Великобритании и еще чаще в XIX веке типичный наследник аристократического титула или его подражатель более низкого статуса воспринимался буржуазией как азартный, самонадеянный глупец. Деревенский джентльмен часто изображался неграмотным, преданным своим собакам и охоте, по образцу сквайра Вестерна из романа Филдинга "Том Джонс" (1749) (и в отличие от достойного восхищения сквайра Олворти) или сэра Питта Кроули из "Ярмарки тщеславия" Теккерея (1847-1848) или лорда Чилтерна из романов Паллисера Троллопа 1860-1870-х годов. И поэтому благородный, воздержанный, республиканский патриот, такой как Катон Младший, мог вызывать одобрение буржуазной публики. Битва аристократов на закате Римской республики переосмыслена в пьесе для использования ее в целях возвеличивания буржуазии.

Пьеса Аддисона и его "Зритель" со Стилом на сорок лет предвосхитили общительного и беспристрастного зрителя Адама Смита. Темы театральности, воображения и идеализированных зрителей, затронутые в пьесе, перекликаются с заявлением "Зрителя" 231 о том, что "в своем одиночестве мы должны воображать, что Катон стоит перед нами и видит все, что мы делаем", и с более ранним заявлением "Зрителя" 10 о том, что его работа адресована "каждому, кто рассматривает мир как театр и желает составить правильное суждение о тех, кто в нем действует". В "Зрителе", по крайней мере, - в "Коте" такая коммерческая тема не могла быть принята - предвосхищалось турготианское, юмовское и смитианское одобрение экономической деятельности: "Богатство и изобилие - естественные плоды свободы, - заявлял "Зритель" 287, - а там, где они в изобилии, обучение и все свободные искусства немедленно поднимут голову и расцветут"¹⁷ Подобное заявление невозможно в устах шекспировского персонажа. В 1720-х годах под псевдонимом "Катон" выступали авторы Джон Тренчард и Томас Гордон, отстаивавшие локковскую свободу слова и совести. Таким образом, Катон стал (несколько странным) символом радикальной либертарианской мысли, например, оппозиции идеям Мэдисона о федеральной Конституции в 1787 и 1788 годах или Института Катона, основанного в 1977 году.

Рассмотрим контраст между "Катоном" Эддисона 1713 г. и "Юлием Цезарем" Шекспира 1599 г. или "Антонием и Клеопатрой" 1606 г., также повествующими о падении Римской республики. В "Юлии Цезаре" героем является тиран, а общественный грех Брута, "человека чести" (снова слово "чести"), заключается в его восстании против такой установленной власти, как власть Цезаря. Эту тему можно было бы ожидать в тревожное елизаветинское и якобинское время. В "Катоне", напротив, проклинается обхаживание Цезарем толпы. Именно эта середина свободы для среднего рода сделала Катона столь полезным для буржуазии. В руках американских братьев-основателей "тирания" была апелляцией к имперской власти, осуществляемой тори, но это была и апелляция к благородной толпе. Политики-федералисты начала Американской республики, такие как Мэдисон и Вашингтон, охотно читавшие Катона, ожидали продолжения правления лучших образованных людей, в частности, своих добродетельных собственных. Джон Адамс из Куинси и Бостона, юрист, прославившийся тем, что выиграл дело против точно такой же невежественной толпы, желавшей казнить британских солдат, выполнявших свой долг, прославлял Катона. Эта пьеса нашла отклик во многих высказываниях революционно настроенных американцев: "Как жаль, что мы можем умереть только один раз, чтобы служить своей стране!

Луис Б. Райт в своей работе "Культура среднего класса в елизаветинской Англии" (1935), безусловно, прав, утверждая, что образованность английской буржуазии в XVI и XVII веках - научные и даже исследовательские привычки, которые недавно подчеркнула Дебора Харкнесс (2007), - делает "внезапное" появление грамотного и уверенного в себе класса в конце XVII - начале XVIII века менее удивительным. Правда, Райт ошибался, когда писал: "Евангелие труда, одна из самых значительных статей буржуазной догмы, с большим усердием проповедовалось в период господства пуритан и проложило путь к позднейшему апофеозу бизнеса, который окрасил все мировоззрение современного мира"¹⁹ Современный мир создавался изобретательностью, а не труженичеством. Но здесь важно то, как общество в целом относилось к тому, чем занимался бизнесмен - изобретательностью или каторгой, и в этом он, безусловно, прав. Несомненно, купец всегда и везде призывал себя и своих товарищей работать над счетами и корреспонденцией до поздней ночи. Но до тех пор, пока "джентльмен" определяется как человек, не имеющий никакого призвания, кроме бряцания шпагами и сочинения сонетов, полнота буржуазной переоценки не достигнута.

Глава 28. Буржуазная переоценка становится общим местом, как в "Лондонском купце

Переоценка буржуазии начинается медленно, с сопротивления. Историк литературы Джон Лофтис утверждал, что театр XVIII века свидетельствует о новом восхищении буржуазией.² Экономист Джейкоб Винер, похвалив Лофтиса за его энергию в исследованиях, в 1970 году предложил "более простую гипотезу... что, как только купцы придут в театр в достаточном количестве, драматурги обеспечат проезд, который удержит их в качестве клиентов".² Таким образом, Винер апеллирует к росту буржуазии в ее простейшей экономико-математической форме - не как к росту престижа, исходящему из надстройки, а как к росту численности, исходящему из базиса. Как я уже говорил, с 1890 по 1980 год мы все были немного марксистами.

Но соотношение между реальной и предполагаемой аудиторией редко бывает неоднозначным. И в "Звездных войнах", и в "Крестном отце", и в "Сопрано", и в "Прослушке" никто из героев и антигероев не является типичным представителем своей массовой аудитории. Шекспир систематически льстил своей аристократической и особенно королевской аудитории, но его реальной аудиторией, как я уже отмечал, было массовое лондонское купечество. Фильм "Уолл-стрит" (1987 г.) обрушился на финансовый "капитализм", но многие финансовые хозяева вселенной вместе со своими жертвами восхваляли этот фильм. Как отмечает Чарльз Тейлор, такая материалистическая история, как у Винера, менее убедительна, чем ряд идеологических альтернатив - например, что "до правящих элит все больше и больше доходило, что рост производства... является ключом к... военной мощи", как это показал, например, царь Петр, проходивший стажировку на верфях Голландии.³

Задача культуры состояла в том, чтобы вывести буржуазию на почетный свет. Эта задача (и моя в том числе) и сейчас, спустя три-четыре столетия после ее начала, не до конца решена. Она начинается в Амстердаме, Роттердаме и других голландских городах около 1700 года, а столетие спустя ей подражают в королевском Лондоне. (Примечательно, что примерно в то же время это происходит и в Японии, но только в купеческих академиях Ōсаки, а не в центре власти в Эдо.)⁴ Комедии Реставрации после 1660 года в Англии по-прежнему высмеивали буржуазию, как высмеивали ее Шекспир и его современники. Лоуренс Стоун и Жанна К. Фотье Стоун в своей книге "Открытая элита? England 1540-1880 (1984), что в XVII веке любая попытка приписать буржуазии заслуженные аристократические ценности потерпела крах, погибнув "от собственной ... неправдоподобности и ... разбившись о лавину сатирических пьес и памфлетов, ... в которых фигура торговца продолжала изображаться в стереотипных терминах, уходящих корнями в античность". Но все изменилось, как я уже говорил, в эпоху The Spectator. В начале XVIII века, - продолжает Стоунз, - "под руководством таких людей, как Аддисон и Стил, ... . . [заморский купец, по крайней мере] теперь изображался как ответственный и трезвый гражданин, ... чья коммерческая деятельность была признана ... основой процветания и величия нации"⁵.

Не без исключений. Аддисон писал в журнале The Spectator об опасностях, которые, по его мнению, таит в себе коммерческий успех: "Не имея никаких опасений, которые могли бы встревожить их из-за границы, [они] предаются наслаждению всеми удовольствиями, которые могут получить в свое распоряжение; что, естественно, порождает скупость и неумеренную погоню за богатством"⁶ Отголоски подобных антирыночных клише, как я уже отмечал, мы слышим в современных тревогах по поводу консьюмеризма. В том же номере Эддисон цитировал перевод Драйденом "Сатир" Персия:

Из перца и сабинского ладана возьмите

Своими руками, с усталой верблюжьей спины,

И с поспешностью бегут рынки твои.

Обязательно переверните копейку; лгите и клянитесь,

Это полезный грех: Но Бог, по твоим словам, услышит.

Клянись, дурак, или умри с голоду, ибо дилемма равна:

Ты торговец! И надеешься попасть в рай? (5.131)

Подобные разговоры доносятся до XVIII века, являясь гражданско-республиканским противовесом новому восхищению коммерцией. Люди беспокоились, что богатство "размягчает", и восхищались, как ни странно, не коммерческой славой Афин, а антикоммерческой жесткостью Спарты. Мы видим это и сейчас у консервативных историков, восхваляющих изобилие, которое, по их мнению, проистекает из привлекательной державы, и предупреждающих об упадке Запада и столкновении цивилизаций. Возьмите на себя бремя белого человека. Риторика, направленная против буржуазии и ее деятельности, мало чем отличается от новой.

В словаре Джонсона "cit", от "citizen", означает "низкий горожанин", а в OED говорится, что это слово использовалось "более или менее пренебрежительно, например, для обозначения человека из города, а не из деревни, или торговца или лавочника, в отличие от джентльмена". Первые три цитаты в OED относятся к 1633, 1673 и 1674 годам. Слово возникло как реакция на расширение возможностей буржуазии XVII - начала XVIII вв. сначала от груди Хэмпдена или меча Кромвеля, хотя наиболее влиятельными парламентариями, выступившими против короля во время Гражданской войны, были не ситты, а дворяне, привыкшие носить оружие. Таким был, например, сам Кромвель.

Новоявленный "сквайрархизм", выделяемый теперь в более многочисленную категорию "среднего рода", стоящую ниже аристократии, будет часто употреблять такое слово, как "cit", чтобы насмехаться над буржуазией, сидящей ниже их в Великой цепи бытия. В пьесе Стила 1722 года "Сознательные любовники" бристольский купец мистер Силанд ("sea-land", что примерно соответствует этому слову) отвечает на насмешку сельского дворянства:

Сэр, как бы вы меня ни принимали за горожанина, я знаю город и мир. И позвольте мне сказать, что мы, купцы, - это род дворянства, выросший в этом веке, и мы столь же почтенны и почти столь же полезны, как и вы, помещики, которые всегда считали себя намного выше нас. Ведь ваша торговля, как известно, не простирается дальше, чем груз сена или жирный бык. Вы приятные люди, потому что вас воспитывают в лени. Поэтому, ручаюсь вам, промышленность для вас бесчестна.⁷

Признание насмешки и соответствующего буржуазного укора все же присутствовало - и в самом слове "cit", и в саркастическом "almost as useful" при оценке меркантильного "вида дворянства" в сравнении с деревенским вариантом. Мистер Силенд вступает в словесную дуэль с другим, еще более высокопоставленным дворянином в пьесе, сэром Джоном Бевилом, и Стил устраивает так, чтобы Силенд победил:

СЭР ДЖОН БЕВИЛ. О, сэр, ... вы смеетесь над тем, что я делаю упор на происхождение. Но я должен сказать вам, сэр, что я никогда не знал никого, кроме того, кто хотел бы [то есть не имел] этого преимущества, превратить его в посмешище.

MR. SEALAND. И я никогда не знал никого, кто, имея гораздо больше преимуществ, положил бы это на свой счет.

Даже острословие Силанда выражено на буржуазном языке счетов. Другие дворяне в пьесе встревожены браком с буржуа (акт 5, сцена 1):

МИРТЛ. Но является ли он непосредственно трейдером в это время?

СИМБЕРТОН. Позор не скроешь, сэр; он торгует во всех концах света.

МИРТЛ. В нашей семье еще не было ни одного человека, который бы происходил от людей, занимавшихся чем-либо.

Однако то, что в 1723 году публика смеялась над словами "сделал все, что угодно", свидетельствует о социальных изменениях.

Вольтер с таким же сарказмом писал десять лет спустя: "Я, однако, не возьмусь сказать, кто из них полезнее для своей страны: ...пудреница, которая с точностью до минуты знает, когда король встает или ложится спать... или купец, который... из своего счетного дома посылает свои заказы в Сурат или Каир, способствуя тем самым счастью и удобству человеческой природы"⁸ И еще позже Джонсон снова утверждал безвредность добывания денег. А гораздо позже, в 1844 году, накануне Великого преобразования против улучшения жизни среди элиты американских писателей (таких, как его друг Торо), Эмерсон писал:

Гении есть как в торговле, так и в войне. . . . Природа, кажется, разрешает торговлю, как только вы видите прирожденного торговца. . . . Привычка его ума - это обращение к нормам естественной справедливости и общественной пользы; он вызывает уважение и желание иметь с ним дело как из-за спокойного духа чести [обратите внимание на это слово], который его сопровождает, так и из-за интеллектуального времяпрепровождения, которое дает зрелище столь высоких способностей.⁹

В начале этого светлого утра буржуазной чести, в 1731 г., лондонский ювелир Джордж Лилло (1693-1739) написал "Лондонского купца, или Историю Джорджа Барнуэлла" - свою вторую пьесу и первый успех. Она положила начало буржуазной трагедии, которая достигла своей художественной высоты в пьесах Ибсена и Миллера, романах Драйзера и Апдайка. Само название жанра - абсурд по прежним драматическим меркам, поскольку пасть так, как того требует греческая трагедия, могли только сильные мира сего (так позже говорили теоретики романтизма, например, Шиллер). Абсурд был имитирован во Франции и Германии через четверть века после Лилло в "буржуазной траурной пьесе" ("bürgerliches Trauerspiel") или "буржуазной драме" Дидро. В Испании, католизированной (путем пяти французских адаптаций в 1748, 1757, 1758, 1769 и 1781 гг.), "Лондонский купец" был переделан в четырех испанских версиях - в 1776, 1783, 1785 и 1787 годах, причем один из испанских драматургов предполагал, что французский перевод является оригиналом.¹⁰ Это было важное произведение в масштабах Европы.

Сюжет заимствован из старой уличной баллады, действие которой происходит во времена Армады 1588 г. - Великобритания в 1731 г. недавно вновь вступила в войну с Испанией. Восемнадцатилетний Джордж Барнуэлл, подмастерье у хорошего городского торговца, под влиянием шлюхи миссис Миллвуд совершает кражу у своего хозяина, выходца из буржуазии, за деньги, а затем убивает своего дядю, выходца из дворянства, за деньги. В балладной версии Child:

"Нет, у меня есть дядя;

В Ладлоу он живет;

Он - скотовод, что при богатстве

И все остальное тоже.

"Раньше я буду жить в недостатке,

И нет у меня для тебя монеты,

Я ограблю его дом и убью его".

"Почему бы и нет", - сказала она.¹¹

Барнуэлл и миссис Миллвуд оба попадают на виселицу, хотя Барнуэлл, по крайней мере, благословлен истинным раскаянием.

Сказка была настолько известна, что "тонкие, пудовые искры" (по выражению поэта-лауреата Колли Киббера из "Эпилога" к спектаклю), пришедшие на первое представление, принесли с собой широкоформатные экземпляры поэмы, которые Лилло в качестве рекламы распространял по городу накануне премьеры. Антибуржуазные искры намеревались посмеяться. Но сын Колли Теофил утверждал, что они остались плакать.

Литературные критики называют пьесу "почти воинствующей в своей гордости за средний класс"¹². "Честные купцы, - заявляет старший купец пьесы, нелепо названный Тороугудом, - в некоторые времена способствуют безопасности своей страны, как и во все времена способствуют ее счастью"."Тороугуд смело утверждает то, что еще оспаривалось в 1730-х годах: "Как название "купец" никогда не унижает джентльмена, так ни в коем случае и не исключает его"¹⁴, - пишет драматург. Тороугуд наставляет своего другого, добродетельного ученика "Трумена" (опять ты за свое, Лилло): "Если... тебя потянет на поступок, в котором есть хотя бы видимость порока или подлости, поразмыслив о достоинстве нашей профессии, ты можешь с честным презрением отвергнуть все, что ее недостойно". (Крупные купцы, торгующие иностранными товарами, оказались на вершине буржуазного достоинства. "Метод купечества, - заявлял Тороугуд, - не просто средство получения богатства, а наука. Посмотрите, как он основан на разуме и природе вещей, как он способствует развитию человечества. ...путем взаимной выгоды, распространяющей взаимную любовь от полюса к полюсу"¹⁵.

Сорок лет спустя в сентиментальной комедии Ричарда Камберленда "Вест-Индиец" (1771 г.) один из персонажей обращается к пожилому купцу Стоквеллу (эпитеты в качестве имен в то время были обычным сценическим приемом): "Купец вашего достоинства, член британского парламента, мог бы, конечно, без обиняков жениться на дочери [богатого дворянина, вест-индийского плантатора]"¹⁶ В 1731 г. подобное предложение, нарушающее иерархию, было более спорным, и поэтому Лилло должен был более настойчиво требовать добродетели для своего купца. В той же начальной сцене "Лондонского купца" Тороугуд перед уходом поручает своему помощнику "внимательно просмотреть дела и выяснить, нет ли неоплаченных счетов торговцев". Как и в случае со смертью маленькой Нелл, нужно иметь каменное сердце, чтобы читать начальные сцены пьесы без смеха. Но если говорить серьезно, то разве не является делом добродетели заплатить даже у входа в магазин? Что за человек принимает товары торговцев, а потом отказывается дать что-то взамен? Не купец. Закон это признавал. Буквальный аристократ, "пэр королевства", не мог быть арестован или посажен в тюрьму за долги. Буржуа - безусловно, мог.

Дочь Тороугуда в романе "Лондонский купец" продолжает агрессивно пробуржуазную пропаганду, отказываясь появляться среди "людей высокого класса". "Качественный человек, который решит пообщаться с джентльменом и купцом [обратите внимание на смешение] о ваших достоинствах и характере, - говорит она, - может быть, тем самым окажет себе честь, но ничего не потеряет"¹⁷ А позже Тороугуд наставляет хорошего подмастерья, которого зовут, помните, Трумен, против Макса У: "Я бы не хотел, чтобы ты учился только методу торговли... ...только как средство для получения богатства". Трумэн отвечает, словно Джон Брайт или Ричард Кобден, защищающий свободную торговлю в XIX веке: "Я заметил, что в тех странах, где торговля поощряется и стимулируется, открытия совершаются не для уничтожения, а для улучшения человечества". Это теория "Макдональдса", согласно которой две страны с фастфудом "Макдональдс" никогда не воюют друг с другом (фальсифицирована недавно на примере Украины и Российской Федерации). Затем Трумэн и Тороугуд переходят к взаимным заверениям о целесообразности европейской торговли: "Дело трудолюбивого купца - собирать различные блага каждой почвы и климата и, используя продукт всего этого, обогащать свою родную страну". Замечательно.

Хорошего подмастерья Трумана хозяин хвалит в буржуазном стиле: "Я изучил ваши счета. Они не только справедливы, как я всегда их находил, но и регулярно ведутся и честно отражаются в отчетности. Я одобряю твое усердие". В этом вопросе плохой подмастерье Барнуэлл оказывается катастрофически неполноценным, хотя когда-то он подавал надежды на буржуазные добродетели. Трумэн вспоминает о младшем Барнуэлле, что "никогда жизнь не была более регулярной, чем у него: понимание, необычное для его лет; открытая, щедрая мужественность нрава; его манеры легки, незатронуты и увлекательны". Он с грустью замечает о своем непутевом коллеге: "Немногие люди восстанавливают утраченную репутацию, а коммерсант - никогда".

Пробуржуазная пропаганда носит явно навязчивый характер. В пьесе часто употребляется слово "интерес", то есть простое благоразумие, всегда противопоставленное другим добродетелям. Осужденный в камере Барнуэлл заявляет, что "не только мой интерес, но и мой долг - верить и радоваться этой надежде" на небесное прощение.¹⁸ Лилло пытался перенести трагедию с "страдающих принцев и сцен королевского горя" на "обстоятельства жизни всего человечества", хотя до уровня Ибсена в этом вопросе он не дотягивал.Тем не менее, пьеса вызвала восхищение, особенно у людей, для которых английский язык не был родным (сравните французское восхищение Эдгаром Алланом По и Джерри Льюисом). В Германии, как я уже отмечал, она послужила образцом драмы для среднего класса, а Г.Э. Лессинг в 1756 г. заявил: "Я бы бесконечно предпочел быть создателем "Лондонского купца", чем создателем [условной трагедии Готтшеда 1732 г., основанной на французских образцах и "Катоне" Аддисона] "Der sterbende Cato""²⁰.

Полли Стивенс Филдс предлагает феминистское прочтение, отмечая, что миссис Миллвуд, шлюха, является активным действующим лицом в пьесе: "Миллвуд вряд ли можно назвать "девушкой, которая не может сказать "нет"" из мужского фонда фантазий; скорее, она знает, что ее единственный товар - это ее тело. ... . . Мы можем с полным основанием считать Миллвуд, а не Барнуэлла, "лондонским торговцем" из названия пьесы"²¹ Сравните Молль Фландерс, эту торговую женщину. Миссис Миллвуд может говорить о купцах по отношению к "людям качества" так же, как и о женщинах по отношению к мужчинам, когда она говорит: "Они нас не уважают и не считают иначе, как за то, что мы способствуем их удовлетворению"²² В яростной сцене, когда миссис Миллвуд схвачена властями, она заявляет о мести женщин мужчинам: "Исправить неправду своего пола посвящают они свой ум, / И будущие Миллвуды доказывают, что они - чума человечества!"²³.

Привычные иерархии дворянства и буржуазии, и даже мужчин и женщин, в 1731 году прогибаются. В конце концов они сломаются.

Глава 29. Буржуазная Европа, например, любила измерение

Экономический историк Вернер Зомбарт (1863-1941) в 1913 г. заметил, что "Голландия была образцом не только всех добродетелей среднего класса, но и точного расчета". ¹ И тем, и другим Голландия славится до сих пор. Например, первым в Европе, кто предположил, что бухгалтерский учет может применяться к делам целой нации, как если бы нация была коммерческой фирмой, был, по-видимому, популяризатор десятичной точки и первооткрыватель равной темперации в музыкальных гаммах голландский математик и государственный деятель Симон Стевин (1548-1620). Среди прочих буржуазных махинаций Стевин убедил город Амстердам и шведского короля перейти на ведение бухгалтерского учета по методу двойной записи.²

Публичные расчеты характерны для буржуазного мира, например, для политических арифметиков XVII века, сначала в Голландии, затем в Англии, а потом и во Франции. Теория вероятности возникла из аристократического увлечения азартными играми, но это увлечение быстро стало плебейским и было применено к таким глубоко буржуазным проектам, как страхование от огня. В Англии расчетам нужно было учиться. Еще в 1673 г. сэр Уильям Темпл, ошарашенный, заметил о голландцах, что "порядок в подсчете [то есть учете] их расходов настолько велик и всеобъемлющ, что ни один человек не берется за дело, к которому не готов, и не владеет своим проектом до его начала; так что я не видел и не слышал ни об одном общественном или частном здании, которое не было бы закончено в назначенное для него время"³ Как странно, и голландцы, и буржуа.

Англичане к тому времени уже начали принимать такую рациональность или, по крайней мере, претендовали на нее. Сэмюэл Пипис стал влиятельным рационализатором королевского флота при Карле II и Якове II, постоянно работая, как я уже отмечал, против джентльменов-назначенцев, не имевших военно-морского опыта и не умевших вычислять широту.⁴ Когда в 1688 году стадхолдер Вильгельм вторгся в Англию, чтобы остановить католического и профранцузски настроенного короля Англии от окружения Нидерландов, дело было сделано с помощью голландского буржуазного метода литья вверх, и ошеломило весь мир. В 1690 г. сэр Уильям Петти обнародовал свой метод голландско-английской политической арифметики: "Метод, который я использую для этого, еще не очень обычен. Ибо вместо того, чтобы использовать только сравнительные и превосходные слова и интеллектуальные аргументы, я взял курс (в качестве образца политической арифметики, к которой я давно стремился) выражаться в терминах числа, веса или меры; использовать только аргументы смысла"⁵ Это был манифест голландской, количественной и буржуазной эпохи.

Появление буржуазной статистики изменило риторику политики. К 1713 году, как отмечает историк экономики Джон Най в своей работе "История британско-французских торговых отношений", британские импортеры испанского и португальского вина уже давно извлекали выгоду из запрета на ввоз французского вина в Великобританию, принятого в качестве военной меры. К тому времени Великобритания и Франция завершили свою кровавую ссору за испанское наследство. В связи с этим в парламенте был принят законопроект, предлагающий отменить преференции военного времени для испанских и португальских вин по сравнению с французскими, которые ранее занимали доминирующее положение. Неудивительно, что существующие импортеры испанских и португальских вин - к тому времени, конечно, не было легальных импортеров французских вин, которые бы отстаивали прибыль французской торговли, - выступили против. Река памфлетов вылилась в риторику учета и количества. Впервые, отмечает Най, вслед за историком Г.Н. Кларком, "только что собранные статистические данные о британской торговле (неточные в значительной степени из-за контрабанды обсуждаемых нелегальных товаров) вошли в политическую дискуссию в значительной степени", послужив "основой для опубликованных меркантилистами заявлений экономической доктрины". Обратите внимание на год: в 1713 г. в Англии, теперь уже подражающей Голландии, впервые в дебатах о британской политике было заявлено, что она зависит от количества, веса, меры и разумных аргументов.

Торговля вином с Португалией, писал, например, один из защитников статус-кво, "постоянно увеличивалась с каждым годом по мере того, как мы увеличивали спрос на их вина, благодаря чему мореплавание и моряки этого королевства получали значительное поощрение". Если французские вина будут разрешены к ввозу в Британию, то, как обычно утверждают продюсеры, мореплавание и моряки будут разорены, поскольку "маленькие корабли и легкая команда людей могут доставлять вина из Франции". Это напоминает насмешку Бастиата в 1840-х годах над аргументами производственников в пользу разрыва насыпи в Бордо при строительстве железной дороги Париж - Мадрид. По мнению Бастиа, на таких "кейнсианских" основаниях, как обеспечение занятости извозчиков и гостиниц в Бордо, можно было бы оправдать разрушение навала в каждом маленьком городке вдоль маршрута, поглотив все производительные силы Франции и Испании в одной большой "отрицательной железной дороге".

Или, опять же, в том же памфлете 1713 г. утверждается, что "большая часть этих кораблей [простаивающих, если у них есть только короткий путь во Францию для работы] должна лежать и гнить, или возвращаться домой с мертвым грузом", что приведет к росту фрахтовых ставок на британский экспорт, в ущерб сокровищам страны за счет внешней торговли. Другой британский памфлетист считал, что "выгода для французской нации от наличия такой отдушины для их вин" очень велика. В качестве разумного аргумента он привел цифру: "Французский король... отдал бы миллион денег, чтобы приобрести его"⁶ Другой считал, что

В прошлом король Португалии запретил ввоз тканей в свое королевство. . . . [Запрет] был снят на том основании, что португальское вино должно платить [в Великобритании] на треть меньшую пошлину, чем французское. . . . Если пошлина на французские вина будет снижена... мы очень опасаемся, что французский король воспользуется возможностью ввозить в Португалию сукно своих подданных, которое, будучи более тонким, чем сукно этой страны, может подойти для этой страны и их Бразилии... . . Мы можем навсегда потерять торговлю сукном в этом королевстве⁷.

"Постоянно увеличивается". "Большая часть этих кораблей". "Миллион денег". "На треть меньше пошлин". В июне 1713 года законопроект о снижении пошлин на французское вино был отклонен якобы на столь рациональных основаниях численного анализа. Официальная статистика была сомнительной, количественные аргументы обеих сторон - нелепыми, социальный учет - ошибочным, экономика - совершенно безумной. Тем не менее, риторика количественного благоразумия победила.⁸

*

Риторика расчета с XVII века, однако, не означает, что европейцы действительно были, есть и будут рациональными. Многие социологи вслед за Зомбартом или Вебером ошибочно полагают, что в 1600 или 1713, 1914 или когда бы то ни было европейцы стали по-настоящему благоразумными. Они полагают, что новое умение работать с цифрами и счетами означает, что европейцы даже за пределами счетных домов открыли для себя истинную рациональность. Такая инструментальная рациональность, как утверждается, характеризует современный мир. Франко Моретти отмечает, что сам Вебер, претендуя на объективность, любил цитировать латинское выражение sine ira et studio, без гнева и пристрастия.⁹ Но подождите: Вебер цитировал не рационализированного и количественного современного человека, а Тацита (65-120 гг. н.э.; Анналы 1.1).

Сэмюэл Джонсон в 1775 г. типично для своего возраста и пола сообщал размеры всего, что попадалось ему на пути во время путешествия по Западной Шотландии. (В качестве измерительного прибора он использовал, как я уже отмечал, свою трость, но в конце концов потерял ее и лишился возможности сообщать размеры всех встреченных им замков. За три десятилетия до этого он использовал типично буржуазную числовую шутку, пообещав закончить свой "Словарь" за три года без посторонней помощи, вместо сорока лет, которые потратили сорок французских ученых на составление сопоставимого словаря французского языка: "Это пропорция. Дайте-ка подумать: сорок умножить на сорок - это шестнадцать сотен. Как три [человеческих года] относятся к шестнадцати сотням, так и пропорция англичанина к французу". На самом деле ему потребовалось девять лет. Дайте подумать: как девять лет к шестнадцати сотням. ... . .

К 1850-м годам консервативные критики буржуазного благосостояния, такие как Чарльз Диккенс, отдававший предпочтение наследственным деньгам южной Британии перед убогими фабриками северной Британии (большинство последующих сюжетов Диккенса решается с помощью наследства), стали очень резко относиться к статистической фигуре речи. В романе "Тяжелые времена" (1854) Диккенс высмеивал счетных сумасшедших, таких как "Томас Грэдгринд, сэр - премного благодарен Томасу - Томас Грэдгринд. С правилом и парой весов, с таблицей умножения всегда в кармане, сэр, готовый взвесить и измерить любую часть человеческой природы и точно сказать, что из этого получится. Это всего лишь вопрос цифр, случай простой арифметики".

Буржуазный мир, тем не менее, претендует на то, что им управляет не что иное, как количество. Диккенс спорил о духе времени и против него. В 15-й главе "Тяжелых времен" Грэдграйнд пытается убедить свою дочь Луизу выйти замуж за мистера Баундерби, неумело ссылаясь на факты, только факты:

Вам, скажем круглыми цифрами, двадцать лет, а мистеру Баундерби, скажем круглыми цифрами, пятьдесят. Между вами есть некоторая разница в возрасте, но в ваших средствах и положении ее нет, напротив, есть большая совместимость. Возникает вопрос: достаточно ли одного этого различия, чтобы служить препятствием для такого брака? При рассмотрении этого вопроса немаловажно принять во внимание статистику браков, насколько она вообще существует в Англии и Уэльсе. Ознакомившись с этими данными, я пришел к выводу, что . . .

И т.д. Подсчет, конечно, может быть инструментом олуха или дьявола. Среди наиболее пугающих экспонатов лагеря уничтожения в Освенциме - разложенные для осмотра книги, в которых гитлеровские палачи вели аккуратный учет каждого расстрелянного человека.

Инструментальная рациональность с расчетом - вот что характеризует риторику современного мира. Однако благословенное стремление к количественному порядку не сделало европейцев более разумными, чем их предки, или более разумными, чем неевропейцы, которые, в конце концов, изобрели и использовали "арабские" цифры и абакус задолго до европейцев. В XVII-XVIII веках европейцы открыли для себя рациональный язык, который они затем с энтузиазмом применили к подсчету веса птичьих семян, которые можно вместить в негроидный череп. Цифры, расчеты и счета действительно привлекают риторику рациональности - "доводы разума". Но они не гарантируют ее содержания. В период расцвета научного модернизма 1910-1970 гг. европейцы, в первую очередь англичане, сошли с ума от рационального счета по аналогии с поразительными успехами в количественной инженерии, такими, например, как бомбардировка немецких окопов на Сомме тщательно рассчитанным весом снарядов не того типа.

Подсчеты сами по себе не являются грехом современной жизни. Это скорее выражение высокого престижа в современном мире такой характерной буржуазной добродетели, как благоразумие. Счет является грехом (как и другие проявления благоразумия) только в том случае, если он практикуется без участия других добродетелей, таких как справедливость и воздержание. Правда, нередко это делается так, что числа сами по себе содержат собственную интерпретацию, как, например, в поразительно распространенной недобросовестной практике "проверки значимости нулевой гипотезы" в отсутствие функции потерь, как, например, в великолепно звучащей, но массово смертоносной практике "доказательной медицины", которая приведет к вашей собственной безвременной смерти.В любом случае буржуазная Европа проявила свою любовь к буржуазным прибылям и убыткам в любви к цифрам, в изобретении статистического графика, десятилетних переписей населения и всей внушительной, хотя и часто ошибочной риторики бухгалтерского учета и R-квадратов.

Лишь в немногих случаях цифры действительно имели отношение к инструментальной рациональности. Бюрократические структуры на железных дорогах и в сталелитейной промышленности, в университетах и Агентстве национальной безопасности собирали массу цифр. Но в большинстве случаев эти цифры не имели значения при принятии решений о расширении, сокращении, найме, строительстве, судебном преследовании, убийстве, взрыве или аресте. Ведь учет - это обязательно прошлое. Это история. Однако и бизнес, и государственные, и личные решения, конечно же, касаются будущего, которое, как правило, в важных аспектах неизвестно. Как говорили Йоги Берра и Нильс Бор, "предсказать трудно. Особенно будущее".

Современное увлечение диаграммами, графиками, цифрами и расчетами свидетельствует, иными словами, о том, что современные люди особенно восхищаются благоразумием. Но это не значит, что они всегда его практикуют. Ошибочное представление о том, что расчеты - это то же самое, что и рациональность, можно назвать "ошибкой атрибуции рациональности Макса Вебера". Подсчеты тел во Вьетнаме не показали, что американская политика там была на самом деле благоразумной. Что изменилось со времен Шекспира до времен Диккенса, так это риторика квантификации и социальный престиж людей, специализирующихся на ней, таких как купцы, инженеры, политэкономы и натурфилософы. Рост квантификации возвестил о современном мире. Рост престижа квантификации украсил его. Ни то, ни другое не сделало его.

Глава 30. Изменения произошли в социальных привычках губ, а не в психологии

Токвиль в книге "Демократия в Америке" утверждал, что "привычки сердца" и "привычки ума" - это "все моральное и интеллектуальное состояние народа"¹. Я хочу утверждать, что именно привычки губ формируют привычки ума и сердца, и что риторика, таким образом, является основополагающей. Мы можем узнать риторику эпохи, привычки губ, читая ее литературные и другие письменные произведения. Из этого мы можем сделать вывод о привычках соответствующих умов гораздо более прямолинейно, чем любой ученый-мозговед новой френологии. А гипотезы мозговедов для исторических целей в буквальном смысле не поддаются проверке, поскольку мозги, которые мы хотим просканировать, мертвы. Да и в любом случае френологическая процедура сканирует не то, что мы хотим, - сознание, а не мозг. Гуманистические методы - это сканирование сознания.

Что изменилось в 1600-1848 гг., причем кардинально, как мы можем судить по методам гуманитарной науки, так это высоко- и низкокультурное отношение к торговле, числу, улучшению и буржуазии. Экономические версии добродетелей, такие как риторика разумного расчета затрат и выгод, или обнадеживающее отношение к промышленным новинкам, или справедливое признание этически приобретенной прибыли, сначала в Голландии, а затем в Англии, чуть раньше в отдаленных американских колониях Англии, а затем и в обедневшей соседке Англии - Шотландии, стали вполне респектабельными, почетными, вызывающими восхищение, разрешенными, поощряемыми - а не препятствуемыми и презираемыми.

Важна не вынужденная бережливость отдельного предпринимателя (вопреки Марксу и Веберу), а восхищение или, во всяком случае, терпимость остального общества к буржуазной жизни по созданию экономической стоимости. Экономическую стоимость можно "создать", покупая по низкой цене и продавая по высокой, т.е. перемещая уголь и идеи из места, где они не ценятся, в место, где они ценятся, если транспортные и транзакционные издержки не компенсируют валовую прибыль.

Ошибка Вебера заключалась в том, что он полагал, что "накапливай, накапливай" обогатил современный мир, в то время как это сделала новая и благоприятная риторика в отношении бизнеса, которая привела к улучшениям, которые привели к выгодным инвестициям из легко собираемых сбережений. Веберовская secundum mobile "мирского аскетизма", ведущего к высоким темпам накопления капитала, не была тем, что сделало Великое обогащение. Это сделали идеи и вытекающее из них улучшение, сопровождающееся накоплением капитала (и труда, и кислорода в воздухе, и жидкой воды в морях). Как отмечают социологи Виктор Ни и Ричард Сведберг, "непреходящим наследием веберовской науки является, пожалуй, не столько тезис о протестантской этике, сколько мнение о том, что механизмы, мотивирующие и облегчающие современный капитализм [и капитализм XVII века], коренятся не в материалистической области постепенного накопления капитала, а в сфере идей и институциональных структур"²."² Что делает Вебера очаровательным для многих читателей (более поздний Карл Поланьи очаровывает их по той же причине), так это объединение духовных/идеологических причин с материальными/экономическими последствиями. Гипотеза лингвиста Бенджамина Уорфа о том, что такой язык, как хопи, порождает людей, которые думают по-другому, тоже привлекает по схожим причинам. Все они - и Вебер, и Поланьи, и Уорф - оказались ошибочными в деталях, как бы верно они ни утверждали, что дух, идеология и язык имеют значение.³

Экономист Вирджил Сторр приписывает "Протестантской этике и духу капитализма" пять тем и признает, что только одна из них - о том, что "капитализм" может принимать различные формы, - выдержала проверку исторической и экономической критикой.⁴ Это признание противоречит его восторженной защите других тезисов Вебера, хотя он и называет разнообразие форм "центральным" тезисом.И все же верно, что разные общества, занимающиеся бизнесом, от среднепалеолитической торговли кремнем до так называемого государственного капитализма российского типа, поддерживались разными "духами" (веберовский Geist, то, что Маркс называл идеологией, а я - риторикой). Настоящий Geist, или дух, или риторика современного "капитализма" - это восхищение и согласие с проверенным торговлей улучшением.

Новое отношение ("дух") имело огромные экономические последствия. Как выразился Токвиль в 1853 г., "настроения, идеи, нравы... только они могут привести к общественному процветанию и свободе"⁶. ...только они могут привести к общественному процветанию и свободе"⁶ Можно присвоить слова Макса Вебера, сказанные им даже в "Протестантской этике": "Капитализм появился в Китае, Индии, Вавилоне, античном мире и Средневековье... [но] во всех этих случаях отсутствовала именно та особая [современная] этика".⁷ Вебер считал, что новая этика - это этика бесконечного накопления как "самоцели" (Weber 1905, pp. 17, 18, 34, 48; антибуржуазная клевета, восходящая, как я уже отмечал, к Аристотелю). Он ошибался, и я надеюсь, что настоящая книга и "Буржуазное достоинство" убедят вас в этом.⁸ Новая этика заключалась в улучшении, новизне, риске, творчестве, демократии, равенстве, свободе, достоинстве. Действительно, сам Вебер понимал этот смысл, хотя иногда писал так, как будто не понимал, а его читатели восприняли эту рутинную линию. Можно еще раз привести его собственные слова:

Вопрос о движущих силах экспансии современного капитализма - это прежде всего вопрос не о происхождении капитальных сумм, которые могли быть использованы в капиталистических целях, а, прежде всего, о развитии духа капитализма. Там, где он возникает и может проявить себя, он производит свой собственный капитал и денежную массу как средство для достижения своих целей, но обратное не верно.⁹

Такие социальные качества - это то, чего сегодня так не хватает Китаю, и что он должен обрести в массовом порядке, если хочет выйти за рамки 20 долларов в день. Индия уже обладает ими - за исключением такого печально важного вопроса, как равенство каст.

Иными словами, региональные различия, будь то внутри Англии или между Англией и, скажем, Францией, объясняются не изменениями в психологии буржуазии. Речь идет, как я утверждаю, об изменениях в социологии. Как отмечает Сведберг в книге о Токвиле, который был прав, "теория предпринимательства Токвиля носит скорее социальный, чем индивидуалистический характер"¹⁰. Важно не то, что инстинктивно происходит в головах людей, поскольку это мало меняется в человеке ("Я хочу больше этого"), а то, что у них на устах, в отношении других людей ("Эти жалкие Брауны, вы знаете: они такие вульгарные люди, занимающиеся торговлей"). Как сказал недавно историк экономики Эрик Джонс, "культура, в смысле буржуазных ценностей [Джонс имеет в виду психологические диспозиции], не имеет систематических различий по регионам".¹¹ Не было показано, что эти ценности отличаются и по многим другим параметрам, если под "ценностями" понимать диспозиции буржуа, промышляющих на рынках Лез-Халле или Тлателолко. Принцип "покупай дешево, продавай дорого" - не современное изобретение. Он всегда лежал в основе торговли. И Homo sapiens всегда был торговцем.

Теория Вебера повернула обсуждение предпринимательства в сторону того, как должна была измениться психология около 1600 г., в то время как на самом деле в Европе раннего Нового времени, начиная с Голландии, изменилась социология и соответствующая ей политика. Речь шла не о новом типе человека, а о новом разговоре о давно существовавших типах людей. Первые научные исследования предпринимательства, появившиеся после Второй мировой войны, например, в Гарвардской школе бизнеса, совершили веберианскую ошибку, утверждая, что преобладание определенной психологии в популяции является ключом к экономическому росту.¹² Ключ скорее в том, восхваляют ли закон и общество изобретения, предприимчивость и совершенствование или проклинают их. Как снова говорит Джонс, "индустриализация... считается результатом политических и идеологических изменений, влияющих на инвестиционные рынки [хотя я бы сказал, что не на инвестиционные рынки (поскольку инвестиции, хотя и необходимы, являются рутиной), а на механическое и институциональное совершенствование, которое при темпах, начиная с 1700 или 1800 года, было отнюдь не рутиной]. . . . Английская элита все решительнее принимала рыночную идеологию".¹³ А "английская элита стала принимать рыночную конкуренцию среди своих членов, приняв то, что [Норт, Уоллис и Вайнгаст] называют порядком открытого доступа".¹⁴

Аргумент Вебера о том, что беспокойство о спасении побуждало кальвинистов больше копить и больше работать, привлекателен, как я уже говорил, потому что он сочетает в себе духовную искру и материалистическое разжигание. Большинство читателей приходят в восторг от такого интеллектуального огня с двумя источниками. Но Вебер ошибся в выборе растопки, поскольку создателем современного мира стало улучшение, а не инвестиции (как я уже говорил, иногда он говорит об этом одинаково, иногда нет). И выбор искры тоже был ошибочным, как это неоднократно показывалось со времен Вебера. Вопреки своему пониманию богослов Рейнхольд Нибур писал в 1952 году: "Процветание не было, согласно пуританскому вероучению, главным доказательством или плодом добродетели". "Когда люди не видят Бога и не владеют им, а приписывают успех достаточности инструментов, - заявил Уриан Оукс, конгрегационный священник из Кембриджа (штат Массачусетс) и президент Гарвардского колледжа с 1675 по 1681 год, - настало время Богу отстаивать свою собственную правоту и показать, что Он дает и не дает успех по Своему благоволению"¹⁵ Благодать, а не дела, делает человека богатым. Нибур видел, как "в Америке происходит спуск от пуританства к янки. . . [как] довольно быстрый. Процветание, которое раньше искали в служении Богу, теперь искали ради него самого [опять Аристотель]. Янки очень ценили обещание, данное во Второзаконии: "И делай то, что хорошо и правильно в глазах Господа, чтобы хорошо было тебе, и чтобы ты мог войти и овладеть землею доброю, которую Господь клялся отцам твоим"" (6:18). "По мнению джефферсоновцев, - продолжает Нибур, - в основе добродетели должны лежать процветание и благополучие":

Они считали, что если каждый гражданин находит удовлетворение в справедливо и богато вознагражденном труде, то он не будет склонен использовать в своих интересах ближнего. Пуритане рассматривали добродетель как основу процветания, а не процветание как основу добродетели. . . . [Слияние этих двух сил породило озабоченность материальными обстоятельствами жизни ["счастье" - слово в фаворе], которая выражала более последовательную буржуазную этику, чем даже в самых передовых странах Европы".

В северо-западной Европе и ее ответвлениях уже в 1848 г. экономические достоинства все еще не были респектабельными, во всяком случае, по мнению респектабельных классов. Вплоть до реставрации Мэйдзи 1868 г., после которой риторика в Японии изменилась молниеносно, мнение элиты презирало купца. В японском конфуцианстве, как я уже отмечал, сверху вниз ранжировались император (восстановивший свою власть в 1868 г.), сёгун (1603-1868 гг.), даймё, самурай, крестьянин, ремесленник, купец, ночной землепашец и, наконец, корейцы. Купец в Японии, Китае и Корее не был, выражаясь европейским языком, "джентльменом" и не имел чести. Историк Ф. У. Мот отмечает, что в Китае уже в IX в. до н.э. "юридические барьеры" на пути буржуазного продвижения "просто не могли больше сохраняться". "К эпохе Сун (960-1279 гг.), - продолжает он, - установки, лежавшие в основе антикупеческого уклона более раннего общественного идеала, еще сохранялись (как, собственно, и до конца императорской эпохи [в 1911 г.]), но правовые ограничения были в основном отменены". Свобода, но не достоинство. И все же "старая идеальная модель все еще влияла на их жизнь, самым непосредственным образом побуждая их подражать образцам жизни ученых чиновников... и вкладывать семейное богатство в землю"¹⁶ Так же обстояло дело и в Англии около 1600 года. И действительно, в XVIII веке в Китае, как и в Англии, дворянство и купечество настолько сплелись в браке, ученичестве и землевладении, что конфуцианское презрение - или, как в Англии, презрение со стороны аристократии и дворянства - было отброшено.¹⁷ Развитие не простое, но тенденция ясна: место должно переоценить буржуазию, иначе оно должно привыкнуть к экономической стагнации. Не удивительно, что после недавней фукусимской катастрофы современное японское духовенство, и так враждебное буржуазии, рекомендует Японии отказаться от атомной энергетики и привыкнуть к стагнации: Икэдзава Нацуки предложил стихотворение "К безмятежной бедности"¹⁸.

Центральной (хотя и редкой) ошибкой в "Философии денег" Зиммеля (1900, 1907) является утверждение о "психологической особенности нашего времени, составляющей столь решительный контраст с более импульсивным, эмоционально решительным характером предыдущих эпох. . . . Оценка ценностей в денежном выражении научила нас определять и уточнять ценности до последнего фартинга". Это утверждение ложно как реальное поведение и созвучно утверждению Вебера, который примерно в то же время утверждал, что современный мир характеризуется ростом рациональности. Напротив, как только люди научились писать, они начали вести более или менее рациональные счета, или наоборот. Письменность возникает из счетов и из магических заклинаний, причем и те, и другие рациональны сами по себе. Так, около 1280 г. н.э. некий Уолтер из Хенли, задолго до нашего времени посвятивший себя оценке стоимости в деньгах, написал на французском языке руководство по управлению имуществом для английских лордов, наполненное количественным благоразумием совершенно рационального толка.²⁰ Так и Месопотамия за четыре тысячелетия до этого была наполнена количественным благоразумием в счетах.

В настоящее время поведенческая экономика, например, Дэна Ариели, делает работу по разрушению утверждений об индивидуальной рациональности современных людей. Однако и она совершает веберианскую ошибку, фокусируясь на индивидуальной психологии, а не на групповой социологии и рыночной экономике. Экспериментальная экономика Вернона Смита, Барта Уилсона, Эрика Кимброу и других, напротив, всегда работает с группами, показывая, что мудрость толпы часто берет верх над психологической недальновидностью и расчетливой растерянностью. И, кстати, это убедительно доказывает, что собственность возникает без помощи государства или подталкивания церковников.²¹

Иррациональность всегда с нами. Эрнест Ренан, профессор иврита в Коллеж де Франс с 1862 г., наиболее известный своим утверждением, что Иисус был хорошим человеком, хотя и несколько примитивным и восточным, заявлял, что "мы должны проводить заметное различие между обществами, подобными нашему, где все происходит при полном свете размышлений, и простыми и доверчивыми сообществами", подобными тем, в которых проповедовал Иисус.²² Великая война надолго заставила причудливо выглядеть подобные европейские претензии на полный свет размышлений. Поражаешься тому, что кто-то до сих пор может верить в необыкновенную рациональность, благоразумие или бережливость поведения в современном европейском мире, верить даже после второй из мировых войн, развязанных европейцами в ХХ веке. Как мог бы сказать Ганди, если бы его спросили, что он думает о европейской рациональности: "Это звучит как хорошая идея".

На самом деле люди всегда и везде были более или менее рациональны и более или менее импульсивны, и то и другое. Им лучше быть такими, иначе они умрут с голоду или будут съедены. Упомянутый мною социальный психолог Джонатан Хэйдт иллюстрирует эту мысль образом слона и водителя. Слон - это эмоции, а водитель - нечто вроде рациональности экономиста. И то, и другое необходимо для того, чтобы довезти бревно от реки до лесопилки. Средневековый английский крестьянин был беден не потому, что он был иррационально неосмотрителен, а потому, что он жил в обществе, предшествующем новым идеям либерализма, буржуазной переоценке, буржуазной сделке и, как следствие, Великому обогащению. Точно так же крестьянин майя или пакистанский рабочий рациональны настолько, насколько это возможно. Говоря по-старому, люди демонстрируют семь добродетелей и множество соответствующих пороков - все, включая благоразумие, а также любовь, справедливость и мужество (с чем согласится Хэйдт, почитающий гуманитарные науки так, как не почитают некоторые его коллеги по социальной психологии). Но пока люди не пришли к восхищению коммерческими версиями каждого из них, их экономика ползла по 3 доллара в день.

Люди всегда мыслили в терминах денег. Не было такого понятия, как "монетизация", - еще один миф немецких ученых-первопроходцев, вдохновленных романтизмом, - потому что в обществе всегда есть деньги, независимо от того, есть ли у него монета или нет. Сигареты служили деньгами в лагерях для военнопленных и до сих пор служат в тюрьмах. В обществах охотников-собирателей всегда есть что-то - одеяла или острия стрел, - что служит средством обмена, хранилищем ценностей или предметом, с помощью которого устанавливается статус. В скотоводческих обществах скот покупает жен. В Месопотамии до появления монет человек расплачивался, отрезая кусочек серебра от катушки. В средневековой Англии о повсеместном распространении денежной экономики свидетельствуют упомянутые мною справочники Уолтера из Хенли и "Сенешауси", предназначенные для управления поместьями аристократии. Параллельная литература в Китае, напечатанная на дешевой бумаге, предшествовала подобным европейским книгам на сотни лет.

В 1900 г. Зиммель, написавший "Философию денег", вряд ли мог предположить, насколько ошибочными окажутся его представления о "возникновении денежного хозяйства" в реальной, а не философской истории. В то время лишь немногие пионеры, такие как историк права Фредерик Уильям Мейтланд, читая реальные дела в английских судах в период высокого Средневековья, понимали это правильно. За столетие профессиональной истории после 1900 года было неопровержимо установлено, что в старину все продавалось, причем за деньги. (Такое утверждение противоречит общепринятым басням, правда, но никто из тех, кто читал медиевистов от Мейтланда, Рафтиса и Херлихи до любого количества экономических историй, не может в этом серьезно усомниться). Бедные и богатые люди в 1300 г., по-видимому, считали денежную стоимость до последнего фартинга. Так было и в древности, и в других странах. Так и сейчас, за исключением того, что после Великого обогащения многочисленным зажиточным среди нас не нужно так тщательно считать. В коммерциализации нет ничего нового.

Однако в чем Зиммель был прав, так это в том, что отношение и обыденная риторика о благоразумии и воздержанности в 1600-1800 гг. действительно изменились. По словам историка России Ричарда Пайпса, "в период европейской истории, нечетко обозначенный как "раннее Новое время", произошел серьезный перелом в отношении к собственности"²³ Низкие страны в свое время стали точкой контраста со старой риторикой презрения к собственности, торговле и финансам ("если только я не получаю от них прибыль", - говорил аристократ под дых). На протяжении всего XVIII века Голландия служила для англичан и шотландцев образцом того, как быть буржуа, и особенно как говорить о том, что ты буржуа.

Глава 31. И изменения носили специфически британский характер

Я уже отмечал, что Мокир писал о том, что Просвещение было одержимо полезной информацией. Он прав - проверка "полезности" в обыденной жизни характерна для буржуазии. Но подождите. Экономист Петер Бёттке замечает в этой связи, что то, что регистрировало предметы, которые люди считали "полезными", - это цены, определяемые торговлей, хотя, конечно, только на профанные, а не на священные предметы, такие как искусство, семья или наука. Торговый тест, в ходе которого происходит согласование цен, - это существенная вторая половина революции улучшения профанного. "Полезность" дается не сущностью пальто или сарки, не ткацким искусством. Трудовая теория стоимости или любой другой эссенциализм в приписывании профанной ценности ошибочен. Полезность обычных товаров и услуг, как стало ясно экономистам в 1870-х годах (слишком поздно для Маркса), следует определять только по денежной стоимости, которую люди готовы выложить за пальто или сарки в обмен на другие товары, во всяком случае, на товары, которые поступают в торговлю (исключения экономисты называют "угловыми решениями", а нормальные люди - священными). Никакой профанной стоимости, кроме потребительской, не существует. Как сказал ашкеназскому еврею-американцу Лео Меламеду его отец в Литве, "стоимость можно определить только на реальном рынке, где есть люди". Как бы это ни было неприятно, но торговая стоимость не находится внутри буханки хлеба или часа работы по дому. Она определяется там, где есть люди, потому что профанная стоимость возникает из того, что ценят люди, а не из самой вещи. Спустя десятилетия младший Меламед применил мудрость своего отца, организовав в Чикаго первый рынок финансовых фьючерсов.¹

Таким образом, спрос действительно сыграл свою роль в промышленной революции, а затем и в Великом обогащении, но через черный ход, обозначенный как Traded Values Registered Here. Более ранние промышленные революции в Европе и других странах, вероятно, имели в качестве своих импульсов аналогичные сдвиги в ценностях - вспомните предметы роскоши в эпоху итальянского Возрождения, или влияние мусульманской утонченности на Европу, охваченную крестовыми походами, или восприятие китайской культуры в Корее и Японии. Экономические историки Максин Берг и Пэт Хадсон подчеркивают значительное распространение в Великобритании в XVIII веке мелких предметов роскоши, пришедших из внешней торговли, начиная с кофе и кофейни в XVII веке.² Экономический историк Голландской республики Ян де Врис также утверждает, что то, что он с характерным остроумием называет "промышленной" революцией, возникло в результате жажды Голландии, Англии и Новой Англии новых товаров, таких как китайский фарфор и виндзорские стулья.³ Но такие выдающиеся историки, изучавшие спрос в XVII и XVIII веках, с готовностью признают, что спрос на кофе или стулья сам по себе не делает промышленной революции, тем более не делает ее великим обогащением. Если бы это было так, то, по мнению историка, это произошло бы раньше и в других местах, поскольку волны появления новых товаров для потребления - обычное историческое явление. А экономист может указать - как я сам неоднократно указывал в британской экономической истории с 1970 г., не слишком влияя на коллег, стремящихся говорить в кейнсианском духе о trickle down или trickle up, - что переключение с одного вида использования вводимых обществом ресурсов труда, капитала и земли на другой не сильно меняет эффективность этих ресурсов.⁴ Мы пытаемся объяснить именно резко большие изменения в реальном доходе на человека. Современный мир создали резко усовершенствованные методы производства (пар, электричество, электроника, университеты) резко новых продуктов (фарфор в массе, образованные люди, хлопок для нижнего белья, мягкая мебель, современные корпорации, звукозапись, авиаперелеты, антибиотики, текстовые процессоры). Это не перетасовка, вызванная изменениями в структуре спроса.

Одержимость полезной информацией, дающей власть над природой, по выражению Мокира, не была чем-то новым в XVIII веке, не совсем так.⁵ Изменилось лишь то, что считалось полезным. В этом более глубоком смысле структура спроса, ценности в головах потребителей, т.е., по странному выражению экономистов, изменение "вкусов", действительно были формирователями промышленных революций, если не их глубокой причиной. Когда ценились боевые кони и соборы, они были тем, что было полезно, а знания о них были полезными знаниями и востребованными денежными предложениями. В 1200 г. н.э. знание о том, как разводить крупных дестриеров, куршевелей и ронси, способных нести на себе полностью вооруженного рыцаря, было полезным и потому ценилось на рынке лошадей, где были люди. В 1300 г. каменотес, умеющий вырезать горгулий, обладал полезными, а значит, прибыльными знаниями, которые он продавал за деньги, о чем у нас есть подробные записи. В 1400 г. "полезным" местом была церковь, в которой хранилась часть истинного креста или которая находилась у могилы святого Томаса Бекета, и люди навязчиво стремились туда за свой счет, "the holy blisful martir for to seke, / That hem hath holpen whan that they were seeke". Когда в 1520-х годах вечное спасение стало высоко цениться, люди покупали его, боролись за него и поносили тех, кто имел альтернативные теории на этот счет.

В XVIII веке англичане продолжали ценить вечное спасение. Изменилось лишь то, что такие проповедники, как американец Уильям Бентли, а затем англичанин (а потом и американец) Джозеф Пристли, стали говорить им с кафедры, что Бог предназначил нам также процветать на земле, наслаждаться ее плодами, искать счастья. Аскетическая окраска Il Penseroso, если она вообще имела значение для экономики, была выбелена хлоркой.

Возвышающимся классом в Англии XVI-XVII веков была не только (городская) буржуазия, но и джентри, рассматриваемое как один из двух классов богатых землей "джентльменов" - главных героев романов Филдингов и Остен, которые сами стояли чуть ниже мелкой аристократии Англии. Однако уже через сто лет после Шекспира, как я уже говорил, англичане, как ни странно, превратились из поклонников дворянства и аристократии в поклонников буржуазии. В 1690-х годах, имея голландского короля, английского Вильгельма из рода Вильгельма и Марии, переведенного из Виллема ван Оранье, англичане поспешили перенять голландские институты, такие как акцизы, центральный банк, государственный долг, агрессивно антифранцузская внешняя политика, фондовый рынок и свободная пресса. Удивительно, что они не переняли голландский язык. То, чем они восхищались и к чему стремились, быстро изменилось. Они обязались перестать быть непостоянными, необдуманными, тщеславными, легкими и обманчивыми. Само слово "деловой", всегда употреблявшееся в качестве похвалы, относится к 1771 году и роману Генри Маккензи "Человек чувства": В романе мисс Аткинс хозяйка дома знакомит ее с "серьезным деловым человеком", хотя, по иронии судьбы, он оказывается джоном, а хозяйка - сводницей.⁶

В течение десятилетий до 1700 г. эффективные правители Британии теоретически и практически становились все более меркантилистскими, отходя от гораздо более раннего фискализма, при котором король заботился только о собственных доходах, главным образом от своих владений или от тех традиционных поборов, которые ему удавалось возродить. А затем, к концу XVIII века, правители стали даже немного свободнее в торговле. В любом случае после XVI - начала XVII века они стали все больше и больше заботиться о национальных прибылях и убытках, вместо того чтобы обеспечивать монопольную прибыль этого человека, посещение церкви этой женщиной и всегдашнюю славу монарха за счет доходов от войны. В 1672 г. Темпл отмечал, что во время и до Тридцатилетней войны "их ремеслом была война". Но "после Мюнстерского мира, восстановившего спокойствие христианства в 1648 г., не только Швеция и Дания, но и Франция и Англия более чем когда-либо прежде заняли мысли и советы своих правительств ... вопросами торговли"⁷ Англичане были первыми в очереди, кто перенял это голландское подчинение политики торговле. Как выразился Монтескье в 1748 г., "другие народы заставляли интересы торговли уступать интересам политики; англичане же, напротив, всегда заставляли свои политические интересы уступать интересам торговли"⁸ Правда, не "всегда", а к 1748 г. - часто.

Сегодня китайцы говорят, что до 1978 г. коммунистические кадры говорили только о классовой войне, а после 1978 г. - только об экономических успехах. "Искать истину в фактах" стало новой установкой партии", - отмечают Рональд Коуз и Нин Ванг. "Девизы китайской компартии после 1978 г. в диссонирующем ключе перекликаются с эмпиризмом, свободой и достоинством, которые были популярны в северо-западной Европе после 1700 г. Европа перешла от разговоров только о Боге и иерархии к разговорам только об экономике и национальной силе. В обоих случаях изменения стали возможны благодаря политической конкуренции. Сегодня китайские города конкурируют между собой за новейшую компьютерную фабрику. В эпоху раннего модерна города Голландии или Англии конкурировали за новейшую текстильную фабрику. Коуз и Ванг утверждают, что китайские реформы шли снизу вверх, были лишь разрешены Пекином, а не разработаны. Так было и в Европе, особенно в XIX веке. В медицине 1830-х годов чистки, кровопускания и мифы о телесных гуморах уступили место более осторожному "терапевтическому нигилизму", подготовившему новую науку, развивавшуюся по Галену. Точно так же в политике 1850-х годов старый меркантилизм уступил место более благоразумному laissez faire. И то, и другое оправдывалось тем, что мы слишком мало знаем, чтобы вмешиваться бездумно. Лучше осторожно экспериментировать, допуская различные варианты развития и оценивая результаты. "Когда 32 провинции Китая, 282 муниципалитета, 2 862 уезда, 19 522 города и 14 677 деревень, - пишут Коуз и Ванг, - включились в открытую конкуренцию за инвестиции и хорошие идеи по развитию местной экономики, Китай превратился в гигантскую лабораторию, в которой одновременно опробовалось множество различных экономических экспериментов".¹⁰

То, что говорилось в защиту национальной экономической мощи, зачастую было неверным и содержало пережитки прежней, меркантилистской риторики. Как и европейцы раннего и позднего периода, китайские теоретики "социалистической рыночной экономики" были иррационально зациклены на экспорте. Как и европейцы раннего и позднего времени, китайцы часто поддавались искушению защитить государственные предприятия законодательно. В качестве примера можно привести местное законодательство, принятое недавно в одном из китайских городов, известном производством дистиллированного спирта, согласно которому горожане сами должны были потреблять большое количество этого продукта. Это была теория производственного меркантилизма всех времен, которую левые в США, как я уже отмечал, слышали, когда говорили о том, что Генри Форд платил высокую зарплату, "чтобы его рабочие могли покупать автомобили". И все же ЦК китайской компартии разрешил то, что Коуз и Ванг называют "революцией с периферии". Главной темой, как когда-то в Европе, так и недавно в Китае, стал национальный доход, а не божественная, аристократическая или революционная слава.

К 1600 г. такое упорядочивание идей стало для голландцев второй натурой. В последующее столетие англичанам пришлось учиться этому медленно. Уже в 1694 г. Роберт виконт Моулсворт сетовал: "Неужели мы навсегда сохраним тот дурной характер, который они придают нам как самой изменчивой и непостоянной нации в мире?"¹¹ Фактические изменения в поведении людей были невелики. Остальной мир продолжал шокировать аристократическая/крестьянская жестокость британских солдат и в XIX веке, и в последующие годы. Вспомните дерзких "черных и танов", подавлявших ирландское восстание в 1920 году, или резню в Амритсаре в Британской Индии в 1919 году. Маленький и богатый остров не окрасил четверть мира в красный цвет и не выиграл две мировые войны, с небольшой помощью французов, американцев и русских, только за счет слащавых буржуазных уговоров. Но изменение риторики в Британии в сторону буржуазного сотрудничества в противовес аристократическому соперничеству было большим, постоянным и, наконец, смягчающимся.

В английской истории давно развивается тезис о том, что в Британии, напротив, долгое время существовал "джентльменский капитализм", который, как утверждается, был враждебен буржуазным ценностям.¹² В поздневикторианскую эпоху и далее, как утверждается, благосостояние подрывалось любителями поло и владельцами поместий. Такой тезис представляется сомнительным. Правда, в Англии аристократия и дворянство всегда имели престиж, который забавляет, озадачивает или ослепляет шотландцев и особенно американцев, голландцев и других более плебейских энтузиастов буржуазных добродетелей. Как заметил Хьюм в 1741 г., "пока эти понятия преобладают, все значительные торговцы будут склонны бросить свою торговлю, чтобы приобрести... привилегии и почести"¹³. Но с 1741 г. и по сей день количественное суждение в слове "все" Хьюма оказалось ошибочным. Не то что "вся" английская буржуазия жаждала дворянских привилегий - в отличие, например, от Франции эпохи старого режима. Во всяком случае, люди, переведенные на почетное звание "сэр Родерик" или "барон Десаи", были заменены снизу полчищами новых буржуа.

И всегда было странно сетовать на экономическую "несостоятельность" первой индустриальной страны, вызванную якобы упорным желанием играть в крикет как джентльмен, а не как простой платный "игрок". С 1707 г. и по настоящее время Великобритания остается в числе самых богатых стран мира.¹⁵ В 2010 году, с учетом реальной покупательной способности местных валют, валовой внутренний продукт на человека в Соединенном Королевстве составлял 38 700 долл. в год (т.е. 106 долл. в день), занимая десятое место в мире среди крупных стран (не считая городов-государств типа Сингапура, которые лучше сравнивать с более богатыми районами юго-восточной Англии, и не считая нефтяных государств с небольшим количеством официальных граждан). По этому показателю она немного уступала Швеции и немного опережала Германию, значительно отставала от США и намного опережала Японию.¹⁶ Все эти страны были примерно в четыре-пять раз богаче на человека, чем Бразилия. Великобритания была в 3,7 раза богаче успешной африканской Ботсваны, расположенной на юге Африки, и в 94 раза богаче африканской катастрофы Зимбабве, расположенной по соседству. Со времен появления атмосферных паровых машин и до наших дней Англия и Шотландия вместе являются мировыми центрами изобретений: современная сталь, радар, пенициллин, магнитно-резонансная томография, флоат-стекло, Всемирная паутина и т.д.¹⁷ Удивительно высокий процент мировых изобретений все еще выходит из "крошечной" Великобритании, состоящей из 63 миллионов богатых и высокообразованных людей.

Почему Британия? Во-первых, изменение британской риторики в отношении экономики было вызвано раздражающими успехами голландцев. Успехи Голландской республики поразили Европу. Навигационные акты и три англо-голландские войны, в ходе которых в середине XVII века Англия попыталась в меркантилистской манере "торговля - война" присвоить себе часть голландских успехов, стали началом более масштабного английского проекта подражания бюргерам Делфта и Лейдена. "Свидетельства этой широко распространенной зависти к голландской предприимчивости, - писал историк Пол Кеннеди в 1976 г., - просто ошеломляют". Подобным же образом историк Мэтью Кадейн недавно объяснил английский сдвиг в сторону буржуазных добродетелей "различными взаимодействиями с голландцами": "Война с голландцами, мир с Испанией, / Тогда у нас снова будут деньги и торговля".²⁰ Однако на самом деле не война с голландцами сделала Англию богатой. Войны стоят дорого, а голландские адмиралы Тромп и де Рюйтер были не промах. Именно подражание им и принесло успех.

Томас Спрат в своей "Истории Королевского общества" (1667 г.), в самом начале реализации проекта некоторых англичан стать голландцами, выступил против такой зависти, взаимодействия и подражания. Он считал похвальным, что "купцы Англии живут в чужих краях достойно", а "купцы Голландии - подло, заботясь только о своей выгоде". Позорно. "Наши... . . [в их поведении] очень много благородства семей, из которых происходят многие из них [обратите внимание на отправку младших сыновей в торговлю]. Другие, когда они находятся за границей, показывают, что они всего лишь раса простых горожан", - позорные цитаты. Возможно, - с досадой замечает Спрат, - это одна из причин, по которой они так легко могут нас превзойти"²¹. Джон Драйден в 1672 г. в схожих выражениях подхватил жалобу Спрата. В пьесе "Амбойна, или Жестокости голландцев по отношению к английским купцам" английский купец Бомонт обращается к голландцам: "По бережливости в торговле, признаемся, мы не можем сравниться с вами; ведь наши купцы живут как дворяне, а ваши джентльмены, если они у вас есть, живут как буры"²². Однако Джозайя Чайлд, выступая против регулирования суконной торговли гильдиями, восхищался голландцами по неаристократическим, благоразумным причинам: "если мы хотим иметь мировую торговлю, мы должны подражать голландцам"²³.

Часть 5. И все же Англия в последнее время отставала по уровню буржуазной идеологии от Нидерландов

Глава 32. Буржуазный Шекспир презирал торговлю и буржуазию

К большому раздражению французов, немцев и японцев, Англия, а также часть Уэльса, низменная Шотландия и несколько разрозненных районов Ирландии, начиная примерно с 1700 г., является тем самым источником буржуазных добродетелей и, в особенности, их признания остальным обществом. Восхищение британскими купцами, британскими инвесторами, британскими изобретателями, британскими банкирами и британскими экономистами привело к Великому обогащению. Только в ХХ веке британцы передали часть своих международных обязанностей своим американским кузенам, как сейчас американцы передают их Востоку. Даже сейчас Великобритания, несмотря на долгую любовь лейбористской партии к пункту IV, обещающему национализацию, по историческим и международным меркам является капиталистическим раем. В Индексе экономической свободы Фонда "Наследие" Великобритания занимает 14-е место из 178 стран мира, между Люксембургом и Нидерландами, 5-е место из 43 европейских стран, и занимала бы более высокое место, если бы индекс не наказывал ее, в соответствии с либертарианской ортодоксией, за то, что значительная часть ее доходов проходит через правительство.¹ Несмотря на длительный относительный "упадок" Великобритании - это слово является заблуждением, основанным на биологических метафорах и том счастливом факте, что некогда британские изобретения, такие как паровые машины, велосипеды и антибиотики, оказались за последние два столетия довольно легко имитируемыми, - она и сегодня, повторюсь, остается одним из самых богатых, изобретательных и инновационных обществ на земле.²

Одна из точек зрения состоит в том, что англичане всегда были хорошими капиталистами, стремящимися узнать об арбалетах у итальянцев и порохе у китайцев, а также о том, как делать шелк у тех и других. С этой точки зрения исторический антрополог Алан Макфарлейн в своей работе "Истоки английского индивидуализма" (1978 г., на которую в 1979 г. я дал восхищенную рецензию в Journal of Political Economy) был в значительной степени прав, утверждая, что англичане были "индивидуалистами" в своей личной и торговой жизни. Следствием мнения Макфарлейна и многих других исследователей средневековой Англии является то, что приписывание Нортом-Вингастом, а теперь и Асемоглу-Робинсоном изобретения прав собственности Славной революции 1688 года является глубоко ошибочным.

Но как согласовать такое представление об античном индивидуализме с тем очевидным фактом, что примерно в то же время, что и Славная революция, кое-что радикально изменилось, а именно - новое присвоение достоинства и свободы лучшим представителям буржуазии? Ответ заключается в том, что общество, которое Макфарлейн превозносит как индивидуалистическое в XIII веке (да и раньше: Макфарлейн восходит к англосаксонским временам), было также глубоко иерархичным. Именно иерархия, как я утверждал, - Великая Цепь Бытия, согласно елизаветинской теории, прослеживаемой в каждой пьесе Шекспира и его современников, - была главным препятствием на пути к улучшению. Это еще одна причина, по которой Ренессанс не имеет отношения к промышленной революции и Великому обогащению, поскольку Ренессанс прославлял иерархию. В 1700 г. любое социальное равенство - "либеральный план равенства, свободы и справедливости" - было поразительной новинкой.⁴ Левеллер Ричард Румбольд, ожидая казни в 1685 г., заявил: "Я уверен, что нет человека, рожденного отмеченным Богом выше другого; ибо никто не приходит в мир с седлом на спине, и никто не обут и не подстегнут, чтобы ехать на нем"⁴ Мало кто из собравшейся на его осмеяние толпы согласился бы с этим. Столетие спустя с этим согласились бы многие. К 1985 году с этим согласились практически все.

Средневековая Англия, как и средневековые Франция, Италия и Германия, уже была обществом законов и, в частности, прав собственности. Законы о собственности необходимы, но они совершенно недостаточны для того поразительного улучшения, которое началось с промышленной революции и вылилось в еще более поразительное Великое обогащение последних 150 лет - и все это, к стыду ортодоксов Норта-Асемоглу в экономической истории и развитии, произошло через столетие или более после якобы резкого улучшения прав собственности в 1688 году. Общество может быть индивидуалистическим в полной мере, но при этом почитать только дворян, не позволяя простым людям заниматься прядением дженни и настольными компьютерами. Римская скульптура (как утверждает общепринятая, хотя и не вполне обоснованная линия в истории искусства) была "индивидуалистической" в той мере, в какой не была таковой греческая скульптура, которая, как утверждается, имела дело с идеальными фигурами. Однако в Риме, как и в шекспировской Англии, ранг был превыше всего.

Аристократическая Англия до своего расцвета была в целом и в своей теории враждебна к улучшению, испытанному в торговле. Улучшение положения общества в целом было немыслимо в мире с нулевой суммой, а улучшение положения отдельного человека нарушало Великую цепь бытия. Литературовед Кэтрин Айзман Маус, рассказывая в 2002 году о пьесе Филипа Массинджера 1620-х годов "Новый способ уплаты старых долгов", отмечает, что "такая этика, сопротивляющаяся инновациям и считающая агентов перемен самонадеянными, влияет на методы характеристики Массинджера":

Некоторые критики жалуются, что его персонажи не развиваются. . . . Такие критики полагают, что новизна интересна и что писатель, изображающий перемены, более искусен, чем тот, кто их не изображает. Однако в мировоззрении Массинджера развитие не является обязательным условием. . . . [Главный герой пьесы] мог бы лучше, считает Массинджер, знать свое место и придерживаться его.⁵

Томас Мор, в 1516 г. рекомендовавший кошмарное общество рабов, которое в конце концов было реализовано в фашизме и коммунизме, был доволен тем, что "использование денег, равно как и желание их иметь, погашено, вместе с этим прекращено множество беспокойств и великих случаев несчастья, И кто не видит, что мошенничества, кражи, грабежи, ссоры, беспорядки, раздоры, мятежи, убийства, предательства и колдовство, которые, правда, скорее наказываются, чем сдерживаются строгостью закона, - все это отпало бы, если бы деньги не ценились больше в мире?"⁶ СССР в мае 1961 г. ввел смертную казнь за экономические преступления, связанные с взаимовыгодным обменом (подобно тому, как в США за экономические преступления, связанные с куплей-продажей некоторых наркотиков, предусмотрено наказание, уничтожающее жизнь), а Китай только в 2003 г. отменил смертную казнь за миллионерство, хотя к тому времени этот закон, как и большая часть его конституции, не исполнялся. Официальное признание частной собственности в Китае произошло в 1998 году.

Как только перо или кисть писателя наполняются, он, кажется, с трудом сдерживает красноречие против торговли, денег и улучшений, проверяемых прибылью на деньгах, которые зарабатывает буржуазия: мошенничества, кражи, грабежи, ссоры, беспорядки, раздоры, смуты, убийства, предательства, колдовство. Традиционная крестьянско-аристократическая неприязнь к буржуазному посреднику выплескивается во всей полноте, как сейчас в высококапиталистической Швеции во многих популярных художественных произведениях и телепередачах.

В Шотландии в 1552-1554 гг. персонаж Deceit в придворной пьесе сэра Дэвида Линдсея A Satire of the Three Estates в пятидесяти четырех строках рассказывает о том, как он, например, помогал купцам обманывать:

Я много раз учил вас, купцов,

Жены с возвышенностей, чтобы соблазнить

В базарный день.

И заставить их думать, что ваш товар был хорош,

Когда она сгнила, то у Руда [то есть у Креста],

И клянусь, что это не так.

Я всегда шептала тебе на ухо,

И учить вас ругаться и сквернословить,

Сколько стоит ваше оборудование во Франции;⁷

Хотя ни одно слово не было правдой. И даже больше:

Я много раз учил тебя хитростям:

Смешивать новое вино со старым. ... . .

Продавать дорого и покупать дешево,

А в мыло подмешать ржаную муку,

И шафран с оливковым маслом.

Пьеса пестрит подобной язвительностью в адрес ремесленников и купцов, неудивительной для того времени из-под пера человека по прозвищу "сэр". Речь другого персонажа, Лжедмитрия, перед тем как его повесят, занимает семьдесят восемь строк, в которых говорится о легких грузах и высоких ценах, предлагаемых горожанами (при этом тридцать строк отведено вороватому пастуху и "доброму простому вору"): "Тогда прокляну я всех пекарей, / Что смешивают хлеб с пылью и отрубями / И муку тонкую с ячменной мукой", и "Прощайте, хитрые кордельеры, / Что продают башмаки дороже", и так далее, вплоть до Барбары Эренрайх и Наоми Кляйн.⁸

Елизаветинская картина мира и "Великая цепь бытия" представляли собой консервативную идеологию или политическую риторику, то есть систему идей и их выражений, поддерживающих власть имущих. Королева Елизавета 28 сентября 1592 г. произнесла на латыни краткую речь перед руководителями Оксфордского университета, закончив ее словами: "Каждый человек должен подчиняться своему старшему по званию. . . . Будьте единодушны, ибо вы знаете, что единство сильнее, а разобщенность слабее и быстро приводит к гибели"⁹ У каждого человека должен быть хозяин, и достоинство каждого человека заключается в повиновении, а не в беспокойном предприятии. Улисс в "Троиле и Крессиде" дает общепринятый анализ:

Степени в школах и братствах, в городах,

Мирная торговля с разделенных берегов,

Первородство и родовитость,

Прерогатива возраста, короны, скипетра, лавры,

Но на каком месте стоит аутентичность?

Убрать один градус, расстроить струну,

И слушай, какой раздор за этим следует. (1.3. 103-110)

Тема шекспировского "Кориолана" та же: Великая Цепь Бытия, выраженная в виде политического тела, и гордость дворянина тем, что он является головой, животом и руками этого тела. Фигура социального тела как защита иерархии, как отмечает Джон Филлинг, была древней.¹⁰ У Шекспира классические персонажи используют ее с энтузиазмом. Сенатор и патриций Менений Агриппа в первой сцене "Кориолана" защищает живот тела, который толпа обвиняет в том, что он берет, не отдавая:

МЕНЕНИУС. Сенаторы Рима - этот добрый живот,

И вы, мятежные члены; ибо рассмотрите

Их советы и заботы, правильно усваивать вещи

Затрагивая общее благо, вы найдете

Отсутствие получаемых вами государственных пособий

Но оно исходит или идет от них к вам

И никак не от себя. Что вы думаете,

Ты, великий палец этого собрания?

ПЕРВЫЙ ГРАЖДАНИН. Я большой палец! Почему большой палец?

МЕНЕНИУС. За то, что, будучи одним из самых низких, низменных, беднейших,

В этом мудрейшем мятеже ты идешь впереди всех.¹¹

Такая благородная гордость не исчезает даже в буржуазной Англии.¹² Но после 1776 года покорность начальству как главный политический принцип, или подчинение большого пальца ноги животу или мозгу, становится менее заметной, чем в 1600 году. В Соединенных Штатах Америки сегодня это утверждается главным образом некоторыми членами загородного клуба.

Итак, в шекспировской Англии буржуазные добродетели не были респектабельными. Скорее, вызывали презрение. (И это несмотря на экономический успех самого Уилла в деле управления театральными труппами). В единственной пьесе Шекспира, где речь идет в основном о купцах, нет похвалы буржуазной добродетели - бережливости. "Изношенная бережливость" Шейлока не похожа на образец поведения, достойный восхищения. У аристократа Бассанио именно отсутствие бережливости, "разорение своего имения", которое само по себе рассматривается как забавное и безупречное - ведь если бы у него были средства, он мог бы соперничать с богатыми и аристократическими претендентами на руку Порции, - побуждает купца Антонио совершить свою глупую кровавую сделку. Вины за это нет, и все кончается хорошо, кроме еврея.

Это не означает, что современники Шекспира не признавали приобретения денег или не хотели их получать. Шекспир брал деньги с посетителей театра за вход в "Глобус". Шекспироведы и их воображаемые персонажи, как и большинство людей любой эпохи, желали, чтобы их было больше. Так было, например, с Бассанио. Но экономическая власть могла достойно выражаться только в аристократическом представлении о том, что лорд Бассанио просто заслужил деньги от своих земель, или займов, или подарков друзей, или удачной женитьбы, или любого другого незаработанного дохода, который он мог собрать и затем славно потратить. Шейлок должен был быть экспроприирован, чтобы обогатить других, не обращая внимания на такие буржуазные понятия, как стимулы к бережливости, труду или совершенствованию, с сопутствующими им добродетелями благоразумия и коммерческой справедливости, которая, как понял даже Шекспир, была основополагающей в Венеции.

Дворянство и особенно аристократия шекспировской Англии отвергали буржуазную бережливость и презирали буржуазный труд, который приносил доход, позволяющий быть бережливым. Уже в 1695 г. английский экономический писатель Чарльз Давенант жаловался, что "если эти высокие [земельные] налоги будут продолжаться долго в стране, столь мало склонной к бережливости, как наша, то помещики неизбежно попадут в руки... ростовщиков"¹³ Не бережливыми были помещики - английские джентльмены, ставящие на себе крест. Фрэнсис Бэкон во времена Шекспира был как раз таким человеком: "показной, одетый во все наряды, окруженный блестящей свитой", жадный, хронически не бережливый, вечно в долгах, поддавшийся искушению злоупотребить булавой лорда-канцлера, когда, наконец, его честолюбие достигло цели, вымогая взятки с обеих сторон в судебных спорах.Как писал Поуп в 1732-1734 гг. в "Очерке о человеке" тем, кто восхищался Бэконом: "Если детали манят тебя, подумай, как сиял Бэкон, / Самый мудрый, самый светлый, самый жалкий из людей". Не мещанская добродетель.

В 1621 году в Англии ученый и священнослужитель Роберт Бертон в книге "Анатомия меланхолии" яростно писал:

Что такое рынок? . . . Огромный хаос, путаница нравов, переменчивая, как воздух, domicilium insanorum [обитель безумцев], буйный отряд, полный нечистот, скопище гуляющих духов, гоблинов, театр лицемерия, лавка плутовства, лести, питомник злодейства, сцена болтовни, школа головокружения, академия порока; ...каждый человек сам за себя, за свои личные цели, и стоит на страже своих интересов. Никакое милосердие, любовь, дружба, страх Божий, союз, родство, кровосмешение, христианство не могут их удержать. . . . Наш summum bonum - товар, а богиня, которой мы поклоняемся, - Dea moneta, царица денег, ... деньги, величие, должность, честь, власть; честность считается глупостью, хитрость - политикой; люди восхищаются не тем, что они есть, а тем, что они кажутся таковыми.

Что ж. Если бы многие люди верили в это и действовали в соответствии с этим, то современная экономика была бы невозможна. Если бы не было достоинства торговых сделок и улучшений, которые буржуазия выставляет на проверку прибыли, если бы презиралась свобода торговли и изобретательства, а свобода конкуренции не была бы критерием чьего-либо улучшения, то современный мир зачах бы в 1621 году.

Я утверждаю, что старое, антибуржуазное мнение - исключение, как я уже говорил, составляли итальянцы и каталонцы, затем баварцы, такие как Фуггеры из Аугсбурга, северные представители Ганзейского союза и, прежде всего, нидерландцы - доминировало в общественной риторике Шотландии и Англии до конца XVII века, Франции - до конца XVIII, большей части Германии - до начала XIX, Японии - до конца XIX, Китая и Индии - до конца XX. Вера, о которой я говорю, древняя, и она сохраняется в некоторых кругах даже в буржуазную эпоху.

Если бы торговля на самом деле представляла собой сцену, на которой в основном продается фальсифицированная мука и слишком дешевая обувь, если бы жен жителей горных районов заставляли думать, что твой товар хороший, а на самом деле он гнилой, если бы она была театром лицемерия, где правят только ложь и заговор, то никто из верующих, справедливых или просто благоразумных людей не решился бы принять в ней участие. Самоотбор вытеснит всех верных людей, что экономисты, вслед за Джорджем Акерлофом, называют эффектом "лимонов". Если продавать только те автомобили, которые плохо работают и, следовательно, являются лимонами, пригодными только для продажи лохам (например, автомобиль, попавший в серьезную аварию, хотя и "отремонтированный"), то все будут подозревать, что любой автомобиль, выставленный на продажу, скорее всего, окажется лимоном.¹⁶ Средневековый историк Джеймс Дэвис говорит о том же: "Если бы неослабевающая подозрительность [которую он находит, в частности, в литературных и религиозных комментариях к мелким торговцам] отражала мнение всех средневековых пользователей рынка, то обмен был бы очень трудным, . . требовалось постоянное (и дорогостоящее) наблюдение"¹⁷. Если на рынке подержанных лошадей могут преуспеть только лживые шотландские торговцы или английские рыцари и люди, которыми восхищаются скорее из-за мнения, чем из-за того, кем они являются на самом деле, то все будут подозревать, что любая лошадь, выставленная на продажу, скорее всего, гнилая, нечистая, пересушенная и срамная. Обязательно загляните в рот лошади и посчитайте зубы. Обратите внимание на голубые глаза. В автомобильной ходовой части обратите внимание на следы сварных разрывов. А лучше вообще не покупайте ни лошадь, ни автомобиль. Ходите пешком, и оставайтесь на 3 доллара в день.

Здесь что-то странное. Линдсей и Бертон не могли придерживаться такой точки зрения без самопротиворечия. Ведь чернила и перья для написания "Сатиры о трех сословиях" или "Анатомии меланхолии" они покупали на рынке, а питались вином, купленным на рынке, поставляемым из Франции за Dea moneta, ездили на купленных лошадях, когда могли, а если были действительно богаты и знатны, то в наемных креслах или в собственных каретах. Современник, придерживающийся таких антирыночных взглядов, сталкивается с таким же самопротиворечием, покупая на рынке бумагу, чернила и компьютеры для производства "Социалистического рабочего" или выезжая на своем недавно купленном "Мерседесе" на митинги по свержению капитализма.

Сам Бертон не смог поддержать эту идею. Остальные восемнадцать случаев употребления слова "рынок" в его книге (все после первого отрывка с нападками на саму идею) относятся к рыночным площадям, а не к абстрактному понятию, аналогичному здесь "Ярмарке тщеславия", и не несут в себе коннотации болтовни ходячих духов. Как бы то ни было, подобные выпады против жадности - стандартные обороты в литературных представлениях от Илиады (1.122, 149) и пророка Амоса (2:6-7, 5:10-12, 8:4-6) до романов Синклера Льюиса и телепередачи "Американская жадность: аферы, схемы и разбитые мечты". Писать их, должно быть, приятно, потому что предложение их велико, да и спрос, похоже, высок. Однако в самой своей условности речи Линдсея и параграф Бертона демонстрируют риторические препятствия на пути современной экономики. Насмешки аристократа, проклятия священника, зависть крестьянина - все это против торговли, прибыли и буржуазии, традиционные для любой литературы с древнейших времен (хотя относительно Месопотамии есть некоторые сомнения), долгое время были достаточны, чтобы убить экономический рост. Лишь в последние столетия предрассудки клерикалов против торговли были нивелированы и частично преодолены экономистами и прагматиками, а также авторами книг о том, как завоевывать друзей и оказывать влияние на людей.

Рассмотрим аналогию с другими предрассудками. Антисемитизм был "всего лишь" идеей, если только не реализовывался в русских погромах 1880-х годов или в венской политике 1890-х годов. Но если бы не было самой идеи, ее длительной истории в Европе и усиления в XIX веке, то не было бы ни русских погромов, ни венских газетных статей, ни их порождений после 1933 года. Гитлер, хотя и не был особо начитанным человеком, был интеллектуалом в том смысле, в каком сегодня им являются заштатные торговцы идеями в блогах. Идеи, особенно в области искусства и архитектуры, были важны для Гитлера и мотивировали его, что, увы, делало его членом клерикального сообщества. (На комиссии, отклонившей в 1907 году его заявление о приеме в Венскую академию художеств, лежит тяжелый груз исторической вины). Приход идеи восхваления буржуазных ценностей или, по крайней мере, терпимости к ним напоминает конец, или смягчение, или, по крайней мере, стеснение антисемитизма. И то, что антиторговые предрассудки и антиеврейские предрассудки связаны между собой, не новость. Идеи имели значение. То, что идеи имели значение, не означало, что их юридическое и финансовое воплощение было ничтожным или что чех, захватывающий дом истребленного еврея, никогда не руководствовался корыстными интересами. Но идеи не являются, как считают экономисты, просто дешевой болтовней, не влияющей на социальное равновесие.

Или возьмем расизм в Америке. Лицемерие антирыночных выпадов Линдси или Бертона, торгующихся со своим другом, канцеляристом Натом, за чернила, можно сравнить, как заметил Вирджил Сторр, с разговорами о том, что афроамериканцы в целом ужасны, что они грабители домов и насильники белых женщин - за исключением моей уборщицы, которая хорошая, или за исключением моего друга из церкви, которого после долгого знакомства я едва помню, или Сэмми Дэвиса-младшего, который, в конце концов, был евреем. "Все торговцы - мошенники, - пишет Сторр в свободном косвенном стиле, - но этот парень, с которым я имею дело, не так уж плох"¹⁸ Или возьмем предрассудки в отношении женщин. Моя дочь заслуживает уважения, - говорит ярый сексист. А все остальные - жирные свиньи, собаки, неряхи и отвратительные животные.

Или, возвращаясь к главному вопросу - предвзятому отношению к бизнесу, столь губительному для экономического роста, - нерефлексирующий лицемер заявит: "Мой местный бакалейщик - хороший человек, но в целом они - мошенники". Однако для Великого обогащения посредник на рынке или в корпорации нуждается в такой же свободе и достоинстве, как и беттер в лаборатории или саксофонист на джазовой витрине. Все они продают дорого и покупают дешево, один - рутинно, скажем, продукты питания, другой - творчески, с идеями, будь то мебель или саксофонные риффы. Идея-лучшее должна быть проверена тем, что люди готовы на нее обменять, иначе это просто прихоть, которая в итоге приведет к снижению благосостояния. Главная ошибка всеобъемлющего социализма или регулятивного импульса заключается в предположении, что улучшение не нуждается в проверке торговлей, что не нужно делать никаких открытий, проводя денежные тесты на миллионах индивидуальных и идиосинкразических людей о том, что они ценят, что мы уже знаем все, что нужно знать для удовлетворения и защиты потребителей. Поэтому представляется правильным и целесообразным передать регулирование экономики государству - то есть государству выступить, по блестящей риторике Джона Кеннета Гэлбрейта 1952 года (которая закрепила это понятие в сознании американских демократов), в качестве "уравновешивающей силы", совершенно беспристрастного арбитра между профсоюзами и бизнесом.

Дело в том, что предубеждение против посредника, босса, банкира - если оно выходит за рамки дешевой болтовни, а это часто происходит, - может остановить все открытия, совершенствование и творческое разрушение. Смит и Шумпетер оказываются в тупике. Воцаряется глупость. Ее нужно опровергнуть, и в Великобритании XVIII века это было сделано.

Глава 33. Как и елизаветинская Англия В целом

Не только у Шекспира современный буржуа и его торговая деятельность вызывали презрение в скороспелой Англии, принявшей буржуазию. У елизаветинского драматурга Кристофера Марлоу в 1592 году Барабас, презренный мальтийский еврей, невежественно вопрошает: "Кто нынче в чести, кроме как за богатство?". Мы должны презирать такое отношение. Не менее презренный губернатор Мальты в пьесе, напротив, заявляет, как и положено аристократу, что "честь покупается кровью, а не золотом", хотя ни Барабас, ни губернатор не проявляют особого почтения к чести.¹

Популярная в ту же эпоху комедия Томаса Деккера "Праздник сапожника", по утверждению литературного критика Дэвида Бевингтона, напротив, является пробуржуазной: "Ни одна пьеса лучше не воспевает буржуазный Лондон"². Я думаю, что это не совсем так, да и Бевингтон тоже - не в том смысле, в каком вскоре стали понимать слово "буржуазный". Герой пьесы Деккера, Саймон Эйр (ок. 1395-1458 гг.), в действительности был драпировщиком, который в 1445 г. стал лорд-мэром Лондона. Пьеса Деккера 1599 г., в которой профессия Эйра переходит к сапожному делу, была представлена королеве Елизавете, и ее успех, возможно, спровоцировал Шекспира на написание "Виндзорских веселых жен". Эйр в пьесе - "профессор нежного ремесла"... простого сапожного дела, шутка, распространенная в то время и сохранившаяся в XIX веке, обращенная к нелепости сапожника, который должен быть "нежным", то есть рожденным в семье, занимающей высокое положение в Великой цепи бытия. Я уже отмечал, что это слово "первоначально употреблялось как синоним слова noble", по выражению OED, так же как gentil во французском и gentile в итальянском языках.³ В пьесе абсурдность названия столь скромной работы "нежной" подчеркивается снова и снова (1.30, 1.134, 1.219, 3.4, 3.24, 4:47, 7:48). Любопытная фраза Эйра "Я не принц, но благородно рожден", взятая в форме из "Орландо Фуриозо", а в применении к Эйру и "неженскому ремеслу" - из современного романа, подчеркивает степень возвышения Эйра в социальной иерархии.⁴ Само имя "сапожника" - Эйр - является омонимом голландского eer или немецкого Ehre, "честь" в аристократическом смысле, что, должно быть, забавляло Деккера, выходца из Голландии. (Фамилия драматурга - Деккер - голландская даже по написанию и означает [крыша] "Тэтчер", приятная историческая ирония. Деккер демонстрирует свое голландское происхождение, показывая точное знание языка купеческой республики, столь раздражавшей аристократическую Англию).

В пьесе восхищает почетная иерархия и ее стабильность, а не буржуазные потрясения, созидательное разрушение и волна гаджетов, которые были в почете в XVIII и особенно в XIX веке. Бевингтон отмечает, что Эйр Деккера "не является "средним классом" в понимании XIX века, поскольку его ценности упрямо и гордо остаются ценностями его ремесленного происхождения"⁵ Эйр начинает как веселый и снисходительный хозяин, резко высказывающийся лишь однажды (7.74, 7.77-78) - и то по незначительному вопросу о том, сколько пива он собирается купить, чтобы вознаградить своих рабочих. И таким он остается. Никакой он не остроумный предприниматель.

Лорд" мэр называется так потому, что в силу занимаемой должности он становится рыцарем. Возможно, в соответствии с историческими фактами о Саймоне Эйре драматург никогда не возводит его в ранг сэра Саймона. Хотя Эйр быстро поднимается до олдермена, до шерифа и, наконец, до лорда-мэра, до самого конца пьесы он говорит простым прозаическим языком, а не чистым стихом, пятью тактами в нерифмованной строке. В елизаветинской драме было принято, что комические фигуры, стоящие ниже дворянства и аристократии, обычно не говорят стихами.⁶ Подмастерье Эйра Ральф Дампорт, например, отправляется на военную службу во Францию, что облагораживает человека. Как говорит Генрих V перед Азенкуром: "Ибо тот, кто сегодня со мною кровь прольет, / Будет мне братом; будь он не так гнусен, / Этот день его состояние смягчит".⁷ Простой подмастерье Ральф, получивший в пьесе разговорные строки только после того, как решено, что он будет служить в армии, говорит пустым стихом. Когда же он возвращается с войны, теперь уже грустным и комичным калекой, то для демобилизованного и денобилизованного Ральфа это уже проза (18.15). Жена Ральфа Джейн, благородно сопротивляясь ухаживаниям настоящего джентльмена, пока ее муж-пролетарий находится на войне, тоже тем самым поднимается над обыденностью прозы.

Романтический герой пьесы Роуланд Лэйси - племянник самого великого графа Линкольна, а значит, неженка по крови. Он переодевается в нежного голландца Ганса, чтобы тайно ухаживать за Розой Оутли, дочерью сэра Роджера Оутли, который в самом начале пьесы является лорд-мэром. Фальшивый Ганс говорит на комичном англо-голландском языке и плебейской прозой. То, что Роуленд вначале воспринимается как непутевый или даже голландский человек, парадоксальным образом подчеркивает его глубоко унаследованное английское благородство, как это происходит с расточительным Бассанио в "Венецианском купце" или с трусливым принцем Хэлом в "Генрихе IV" (который вскоре сменит своего отца и станет Генрихом V, благородным не только по крови). Аристократу, особенно молодому, было бы неприлично утруждать себя трезвым благоразумием и воздержанностью, свойственными простой буржуазии. Кровь покажет. Когда в конце пьесы выясняется, что "Ганс" - это Роуланд Лейси, племянник графа, которого посвящает в рыцари сам король, это возвращает нас к благородству английского чистого стиха.

И так во всем мире. Каждый персонаж с помощью языковой формы занимает свое место в великой цепи бытия. Например, Эйр и его остроумная жена Марджери, обращаясь к сапожникам-подмастерьям, используют привычное "thou" (как tu во французском языке), а к начальству - формальное "you" (причем "you" для множественного числа в обоих регистрах: vous). Усиление "Великой цепи" прослеживается во всей елизаветинской и ранней якобинской драме и проявляется даже в редких исключениях из нее. Причудливой чертой евреев Барабаса из "Мальтийского еврея" Марлоу и Шейлока из "Венецианского купца" является их красноречие перед социальным начальством. Как отмечает литературовед Линн Магнуссон, комический эффект у Шекспира чаще всего достигается тем, что средний род (а евреи в Европе были в лучшем случае средним родом) пытается говорить шикарно и терпит неудачу.⁸ Подобно Догберри из "Много шума из ничего", простолюдины спотыкаются, когда говорят с качеством, и всегда их спотыкания происходят в прозе. В отличие от них, евреи Барабас и Шейлок не имеют такой проблемы с повышенной беглостью речи и почти всегда говорят чистым стихом: "Но стой! Что за звезда сияет там, на востоке? / Обитель жизни моей, если Абигайль". Ограниченный опыт общения англичан с презираемыми евреями - изгнанные из Англии в 1290 г., они были официально приняты только в 1656 г. - должен был сделать вдвойне впечатляющим контраст с низкими комическими фигурами, идиотски говорящими в прозе.

То есть почитание иерархии у Деккера, а также у Шекспира и Марлоу не похоже на "буржуазное" в том разрушительном смысле, в каком его понимали Маркс и Шумпетер.

Плата встречается в "Празднике сапожника" повсеместно, причем сценическая реплика "Дать денег" уступает по частоте только "Войти". Мещанство?

Нет. В соответствии с подчеркиванием социальной иерархии в пьесе и в том времени и месте, где она была написана, денежные переводы - это почти всегда платежи вышестоящего нижестоящему, а не сделки между равными на буржуазном рынке. Это советы, выражающие иерархию, как это происходит сейчас в Великобритании и США, в отличие, скажем, от эгалитарной Австралии. Мы не являемся свидетелями торжества "буржуазных" сделок в современном понимании, когда один равный продавец покупает у другого - "равного" хотя бы в том смысле, что шиллинг - это шиллинг.

Дача денег в "Празднике сапожника" прославляет Великую цепь бытия. Например, старый веселый Эйр дает чаевые своему социально нижестоящему Ральфу, отправляющемуся на войну, это же делают бригадир Ходж и другой, более высокий подмастерье (1.218, 225, 229). Когда Эйра избирают шерифом, нахальный подмастерье Фёрк приносит радостную весть и получает чаевые от миссис Эйр (10.132), которая является буржуа и, следовательно, стоит выше Фёрка в Большой цепи. В самом начале пьесы правящий лорд-мэр сэр Роджер Оутли обещает олдермену осыпать Роуланда, молодого дворянина, 20 фунтами стерлингов, если тот примет офицерское звание и уедет воевать во Францию (1.66-67). Оутли хочет, чтобы этот негодяй был подальше от его дочери Розы (как объясняет граф Линкольн в 1.71-73). Это обычный комический материал - до того, как Великое обогащение сделало такой сюжет неактуальным - о том, как неудачливые влюбленные обходят своих богатых отцов, единственный источник высоких доходов в застойной экономике статуса. Двадцать фунтов стерлингов в 1599 году были большой суммой, намного превышающей годовую зарплату неквалифицированного рабочего. Эти же 20 фунтов через сорок строк распространяет сам Роуленд, чтобы подорвать тех самых старейшин, которые их дали. Точно так же джентльмен Хэммон предлагает те же самые 20 фунтов пролетарию Ральфу, вернувшемуся с войны, если тот только продаст Хэммону свою непорочную жену Джейн. Это не удается, потому что Ральф - хороший парень, и все же Хэммон доказывает свое благородство, спускаясь по социальной лестнице, чтобы все равно дать неподкупной паре 20 фунтов (18.97). Граф Линкольн и сэр Оутли продолжают пытаться заставить деньги работать против любви (8.49, 9.97), давая взятки одному и тому же "благородному", то есть пустоголовому парню. И снова в 16.97 денежный расчет пытается работать против любви, и, по законам комедии всех времен, это ему не удается.

Так что средний класс держится в подчиненной ему сфере прозы, принимая это положение с благосклонностью. Денежные операции в пьесе не имеют ничего общего ни с обычным бизнесом, ни тем более с финансированием созидательного разрушения. Они усиливают статусную дифференциацию, как чаевые или взятка, даваемая нижестоящим. Доход воспринимается как слиток в стиле меркантилистов, таких как экономический писатель Томас Мун в 1620-х годах: "Потеря одного человека становится прибылью другого"⁹. Мировое богатство тогда представлялось с нулевой суммой - не такое уж глупое предположение до Великого обогащения. Голландия в теории Муна или в пьесе Деккера должна была расти, а Англия падать. Деньги циркулируют по принципу иерархии, подобно таблицам лиг "конкурирующих" наций, о которых любят говорить современные меркантилисты в бизнес-школах и на страницах финансовых изданий. Так, в наши дни "подъем" Китая (средний доход на человека в американском исчислении составляет 20 долл. в день), как считается, означает, что США (130 долл. в день) "упадут".

Циркуляция в пьесе не приводит к специализации и уж тем более к совершенствованию. Люди Шекспира улучшали себя не так, как их потомки несколько десятилетий спустя, изобретая, скажем, древнекитайскую технику тонкостенного чугуна, а грабя нижестоящих или забавляя вышестоящих - об этом говорит сэр Джон Фальстаф в 1 и 2 "Генрихах IV", в "Генрихе V" и, подстегнутый успехом Деккера, в "Веселых женах". Драматург здесь празднует не взаимное улучшение, а социальное восхождение, основанное на нулевой сумме.

Скромный Саймон Эйр, наконец, становится лордом-мэром, что связано с большими расходами. Для того чтобы стать олдерменом, шерифом и тем более лорд-мэром Лондона, требовалось уже накопленное значительное состояние. Однако Эйр не добивается этого богатства ни предпринимательской энергией, ни буржуазным благосостоянием, ни даже трудолюбием, которое Мун в 1620-х гг. отмечал у голландцев и утверждал, что оно отсутствует у англичан. Эйр не достигает ее и с помощью личных стимулов, которые в 1825 г. восхвалял один из наблюдателей шоу лорд-мэра: "Публике служит не то, что чувствует лорд-мэр в своей карете, а то, что чувствует подмастерье, глядя на него".¹⁰ Он добивается должности благодаря удаче, как сапожник, выигравший в лотерею штата Иллинойс.¹¹ В традиционной истории, на которой основана пьеса, Эйр разбогател, случайно наткнувшись на затонувший голландский корабль, содержимое которого он скупает по дешевке и продает подороже. Это меркантилистская ситуация с нулевой суммой: несчастье одного человека - обогащение другого.

Современный роман Томаса Делони "Нежное ремесло, часть I" появился за два года до пьесы Деккера и послужил для него источником, давшим, как я уже отмечал, заголовок "Prince am I none". В романе именно жена Эйра видит возможность предпринимательской деятельности и призывает его воспользоваться ею. Делони объясняет, что она "воспылала к нему желанием, поскольку женщины (в большинстве своем) очень жадны. . . . Она не могла найти в своем сердце времени, чтобы уделить ему время на ужин, потому что ей очень хотелось побудить его к этой сделке".¹² Слово "сделка" здесь означает хорошую сделку, что впервые зафиксировано в OED в 1516 году. По словам историка Лоры Стивенсон (О'Коннелл), высказанным в 1976 году, "приписывая все нововведения госпоже Эйр, Делони может прославить последующие достижения Эйра как мудрого, справедливого и милосердного богача, не изображая его вначале как предпринимателя, который запятнал себя, затеяв сомнительно честную сделку".¹³

Почетное (то есть "честное") богатство достигается взиманием ренты с земли, а не взаимными сделками, и уж тем более не изобретением пластинчатого стекла, подвесных потолков или фондового рынка. В аристократическом обществе, как и в священном обществе благотворительных браминов, или в социалистическом обществе, воображаемом современными клерикалами, реальные деловые сделки предполагаются нечестными как в старом смысле "недостойными", так и в современном смысле "нечестными". Вспомним суждение Ганди о бизнесе, приносящем национальный доход: "Нет ничего более позорного для человека, чем принцип "покупай на самом дешевом рынке и продавай на самом дорогом"".

В романе "Праздник сапожника" Эйр по воле госпожи Удачи оказывается поднятым на ступеньку выше в Великой цепи. Многочисленные люди, стоящие выше его в цепочке, случайно погибают, а его жена и бригадир случайно оказываются перед его носом. Мортенсон отмечает, что пьеса Деккера - это вариант пасторали, перенесенный в Лондон. Вне сцены на протяжении всей пьесы происходят весьма непасторальные войны (которые калечат Ральфа и к которым в конце с честью присоединяется Роуланд Лейси), смерти (особенно олдерменов), гибель голландского торгового судна, обогатившего Эйра. По словам Мортенсона, "Деккер создает мрачный мир и побуждает нас притворяться, что он зеленый"¹⁴.

Итак, в мире после Эдема Бог дал сапожнику Саймону Эйру изобилие, и он его "отдает", говоря несчастной фразой, столь часто звучащей из уст благотворительных американских миллиардеров. (Они не украли то, что имеют, и, как правило, получили это собственным трудом, снабжая нас желаемыми вещами, и поэтому по справедливости не должны говорить о "возврате", как будто они взяли это незаконным путем). Бевингтон замечает, что "его корабль буквально заходит в воду"¹⁵ Что же касается риторики экономики, то пьеса Деккера консервативна. Механизм полностью отличается от того, который используется во все более распространенных пробуржуазных постановках на английском языке после 1690 года.

Театральная история "Праздника сапожника" удивительным образом совпадает с историей "Лондонского купца" 132 года спустя, и контраст между ними свидетельствует о смене мировоззрения. Как и Деккер, Джордж Лилло был голландцем по происхождению (Лилло, по-видимому, был сыном голландского ювелира). Как и пьеса Деккера, пьеса Лилло после первого успеха ежегодно ставилась в пользу молодых буржуа города, неизменно на Рождество вплоть до 1818 г., а также часто в День лорд-мэра в ноябре. Как и "Праздник сапожника", она была "признана достойным развлечением для подмастерьев и т.д., поскольку была более поучительной, моральной и предостерегающей сказкой, чем многие другие пьесы", как выразился первоначальный продюсер и звезда "Лондонского купца" Теофилус Киббер. И в манере "Праздника сапожника" пьеса Лилло неуклюжа, ниже лучших стандартов своей эпохи. На фоне, например, "Доктора Фаустуса" Марлоу 1588-1589 годов "Праздник сапожника" выглядит дилетантски, не говоря уже о большинстве произведений Шекспира. Да и "Лондонский купец" выглядит дилетантом по сравнению с "Оперой нищих" Джона Гея 1728 года. Тем не менее, обе дилетантские пьесы имели поразительный успех. С 1702 по 1776 год "Лондонский купец" был третьей по частоте постановки английской пьесой.¹⁶

Итак, пьесы похожи. Но они радикально отличаются в оценке буржуазии. Переход от "Праздника сапожника" 1599 года к "Лондонскому купцу" 1731 года отражает изменение народного мнения о среднем классе, которое можно с полным основанием назвать переоценкой буржуазии. Уже состоятельный Эйр вынужден был немного поднапрячься в представлении лорда-мэра и тем самым проявить свою либеральность - аристократическую добродетель, восхваляемую во времена Деккера во всех слоях английского общества. Эйр размышляет о своей удаче: "Клянусь лордом Ладгейтом, это безумная жизнь - быть лорд-мэром. Это волнующая жизнь, прекрасная жизнь, бархатная жизнь. . . . В этот день мои товарищи, лондонские префекты, тоже придут обедать со мной; они будут прекрасно веселиться, по-джентльменски веселиться. Я обещал... что, если когда-нибудь стану мэром Лондона, я всех их накормлю; и я это сделаю, я это сделаю, как жизнь фараона. С этой бородой Сим Эйр не будет флинчером"¹⁷ Он снова обещает "джентльменское" веселье неджентльменам. Верный человек, он не забывает своих "собратьев" по ремеслу. Лора Стивенсон объясняет: "Благочестивый богач не был человеком, который стремился к богатству; он был человеком уже состоятельным". "Призвание богатого человека было призванием государственного служащего, проповедника или учителя", как это было всегда.¹⁸ Уильям Перкинс, пуританский проповедник Кембриджского университета, чьи многочисленные труды были собраны и опубликованы в 1616-1618 годах, заявил, что "если Бог дает изобилие, когда мы не желаем и не ищем его, мы можем взять его, удержать и использовать его. . . . Но [бизнесмен] не может желать товаров... больше, чем необходимо, ибо если он желает, то грешит". 12-я статья 5-го раздела "Основные положения доктрины" английского перевода ортодоксальных кальвинистских канонов Дорта, вышедшего в Нидерландах в 1619 г., объясняет, как избранные могут прийти к уверенности в своей избранности: "Эта уверенность, ... отнюдь не делающая истинных верующих гордыми и плотски самоуверенными, скорее является истинным корнем смирения, детской почтительности, подлинного благочестия, стойкости во всех конфликтах, горячих молитв, непоколебимости в крестоношении и исповедании истины, и ... служит стимулом к серьезной и постоянной практике благодарения и добрых дел". Расходование средств на добрые дела - это хорошо, если они приобретены непорочно - предпочтительно в результате Божьих случайностей.

Древнее утверждение, восходящее к "Политике" Аристотеля и повторенное Марксом и Вебером, а также современными критиками коммерческого общества, состоит в том, что деньги плохи тем, что они имеют тенденцию накапливаться "без предела". Благотворительность и другие добрые дела, напротив, налагают ограничения, проповедуя богатство. Стивенсон критикует историка Кристофера Хилла (1912-2003), писавшего на пике престижа исторического материализма, который, по ее словам, "не понимал, что как только человек достигает определенного уровня достатка, пуритане [и другие англичане того времени, и антиримляне в Нидерландах, а в историческом порядке - израильтяне, римляне, средневековые христиане, клерикалы XIX века и Карнеги, Уоррены Баффеты и Биллы Гейтсы] настаивали на том, чтобы он был усерден в призвании, которое предполагает не зарабатывание денег, а их трату."Это была протестантская тема - как, впрочем, и католическая тема среди флорентийских банкиров, озабоченных ростовщичеством и строивших баптистерии из своих состояний. И точно так же поступали бароны-разбойники в Америке. Дональд Фрей пишет в рецензии на книгу Оливье Зунца "Филантропия в Америке":

Методистское наставление "зарабатывай все, что можешь, копи все, что можешь, отдавай все, что можешь", несомненно, оказало влияние на большее число американцев, чем "Евангелие богатства" Карнеги. Однако к тому времени, когда Зунц берется за эту историю [в конце XIX века], религия становится скорее второстепенным, чем главным действующим лицом. Наивный читатель может сделать из книги Зунца вывод, что [американская] филантропия выросла из богатых предпринимателей, которые создавали фонды без всякой причины, кроме той, что они могли это сделать.²¹

Долгое время религиозным обычаем было отрицание достоинства стремления к богатству и предоставление его только благочестивым тратам.

И так было во всех пьесах и романах шекспировского времени. Умерший в 1600 г. романист Делони в своем последнем буржуазном произведении рассказывает о некоем Томасе из Рединга, хорошем богатом суконщике, но ничего не говорит о предпринимательской деятельности, приведшей к его богатству, а только о его благотворительных и гражданских поступках после его приобретения. "Отнюдь не используя одобрение проповедником изобильного богатства и прилежного труда как доктрину, побуждающую бедных мальчиков делать добро, - пишет Стивенсон, - Делони использует пуританскую мораль как отступление от духа капитализма"²² Аналогичным образом английское духовенство XIX века, изображенное Джордж Элиот в 1871-1872 годах как ищущее свое некоммерческое призвание в печально коммерческой стране, вернулось к более ранней и пуританской модели.

Даже в буржуазном XIX веке в буржуазных Соединенных Штатах в буржуазных профессиях такая набожность продолжала находиться в противоречии с проверенным торговлей улучшением. В романах Горацио Алджера бедные мальчики добивались успеха, как, например, в романе "Борьба наверху" или "Удача Люка Ларкина" (1868 г.). Обратите внимание на "удачу", напоминающую удачу лорд-мэра Эйра. Люк Алджера был "сыном вдовы плотника, жил на скудные средства и поэтому был вынужден проявлять строжайшую экономию"²³ Люк добивается успеха в бизнесе только с помощью огромной борьбы вверх, на 144 страницах, в которой он вежлив, трудолюбив, воздержан и т.д. в том стиле, который называли веберовским (неточно, как я уже отмечал: Вебер подчеркивает дух и иногда отмечает, что поразительное совершенствование является его результатом). Однако, опять же в манере Саймона Эйра в традиционно антибуржуазном обществе, да и в веберовском понимании, Люк не является предпринимателем в том смелом смысле, который сделал современный мир. Он ничего не изобретает. Он ничего не предпринимает. Коммерческая надежда, смелость и благоразумие ему не свойственны. Он не участвует в проверенных ремеслом улучшениях. Он просто много работает, как это делали люди всех мастей с самого начала, и особенно с момента возникновения сельского хозяйства. В филиппинской песне говорится (на английском языке), что "Сажать рис никогда не весело, / Согнувшись с утра до захода солнца". Правда в том, что труд на стуле, высокая норма сбережений или строжайшая экономия не являются сутью нашего процветания с 1800 года.

В отличие от него, современник Алджера в Англии Сэмюэл Смайлс, который сам был успешным бизнесменом и поклонником таких инженеров-предпринимателей, как Джордж Стефенсон и Изамбард Кингдом Брюнель, понимал, что богатство приходит в результате существенного улучшения, проверяемого прибылью, а не в результате нулевой удачи - найти затонувшее голландское судно или получить чаевые от уже богатых людей или получить помощь от старшего. Алджер этого не понимал. Обычное отождествление "истории Горацио Алджера" с предпринимательством ошибочно. Алджер был сыном священника, выпускником Гарварда и недолгое время сам был священником. Он ничего не знал о мире бизнеса и не испытывал привязанности к мании улучшения, характерной (по словам Токвиля и многих других) для его Америки. После скандала и позора, связанного с подопечными мальчиками, Алджер начал свою писательскую карьеру с романа "Тряпичный Дик" (1867 г.). Все романы Алджера имеют один и тот же сюжет. Например, в романе "Борьба вверх" Люк производит впечатление на мистера Армстронга, названного "купцом"²⁴ Добродетель достигается, с одной стороны, упорным трудом, а с другой - обладанием армстронговским богатством по милости Божьей и раздачей его подходящим объектам щедрости, особенно привлекательным мальчикам. Она не достигается путем созидательного разрушения.

За редким исключением (например, Смайлз), теоретики беттеринга, или критикующие его священнослужители, или авторы 110 романов для мальчиков не знали, что такое беттеринг в бизнесе, если сами его практиковали. В отличие от любви или даже войны, серьезный бизнес, кажется, не может быть прекращен. Роман Мультатули "Макс Хавелаар" (1860) - это голландская "Хижина дяди Тома", свидетельствующая против эксплуатации в голландской Ост-Индии. Первый рассказчик - комически самовлюбленный торговец кофе - самая известная строка в голландской литературе, которой открывается книга: "Я торгую кофе и живу на Лауэрграхт, 37". Он с некоторой теплотой объясняет, почему раньше не занимался таким неделовым делом, как написание романов:

Многие годы я спрашивал себя, зачем нужны такие вещи, и до сих пор поражаюсь наглости, с которой автор романов дурачит вас тем, чего никогда не было и быть не могло. Если бы в моем собственном бизнесе... я выпустил бы что-нибудь, в чем хоть малейшая часть была бы неправдой - а это главное в поэзии и романах, - [мой конкурент] немедленно узнал бы об этом. Поэтому я слежу за тем, чтобы не писать романов и не выпускать никакой другой неправды.²⁵

Еще на заре голландского подражания в Великобритании Даниэль Дефо, чьим бизнесом была журналистика и пропаганда, характеризовал себя как такой же светский пуританин, подозрительно относящийся к вымыслу, хотя в своих подозрениях он напоминал торговца кофе на Лауэрграхт, 37, будучи самопротиворечивым. В "Серьезных размышлениях о Робинзоне Крузо", одном из двух продолжений "Робинзона Крузо" (Дефо никогда не признавал, что все написанное им - вымысел), он писал: "Это снабжение истории выдумкой, конечно, самое скандальное преступление"²⁶ Затем Дефо и буквалистски настроенный купец-повествователь Макс Хавелаар передают правду, которую можно обнаружить именно в таком романе. Европейский роман выработал особую, непастырскую связь с буквальной правдой. По правде говоря, в "Мультатули" нет "неправды", а есть эффективное разоблачение ужасов голландского колониализма, написанное не торговцем кофе (торговец - это прием обрамления). Уважающая бизнес цивилизация, не растерявшая добродетели, могла бы в пионерской Голландии упрекнуть себя в излишествах.

Глава 34. Аристократическая Англия, например, презирала измерение.

Одним из весомых доказательств того, что буржуазные ценности презирались в Англии вплоть до начала XVIII в., является немодность во времена Шекспира или Деккера рассуждений с помощью счета. Еще сто лет назад Зомбарт отмечал, что в средние века в Европе "обращение с цифрами было очень примитивным".¹ Европе пришлось научиться считать арабскими (правда, индийскими) цифрами в противовес римским. Первенствовали итальянцы. При этом Сомбарт заметил, что "еще в 1299 г. использование арабских цифр было запрещено братьями [флорентийской] гильдии Калимала", хотя "Италия была первой в этой области как страна, где коммерческая арифметика была в моде"². На Севере лидерами в счете были голландцы, причем не только в технике, но и в отношении к коммерческой и расчетливой жизни, так не похожей на безумную, джентльменскую жизнь английского лорд-мэра.

Кроме того, недавно выяснилось, что средневековая Европа была особенно отсталой в этих вопросах: Китай был далеко впереди в области счета. А'Хирн, Батен и Крейен утверждают, что грамотность и умение считать до и после 1800 года в Китае были на высоком уровне, подтверждая тем самым более ранние работы Рональда Доре (1965) по соседней Японии и Эвелин Роуски (1974) по самому Китаю.О численности населения можно судить, наблюдая своеобразный факт "увеличения возраста", т.е. частоту, с которой люди сообщают о своем возрасте круглыми числами 40, 25 или 55 вместо более точных 41, 24 или 53. Такие случаи собраны из тонны социальных документов, сообщающих о таких ответах, например, в цинских записях о возрасте людей, привлеченных в качестве жертв или исполнителей преступлений, о возрасте в списках солдат цинской армии, о возрасте китайских иммигрантов в США и т.д. А'Хирн, Батен и Крейен придерживаются недавно принятой ортодоксальной точки зрения об "институтах", но они также отмечают, что более глубокие "идеологические изменения" были важны для того, чтобы принести экономические плоды относительно грамотным и знающим людям.

В произведениях Шекспира зафиксирован аристократический отказ от расчетов. Вспомните нерешительность Гамлета, горделивую импульсивность Лира, неразумность короля Леонтеса в "Зимней сказке". Даже купец Антонио из "Венецианского купца" совершает сделку импульсивно, по причине глубокой дружбы. Такое поведение совершенно не похоже на благоразумное изучение этических бухгалтерских книг даже у таких поздних и мирских пуритан, как Даниэль Дефо, или у их еще более поздних и еще более мирских потомков, таких как Бенджамин Франклин.

Премодернистское отношение, сохранившееся до наших дней во многих неколичественных модернах, проявляется в небольшом деле между принцем Хэлом и сэром Джоном Фальстафом. Место действия - вымышленное начало XV века; "Генрих IV" был написан в Лондоне в конце XVI века. Подойдет любое время. Принц Хэл, переодетый в жесткую льняную одежду, называемую бакрамом, накануне вечером был одним из двух нападавших на Фальстафа и его маленькую шайку из трех разбойников. Княжеская двойка освободила четверых разбойников от только что захваченной добычи. Фальстаф, оказав символическое сопротивление, в ужасе бежал, как и его сообщники. Один из них, Гадшилл, и бедный старый Джек Фальстаф пересказывают этот эпизод принцу Хэлу, не подозревая, что это сам принц напал на них. Здесь, среди низкого быта, даже принц - хотя вскоре он станет благородным и холостым, как Генрих V, - говорит в прозе:

ФАЛЬСТАФ. Сто на бедных четверых.

ПРИНЦ. Что, сто, мужик?

ФАЛЬСТАФ. Я - негодяй, если не сражался на полушпагах с дюжиной таких, по два часа вместе:

ГАДШИЛЛ. Мы вчетвером набрели на дюжину...

ФАЛЬСТАФФ [принцу]. Не менее шестнадцати, милорд.

ГАДШИЛЛ. Когда мы делили добычу, на нас набросились шесть или семь свежих мужчин.

ФАЛЬСТАФ. Если я не сражался с пятьюдесятью из них, то я - пучок редиски. Если на бедного старика Джека не было двух-трех-пятидесяти, то я не двуногая тварь. Я поколотил двоих из них. Двоих, я уверен, я оплатил [то есть смертельно ранил] - двух негодяев в костюмах из бакрама. Четверо негодяев в бакрамовых костюмах наехали на меня.

ПРИНЦ. Что, четыре? Ты говорил, что только два.

ФАЛЬСТАФ. Четыре, Хал, я сказал тебе четыре. Я взял все их семь точек в свою цель [щит], таким образом.

ПРИНЦ. Семь? Да их и сейчас всего четыре.

FALSTAFF. В бакраме. Эти девять в бакраме, о которых я тебе говорил...

ПРИНЦ. Итак, уже два.

ФАЛЬСТАФ. [Быстро, как] мысль, семь из одиннадцати я заплатил.

ПРИНЦ. Чудовищно! Одиннадцать бакрамов выросли из двух!

Однако в 1783 г. Босуэлл пишет Джонсону: "Сэр Александр Дик говорит мне, что, по его воспоминаниям, в его доме обедала тысяча человек в год; то есть он считал каждого человека за одного, каждый раз, когда он там обедал".

ДЖОНСОН. Это, сэр, около трех в день.

БОСВЕЛЛ. Как ваше высказывание снижает идею.

ДЖОНСОН. В этом, сэр, и состоит польза подсчета. Он доводит до определенности каждую вещь, которая до этого плавала в голове неопределенно долго.

БОСВЕЛЛ. Но... жаль, что это уменьшилось.

ДЖОНСОН. Сэр, вы не должны позволять себе восторгаться ошибками.⁵

Кое-что изменилось. Как писал Джонсон в другом месте: "Считать - это современная практика, древним методом было угадывание; а когда числа угадываются, они всегда увеличиваются", в стиле настоящего Джека Фальстафа, пухлого Джека Фальстафа.⁶ Джонсон-классицист знал, о чем говорил. Историк экономики Грегори Кларк рассмотрел поразительные свидетельства надгробных памятников о том, что, например, богатые, но неграмотные и неисчислимые древние римляне не знали своего возраста. В стиле баснословных Мафусаилов безграмотные римляне сильно преувеличивали возраст смерти стариков, причем были все признаки того, что они сами верили в свои просчеты.⁷ Отсутствие точности в подсчетах сохранялось и среди невежественных людей. Когда в 1757 г. Казанова бежал из венецианской тюрьмы, он отправился в Париж, где набрел на многообещающую доверчивую жертву - маркизу д'Урфе. Но она уже была очарована другим негодяем, графом де Сен-Жерменом, который заставил ее поверить в то, что ему триста лет.⁸

Буржуазный мальчик в Северной Италии с ранних времен и позже в других странах Европы все же учился умножать и делить, так или иначе, иначе он разорялся. Он должен был пользоваться абакусом, причем умело, как я уже отмечал, и мог умножать и делить на нем. Предположительно, то же самое было раньше и в Константинополе, и в Багдаде, и в Дели, не говоря уже о Мсаке и Гуанчжоу. Вершиной математических способностей рядового европейского мужчины или коммерсанта к XVIII веку стало правило трех, то есть решение пропорций: "Шесть относится к двум, как N к трем". Это первый шаг в алгебре. Не освоив правило трех, торговец вряд ли смог бы выгодно работать с десятками валют и систем измерения даже в больших и единых странах Европы, а в германских землях - с десятками систем. Проценты, в конечном счете сложные, рассчитывались по таблице. Ошибки были обычным делом.

Численность, таким образом, всегда была развита среди буржуа, которые должны были считать, чтобы жить. Голландцы, повторюсь, были первыми, и простые голландцы около 1600 года считали количественно. В Великобритании к 1757 г. даже среди людей, не занимающихся бизнесом, обычная математика была, пожалуй, более развита, чем, скажем, во Франции. Джонсон утверждал, что "ни один человек не должен путешествовать без приборов для измерения высот и расстояний", поскольку сам он пользовался тростью.⁹ Босуэлл сообщает о разговоре в 1783 г., в котором Джонсон аргументированно возражает против возведения стены вокруг сада, поскольку сад недостаточно продуктивен, чтобы покрыть расходы на стену - кстати, тот же расчет в то же время был удивительно важен для движения за огораживание в английском сельском хозяйстве. "Я записываю эти мельчайшие подробности, - пишет Босуэлл, - чтобы ясно показать, как этот великий человек... был хорошо осведомлен в обычных житейских делах и любил их иллюстрировать"¹⁰. Дело в том, что он любил иллюстрировать их количественно, совсем не так, как это было принято в прежние века.

Благодаря своей дружбе с мистером и миссис Трейл, управлявшими крупной лондонской пивоварней, Джонсон обратил свой количественный ум к их надеждам. В 1778 г. он пишет: "Мы уже недалеко от великого года, когда будет произведено 100 000 бочек [портера, сваренного на пивоварне Anchor], что, если с каждой бочки будет получено по три шиллинга, принесет нам пятнадцать тысяч фунтов в год [огромная сумма, намного превышающая доход мистера Дарси в романе Джейн Остин "Гордость и предубеждение"]. Whitbread [конкурирующая пивоварня] никогда не претендовала более чем на тридцать фунтов в день, а это не одиннадцать тысяч в год."¹¹ Считайте, считайте. В этом и заключается польза подсчета. И это говорит литератор.

Неудивительно, что "к началу XIX века, - отмечают Леонор Давидофф и Кэтрин Холл, - иностранные гости [Англии] были поражены этим духом: распространенностью измерительных приборов, часов на каждом церковном шпиле, "часов в кармане", фетишем использования весов для взвешивания всего, включая собственное тело, и определения точного хронологического возраста человека"¹² Похвала расчетам постепенно становилась общеевропейским тропом, как и ее романтическая оборотная сторона - неприятие любого расчета. Самодовольный купец Юнг Вернер в романе Гете "Ученичество Вильгельма Мейстера" (1796 г.) заявляет: "Какие [огромные] преимущества дает [настоящему купцу] система бухгалтерского учета по двойной записи! Это одно из лучших изобретений человеческого разума; каждый благоразумный хозяин дома должен ввести ее в свое хозяйство".¹³ Хороший счет доводит до определенности каждую вещь, которая до этого плавала в голове бесконечно долго, хотя литературная канцелярия и усмехается.

Такая идея счета и учета очевидна для нас, в нашей буржуазной жизни. Это часть нашей частной и публичной риторики, и мы смеемся над количественными преувеличениями, хотя, возможно, не так легко, как Шекспир, - настолько мы почитаем счет. Дело в том, что счет пришлось изобрести и как технику, и как отношение. То, что мы сегодня считаем вполне обычной арифметикой, поздно вошло в образование аристократии, духовенства и представителей некоммерческих профессий. Джонсон советовал одной богатой женщине: "Пусть ваш мальчик выучится арифметике, - заметим, что наследник большого состояния обычно этого не делает, - тогда он не станет жертвой всех плутов, которыми кишит этот город: научите его ценить деньги и считать их"¹⁴. В 1803 г. Гарвардский колледж требовал, естественно, свободного владения латинским и греческим языками от всех мальчиков, собирающихся учиться. Однако только в том же году в нем было введено требование по арифметике.

Возьмем, к примеру, такую современную обыденность, как график, показывающий, скажем, динамику среднего индекса Доу-Джонса за последнее время. (Карикатура в журнале New Yorker: мужчина, сидящий перед настенным графиком, на котором изображена совершенно плоская линия, заявляет: "Иногда мне кажется, что это сведет меня с ума"). Политолог и гуру построения графиков Эдвард Тафте отмечает, что помимо "загадочного и изолированного чуда", связанного с построением графика наклона планет в десятом веке, график появился на удивление поздно в истории счисления. Декартовы координаты были "изобретены" самим Декартом в 1637 году, объединив геометрию и алгебру, возможно, по аналогии с картами и их широтами и долготами. (Многое из этого было придумано за много веков до этого в Китае, хотя европейцы не знали об этом). Но графические устройства для фактических наблюдений, в отличие от построения алгебраических уравнений в декартовых координатах, были впервые изобретены швейцарским ученым Дж. Ламбертом в 1765 г. и, в большей степени, ранним экономистом Уильямом Плейфером в двух книгах конца XVIII в. - "Коммерческий и политический атлас" (1786 г.) (график временного ряда и гистограмма) и "Статистический справочник, показывающий на совершенно новом принципе ресурсы каждого государства и королевства Европы" (1801 г.) (круговая диаграмма; области, показывающие количество; отображение многих переменных в одном месте), "применяя, по словам Плейфера, "линии к вопросам коммерции и финансов"."Контурные линии для обозначения высот на картах были изобретены для европейцев только в 1774 г. шотландским геологом-первопроходцем Чарльзом Хаттоном при обследовании одной из шотландских гор.¹⁶

Одержимость точным счетом в Европе возникла в XVII веке. Карандашно-бумажные вычисления по "алгоритму" (названному так по месту жительства арабского математика IX века) и его обобщение в алгебре (аль-джабр, воссоединение разбитых частей) зависели от арабских цифр (из Индии), с указанием места и нуля (от арабского sifr, пустота). Правда, абакус, датируемый, возможно, третьим тысячелетием до н.э. и, безусловно, первым тысячелетием н.э. от Японии до Испании, с вариантами в Мезоамерике, делает возможным быстрое вычисление даже без обозначения места на бумаге. Но с римскими цифрами, не имеющими обозначения места, невозможно умножать и делить по записанному алгоритму. Даже сложение и вычитание затруднено, хотя абакус все это упрощал.

Только в XVI-XVII веках арабские цифры получили широкое распространение в Северной Европе. Правда, первый европейский документ, в котором использовались арабские цифры, появился еще в 976 году. Их пытался привить будущий Папа Римский Сильвестр II - точнее, "2-й" (ок. 940-1003 гг.), который познакомился с ними в мавританской Испании. Его уроки не прижились. Купец и математик Леонардо Фибоначчи повторно объяснил их в книге 1202 года. К XV веку торговые итальянцы свободно пользовались ими, правда, часто смешивая с римскими.¹⁷ Но до шекспировских времен 0, 1, 2, 3, .... 10, . . . 100, в отличие от i, ii, iii, ... x, ... c, не получили большого распространения среди итальянской буржуазии. Византийцы использовали греческий эквивалент римских цифр вплоть до падения Византии в 1453 году. И все еще в начале XVIII века Петр I принимал законы о том, чтобы заставить русских отказаться от греческих цифр (α, β, γ) и перейти на арабские.

В Англии до ее буржуазного времени преобладали римские цифры. Вступительный хор в "Генрихе V", написанном Шекспиром через два года после "Генриха IV", извиняется за то, что показывает битвы без Сесила Б. Демилля: Но "кривая цифра может / Аттестовать в малом месте миллион; / И пусть мы, шифры к этому великому счету, / Над вашими воображаемыми силами работаем". Кривая цифра", которую он имеет в виду, - это не арабское "1 000 000", а просто нацарапанная римская буква М с перекладиной, означающая "умножить на 1 000": 1 000 умножить на 1 000 - это миллион.

Историк Питер Уордли стал первопроходцем в изучении системы счисления в Англии на примере завещательных описей - деклараций об имуществе на момент смерти, имевшихся в практически неограниченном количестве начиная с XV века. Он обнаружил, что уже в 1610 г. даже в торговом Бристоле доля завещаний, в которых использовались арабские цифры по сравнению с римскими, была практически нулевой. К 1670 г., однако, она составила почти 100%, что является поразительно быстрым изменением.¹⁸ В фермерских счетах Роберта Лодера примерно того же времени, в Беркшире 1610-1620 годов, до 1616 года использовались почти исключительно римские цифры, даже для обозначения урожая зерна. В 1616 г. Лодер начал использовать арабские цифры, как будто он только что научился считать в них. Он продолжал использовать римские цифры для обозначения лет, поскольку календарные годы, как и годы правления Елизаветы II или Супербоула XX, не подлежат исчислению.¹⁹ Английские официальные счета не использовали арабские цифры до 1640-х годов. "На церкви в Чедворте в Котсуолдсе, - отмечает Эрик Джонс, - арабскими цифрами вырезаны даты 1490-х годов, которые, вероятно, были введены итальянскими купцами, приезжавшими туда для покупки шерсти"²⁰.

Фра Лука Пачоли из Венеции в конце XV века популяризировал ведение бухгалтерского учета по принципу двойной записи, и подобные изыски в бухгалтерском деле быстро распространились в буржуазных кругах. Метафора бухгалтерского учета была не нова, как, например, учет Богом наших грехов или отчет трех слуг в притче Иисуса (Мф. 25:14-30) об использовании талантов - в греческом оригинале используется logon, слово "слово" также является обычным термином для обозначения "коммерческих счетов": "Душа моя более склоняется / К тому, чтобы послужить этим моему Создателю и представить / Мой истинный счет, чтобы Он не укорял меня". Буржуазные мальчики фактически выполняли пуританскую программу численного учета своих грехов, как в случае с юным Франклином.

Однако отсутствие в древности арифметических навыков или формального счета не должно вводить нас в заблуждение, заставляя думать, что наши предки были просто глупы. Последние исследования в области нейропсихологии показывают, что пространственное ощущение того, что большое число деревьев меньше очень большого числа, жестко заложено в голубях и людях, независимо от того, могут ли они с точностью выполнять таблицу умножения в своей голове. У пастухов были все стимулы для развития хитрости в счете, как, например, в старой валлийской системе подсчета овец, возможно, исходя из того, сколько овец может охватить глаз с первого взгляда. Существует миф о том, что все первобытные люди считают "один, два, много", и в качестве доказательства, правда, несколько сомнительного, приводится племя в Бразилии. Люди не являются неумными, когда считают, хотя некоторые считают странным образом, потому что это не имеет значения.

Крупные организации считали поневоле. Сплошные подсчеты часто имели целью налогообложение - например, рассказ Луки (ложный) об указе Цезаря Августа о том, что весь мир должен быть обложен налогом; а в 1086 г. - "Суммарная книга" Вильгельма Завоевателя. Своими знаниями о средневековом сельском хозяйстве в Европе мы обязаны необходимости вести подсчеты в крупных поместьях, чтобы предотвратить обман со стороны подчиненных. В двух десятках поместий епископа Винчестерского в 1211-1349 гг. н.э. требовался учет, чтобы слуги не унесли серебро.²¹ Немного позже мы знаем о сельском хозяйстве в Европе меньше, поскольку после Черной смерти 1346-1353 гг. и последующего падения соотношения ренты и заработной платы размеры гигантских поместий уменьшились, и такой учет стал менее целесообразным.

Иными словами, расчет - это скелет обычного благоразумия. Но аристократ презирает расчет именно потому, что он воплощает в себе благородное благоразумие и является очень буржуазным. Утверждение о том, что бизнесмены особенно склонны к злу, странное на первый взгляд, но характерное и для христианства, и для конфуцианства, и для некоторых других теорий благой жизни, возможно, проистекает из самой вычислимости прибыли. Вычислимость денег делает - или кажется, что делает - возможной максимизацию, в то время как ученый, фермер, ремесленник, бюрократ, даже император не имеют максимума, который легко измерить. Они учатся, они возделывают, они создают моду, они управляют, они судят, но купец, как с презрением заметил Аристотель, может преследовать рассчитанную прибыль.²²

Мужество, определяющее добродетель аристократа, не поддается расчету, иначе это не мужество, а вариант простого благоразумия. Генрих V обращается с молитвой к богу битв: "стальные сердца моих воинов, / Овладейте ими без страха; отнимите у них теперь / Чувство расчета, если противные числа / Вырвут у них сердца" (4.1.270-73). И действительно, его "поредевший отряд" перед Азенкуром, как он заметил французскому гонцу, был "болезнью сильно ослаблен, / Численность моя уменьшилась, и те немногие, что у меня есть, / Почти не лучше многих французов" (3.6.132-34). Ужасающая мысль. И все же в день праздника святого Криспиана его пяти-шеститысячное войско благоразумно не бежало от двадцатипятитысячного противника.

Одной из причин, по словам Шекспира, была религиозная вера: Генрих говорит Глостеру: "Мы в руках Божьих, брат, а не в их", хотя в пьесе, как и во многих других произведениях Шекспира, христианство звучит несколько шаблонно, если только его не демонстрируют (подозрительно католические) монахи. Другая добродетель, к которой призывали собравшиеся аристократы, - мужество - гораздо более серьезный вопрос: "'tis true that we are in great danger; / The greater therefore should our courage be". Шекспир подчеркивает в 1599 г. эти две христианские/аристократические добродетели - веру и мужество, добродетели христианского рыцаря, а не, например, простое благоразумие, заключающееся в закалывании кольями боевых коней, которые по приказу Генриха плебейские лучники неделю таскали по французской сельской местности.²³ Благоразумие - это расчетливая добродетель, как, заметим, справедливость и воздержание. Они холодны. Теплые добродетели - любовь и мужество, вера и надежда - добродетели, которые чаще всего воспевал Шекспир и которые не очень-то воспевал буржуазный Адам Смит полтора века спустя, - являются специфически и по сути своей нерасчетливыми.

Пьеса не рассказывает о том, чем занимался реальный король Генрих V в недели, предшествовавшие Азенкуру в воскресенье 25 октября 1415 года. В ней рассказывается о том, что ожидалось от сценических аристократов в последние годы елизаветинской Англии, где облагораживало только звание, а почет для низкородных достигался только через верность дворянам. Перед штурмом Арфлера в пьесе Генрих заявляет: "Нет среди вас никого столь подлого и низкого, / Кто не имел бы благородного блеска в глазах" (3.1.29-20). А перед Азенкуром, как я уже отмечал, он повторяет облагораживающее обещание: "Будь он не так гнусен, / Этот день смягчит его состояние" (4.3.64-65) "Гнусный" тоже несет в себе идею ранга, от латинского vilis - низкий, дешевый. ("Деревня" и "холоп", как и современное "злодей", происходят от другого корня - villa, farmhouse - хотя в обществе ранжированных замков и городских башен холоп, живущий в деревне, тоже гнусен).

Вдали от Генриха дядя короля мрачно отмечает недостаток численности: "Их пятеро против одного; к тому же они все свежие". На что граф Солсбери преданно восклицает: "Божья рука порази нас! Это страшный шанс". Король появляется на сцене как раз в тот момент, когда граф Уэстморленд продолжает расчетливый разговор: "О, если бы у нас здесь было хоть десять тысяч тех людей в Англии, / Которые сегодня не работают!" (4.3.17-19). На что Генрих, презрев подобные мещанские соображения, отвечает: "Если нам суждено умереть, нам хватит сил, / Чтоб нанести стране ущерб; а если жить, / Чем меньше людей, тем больше почет". И заканчивает он свой благородный стебный вопль следующими словами

И джентльмены в Англии сейчас в постели

Будут считать себя проклятыми, что их здесь не было,

И держат свои мужские достоинства дешево, пока кто-нибудь говорит.

Что сражался с нами в день святого Криспина. (4.3.66-69)

Представьте себе, как эта фраза, произнесенная в конце Второй мировой войны Лоуренсом Оливье на сцене театра "Олд Вик", прозвучала для лондонской публики. Это не мещанская, не благоразумная риторика, не считающаяся с ценой. Мы никогда не сдадимся.

Глава 35. Голландцы проповедовали буржуазную добродетель

То, что сделало возможным буржуазное количественное измерение, было "подъемом" буржуазии в Северо-Западной Европе. Но сам этот рост был не просто вопросом цифр. Правда, доля населения, которую можно было причислить к буржуазии, увеличилась. Но этот "подъем" был прежде всего ростом достоинства, выраженного в общественном мнении, и свободы, полученной путем реформации и революции. Иначе вы возвращаетесь в Китай, или Османскую империю, или всю Европу до 1700 г., где, в конце концов, было много пригородов с большим абсолютным числом буржуа.

Первая крупная буржуазная нация Севера доказала свое достоинство этичностью, далеко не безразличным и не циничным отношением к хорошему и плохому в торговле. В VIII в. слово "фризец" было синонимом слова "торговец", а также "голландец", поскольку языки, называемые сегодня фризским и голландским, еще не разошлись (и только недавно разошлись с английским), и Фризия, строго говоря, не ограничивалась, как сейчас, северными Нидерландами.¹ Евреи, "итальянцы" и фризы были международными торговцами Каролингской империи около 800 г. Голландцы, в свою очередь, в период Высокого Средневековья стали наставниками других северян в торговле и мореплавании. Моряки-голландцы в последующие века постепенно научили англичан говорить: skipper, cruise, schooner, lighter, yacht, wiveling, yaw, yawl, sloop, tackle, hoy, boom, jib, bow, bowsprit, luff, reef, belay, avast, hoist, gangway, pump, buoy, dock, freight, smuggle, keelhaul. В последнем десятилетии XVI века занятые голландцы изобрели широкодонное судно, идеально подходящее для торговли, - флюйт, или летучую лодку, и Немецкий океан стал новым Средиземноморьем, водным форумом между землями германцев - англичан, шотландцев, норвежцев, норнов, фарерцев, датчан, нижненемецких, фризских, фламандцев и прежде всего голландцев, которые показали миру, как быть буржуа.

Берега Германского океана казались, скажем, в 98 г. н.э. маловероятным местом для расцвета городской жизни и буржуазных добродетелей. По крайней мере, Тацит так считал. Тацит утверждал, что германцы и дикие батавы среди них использовали в качестве денег скот, а не золото и серебро, "в знак ли божественной благосклонности или божественного гнева, я не могу сказать" (восхищаясь германцами, он критиковал цивилизованную жадность).² "Народы Германии никогда не живут в городах и даже не примыкают друг к другу своими домами", что резко контрастирует с многоквартирными домами римлян того времени.⁴ И он утверждал, что именно те, кого голландцы впоследствии считали своими предками, - батавы - были первыми среди германцев в воинской добродетели (virtute praecipui)⁴.

Так, современные голландцы, поклоняясь Тациту, назвали столицу своих завоеваний в Ост-Индии Батавией. Однако голландцы и бельгийцы, хотя и были достаточно воинственными в кабине Европы, не позднее XV века стали, я бы сказал, первым крупным североевропейским буржуазным народом. Голландская республика, северная половина Низких стран, та часть, которая успешно противостояла испанцам, была и даже остается "нацией" в свободном смысле слова. Несмотря на демонстрацию пьяного энтузиазма "Oranje boven" - "Долой оранж" - в официальный день рождения монарха, Голландия и по сей день не является столь националистической страной, как Англия и Франция. Современный мастер голландской истории Йохан Хёйзинга (его имя фризское) считал, что процветание Голландии обусловлено не воинственным духом древних батавов, не протестантской этикой, не духом капитализма, не современным национализмом, а средневековыми свободами - случайной свободной торговлей, обусловленной никчемностью голландских илистых земель до совершенствования техники управления водными ресурсами, и конкуренцией свободных голландских городов после распада каролингской централизации.⁵ Речь всегда шла о торговле, а не о сражениях. "Мы [голландцы] по сути своей негероичны, - писал Хёйзинга:

Нашему герою не хватает дикости и свирепости, которые обычно ассоциируются у нас с Испанией от Сервантеса до Кальдерона, с Францией "Трех мушкетеров" и Англией кавалеров и круглоголовых. . . . Государство, образованное зажиточными мещанами, живущими в достаточно крупных городах, и вполне довольными собой крестьянами и фермерами, - это не та почва, на которой расцветает то, что называется героизмом. . . . Независимо от того, высоко или низко мы летаем, все мы, голландцы, - буржуа: и адвокат, и поэт, и барон, и рабочий.⁶

В XVI веке смертоносность восстания против Испании лишила аристократию, которая в приморских районах северных Нидерландов и так была невелика. Многие аристократические семьи вымерли по логике того, что биологи-эволюционисты называют процессом Гальтона-Уотсона. Начните с небольшой аристократии английского типа, много воюйте, и в конце концов число выживших мужчин в знатной семье Берг легко достигнет поглощающего барьера на нулевой отметке. После того как северные нидерландцы уже в 1585 году заявили о своем неповиновении испанцам - хотя официально это было сделано только в 1648 году, - у них не было короля, и поэтому аристократия не могла быть обновлена.

Править оставалось только высшей буржуазии, классу крупных купцов и банкиров, очень высокому в таком компактном, урбанизированном месте, расположенном в устье трех крупнейших рек северо-западной Европы. Однако регенты, при всей их гордости гуманистической образованностью и жесткой опеке над простыми "жителями" без политических прав (inwoners), не были аристократами ни в собственном, ни в общественном мнении. Как и более ранние представители южной элиты Венеции и Генуи, они никогда не пренебрегали торговлей. Они не были в своем представлении ни солдатами, ни придворными. Все, что разделяло регентство с буквальной европейской аристократией, - это богатство и политическая власть. Это не "аристократия" и даже не дворянство в том смысле, в каком его понимали европейцы со времен первых греческих городов до Итонского колледжа и немецких юнкеров. Должности регентов не передавались по наследству в буквальном смысле слова. Регенты были деловиты и расчетливы. Они не стеснялись своих буржуазных или даже низменных корней - например, бюргермейстер Франц Хендриксзун Этгенс, коррумпированный строитель разросшегося Амстердама начала XVII века, как коррумпировался Чикаго в свой золотой век расширения в конце XIX века, начинал жизнь каменщиком.

Так сказать, никто не заметил, как грязевые болота превратились в богатые города, а когда Филипп II с герцогом Альвой и другими испанцами обратили на это внимание, было уже слишком поздно. Местом крупных европейских городов, правда, по-прежнему оставалось Средиземноморье. В 1500 г. три из (всего лишь) четырех городов Европы, превышающих современный Сидар-Рапидс, штат Айова (население 100 тыс. человек), были средиземноморскими портами, причем два из них - итальянскими: Венеция и Неаполь, а также Константинополь, четвертым был Париж. Из двенадцати в 1600 г. половина по-прежнему оставалась итальянской (например, Палермо и Мессина стали крупными городами)⁷ Однако показательно, что в середине XVI в. Антверпен, а к 1600 г. Лондон и Амстердам к 1650 г. временно вошли в число городов с населением более 100 тыс. человек, что свидетельствует о волнениях в Немецком океане.

К началу XVII века в крошечных Соединенных провинциях проживало полтора миллиона человек, в то время как в Великобритании - около шести миллионов, а во Франции - более восемнадцати миллионов. Соотношение численности населения составляло 1:4:12, но при этом 1 обеспечивала большую часть судоходства в Европе. А в абсолютных цифрах в 1700 г. в городах с населением более 10 тыс. человек проживало больше голландцев (около 360 тыс.), чем англичан, в четыре раза превосходивших их по численности. Соединенные провинции были буржуазными, все верно.

"Голландия - это страна, где ... ...прибыль [более востребована], чем честь" - так в 1673 г. Темпл завершил главу 5 своих "Наблюдений над Соединенными провинциями Нидерландов". Под "честью" Темпл подразумевал гордое дворянство или аристократию. Однако выгода, о которой больше всего мечтали, с точки зрения англичан лучшего сорта, была достигнута не за счет души голландской буржуазии. Быть буржуа не было грехом.

Вопрос в том, стала ли Голландия хуже по духу из-за того, что была очень буржуазной. В ненавидящей город, отвергающей торговлю риторике некоторых представителей христианства и аристократии, а сегодня - более или менее всех клерикалов, Голландия была бы полностью развращена богатством, заработанным на джине, пряностях, сельди и государственных облигациях. Она была бы "буржуазной" в худшем современном смысле этого слова. Была ли такая Голландия менее этична, чем ее средневековая сущность, или менее этична, чем современные ей общества с преобладанием аристократии, такие как Англия или Франция?

Что касается XVI и особенно XVII веков, а также независимого севера, а не юга Низких стран, удерживаемого Испанией, то я мог бы сослаться на книгу искусствоведа Саймона Шамы "Причинение богатства", в которой утверждается, что "северные, осушаемые польдерами голландцы боялись буквально утонуть", "в нищете и ужасе", что "было в точности уравновешено их страхом утонуть в роскоши и грехе. . различение правильных и неправильных способов наживания состояния, а также концепция богатства как управления им"⁸ Более полная история начинается раньше, на юге Низких стран, на суше. Изучавший голландскую литературу Герман Плей утверждает, что "добродетели, связанные [в XVI веке] с капитализмом и Реформацией, не были новыми... [но] уже более двух столетий задавали тон в Брабанте и Фландрии", расположенных к югу от собственно Голландии и Зеландии.⁹ Он изучал подъем городской литературы на юге Низких стран в 1350-1550 гг. Эта литература "играла активную роль в формировании, защите и распространении того, что стало называться добродетелями среднего класса, которые вращались вокруг ... практичности и утилитаризма". Эта добродетель была тем, что я и добродетельно-этическая традиция называем благоразумием - голландскоязычные жители Низких стран также называли ее благоразумием французского происхождения, используя романское слово, поскольку (как ни странно) германские языки всегда не имели точной параллели.¹⁰

Среди торговцев и мещан были жители Арраса, Брюсселя, Лувена, Антверпена, Гента, Брюгге. Все они, за исключением Арраса (Франция), сейчас находятся в Бельгии. Южные лоулендеры использовали существующие модели для создания буржуазной сказки: как замечает Плейдж, "рыцарь мог, по сути, восприниматься как начинающий предприниматель".Так, "Heinric en Margriete van Limborch", роман XIII века о рыцарях и их дамах, о котором я уже упоминал, был напечатан в 1516 году для южнонидерландской буржуазии с такими коммерческими поправками, как указание Хайнрику после получения рыцарского звания "щедро платить во время путешествия", как это было принято у пыльных купцов. Честь заключалась не только в рыцарских поединках, охоте и ухаживаниях оригинального текста, но и в путешествиях, и особенно теперь, в 1516 г., в честной плате купцов-читателей.¹²

Искусствовед Р.Х. Фукс отмечает, что к Золотому веку XVII века в северных Нидерландах живопись картин была пронизана этикой. После XVI века, по мере удешевления печати, кальвинистские и буржуазные нидерландцы охотно покупали "эмблемы" - светские гравюры, иллюстрирующие пословицы с этическим, а иногда и антиэтическим смыслом. Фукс демонстрирует пример 1624 г., на котором изображена мать, вытирающая попку своему ребенку: Dit lijf, wat ist, als stanck en mest? "Эта жизнь, что это такое, если [не] вонь и дерьмо?". Подобные вещи особенно распространены в начале XVII века, когда, казалось бы, голландская живопись еще не отделилась от письменных текстов (что активно доказывает другой искусствовед, Светлана Алперс, выступая против "иконологического" прочтения, которое я собираюсь здесь реализовать¹³).

Такая картина, как "Ваза с цветами" (1620) Босхаэрта, на современный взгляд выглядит просто букетом, который, скажем, импрессионист мог бы написать с натуры, хотя он был написан в Голландии в XVII веке с гораздо большим вниманием к деталям поверхности, чем считали нужным импрессионисты. Но при обучении можно заметить - как заметил бы буржуазный покупатель и без обучения, поскольку за своим домом на канале он разводил собственный сад, - что разные цветы распускаются в разное время года. Поэтому букет с ботанической точки зрения невозможен.¹⁴ Происходит нечто иное. Иконологи среди искусствоведов склоняются к теологической интерпретации: "Всякой вещи свое время, ... Время рождаться и время умирать; время сеять, и время срывать посаженное" (Екклесиаст 3:1-2). "В принципе, - пишет Фукс, - в этом смысл каждого [голландского] натюрморта, написанного в XVII или первой половине XVIII в."¹⁵.

Я сказал, что у точки зрения Фукса (и многих других исследователей этого вопроса, например, Э. де Йонга, чья работа является основополагающей) есть противники. Например, Эрик Слюйтер присоединяется к скептицизму Светланы Алперс. Он обращает внимание на стихотворение голландского политика и популярного поэта Якоба "Отца" Кота (1577-1660 гг.) 1637 г., в котором живописцы изображены как люди наживные и практичные, а значит, предположительно не заинтересованные в проповеди (хотя можно ответить, что среди религиозной буржуазии можно нажиться, продавая ей морализирующие картины, как в Голливуде продают морализирующие фильмы). Он подробно анализирует одну из немногих современных работ по этому вопросу, написанную в 1642 г. неким Филипсом Анхелем, который читал лекции лейденским живописцам. Вывод, к которому приходит Слюйтер, таков: "В текстах по искусству живописи этого периода трудно найти что-либо, что указывало бы на то, что дидактизм был важной целью"¹⁶ Аргумент скептиков, иными словами, состоит в том, что тайные смыслы, если их не видит современник, могут и не быть таковыми на самом деле. Иногда сигара - это просто сигара.

Справедливое замечание. Целью живописи не было бы, как считают иконологические критики, tot lering en vermaak, "учить и радовать" - цель, отраженная в путеводителях по музеям в наши дни - это из гуманизма эпохи Возрождения, восходящего к классической риторике и Цицерону, два из которых - docere et delectare (третий - movere, побуждать к политическому или этическому действию).¹⁷ По крайней мере, целью не было бы этическое обучение, радование и движение. Возможно, как утверждает Алперс, она была в основном научной, показывающей людям, как видеть.

Но даже Алперс и Слюйтер не стали бы отрицать, что натюрморт с груженым столом, на котором лежат конх, книга, полуочищенный лимон, полуиспользованная свеча, ваза, лежащая на боку, и (в более явных вариантах) череп, обозначающий все работы, которые делаются под солнцем, как, например, картина Стеенвейка около 1640 г., озаглавленная просто "Ванитас", - это известный жанр, который можно читать как пословицу. Натюрморт Питера Клаэса 1625/1630 гг. в Художественном институте Чикаго наполнен символами заморской торговли Голландии - оливами, бельем, сахаром, лимонами - с той же целью. Все - суета и томление духа, говорит проповедник. И в самом деле, не так уж важно, знали ли голландские художники, что творят этические сказки, или нет, лишь бы их зрители воспринимали их именно так. Такая точка зрения схожа с позицией "новой" литературной критики 1940-1950-х годов. Стихотворение или картина могут иметь этический эффект или любой другой художественный эффект, не будучи самосознательно введенными поэтом или художником.

Фукс и его традиция убеждают таких сторонних наблюдателей, как я, лучше, чем скептиков. Вспомним условности живописного "реализма". Мы, невежды в истории искусства, склонны рассматривать реализм как простой вопрос о том, есть ли у людей на картине "настоящие" тела (хотя они изображены на плоском холсте, красками: хм) или вместо них полутела рыб или лошадей, или крылья, приделанные для полета ("фантазия"); можно ли различить реальные предметы, очевидно, из этого мира (опять же, по общему признанию, написанные на этой плоскости), или нет ("абстракция"). Если это просто реализм, то, согласно наивной теории, никакой этической нагрузки в картинах нет. Это просто красивые и довольно точные изображения окружающего нас мира. Как хорошо, и как реально. И как, казалось бы, неважно для этической истории первого крупного буржуазного общества в Европе.

Напротив, Фукс отмечает, что то, что он называет "метафорическим реализмом", было обычным способом живописи раннего Золотого века, показывая (едва ли) возможные фигуры или пейзажи, которые, тем не менее, настойчиво отсылают к другой сфере, особенно притчевой, по крайней мере, с заявленной этической целью. То же самое можно сказать и о французском и британском реализме в живописи начала и середины XIX века, например, о "Работе" Форда Мэддокса Брауна (1852-1863 гг., в двух вариантах) или о том, что во Франции слегка сумасшедший художник Гюстав Курбе называл "реальными аллегориями". Историк искусства Ричард Бреттелл отмечает, что Курбе, а затем и более опытный Мане, отбросили академические условности мифологии в пользу очевидно современных сцен, но тем не менее создали картины, "наполненные живописным, моральным, религиозным и политическим смыслом".

Двумя столетиями раньше голландские пионеры метафорического реализма, или "реальных" аллегорий, изображали в этических целях веселую сцену беспорядочной домашней жизни, как, например, на картине Яна Стеена (около 1663 г.) "В роскоши берегись" (само выражение: In weelde siet toe).¹⁹ Такая сцена стала пословицей. До сих пор "хозяйство Яна Стина" в переводе с голландского означает неуправляемое хозяйство. Картина изобилует реалистическими метафорами. Даже нетренированный и не голландский глаз может их заметить: пока главная мать спит, обезьяна останавливает часы, ребенок курит трубку, собака лакомится пирогом, половинка очищенного лимона и кастрюля на боку свидетельствуют о тщете человеческой жизни, женщина в центре картины с глубоким декольте шлюхи нагло смотрит на нас, Женщина в центре картины с глубоким декольте шлюхи нагло смотрит на нас, держа свой полный бокал вина у промежности мужчины, которого ругают монахиня и мужчина, одетый как религиозный консерватор, а свинья "украла патрубок винной бочки" (еще одна буквальная пословица, поясняет Фукс, означающая, что домашнее хозяйство вышло из-под контроля).

Золотой век Голландии, иными словами, хотя и был основательно буржуазным, но этически призрачным. Масляная живопись в Голландии XVII века была подобна пьесам в шекспировском Лондоне, или книгам проповедей в XVIII-XIX веках, или европейскому роману до модернизма, или романам в стиле pulp в начале XX века, или фильмам в кинодворцах 1930-х годов, или телевидению в XX веке, или рок-музыке и музыке графств, или женской романтической фантастике, или мужской научно-фантастической, юридической или шпионской литературе вплоть до наших дней. Все они были чрезвычайно популярными видами искусства, в которых люди размышляли о своих этических ценностях.²⁰ Несмотря на притяжение мамоны - а может быть, и благодаря ему, как мы, живущие в буржуазную эпоху, чувствуем его и сопротивляемся ему, - голландцы говорили об этике днем и ночью.

Эта эпоха все еще была верой, причем гораздо большей, чем Средневековье. Обычные европейцы в Средние века почти не были христианами. Люди 1300 г., которые могли причащаться раз в год, а то и чаще, были менее религиозны, чем их духовно возбужденные потомки в XVI в., в эпоху Реформации, как, например, в герифордской Голландии, к которой примешивались новые набожные католики и иудеи. Поэтому трансцендентное постоянно прорывается в голландское искусство. Интенсивное сопереживание Рембрандта своим сюжетам, столь непохожее на холодное, хотя и завораживающее наблюдение, скажем, Вермеера, придает многочисленным религиозным картинам Рембрандта более чем обычное благочестие. Вспоминаются священные параллели в английской поэзии XVII века, особенно у англиканских священников, таких как Джон Донн и Джордж Герберт, или у пуритан, таких как Джон Мильтон. "Сладкий день, такой прохладный, такой спокойный, такой яркий" Герберта (1633 г.) заканчивается словами: "Только милая и добродетельная душа, / Как выдержанная древесина, никогда не сдается; / Но хотя весь мир превратится в уголь, / Тогда главным образом живет". Литературные англичане и живописные голландцы, стремящиеся к Богу, достигают апогея серьезности примерно в середине XVII века. Поэзия и живопись в течение полутора веков возрождения веры после 1517 года не были простым развлечением (delectare). Она занималась буквально смертельно серьезной работой: учила и двигала (docere et movee), обосновывая, конечно, пути Бога к человеку, но также, как заметил историк предыдущего поколения Хью Тревор-Ропер, занималась политикой (regere). А.Т. ван Деурсен снова приводит в пример Кота, который начинал как поэт эмблематических гравюр и "хотел наставлять своих читателей через моральные уроки. ... . . Тем, кто желал чего-то более эротически окрашенного, пришлось бы выучить итальянский язык" - или купить итальянскую или южнонидерландскую картину.²¹ Ничто не означает только то, что кажется. Все в стихотворении или картине указывает на мораль.

К концу XVII в. вся эта серьезность рушится в циничную усталость как в Англии, так и в Голландии, подобно тому, как примерно в декабре 1910 г. рушится высокая оценка серьезности, характерная для викторианцев.²² Городская реакция следует, скажем, у английского поэта Джона Драйдена и у голландских художников конца Золотого века, как после 1910 г. у Паунда, Пикассо, а затем у Чарли "Берда" Паркера.Схама отмечает, что примерно после 1660 года голландские художники переходят от религиозных или морализаторских аллегорий к "делам повседневной жизни"²⁴ Столетие спустя ключи к морализаторству начала XVII века как в поэзии, так и в живописи были утеряны. Точно так же литературные критики-романтики конца XVIII века в Англии не имели представления о Джоне Мильтоне, поскольку отбросили строгую кальвинистскую теологию, на которой строилась его поэзия. Мильтон был неправильно понят даже таким духовным читателем, как Уильям Блейк, который, например, вообразил, что героем "Потерянного рая" является Сатана. Романтические Самсоны к тому времени раздвинули два столпа, о которых говорил ван Деурсен, - христианство и языческую литературу. Этическое здание рухнуло.

Даже голландские критики XVIII века, глядя на свою национальную живопись, теряли ключи к эмблеме (опять же признавая, что скептики, такие как Алперс и Слюйтер, считают, что никаких ключей терять было нельзя). У иностранцев вообще не было шансов. Герард Терборх, например, написал в разгар "золотого века", около 1654-1655 годов, сцену в публичном доме, где молодой человек торгуется монетой за шлюху, ее платье из любовно переданного атласа и повернутую к зрителю спиной. Проститутка, стоящая лицом к зрителю, занимается своими делами. А на столе стоит натюрморт "Ванитас". Сцена была обычной - Вермеер сделал одну, например, две, если включить в них "Офицера и смеющуюся девушку", написанную около 1657 года в другом расположении, подобно картине 1625 года ван Хонтхорста, названной им "Проститутка" (на ней предлагается лютня: люит в голландском языке, поясняет Фукс, может означать как музыкальный инструмент, так и вагину). Однако к 1809 году в "Избирательном сродстве" Гете интерпретирует картину Терборха как сцену, где отец (то есть Иоанн) наставляет свою дочь (шлюху), а мать (сводница) скромно отводит глаза.²⁵ Гете не стоит винить. Гравёр XVIII века переименовал работу в "Отцовское наставление" и зачеркнул монету в руке заказчика. Точно так же Гете, в стиле Блейка, неправильно понял мильтоновского Сатану как романтического героя, да и Гамлета как такого же героя. Здесь налицо смена чувств, отход от "реалистического", сексуально откровенного, но трезво буржуазного отношения к миру, все еще ярко освещенному христианством.

Сами художники, как и критики, ошиблись в выборе этических ключей. Фукс показывает, что метафорический реализм Золотого века уступает в середине XIX века место живописному реализму, то есть реализму не души - вспомните, как цветы в разное время срывают то, что посажено, - а глаза. Или механизированного глаза. Камера-обскура, как выяснилось совсем недавно, играла большую роль в живописи начиная с эпохи Возрождения. Когда была изобретена фотография, художники массово последовали ее примеру. Подобно моментальному снимку (хотя пройдет еще некоторое время, прежде чем фотохимикаты станут достаточно быстрыми, чтобы действительно сделать моментальный снимок), объекты просто оказываются в кадре, как на шедевре Гюстава Кайлеботта, хранящемся в Художественном институте, "Парижская улица, дождливый день" (1877 г.). Буржуазные прохожие на его картине, изображающей перекресток в недавно построенных кварталах, мелькают именно в этот момент, который через мгновение бессмысленно растворится в другом мгновении. Иной уровень реальности не врывается сверху (хотя можно утверждать, что такие впечатления, как у Кайлеботта, несли свой посыл vanitas). В начале индустриального века этическая трансцендентность была отвергнута. В начале Золотого века она была страстно принята.

Голландцы не были буржуа, если понимать под этим словом (как это сегодня звучит в устах церковников) вульгарную беззаботность об этике и трансцендентном, "филистеров" Мэтью Арнольда. Это совершенно не то, что думали о себе де Бюргерье Золотого века.

Глава 36. А голландская буржуазия была добродетельной

Не была Голландия и особенно коррумпированной в своей политике. Напротив. Слово "коррупция" обычно означает "деятельность, связанная с оплатой, которая нам не нравится". Коррупция нарушает наши представления о непруденциальных добродетелях. Это несправедливое, нелюбовное, неверное поведение во имя благоразумия, то есть наживы. Это перетекание профанного в священное. Если мы не социалисты, то не считаем плату за молоко коррупцией. Но по западноевропейским меркам оплата таможеннику наличными под столом, чтобы выйти из румынского аэропорта с нетронутым фотоаппаратом, - это коррупция. Таким образом, "коррупция" - это уже модное слово, обозначающее неприятное корыстное поведение.

По крайней мере, в своей политической риторике Голландия декларировала добродетель и борьбу с коррупцией. Вряд ли это строгий критерий. Но северные, грамотные протестантские государства на берегу Северного моря были примером демократии, по крайней мере, весьма ограниченной "демократии" среди полноправных жителей городов. Голландская республика была оскорблением для окружающих ее монархий, даже более древних и менее достойных подражания мест без монархов, таких как Новгород (до 1477 г.), кантоны Швейцарии, Генуэзская республика и Светлейшая Венецианская республика. В XVI-XVII веках безвластие городов было раздражающим контрастом божественному праву королей, которое с новым теоретическим пылом формулировали испанский Филипп II, затем шотландский/английский Яков VI/I, а затем французский Людовик XIV. Будучи нацией торговцев, а также искренних христиан и крупных покупателей этически поучительного искусства, голландцы подчеркивали то, что в риторике роялистов тогда и высшего духовенства сейчас считается невозможным: добродетельную и республиканскую буржуазию.

В 1764 г. английский сатирик Чарльз Черчилль, друг изобретателя современного английского радикализма Джона Уилкса, написал поэму против всего, что ему не нравилось, выпустив, например, длинный гомофобный взрыв против "катамитов", против французской роскоши и испанского догматизма, против итальянских "душ без бодрости, тел без силы" (все это были общие места). Т.С. Элиот однажды назвал строки Черчилля "глупыми нападками". Но Черчилль делал паузы в своих нападках, чтобы высказать редкую похвалу, которую трудно прочесть как сарказм:

В Голландию, где царит вежливость,

Где сохраняется примитивная Искренность,

И делает стойку, где Свобода в своем течении

Оставила свое имя, хотя и потеряла силу.

Голландия "золотого века" к 1764 году превратилась в менее агрессивную, но все еще богатую страну. И все же:

В этой, как и в других землях, где простая торговля

Никогда не был в одежде мошенника.

Там, где Аварис никогда не смел показать свою голову,

Где, как улыбающийся херувим, Милосердие, ведомое

Разум благословляет сладкоголосый род,

А Жестокость так и не смогла найти себе места,

В Голландию за этой благотворительностью мы и отправляемся,

Который счастливо начинается и заканчивается дома.¹

Первое крупное буржуазное общество в Северной Европе было хорошо известно своей благотворительностью.

Да, но был ли этический акцент лишь показухой? Конечно, голландцы Золотого века не воплощали в жизнь свой рисованный и стихотворный проект добродетели? Конечно, буржуа тогда, как и сейчас, были просто лицемерами, комичными глупцами или злодеями среднего класса в пьесе Мольера, или, что еще хуже, в романе Бальзака, или, что еще хуже, в романе позднего Диккенса, или, что еще хуже, в фильме Пьера Паоло Пазолини или Паоло Вирци, не так ли?

Нет, похоже, что это не так. Ce n'est pas vrai. Ни в Голландии, ни в некоторых других местах. Как сказал один из рецензентов настоящего тома, "злая удача в торговле не обязательно делает людей злыми". Торговля не развратила, например, благотворительность насыщенной торговлей Голландии. "Благотворительность, кажется, очень национальна среди них", - писал в свое время Темпл.² Только квакеры в Англии заботились о своих бедняках так, как это делали жители обычного голландского города. Историк Чарльз Уилсон в 1968 году отметил, что "вряд ли Англия или какая-либо другая страна [по крайней мере, до XVIII века] могла соперничать с десятками богаделен для стариков и женщин, приютов, больниц и школ, содержавшихся за счет частных пожертвований из карманов голландского регентского сословия"³.

Но его интерпретация не дает покоя историкам. Их проблема в том, что историкам, как и всем остальным в эпоху благоразумия, начиная примерно с 1700 года, и особенно в эпоху исторического материализма 1890-1980 годов, было не по себе от риторики добродетелей. Любой акт любви, справедливости или воздержанности каждый раз должен быть переосмыслен как акт благоразумия. "Я помогаю тебе не потому, что я тебя люблю, пойми. Я помогаю тебе, чтобы ты потом помог мне". Один мой близкий и высокоэтичный друг так прокомментировал сюжет о человеке, бросившемся в горящее здание спасать незнакомца: "Да: если я сделаю это для него, он сделает это для меня". Притча о добром самаритянине сводится к корысти.

Одним из проявлений редукции является понятие Токвиля "просвещенный собственный интерес", описанное им в главе 8 первого тома "Демократии в Америке" под названием "Как американцы борются с индивидуализмом с помощью правильно понятого принципа собственного интереса". "Этот принцип, - писал он, - возможно, не позволяет людям подняться намного выше уровня человечества, но огромное количество других людей, которые опускались намного ниже этого уровня, пойманы и сдержаны им". Именно так аристократ мог бы расценить тот удивительный факт, что и буржуа, оказывается, обладают честью. Но аргумент Токвиля, хотя и вызывал всеобщее восхищение, представляет собой ложную аналогию этического поведения с экономическим обменом. Американцы, утверждает он, делают добро из корыстных побуждений. Историк политической теории Люсьен Жауме в своем исследовании о Токвиле отмечает, что более ранняя традиция, идущая от Гельвеция и Руссо, считала, что "добродетель может быть достигнута только путем объединения индивидуального интереса с общим интересом"⁴ Гельвеций и Руссо полагали, что такая общая воля возникнет в результате тайной солидарности, которая с тех пор вдохновляет левых. Токвиль пытался прояснить эту тайну с помощью более буржуазного аргумента из корысти. Однако его ясность - это самоинтерес, понятый неправильно. Такие экономисты, как Манкур Олсон (1932-1998), указывали, что ни один просто эгоистичный индивид, если это то, что нам предлагается предположить, не будет мотивирован на этическое поведение. Позднее нелиберальные теоретики и практики, которые привели бы в ужас Токвиля, осознали, что если на уровне индивидов позиционировать только благоразумие, то общая воля может быть достигнута только с помощью государственного насилия, которое они с энтузиазмом приняли.

Любой историк, который хоть немного прислушивается к мнению современных экономистов, принимает на веру благоразумную риторику мрачной науки, не вполне понимая нелогичность коллективных действий. Например, Энн Маккантс начинает свою книгу "Гражданская благотворительность в золотом веке: Orphan Care in Early Modern Amsterdam (1997) с рассуждения о том, как трудно поверить в альтруистические мотивы у таких жестких буржуа и буржуазии, как голландцы. Сострадательная мотивация перечислений от богатых к бедным, как утверждается, "маловероятна" и "не может быть ни смоделирована, ни рационально объяснена". Под "рациональным" она, видимо, подразумевает единоличное следование только денежному благоразумию. Под словом "смоделировать" она, по-видимому, имеет в виду поместить в рамки Max U, которые были бы удобны для обычного экономиста-самуэльсонианца. Сострадательные объяснения - вопреки г-ну Максу У, - пишет Маккантс, - "не следует легкомысленно отвергать как неправдоподобные". Но затем она легкомысленно отбрасывает объяснения, основанные на сострадании, поскольку неправильно понимает научный метод, хотя и так, как неправильно понимают его некоторые экономисты - альтруизм, по ее словам, обладает "небольшой предсказательной силой". Она усыновила маленького уродливого сироту Макса У., отцом которого стал экономист Пол Самуэльсон в другом здании ее Массачусетского технологического института.

"После долгой традиции рассматривать европейскую благотворительность в основном как проявление христианских ценностей, - с облегчением сообщает Маккантс, - ученые начали утверждать важность корыстных интересов"⁵ Ее собственная интерпретация Амстердамского муниципального приюта заключается в том, что это была "благотворительность для середняков", своего рода страховка от рисков капитализма.⁶ Буржуа как бы говорили себе: "Вот так, по милости Божьей, появляются наши собственные осиротевшие буржуазные дети. Поэтому давайте создадим институт защиты от этого события. Мы делаем это не потому, что это справедливо, а просто из благоразумия, из правильно понятого собственного интереса". Как выразился Гоббс, сводя все мотивы к корысти, "жалость - это воображение фикции будущего бедствия для нас самих, исходящее из ощущения чужого бедствия"⁷. Маккантс как нельзя лучше обосновывает такой строго гоббсианский взгляд на человеческие добродетели. Но с точки зрения методики добродетель благоразумия не должна вытеснять умеренность, справедливость, любовь, мужество, веру и надежду, не всегда и не на 100 процентов.

Беспокойство современных историков по поводу наличия непруденциальных добродетелей проявляется у ведущего историка Голландской республики, пишущего на английском языке, Джонатана Израэля. В одной из своих масштабных книг "Голландская республика: Its Rise and Fall" (1995 г.), посвященной "золотому веку" бедного права. В самом начале он признает, что это была "развитая система гражданской помощи бедным и благотворительных учреждений... исключительная в европейском масштабе". ... исключительная по европейским меркам"⁸ Распределение бедных по конфессиям, включая евреев (и даже в конечном итоге в XVIII веке католиков, а гораздо позже социалистов и теперь мусульман), предвосхищает так называемую "столбовую" (verzuiling) политику Нидерландов, усиленную богословом и премьер-министром Абрахамом Куйпером в конце XIX века. Каждому столпу присваивается суверенитет в своей области, а значит, и ответственность за сострадание к своим бедным. (Понятия Куйпера, к несчастью, были подхвачены африканерскими социологами и теологами, учившимися в Голландии в начале ХХ века, в качестве обоснования собственной теории апартеида).

"Но, - утверждает Израэль, - благотворительность и сострадание... не были единственными мотивами"⁹. И затем он перечисляет все благоразумные, корыстные причины заботы о бедных, игнорируя, как это делает Маккантс, проблему любого такого коллективного действия в обществе с максимальным числом людей. Его первый пункт кажется наименее правдоподобным - "трудовой потенциал сирот" стоит использовать. Сбор дуба едва ли может оплатить даже первую миску каши. Далее Израиль обращается к гражданской гордости городов и социальному престижу внутри города, который можно получить, управляя "заботливыми, ответственными и хорошо организованными" учреждениями. Многочисленные заказные картины с изображением того или иного благотворительного совета управляющих, десятки которых висят сейчас в обновленном Рейксмузеуме в Амстердаме, свидетельствуют о том, что в золотой век северных Нидерландов гордость и престиж считались достойными приобретения. Но трудно понять, как можно отличить такое вознаграждение тщеславия от самой добродетели благотворительности, во всяком случае, если мы хотим ограничить нашу историческую науку в позитивистском стиле "предсказательной силой". Если забота не ценится обществом, то ее проявление в хорошо организованных институтах не принесет социального престижа. Тогда забота - это вопрос нравов, а не институтов. Для обозначения высокой ценности заботы у нас сегодня есть слово: "благотворительность".

"В основе же, - продолжает Израэль, - и теперь мы подходим к пруденциальной аксиоме, - предполагаемые акты благотворительности были "довольно эффективными инструментами социального контроля", поддерживая достойных бедняков (то есть, скажем, наших голландских реформатских бедняков в Роттердаме). Или, как выразился Зиммель в 1908 г., мы оказываем благотворительность, "чтобы бедные не стали активными и опасными врагами общества".¹⁰ Эта политика, по словам Израэля и Зиммеля, сводилась к подкупу бедных, чтобы они вели себя хорошо, в стиле Бисмарка, придумавшего современное социальное государство.¹¹ Историк Пол Лэнгфорд делает аналогичное утверждение о расцвете благотворительности в Англии. Больницы и дома для подкидышей XVIII века были "построены на фундаменте буржуазных чувств, смешанных с твердым корыстным интересом".¹² Простое благоразумие, видите ли, таинственным образом преодолевает стимулы к халяве, с которыми сталкивается такой классовый интерес. "Благотворительные" представители голландской и английской буржуазии, правильно понятые, на самом деле вовсе не были благотворительными. Они были просто хитрыми, негодяями.

Подобные аргументы, как мне кажется, не убедят, если только человек с самого начала не будет настроен на поиск профанной, а не священной причины для каждого акта благотворительности на 100 процентов. Когда материалистический/функционалистский аргумент приводится в исторических работах, он, как правило, не подкрепляется аргументами и доказательствами, причем в той области интеллекта, которая гордится тем, что предоставляет аргументы и доказательства. Бисмарк же, напротив, неоднократно и в обстоятельствах, когда прусская и германская имперская политика того времени делала это правдоподобно действенным и когда он мог своими силами добиться намеченного результата, говорил, что он сделал страхование по старости полностью национальным, чтобы приобщить опасный класс к идее монархии.¹³ Маккантс действительно предлагает немного аргументов и доказательств для своей герменевтики подозрений, но именно это и делает ее книгу необычной. Большинство историков, таких как Израэль и Лэнгфорд, выдвигая подобную точку зрения, этого не делают. Отсутствие фактической аргументации свидетельствует о том, что подозрение привносится в историю извне.

Никто, даже такие прекрасные историки, как Израэль, Лэнгфорд и Маккантс, не объясняет, каким именно образом "социальный контроль" или "корысть" должны были стать результатом раздачи больших сумм денег бедным. Иногда это срабатывало. Например, мы, американцы, неоднократно пытались предотвратить бегство гаитян во Флориду, вторгаясь в Гаити и навязывая ее элите деньги, которые, по нашему представлению, перетекают к бедным. Мы делали это по всему периметру наших южных границ, хотя зачастую это не приводило к тем благоразумным результатам, которые обещают реалисты во внешней политике. Но ни один историк Голландии или Британии не рассказывает о том, как гражданская благотворительность могла привести к такому результату - в конце концов, это клише в исследованиях революций, что бедные восстают, когда их положение улучшается, а не когда оно ухудшается, - и не предлагает доказательств того, что циничная благотворительность была на самом деле эффективной. Достаточно смутного, строго материалистического и пруденциального подозрения, не подкрепленного ни фактами, ни логикой. Предполагается, что бремя доказательства должно лежать на людях, которые верят голландцам на слово, что они раздавали деньги бедным из благотворительных побуждений. Но почему это бремя доказательства?

Это не поддается исчислению. Возникает, например, вопрос, почему у других народов не было такой же щедрой системы благотворительности (как это было в некоторых разрозненных городах), если она была столь очевидно эффективным инструментом социального контроля, не требующим доказательств своей действенности со стороны историка, если она была настолько абсолютно корыстной, что любой дурак мог увидеть ее полезность. Если его полезность так очевидна для историков спустя четыре века после события, то, вероятно, современники XVIII века во Франции и Англии тоже могли ее увидеть. Лондон в 1600 году был почти так же богат, как Амстердам, и имел столько же бедняков. Но в то время он почти не оказывал благотворительной помощи. В Шотландии также не было никаких способов борьбы с безработными, кроме избиений, и не думали разрабатывать для них продуманные меры по выживанию в зимнее время.

В Нидерландах, начиная с XVI века, напротив, поразительно широко были распространены акты любви, справедливости и, да, благоразумия. Правда, отдельные случаи проявления любви и справедливости, а также политической воли к обузданию бесхозяйственных людей зафиксированы в Англии и были упорядочены елизаветинским законом о бедных. И все же Израэль заканчивает свое рассуждение тем, что в 1616 г. около 20% населения Амстердама "получали благотворительную помощь" либо от самого города, либо от религиозных или гильдейских фондов.¹⁴ Эта цифра не означает, что бедняки получали все свои доходы от благотворительности, просто пятая часть населения города получала что-то, возможно, добавку в холодное и безработное время года. Ян де Врис и Ад ван дер Вауде, более сведущие в статистике, чем Израиль, называют более низкую цифру: "В Амстердаме от 10 до 12% всех домохозяйств получали хотя бы временную поддержку в зимние месяцы". Эта цифра сравнительно высока, хотя, повторюсь, и дублируется в некоторых других частях Европы (и вообще в мусульманских странах, соблюдающих закят), но нигде не имеет таких масштабов, как в Объединенных Нидерландах, и является низкой лишь по меркам современного североевропейского государства всеобщего благосостояния. Де Врис и Ван дер Вауде отмечают, что "именно стабильность благотворительных расходов ... отличает голландскую практику от практики других стран, где большая часть финансирования ... вызывалась чрезвычайными обстоятельствами"¹⁵.

В небольших городах Низких стран общественная благотворительность к Золотому веку стала старой привычкой. Джеффри Паркер отмечает, что к 1540-м годам во Фландрии седьмая часть населения Гента получала помощь для бедных, пятая часть - в Ипре, четверть - в Брюгге.¹⁶ Цинично-благоразумные объяснения такой любящей справедливости кажутся жесткими только в том случае, если считать, что благоразумие - это жестко, всегда, а любовь - это мягко, всегда, и почему-то вам как историку хочется, чтобы вас считали жестким, всегда. Благотворительность не была мелочью. Она была необычна для европейского контекста, и ее трудно рассматривать только как благоразумие. Возможно, это не духовная любовь, не истинная агапе. Но это и не благоразумие, прикрывающееся сладкими словами, не просто замаскированная жадность.

Нидерланды были прежде всего европейской границей либерализма. Джон Локк, окончательно опубликованный в 1680-х годах, во многом стал кульминацией голландского теоретизирования и, более того, голландской практики. Он провел пять лет страшного изгнания в Голландии, а затем вернулся в Англию вместе с голландским статхаудером Виллемом, теперь уже английским королем. В Амстердаме, Утрехте и Роттердаме Локк впитал в себя результаты либеральной мысли и практики этой страны от Эразма, Эпископиуса и де Ла Корта до Бейля. Он прожил два года в Роттердаме у английского торговца-квакера Бенджамина Фурли и был дружен с богословом-арминианином Филипом ван Лимборхом. Оба они представляли либеральную сторону мнений сравнительно терпимой Голландии 1680-х годов.¹⁷ Публикации Локка начались там и тогда же стали выходить в свет (хотя многие из них были подготовлены гораздо раньше). Знаменитое первое сочинение о веротерпимости (1689 г.) было опубликовано сначала для ван Лимборха в Гауде. А чуть позже третий граф Шафтсбери, тоже теоретик и этик вигов и, как я уже отмечал, ученик Локка, нашел Нидерланды столь же благоприятными.

В Соединенных провинциях широкий и старый эразмовский гуманизм был реален, устойчив и добродетелен вплоть до наших дней. Широкоцерковные взгляды Эразма стали постоянной, хотя и не всегда доминирующей чертой интеллектуальной жизни Нидерландов до прихода реформатского протестантизма, и они пережили его эксцессы. Напротив, в безлюдной Шотландии, отмечает Хёйзинга, кальвинизм в середине XVI в. спустился на землю в виде полуторавековой ночи ортодоксии, после чего в начале XVIII в. наступил интеллектуальный рассвет.¹⁸ В голландских спорах XVII в. "шотландский" был словом, обозначающим неэтичную и саморазрушительную нетерпимость.¹⁹ В своей голландской версии кальвинизм "сдерживался, - пишет Чарльз Уилсон, - осторожным эразмианским упрямством правящего купеческого класса. Свобода мысли, в замечательной степени, была сохранена. Европа... будет в неисчислимом долгу перед эразмианской традицией и перед господствующим классом Голландской республики, благодаря усилиям которого она была защищена"²⁰.

Все это, конечно, не было грубым эгоизмом в том смысле, в каком хотелось бы историческим материалистам. Уилсон начинает свое восхваление "эразмианского направления, веры в разум и рациональные аргументы как средство морального совершенствования и образ жизни" с цитаты Хейзинги о таких качествах, как "истинно голландские"²¹. То, что подобные мнения являются старыми и либеральными, не означает, согласно строгой логике, что они ошибочны. Злорадный цинизм в отношении столь благородных тем истории уместен не всегда и не во всех случаях. Цинизм обычно проистекает из того, что в академических кругах считается, что упоминание таких трансценденталий, как Бог или Честь, неблаговидно и ненаучно, несмотря на гигантское количество доказательств того, что вера в трансценденталии движет людьми - например, трансценденталия научной истории или политически ангажированной истории движет самыми циничными историками. Голландские статхаудеры, регенты, поэты и интеллектуалы действовали и писали из корыстных побуждений, иногда, как известно Отцу Небесному. Но они также действовали и писали во имя веры, надежды, любви, воздержанности, справедливости и мужества. Это знает и Онзе Вейдер из Хемеля.

Глава 37. Например, Голландия была толерантна не только из соображений благоразумия

Исключительная голландская добродетель - веротерпимость, появившаяся в XVI веке и получившая широкое распространение в теориях Гроция, Уйтенбогаэрта, Фийна и особенно Симона Епископа в 1610-1620-х годах, - также не была делом исключительно благоразумия. Голландцы перестали сжигать еретиков и ведьм в 1590-х годах, что по европейским меркам было рано. Последнее сожжение голландской ведьмы произошло в 1595 году в Утрехте, и от этой забавы большая часть Европы - и Массачусетс в том числе - не отказалась еще столетие. С 1400 по 1800 год в Европе погибло около сорока тысяч ведьм.¹ В лихорадочные 1620-е годы ежегодно сжигались сотни немецких ведьм. В 1697 г. в Шотландии девятнадцатилетний Томас Эйкенхед, студент Эдинбургского университета, был судим и повешен за богохульство, за отрицание божественности Христа - по словам одного из свидетелей, это было частью юношеских дерзких высказываний. Это событие стало последним "ура" тех, кого Артур Герман называет аятоллами шотландской кирки.² После этого аятоллы постепенно были оттеснены в оборону.

Напротив, за 120 лет до казни Эйкенхеда тринадцатая статья Утрехтской унии в новых Объединенных Нидерландах гласила, что "каждый человек должен оставаться свободным в своей религии" и что (хотя и с соблюдением соответствующей конфиденциальности, поскольку религия все еще оставалась делом государства) "никто не должен подвергаться расследованию или преследованию из-за своей религии"³. В 1579 г. это было шокирующее утверждение. Нельзя было ожидать, что оно будет выполняться буквально, и оно не выполнялось. Но по общепризнанным низким христианским стандартам того времени голландцы и тогда, и позже были поразительно терпимы. Только современные поляки и трансильванцы сравнялись с ними, да еще мусульмане.

В Голландии до конца XVII в. нельзя было говорить о полной "веротерпимости". Очевидным пробным камнем был иудаизм, хотя к католицизму, как к религии врага Испании или иногда врага Франции, в Голландии обычно относились более враждебно. Тот же Гроций (который не был либералом XXI века) советовал отказаться от либерального отношения к евреям. Но Генеральные штаты в 1619 г., вопреки его совету, решили, что каждый голландский город должен сам решать, как к ним относиться, и при этом запретили какому-либо городу настаивать на том, чтобы евреи носили особую одежду. Никаких желтых звезд Давида. Правда, только в 1657 г. голландские евреи стали фактическими полноправными подданными Республики. Но по сравнению с их положением вплоть до XIX века в Германии или Англии, не говоря уже об Испании и Португалии, голландские евреи были исключительно свободны. В 1616 г. раввин Узиэль (в последнее время из Феса в Марокко) с благодарностью отмечал, что евреи "мирно живут в Амстердаме", где "каждый может следовать своей вере", хотя и "не может открыто показывать, что он другой веры, чем жители города"⁴ Это формула плавильного котла - запрет на ношение специальной одежды, подобный тому, что в 2003 г. яростно секулярная Франция подтвердила в отношении головных платков для мусульманских школьниц. Евреи Голландии XVII в. не подвергались ночному запиранию в гетто, как, например, в Венеции или Франкфурте-на-Майне того времени; не подвергались экспроприациям и изгнаниям, как в 1290 г. в Англии - Англии, которая, как полагали англичане, плохо знавшие другие страны, является рассадником всех свободных институтов. В Англии практикующие евреи (под "практикующими" подразумеваются Давид Рикардо и Бенджамин Дизраэли) были полностью эмансипированы для работы в парламенте только в 1861 году.

Самый ранний случай веротерпимости произошел в венгерской Трансильвании, где в 1568 г. в городе Торда сейм объявил, что "никому не разрешается угрожать тюрьмой или изгнанием за учение, потому что вера - дар Божий"⁵ Этот закон мог бы распространяться даже на унитариев, таких как Томас Эйкенхед из Эдинбурга или, втайне, Исаак Ньютон из Кембриджа, если бы им посчастливилось жить в Трансильвании. В Великобритании до принятия в 1813 г. закона о доктрине Троицы унитарии подвергались дискриминации, а на ранних этапах их вешали. Диармайд Маккалох объясняет веротерпимость трансильванцев тем, что князья хотели смягчить разнообразие вероисповеданий своей знати. Это был политический компромисс, аналогичный усилиям Анри IV во Франции того времени. Действительно, сама Франция до 1685 г. и отмены Нантского эдикта, отмечает Мак-Каллок, "представляла собой наиболее масштабный пример религиозного плюрализма в Западной Европе", хотя к концу XVII в. французы "создали одну из самых впечатляющих контрреформаций в Европе"⁶.

Примерно в те же сроки это произошло и в Польше. Поляки уже в 1573 г., через пять лет после Торды и за шесть лет до Утрехтского договора, провозгласили свободу вероисповедания в Варшавской конфедерации и навязали последующим королям так называемые Генрикские статьи, поддерживающие ее. Польская декларация была характерна для эразмианского направления в ней, в отличие от толерантных голландцев. Сейм - собрание, избираемое поразительно многочисленными "шляхтичами" в Польше (szlachta, 10% населения, самурайский стиль), - провозгласил: "В то время как в нашем Содружестве существуют немалые разногласия в вопросах христианской веры [сравните Трансильванию], и чтобы не допустить возникновения из этого вредных разногласий, как мы видим, что происходит в других королевствах [во Франции в день св. Варфоломея, а кандидатом на пост короля Польши был брат того самого французского короля, который поощрял эту резню], мы клянемся друг другу... что будем хранить мир между нами"⁷ И они так и сделали. Эразм задолго до этого писал архиепископу Кентерберийскому, что "Польша - моя". В Польше, например, евреи находились под защитой закона с XIII века.

Так было и в Польше - вплоть до XVII века, "потопа", как называют его поляки. Король Сигизмунд II Август (правил в Польше в 1548-1572 гг.) заявил, что хочет быть "королем народа, а не его совести"⁸ "Когда в 1556 г. перестраивали башню краковской ратуши, - пишет историк Адам Замойский, - в кирпичную кладку был вмурован экземпляр Нового Завета Эразма" как свидетельство либеральных ценностей в Польше XVI века.Но, продолжает Замойский, "при ремонте той же башни в 1611 г. книга была заменена на католический Новый Завет. . . . Одно представление о жизни было заменено другим. . . . Дух исследования", проявившийся, например, в Миколае Копернике (1473-1543), немецкоязычном поляке, известном в Европе как Коперник, был заменен "духом благочестия". . . . Если Эразм был маяком для всех мыслящих поляков 1550-х годов, то иезуиты стали наставниками их внуков".

На самом деле все не так просто. Иезуиты вначале были проводниками интеллектуального прогресса, привлекая унитарианских аристократов в Польше благодаря превосходному образованию, которое предлагал их сыновьям необычайно утонченный орден. Но в 1632 г. клятва веротерпимости, данная в 1573 г., была изменена. Другие вероисповедания, такие как унитарианство, православие и иудаизм, теперь лишь "милостиво разрешались", а католицизм становился "госпожой в своем доме". Отныне, как и в современной Франции, протестанты должны были рассматриваться как иностранцы и враги нации.¹¹

"Тогда только Голландия сохранилась как убежище веротерпимости, - писал философ и историк интеллекта Стивен Тулмин, - куда унитарии и другие непопулярные секты могли отступить для защиты"¹². Рассмотрим, например, голландские события, последовавшие сразу за 23 августа того же 1632 г., когда поляки отвернулись от эразмианской веротерпимости. Фредерик Хендрик, принц Оранский - но не король, а лишь избранный "держатель" голландских городов: он был "принцем" Оранским, на юге Франции, а не Нидерландов - отнял у испанцев южную низменность и католический город Маастрихт. Однако на некоторое время он разрешил там свободное исповедание католической религии. Амстердамский поэт и драматург Вондел, голландский Шекспир, семья которого в детстве была изгнана из Антверпена за анабаптизм, к 1632 г. еще не был обращен в католичество. Но он активно поддерживал Гроция и других, еще более прогрессивных мыслителей, выступавших за веротерпимость. Так, по случаю завоевания Маастрихта он написал стихотворение, восхваляющее триумф принца и его веротерпимость в противовес кинжалу итальянского герцога Пармского на службе Филиппа II, который в том же городе за полвека до этого выпил "вкусную кровь мещан".

*

И вот голландцы снова, уже в наши дни, стали толерантными. С 1960-х годов, после длительного периода конформизма по отношению к голландской реформатской церкви, толерантность в Нидерландах переживает второй золотой век. Напротив железнодорожного вокзала в Хилверсуме, центре голландского радио и телевидения, стоит каменная глыба, установленная после Второй мировой войны и изображающая молящиеся руки, на четырех сторонах которой высечено слово на голландском, русском, испанском и английском языках: "толерантность", по-голландски verdraagzaamheid (от dragen - "терпеть", так же как "толерантность" - от латинского "терпеть", tolerare). Verdraagzaamheid - центральное слово в гражданской религии современной Голландии, подобно тому, как "равенство" (jämlikhet) - в гражданской религии Швеции или "свобода" - в гражданской религии США. То есть это не всегда происходит, но вызывает восхищение в абстрактном виде и много обсуждается.

Клерикалы Голландии вплоть до сегодняшнего дня с неприязнью реагируют на похвалу толерантности в своей стране, особенно той новой толерантности, которая выросла среди католиков после II Ватиканского собора 1962-1965 гг. и среди протестантов после поразительного падения посещаемости церквей голландской реформатской церкви. Общество, находящееся под сильным влиянием голландских реформаторов, каким до 1960-х годов были Нидерланды, не будет, например, толерантным к геям или марихуане. В 1740-1742 гг. в Нидерландах была антигомосексуальная истерия, после которой, однако, голландцы устыдились, в отличие от большинства других стран, потворствовавших жестокой гомофобии.

Голландский журналист Майкл Зееман отмечает, что антиклерикальное движение после 1960-х годов было более успешным в Нидерландах, чем где бы то ни было.¹⁴ Превращение из воцерковленного, респектабельного общества 1960 года, разделенного на "столпы" по религиозным группам и стратифицированного по классам, в современную свободолюбивую Голландию было поразительным, не в последнюю очередь для самих голландцев. На похвалы в адрес геев и атеистов голландцы отвечают неловким "Да, но [Ja, maar, говорят они] вы не знаете, насколько мы на самом деле нетерпимы". Прогрессивные голландцы сегодня сразу же переходят к стыду за богатство, за рабство, за империализм, за выдачу голландских евреев во время войны, за успешный капитализм, за трусость своей армии в Сребренице, за реакцию своих менее образованных соотечественников на мусульманских иммигрантов в 1990-е и особенно в 2000-е годы. "На самом деле мы не такие уж и толерантные", - повторяют они.

На что иностранцы, как и в XVII веке, отвечают, что голландцы, возможно, не понимают, насколько действительно не хватает веротерпимости у конкурентов. В XVII веке большинство приезжих были потрясены, а не восхищены религиозной терпимостью в Соединенных провинциях. Понятие "один король/одна религия" было еще живо и, казалось, стоило нескольких погибших еретиков - скажем, одной трети населения Германии 1618-1648 гг. Израиль отмечает, что иностранцы тогда, как и сейчас, склонны были судить о характере Нидерландов по метрополии - Амстердаму и Роттердаму, а не по менее либеральным районам.¹⁵ Но даже при таком предвзятом освещении голландцы были исключительно терпимы по меркам Европы XVII в., как и исключительно милосердны. Анри IV Французский до своего убийства в 1610 г. пытался привнести в нерешаемые религиозные вопросы мягкий скептицизм, достойный его друга Монтеня. По его мнению, гугеноты (он сам был воспитан как один из них) могли быть лояльными французами, не являясь "нацией в нации". Но последующие правители, особенно кардиналы Ришелье и Мазарин, понемногу отменяли терпимость Нантского эдикта (1598), пока он не был официально отменен, что имело катастрофические последствия для экономического развития Франции.

Можно с легкостью и цинизмом нашего времени утверждать, что некоторая терпимость, скажем, Фредерика Хендрика проистекала из простого благоразумия в политической игре, особенно в игре, которую на протяжении многих поколений так искусно вел Оранский дом. Это действительно так. Голландские стадхаудеры, такие как Фредерик Хендрик, фактически являлись выборными президентами отдельных провинций, набранными, как правило, а затем и исключительно из Huis van Oranje-Nassau. Фредерик Хендрик был статхаудером провинций Голландия, Зеландия, Утрехт, Гельдерланд и Орейссел в 1625-1647 гг. В европейской истории XVI-XVII веков уже стало клише, что религия использовалась государственными строителями, иногда поразительно цинично, как, например, когда кардинал Ришелье от имени католической французской монархии организовал тайное, а затем и открытое субсидирование шведских лютеранских армий, ведущих смертельную войну против католических Габсбургов под предлогом религиозной принадлежности. От этого голова идет кругом. В течение столетия в голландской политике доминировал вопрос о том, должны ли Нидерланды стать христианским городом на холме, как того желали радикальные кальвинисты и как, по их мнению, они добились в Женевской республике, а также в раннем Массачусетсе и в Шотландии при королях Стюартах. Консерваторы в Нидерландах выступали против терпимости к "либертинам [так ортодоксы называли либералов], арминианам [последователям либерального голландского богослова Арминия], атеистам и скрытым иезуитам"¹⁷ Против этого набожного плана насаждения ортодоксального кальвинизма принцы Оранские иногда объединялись с эразмистской и терпимой высшей буржуазией, регентами. Но в других случаях штадхаудеры поддерживали кальвинистскую ортодоксию. Часто это зависело от политических соображений. Религия, повторяем, была политикой. Например, вскоре после триумфа в Маастрихте Фредерик Хендрик счел удобным оставить своих друзей-либералов и снова встать на сторону ригористически настроенных антикатоликов. Маастрихт на какое-то время стоил мессы. А Амстердаму стоило ее подавить. Вот вам и принципиальная толерантность.

Но принцип в XVII веке обычно не был толерантным, как иногда прагматично поступали голландцы и Фредерик Хендрик. Если вы хотите настаивать на материальных, прагматических, заинтересованных причинах всего, то можно сказать, что это правда: деловые люди должны быть благоразумно терпимыми, хотя бы поверхностно, если они хотят зарабатывать на жизнь, имея дело с раздражающими иностранцами. Примером тому на протяжении веков была Венеция, другим примером на протяжении нескольких веков был Нью-Йорк - когда-то, помнится, Nieuw-Amsterdam. Первый из восставших против Испании стадхаудеров, Вильгельм Оранский, в 1578 г. отмечал, что желательно быть помягче с кальвинистами, "потому что мы [голландцы] поневоле принимаем у себя купцов... соседних королевств, которые придерживаются этой религии"."Столетие спустя Темпл, представлявший Англию во время непростого перемирия в ее собственных религиозных войнах, высоко оценил Нидерланды, где "каждый человек идет своим путем, занимается своим делом и мало интересуется чужим; что, как я полагаю, произошло благодаря столь большому скоплению людей нескольких наций, различных религий и обычаев, что не оставило ничего странного или нового"¹⁹.

Масштабы - "столь великое скопление" - рассыпались. К XVII веку только жители Амстердама владели гораздо большим количеством судов, чем жители сравнительно терпимой Венеции. К 1670 году около 40% тоннажа европейских кораблей составляли голландские суда, "общие перевозчики мира", как писал Темпл. (Этот факт сохранился: даже в наши дни значительная доля дальних грузоперевозок в Европе находится в руках голландцев; голландцы Чикаго XIX века были бригадирами, и до сих пор в Чикаго на местных грузовиках можно увидеть непропорционально много голландских имен).²⁰ Либеральный памфлетист Питер де ла Корт (из нелиберального города Лейден), как пишет Израэль, в 1669 году призывал "к терпимости к католицизму и привлечению большего числа иммигрантов разных религий. ...чтобы питать торговлю и промышленность"²¹ Подобные призывы к благоразумию звучали и в первых либеральных памфлетах 1620-х годов. Лейденцев это не интересовало.

Конкуренция между городами Нидерландов, безусловно, привела к толерантности. В наши дни всеобъемлющие законы, распространяющиеся на обширные территории, иногда снижают международную конкуренцию, как и правила ЕС из Брюсселя, стандартизирующие шоколад и сыр, что противоречит тому, что экономисты называют эффектом Тибоута, когда качественно различные юрисдикции конкурируют за счет мобильности.²² Если квалифицированный католик подвергался дискриминации в Лейдене, он мог переехать в Амстердам, что многие и сделали. В результате даже католики, имевшие навыки, которые можно было применить, бежали на реформатский север, а южный город Антверпен, находившийся под властью Испании, пришел в экономический упадок, чему немного способствовала блокада реки Шельды флотами Голландской республики, а затем в 1648 г. - пункт Маастрихтского договора.

Хорошо. Если благоразумие конкурирующих юрисдикций делает людей хорошими и в других отношениях, мы с этим согласимся. Но если рассуждать цинично, по-самуэльсоновско-марксистски, то у голландских либеральных регентов и голландских судовладельцев тоже были этические причины упорствовать в своей толерантности. Точно так же и у их более строго кальвинистских противников, так называемых контрдемонстрантов, были этические причины упорствовать в своей нетерпимости. Обе стороны отчасти руководствовались духовными мотивами. То, что люди иногда лгут о своих мотивах, или имеют благоразумные причины для своих поступков, или находятся в заблуждении, не означает, что все заявления о трансцендентных мотивах являются ошибкой, пустословием, дешевой болтовней, лицемерием или ложным сознанием. Конечно, люди отчасти руководствуются благоразумием. Но это не означает - хотя многие молодые экономисты-мужчины считают именно так, - что вся человеческая мотивация должна быть сведена к фрикономическому благоразумию, а утверждения о мотивации со стороны воздержанности, справедливости, мужества, веры, надежды, любви и их греховных противоположностей - всего лишь женская болтовня. В 1725 году епископ Сэмюэл Батлер уже жаловался на "странную (и тогда еще недавнюю) склонность многих людей объяснять все конкретные привязанности и представлять всю жизнь не чем иным, как одним непрерывным упражнением самолюбия"²³ "Это великое заблуждение книги д-ра Мандевиля". Мандевиля, - писал Адам Смит в 1759 г., - представлять каждую страсть как полностью порочную (т.е. как простое дело благоразумия и корысти), которая является таковой в любой степени и в любом направлении"²⁴ И так вплоть до марксистской, самуэльсоновской и беккерианской экономики.

В отличие от модели, основанной только на благоразумии, мы всегда знали и фиксировали со времен изобретения письменности, что внутренние добродетели, помимо благоразумия, - любовь, справедливость, воздержание и другие - являются частью мотивации взрослых. Интериоризация этических норм, выходящих за рамки выгодной карьеры, - это путь, по которому дети становятся этичными взрослыми. По выражению психологов, "внутренний локус контроля", в отличие от внешнего, - вот что характеризует зрелость и профессионализм.²⁵ "Стимулирование" звучит жестко и по-деловому, и этому неустанно учат в современных бизнес-школах, вплоть до того, что рекомендуют оценивать научность своих преподавателей по "импакт-фактору" журналов, в которых они публикуются, а не по реальному прочтению и оценке написанного ими.²⁶ Но это в лучшем случае неполное представление о человечности, которое, как правило, разлагает ее внутренний локус. Если вы даете детям четверть за выполнение домашнего задания, вы превращаете их во взрослых, которые учатся только на Max U. Если вы даете деньги профессорам за то, что они приходят на занятия или пишут очередную статью, которые являются их внутренне осознанными обязанностями как профессионалов, вы обращаетесь с ними как с дрессированными попугаями. Они могут начать вести себя как попугаи.

"Религия - это сложная вещь, - писал Тревор-Ропер, - в которой сублимируются и гармонизируются многие человеческие инстинкты [он ориентировался на секуляризм эпохи Фрейда и антропологии], и политические амбиции - лишь один из них". Когда передовой либеральный ("либертинский") голландский теоретик Симон Эпископиус писал в 1627 г., что только "свободные умы и сердца... готовы поддерживать общие интересы", то, возможно, поразительная мысль - это то, во что он действительно верил и ради чего, вопреки своим благоразумным интересам, был готов рисковать жизнью.²⁷ Возможно, в том смысле, как выражается Амартия Сен, Эпископиус проявил "приверженность" - то, что другие с начала письменности обсуждали как добродетели, отличные от благоразумия. Иными словами, возможно, Епископом двигал не только его кошелек, но и его дух. По крайней мере, больше, чем ноль процентов.

Это очевидно. Было бы странно объяснять только материальным интересом более чем вековое безумие религиозной политики в Низких странах после нищенского компромисса дворянства в 1566 году. По словам социолога религии Родни Старка, "большинство случаев религиозного несогласия вообще не имеет смысла с точки зрения чисто материальных причин; они становятся понятными, только если мы предположим, что людям было не все равно"²⁸ В начале и середине ХХ века риторика прогрессивных и в значительной степени консервативных исторических работ, как я уже отмечал, всегда стремилась переделать священное в профанное и за каждым исповедуемым чувством видеть классовые и экономические мотивы. Так, Чарльз Бирд "Экономическая интерпретация Конституции" (1913 г.), Жорж Лефевр "Quatre-vingt neuf" ("Пришествие Французской революции", 1939 г.) или Кристофер Хилл "Английская революция 1640 года" (1940 г.). Это была реакция против националистической традиции романтического написания истории, такой, как, например, книга американского историка Джона Мотли "Восхождение Голландской республики" (1855-1867 гг.). В 1890-1980 гг. даже немарксисты, такие как Тревор-Ропер, хотели с самого начала вписать количественную оценку в 100 процентов за профанное благоразумие. К только что процитированной уступке священному ("политические амбиции - лишь один из" инстинктов, сублимированных в религии) Тревор-Ропер добавил оценку, что "в политике они, естественно, наиболее сильны"²⁹ Ну, иногда. На третьей странице этого не скажешь. Нужно проверить это фактами, допустив хотя бы возможность того, что какая-то теория человеческой мотивации, кроме благоразумия, в той или иной степени сильна. Я полагаю, что Тревор-Роупер имел в виду этот пункт, когда в предисловии к практически не переработанному изданию книги в 1962 г. упомянул "некоторые ... грубые социальные уравнения, периодическое появление которых, несомненно, будет раздражать проницательного читателя" его первой книги.

Старк берется утверждать, что доктрина активного Бога не может быть причиной того, что люди становились мусульманами или протестантами или сжигали людей на костре - или шли на костер 16 октября 1555 г. в Оксфорде, заявляя: "Будьте бодры, мистер Ридли, и играйте в человека. По милости Божьей мы сегодня зажжем в Англии такую свечу, которую, я верю, никогда не потушим". Конечно, как бездоказательно утверждала материалистическая история и социология 1890-1980 годов, "в основе проповеди ереси должен был лежать экономический аргумент, более чем какие-либо догматические или религиозные дискуссии"³⁰ Конечно, писал даже теолог Г. Ричард Нибур в 1929 году, ссоры между сектами, скажем, в Голландии были фальшивыми, результатом "универсальной человеческой тенденции находить уважительные причины для желаемой практики из мотивов, совершенно независимых от настоятельных причин"³⁰."Как заявил Бакунин в 1869 г., опережая события, "никто из интересующихся историей не мог не видеть, что в основе даже самой абстрактной, самой возвышенной и идеалистической теологической и религиозной борьбы всегда лежит какой-то большой материальный интерес. Ни одна война рас, наций, государств или классов никогда не велась с какой-либо иной целью, кроме господства".³² Реплики Старка, Нет, и приводит много доказательств в пользу своей точки зрения: "Эти переводы веры в материализм контрфактичны", что в плохом смысле означает "ошибочны"³³.

Когда желание рассматривать любое поведение как мотивированное благоразумием не имеет научного смысла, как это часто бывает в случае с Голландией, ему не следует потакать. Борьба за толерантность в Нидерландах продолжалась долгое время. Израиль отмечает, что она была окончательно решена в пользу веротерпимости лишь около 1700 г., как это было тогда и в Англии (за исключением тяжелых гражданских наказаний для людей, не подчиняющихся установленной церкви Англии, и еще хуже в завоеванной Ирландии), в Шотландии (за исключением антикатолических предрассудков, оправдывающих и сейчас избиение в Глазго сторонника кельтской церкви), во Франции (за исключением в XVIII веке эпизодических показательных процессов над протестантами) и в немецкоязычных государствах (за исключением бурного роста антисемитизма).

Гипотеза о том, что европейская религиозная толерантность была лишь реакцией на эксцессы XVII века, была прямо высказана историком Гербертом Баттерфилдом, например, в его посмертном эссе "Толерантность в религии и политике" (1980): толерантность "пришла в конце концов через истощение, как духовное, так и материальное"."Но, как отмечает историк Перес Загорин, если бы толерантность действительно "не сопровождалась подлинной верой", то двухвековой труд героев Загорина - Эразма, Мора, Себастьяна Кастеллио, Дирка Курнхерта, Арминия, Гроция, Епископа, Спинозы, Роджера Уильямса, Джона Гудвина, Мильтона, Уильяма Уолвина, Локка и Бейля - не имел бы значения.Исчерпанность, однако, не помешала католической Франции уже в 1685 году отменить Нантское соглашение. Доктринальные враги гугенотов руководствовались не только благоразумием, иначе они не изгнали бы четверть миллиона лучших представителей французского ремесла и предпринимательства в Голландию, Англию, Пруссию, Америку, Ирландию и Капскую колонию. Усталость не остановила ни антикатолических бунтовщиков в Лондоне в 1780 г., ни антикатолических "ноу-ноттингов" в США в 1850-х годах, ни Ку-клукс-клана, сначала после изнурительной Гражданской войны, а затем в виде возрожденного в 1920-х годах Клана. Некоторые люди в Европе и ее ответвлениях, как протестантских, так и католических, были готовы продолжать и продолжать свои фетвы. Люди - да. В Южной Азии толпы мусульман и индусов регулярно убивают друг друга из убеждений, а не всегда из корысти. Мальчишки-хулиганы, кричавшие на чернокожих, сидевших без насилия за обеденным столом в Гринсборо (Северная Каролина) в 1960 году, руководствовались идеологией веры, а не денежным благоразумием. Дело в том, что все большее число людей, особенно в буржуазной и толерантной Голландии, уже в конце XVI века или в начале века Эразма, готовы были спорить и даже умирать за противоположность исключительности в религии - вердраагзаамхейд.

Почетный список Загорина, состоящий из четырнадцати человек, показывает, что идеи имели не меньшее значение, чем благоразумная реакция на беспорядки. Четырнадцать имен - это люди XVII-XVIII веков, которым он посвящает главы в своей книге "Как идея религиозной терпимости пришла на Запад" (2003). Шесть из четырнадцати человек были голландцами, причем француз Байль большую часть своей взрослой жизни провел в качестве профессора в Роттердаме. Таким образом, половина приходится на крошечные Нидерланды. Правда, Эпископий был изгнан в Антверпен и на несколько лет поселился во Франции, но в 1626 г. вернулся в республику. Гроций бежал из голландской тюрьмы в бочке. Я не говорил, что Нидерланды в 1620 г. были столь же толерантны, как сейчас. Я сказал, что она была более терпимой, чем другие места в Европе в то время. Первое крупное буржуазное общество было добродетельным по меркам нетерпимой Европы.

Буржуазность не является этической катастрофой.

Часть 6. Реформация, бунт, революция и чтение увеличили свободу и достоинство простых европейцев

Глава 38. Причины были локальными, временными и непредсказуемыми

Эрик Хобсбаум подытожил слова Антонио Грамши: "Основная проблема революции заключается в том, как сделать доселе подчиненный класс способным к гегемонии, поверить в себя как в потенциальный правящий класс и быть убедительным в этом для других классов".¹ Именно такая революция в убеждениях медленно происходила в северо-западной Европе с 1517 по 1789 год. Представление о том, что простолюдины и, в частности, буржуазия, нацеленная на улучшение жизни за счет торговли, могут быть способны к гегемонии, в начале XVI в. за пределами разрозненных купеческих республик считалось абсурдным. К году принятия американской Конституции и началу Французской революции это убеждение было еще радикальным, но уже готовым к опробованию. А в 1869 году анархист Бакунин, оглядываясь назад, заметил, что "буржуа XVIII века искренне верили, что, освободившись от монархического, клерикального и феодального ига, они освободят вместе с собой и весь народ. И эта наивная и искренняя вера была источником их героической смелости и всей их чудесной силы"².

Совершенно новое доверие к простолюдинам как к правителям даже в королевской Франции и Англии, и особенно к буржуазным простолюдинам, - вот что требует объяснения. Но обратите внимание: это была риторическая перемена. А человеческая риторика, будучи языком, глубоко непредсказуема. Она не является, как полагали более простодушные товарищи Хобсбаума и Грамши по Коммунистической партии, прямым рефлексом материальных стимулов и классовых интересов. Так, И.В. Сталин в работе "Марксизм и вопросы языкознания" пишет: "Базис порождает надстройку: "Базис порождает надстройку, чтобы она могла служить базису"³.

Историю можно рассматривать на трех уровнях: на уровне борющейся индивидуальной души; на уровне института - семьи, церкви, корпорации, правительства; и на уровне, наконец, всеобъемлющей, по древнему выражению, воли Бога в мире, которую Гегель называл Мировым Духом.⁴ Я сам, как верующий христианин, не презираю третью возможность (и молюсь, чтобы и вы не презирали). Если вы сомневаетесь в таких жутких вещах, считайте, что вы можете ошибаться. Но я, как и экономист-самуэльсонианец, на которого в последнее время оказали влияние австрийцы в лице Мизеса, Хайека, Кирцнера, Лавуа, Риццо, Вона, Уайта, Боттке, Будро, Клейна, Сторра и Шамли-Райта, могу в светской манере назвать всеобъемлющий уровень "спонтанным порядком", или "невидимой рукой" христианского Адама Смита, или "естественным отбором" разочарованного англиканца Чарльза Дарвина. Все они придают истории определенную форму.

Она не обязательно должна быть сформирована англиканским дизайнером, который, как я подозреваю, находится в процессе работы. Она также не обязательно должна иметь конец, цель или телос, во всяком случае, не тот, который мы, люди, можем легко распознать. Правда, авраамические религии также выступают за историю, имеющую форму и конец. В XIX веке самозваные социал-дарвинисты настаивали на том, что эволюция - это прогресс, в котором они видят триумф нынешней группы богатых людей, а также печальную отсталость неарийских рас - доктрина с известными результатами. Националисты, империалисты и коммунисты прозревали аналогичные тезисы. "История говорит нам, что расы имеют свою историю и свой telos", - говорили расисты-секуляристы, находящиеся под влиянием своих религиозных корней. (Фраза "история говорит нам, что ... " является современным аналогом фразы "Бог говорит нам, что ... ", и часто может быть переведена как "Я предлагаю бездоказательно утверждать, что ...").

Никакой цели, или легко определяемого telos, в этом случае не просматривается. Я говорю лишь о том, что на всеобъемлющем уровне человеческая история имеет форму, которую мы можем увидеть иногда в ретроспективе, форму, которую нелегко вывести из намерений отдельных людей или характера институтов. Непредвиденные последствия буржуазной свободы и достоинства создали современный мир, который к настоящему времени имеет вполне различимую форму: обогащение. В 1700 году никто рационально не планировал, приняв широкоцерковные доктрины и уважая буржуазную изобретательность, увеличить реальный национальный доход на человека в 30 или 100 раз.

Инновационное совершенствование непредсказуемо. Именно это и делает его инновационным. В противном случае это просто рутинные инвестиции, которые, конечно, хороши, но не являются, как я подробно доказывал в "Буржуазном достоинстве", мироустроительными. Рэй Крок, как мы говорим, в своих самых смелых мечтах не верил, что его маленькая франчайзинговая схема 1961 года по расширению гамбургерных братьев Макдональд, которыми он некоторое время управлял, позволит к 2010 году продать более 250 млрд. гамбургеров. Он не составил рационального плана, основанного на Max U, для достижения такой цели. Когда в 1909 году Орвилла Райта спросили, для каких целей можно использовать его маленькую машину для полета на электротяге, он ответил: "В основном для спорта. И разведка во время войны"⁵ Когда после Второй мировой войны японские производители взяли на вооружение методы статистического контроля качества У. Эдвардса Деминга, они и не подозревали, что это произведет революцию в мировом производстве. Когда Вильгельм фон Гумбольдт в 1810 г. основал Берлинский университет, он не предполагал, что изобретенный им современный исследовательский университет распространится в массы.

Иными словами, странность современного мира заключается в его абсолютной экономической непредсказуемости. По словам Нассима Николаса Талеба, Великое обогащение было событием "черного лебедя", глубоко непредсказуемым, не сводимым к распределению вероятностей с конечной дисперсией.⁶ Премодернистский мир, напротив, был в высшей степени предсказуем по своим экономическим формам. Герцоги продолжали собирать ренту, купцы - наживать скромные состояния на торговле, крестьяне - зарабатывать столько же, сколько зарабатывали их отцы, деды и прадеды, если только им не удастся немного продвинуться вперед, обманув соседа Ната, дурака, и заставив его продать Недра за меньшую сумму.

Институты консервативны. Они рутинны, предсказуемы, пригодны для того, чтобы закладывать будущее в 1700 году. Именно это, в конце концов, и делает их институтами, этими любимыми привычками сердца - по выражению Токвиля, заимствованному у Франца Либера из Бостона, - губ и закона. Бенедиктинское монашество в сельской местности жирело сотни лет, а потом францисканцы и доминиканцы из зарождающихся итальянских городов придумали другую идею. Если духовный рост, не говоря уже об экономическом, зависит от совершенствования, то этот рост, как правило, не может обращаться за вдохновением к устоявшимся институтам. Как сказал Хайек:

На самом деле желательно, чтобы правила соблюдались только в большинстве случаев, а человек мог нарушать их, когда ему кажется целесообразным подвергнуться одиозному риску. . . . Именно эта гибкость добровольных правил в области морали делает возможной постепенную эволюцию и спонтанный рост, допускающий дальнейшие модификации и усовершенствования.⁷

Улучшения требуют неповиновения, созидательного разрушения, переворачивания, переделки или перенаправления уже существующего, Стив Джобс и Билл Гейтс бросают вызов Big Blue, автомобили заменяют лошадей - не более мощный централизованный компьютер или более быстрая лошадь. Непредсказуемость характерна для основных улучшений.

Поэтому улучшение, как я уже говорил, зависит от свободы. По словам инженера и историка техники Джона Лингарда, "изобретать - значит нарушать некий статус-кво. . . . Все великие изобретательские эпохи. ...были отмечены климатом повышенной личной свободы". Он упоминает эллинистический мир Архимеда, династию Сун в Китае и, конечно, восемнадцатый век в Европе. Он мог бы упомянуть Афины пятого века или Флоренцию эпохи кватроченто. "Если мы хотим стимулировать изобретательство, - заключает Линхард, - то нам необходимо каким-то образом создать атмосферу свободы"⁸.

Например, результаты различных восстаний против иерархии - от некоторых вариантов Реформации 1517 года до некоторых вариантов Французской революции 1789 года - сделали людей смелыми. Восстания происходили и в других странах, причем нередко - и в Японии, и в Индии, и во всех других местах. Ошибочно думать, что "восточный деспотизм" обусловил полную пассивность рядовых турок или китайцев. Но в Европе, по случайным причинам, не имеющим ничего общего с глубокой европейской добродетелью, мелкие бунты против налогов Габсбургов, упрямства Стюартов и непомерности Бурбонов приводили, случалось, к полноценным революциям, к переворачиванию мира. Достаточно часто им удавалось заставить "доселе подчиненный класс, способный к гегемонии, поверить в себя как в потенциальный правящий класс и стать авторитетным в этом качестве для других классов".

Некоторые англичане 1640-х годов, например, в своей порывистой, аристократической, добуржуазной манере заходили примерно так далеко, как только можно было зайти. Выходец из джентри Джон Лилберн в книге "Свобода свободного человека в защиту свободы" (1646 г.) писал о том, что "противоестественно, неразумно, грешно, нечестиво, несправедливо, дьявольски и тиранически для любого человека, духовного или мирского, священнослужителя или мирянина, присваивать себе власть, авторитет и юрисдикцию, править, управлять или царствовать над любым родом людей в мире без их свободного согласия."⁹ Сейчас трудно понять, насколько безумно радикальными казались подобные притязания большинству европейцев в 1646 году. В 1647 г. на дебатах в Путни в рамках "Армии нового образца" полковник Томас Рейнборо заявил: "Я считаю, что самый бедный человек в Англии вовсе не связан в строгом смысле слова с тем правительством, под которое он не имел права голоса"¹⁰ Шокирующая вещь. А Рейнборо, как и Лильберн, был джентльменом, пуританским морским капитаном и армейским полковником, сыном вице-адмирала и посла. Его враг, Карл I, сам впервые употребил в печати слово "левеллер" для обозначения подобных представлений, которые в 1647 г. казались большинству англичан совершенно безумными - как презрительно охарактеризовал их один из сторонников Карла, "каждый валет должен соперничать с джентльменом, и каждый джентльмен должен быть сделан валетом"¹¹.

До XVIII и особенно XIX века подобные взгляды не преобладали, в отличие от более распространенной в то время позиции, согласно которой, как немедленно ответил Рейнборо в Путни генерал Иретон, зять Кромвеля, "ни один человек не имеет права на это [голос], у которого нет постоянного фиксированного интереса [а именно земли] в этом королевстве". На что Рейнборо возразил: "Я не нахожу в Законе Божьем ничего такого, чтобы лорд выбирал двадцать бургессов [то есть правителей городов], а [нелордский] джентльмен - только двух, или бедняк не выбирал ни одного". Через пятнадцать месяцев после Путни Карл I, обращаясь 30 января 1649 г. к старосте, лаконично изложил роялистскую версию иерархии: "Подданный и государь - это совершенно разные вещи". Отдавайте кесарю то, что принадлежит кесарю". На что Джон Мильтон ответил месяц спустя, сформулировав другое направление авраамической теологии: "Ни один знающий человек не может быть настолько глуп, чтобы отрицать, что все люди от природы рождены свободными, будучи образом и подобием самого Бога... если только не считать, что люди созданы все для [короля], а он не для них, и все они в одном теле ниже его одного, что было бы своего рода изменой достоинству человечества".¹² Достоинство.

Новым в таких утверждениях радикальных английских пуритан является идея о том, что каждый Джек должен обладать политическим, а не туманным духовным достоинством - иметь политический и экономический пирог сейчас, а не пирог в небе после смерти. Этот подход, как и у Локка, подчеркивал светские права и был характерен для XVII века. В XVIII веке Руссо привлек к этой идее всеобщее внимание европейцев. Историк Просвещения Маргарет Джейкоб пишет: "В эпоху Просвещения не было более опасного набора идей [чем "человек есть человек для того, чтобы быть человеком"]".¹³ Радикальная позиция 1640-х годов долгое время преследовала Европу. Хотя на практике в дебатах в Путнее победили консерваторы Кромвель и Айретон, выступавшие, по крайней мере, за привилегии землевладельцев, в долгосрочной перспективе веков радикалы одержали верх. Историк левеллеров Дэвид Вуттон отмечает, что "Путнейские дебаты" 1647 года были опубликованы лишь в 1890-х годах. На протяжении столетий призрак радикальной демократии постоянно оттеснялся в ад. В 1765 г. Блэкстон все еще считает очевидным, что "различие званий и почестей необходимо в каждом хорошо управляемом государстве", и это мнение до сих пор можно встретить среди консерваторов.¹⁴

У левеллеров были светские предшественники, такие как Уот Тайлер, Джон Болл и Джек Стро в 1381 году, или восстание чесальщиков шерсти во Флоренции в 1378 году, или Спартак, или эмигрировавшие евреи при Моисее, как отмечают марксистские ученые, такие как исторический социолог Миеланц.¹⁵ Но Миланц, как и светские ученые, забывает о постоянном эгалитарном радикализме Церкви Веры в противовес Церкви Власти, начиная с Отцов Пустыни III века и заканчивая Теологией Освобождения XX века.Доминиканский монах Джироламо Савонарола (1452-1498) привел Флоренцию 1494 года к радикальной демократии (в его случае в сочетании с консервативным христианством, формула, повторенная многими радикальными реформаторами, например анабаптистами), которая веками приводила в ужас европейские элиты - отвратительное "правление толпы", как они его называли, - пока не стала универсальным политическим идеалом.¹⁷

Однако в таком рассказе о восставшем народе упускается из виду то, что происходило и в среде элиты, - изменение представлений о том, что такое дворянство. В Средние века не было особой необходимости в теории дворянства. Ты был королем Сицилии или герцогиней Аквитании по праву завоевания или наследования, и все. Историк Франции Джонатан Девальд показал, что позднее люди, находящиеся на вершине Великой цепи бытия, стали пытаться оправдать свое положение: "Дворяне XVII века [во Франции] стали озабочены природой самосознания, ...и в то же время они стали сомневаться во многих этических основах своего общества. Иными словами, они стали считать изолированное "я" реальным, важным и сложным, и, соответственно, сомневаться в ценности и даже реальности социальных условностей, которые его окружали".

Наиболее яркий пример - дворянин Монтень, писавший: "Мне не столько важно, кто я для других, сколько важно, кто я для себя". "Французские дворяне, - утверждает Дьюальд, - после 1570 года или около того все больше говорили о родословной и происхождении":

Дворянская кровь в эти годы приобретала все большее значение, заслоняя собой другие правдоподобные обоснования привилегий. Монархия способствовала этому усилению оценки, проверяя генеалогию. . . . Концепции родословной (на языке XVII века - расы) ... давали возможность ... аристократии в целом понять свои отношения с остальным обществом.

И все же, отмечает Дьюальд, аристократия тем самым демонстрировала свою озабоченность своим положением - например, писала многочисленные автобиографии, что было бы бессмысленно в обществе, в котором общественная роль была тождественна личности. "Продавая высокие должности и часто вмешиваясь в вопросы собственности, [французское] государство само нарушало веру в стабильный социальный порядок и заставляло дворян тщательно думать о деньгах; в таких условиях дворяне стали рассматривать свое общество как в некотором смысле искусственное творение, а не органическую иерархию". Это был первый шаг к денатурализации Великой цепи бытия, ведущий к равенству личных прав (наряду с некоторыми плохими новостями в области социальной инженерии). Поэт и политический писатель Сара Сквайр отмечает в риторике основательницы квакерства Маргарет Фелл утверждение равенства даже между полами. Равенство никоим образом не было даровано иерархией, - гордо заявила скромная Маргарет Карлу II.²⁰ Высказывания квакеров и левеллеров были лишь самым крайним свидетельством растущего сомнения в том, что Blood Told.

Великая цепь бытия, т.е. материальные стимулы и идеологические убеждения, направленные на полное подчинение существующим институтам, делают реальный разговор невозможным или, в лучшем случае, бессмысленным. Слова не имеют значения. Мы играем отведенную нам Богом роль герцогини или трактирщицы, и для ее оправдания не нужны ни болтовня, ни устав. В "Дон Кихоте", например, как я уже отмечал, дон просто делает дело. Санчо жалуется, но безрезультатно. Комизм книги в том, что Дон неуязвим ни для разговоров, ни для риторики, ни для разума. Более поздние романы, такие как "Памела", "Шамела" или "Чувство и чувствительность", состоят из диалога, размышлений, настоящей беседы. Молл Фландерс и Крузо ведут настоящую дискуссию, настоящий внутренний диалог, принимают реальные решения. Разговор начинается примерно в 1700 году. В "Платоне", "Утопии" или "Кортеджано" было много прекрасных дискуссий среди элиты. Но не между классами. В Toyota миллион улучшений в год, большинство из которых поступает из цеха - в сто раз больше на одного рабочего, чем в General Motors, где ящик для предложений, как говорят, прикреплен к мусорной корзине.²¹

Политические революции XVII века были для большего числа людей важнее, чем, скажем, новинки науки. И действительно, успех бизнес-проектировщиков, буржуазных или аристократических, говорил людям о том, что они тоже могут что-то изменить. Даже научные. Даже церковные. Даже политические.

Глава 39. "Демократическое" церковное управление раззадорило людей

Было замечено, что каждые полтысячелетия история совершает резкие повороты - это резкая непредсказуемость духа.¹ Бог и история движутся неисповедимыми путями. Одним из таких полутысячелетних поворотов стала Реформация западной церкви. Великие повороты созидательного разрушения зависят не от институтов, которые регулярно служат тормозом прогресса - еще один хронический недостаток неоинституционалистского теоретизирования, - а от индивидуальных душ, приходящих в движение в согласии с новой волей Бога в мире. Здесь я стою; я не могу поступить иначе (слова первого редактора собрания сочинений Лютера), не потому, что я своеволен или горд, и уж тем более не потому, что я следую рутине существующего института или существующей догме, но потому, что церковь испортилась, и, чтобы повиноваться Богу, я должен попытаться очистить ее. Да будет воля Твоя, как на земле, так и на небе.

Риторика Реформации критиковала существующие религиозные институты и создавала новые, такие как радикальный анабаптизм и позднее квакерство, которые давали мужчинам и даже женщинам, таким как Маргарет Фелл, право голоса, которого лишали старые структуры. В итоге теократы - от Кальвина и Нокса до Кромвеля и Мильтона, Ришелье и Боссюэ, - выигравшие множество сражений, проиграли войну. В Англии в конце XVII в. в ответ на действия таких жестких людей кембриджские платоники и другие утверждали широкоцерковное англиканство. Через столетие она последовала за арминианством регентов Голландской республики, точно так же, как англичане 1690-х годов после столетнего упорного сопротивления решили перенять голландские экономические институты.

Всплеск протестантизма после 1517 г. действительно имел отношение ко всем этим хорошим, свежим разговорам о правах человека (а в Голландии - даже о некоторых правах женщин). Правда, сегодня антиклерикалы задыхаются, принимая религиозные взгляды за нечто иное, как за идиотское суеверие, которое, видите ли, наука отменила. Но невозможно понять XVI-XVII века - да и большинство европейских стран более позднего времени - без признания того, что речь идет о серьезных христианах.

Священство всех верующих, а за ним и индивидуализм авраамических религий в целом имели значение для зарождения странного представления о том, что пахарь имеет право говорить о государственных делах столько же, сколько и князь. Однако Мартин Лютер, потрясенный крестьянским восстанием на юге Германии в 1624-1625 годах, не был похож на радикала в политике и желал, чтобы пахари оставались при своих плугах: "Мирское царство не может стоять, если в нем нет неравенства людей, так что одни - господа, другие - подданные"²."Напротив, смелыми в политике и экономике стали не магистерская Реформация Лютера (от magister - господин) в Германии и Скандинавии, а также среди высокоцерковных англикан, а так называемая радикальная Реформация, начиная от некоторых кальвинистов и заканчивая всеми анабаптистами и квакерами, затем даже англиканами в виде методизма, и, наконец, либеральным протестантизмом и даже либеральным католицизмом, поддерживающими простых людей. Во время первой волны радикальной Реформации в Нидерландах простые люди - комбайнеры, пекари, сапожники и другие люди, не имеющие высокого положения в обществе, - ставили под сомнение, является ли причащающаяся пища телом Христа, в еретической шутке предполагали, что если Богородица святая, то и осел, на котором она едет, святой, и сравнивали ту же Царицу Небесную с местной сумасшедшей.³

После того как промышленная революция и Великое обогащение создали огромное количество легко внедряемых улучшений, таких как электричество и антибиотики, необходимость в специфически европейской модели религиозной веры отпала, как это видно из активного внедрения в последнее время проверенных торговлей улучшений в нехристианских и даже неавраамических странах, таких как Китай и Индия. Однако в XVI-XVII веках в Европе Реформация, как представляется, укрепила экономическое благосостояние на основе духовного индивидуализма, характерного для иудаизма и ислама, а также для некоторых разновидностей буддизма, индуизма и зороастризма. Иными словами, получилось так, что более полное достоинство и свобода экономических субъектов выросли из некоторых версий более полного достоинства и свободы религиозных субъектов. До 1517 года сама идея "религиозного актора" среди простых людей была чужда Церкви власти. Религия была предназначена для церковников и нескольких монахинь, а не для членов управляемой паствы. Северно-европоцентристское замечание Гегеля, сделанное им в 1822 году, до сих пор кажется примерно верным: "В этом суть Реформации: человек по самой своей природе предназначен быть свободным"⁴.

Гегель имел в виду, что люди коллективно предназначены Богом или Мировым Духом или, во всяком случае, закономерными случайностями европейской "четверки" быть свободными, а не индивидуально предопределенными. Вдохновляющей причиной экономических перемен была, по Веберу, не тревога по поводу такого предопределенного выбора. То, что заставляло людей дерзать в практике неистового совершенствования - не просто оборонительная экономия или упорный труд - было скорее участие простых людей в религиозных собраниях со слабым или отсутствующим управлением сверху. Радикальная Реформация, в отличие от более иерархичной Реформации Лютера, Цвингли или Генриха VIII, стала, иными словами, родильным домом для давно рождающейся демократической теории. В частности, радикальное протестантское управление общинами давало право на статус любому члену общины - так, например, управление по сопротивлению епископам короля у немецких пиетистов и английских методистов; управление по старейшинам у шотландских пресвитериан и моравских хуттеритов; управление по месту жительства у анабаптистов (ныне меннонитов), индепендентов (ныне конгрегационалистов) и баптистов (ныне баптистов); а через некоторое время - управление без конкретного лица, скажем, у квакеров или, наконец, у сект Нового времени. Например, методистский богослов Стэнли Хауэрвас (р. 1940), долгое время работавший профессором в Нотр-Даме, а теперь в Дьюке, называет себя "высокоцерковным меннонитом", а свою церковь - "католической по евхаристии" (то есть по мессе), но "экклезиологией свободной церкви" (экклезиология, от греческого "призывать", относится к управлению церковью; "свободная" в "свободной церкви" означает "свободная от иерархии").Джон Уэсли (1703-1791 гг.), который всю свою долгую жизнь призывал англикан к святости, а после смерти создал отдельную и неконформистскую методистскую церковь, подчеркивал (как и другие представители радикальной части Реформации) консенсус внутри общины, недипломированных проповедников, независимость от вмешательства государства, а иногда даже пацифизм и сопротивление налогам перед лицом гордых проектов государства. Все это сводится к яростному священству всех верующих.⁶

Однако и со стороны римско-католической церкви средневековая теория естественных прав, особенно среди монахов, таких как доминиканец Фома Аквинский и францисканец Уильям Оккам, обосновывала право даже на восстание против безбожной церкви власти или сотрудничающих с ней королей. Квентин Скиннер утверждает, что французские, голландские и английские теоретики политики начала XVII века были во многом обязаны схоластической традиции, в частности, ее позднему расцвету у испанских иезуитов Франсиско Суареса (1548-1617), противника теорий божественного права, и Хуана де Мариана (1536-1624), еще одного пионера либертарианства.Янсенизм XVII века во Франции, также причислявший к своим последователям Паскаля, писал французский историк этого движения, "в силу своего фундаментального индивидуализма... угрожал власти. ...угрожало авторитету государства, задуманному Людовиком XIV"⁸ В 1820-х годах реакционный журнал Le Mémorial Catholique (основанный священником и впоследствии революционным интеллектуалом Робером де Ламенне) неодобрительно описывал янсенизм как состоящий "в основном в предоставлении каждой отдельной церкви... и каждому отдельному человеку права устанавливать пределы духовного суверенитета в вопросах веры, морали и дисциплины"⁹ Боже правый. Это был радикальный протестантизм в римском обличье. Дело, однако, в том, что янсенизм, хотя и сохранился как приятное воспоминание в мыслях некоторых французов, например Токвиля, был в конце концов раздавлен папой и королем, получив смертельный удар уже в 1713 году. Политические последствия священства всех верующих долгое время были ограничены северной, протестантской Европой, а в радикальной форме - даже ее подразделениями.

Каким бы ни был их фактический долг перед схоластами, протестанты XVI в. бросили вызов монархиям и аристократиям пап и епископов, взяв за образец христианскую церковь первого и второго веков. Как Церковь веры неоднократно выступала против Церкви власти, но в ходе радикальной Реформации, наконец, добилась успеха - они хотели опустить двенадцать, а иногда и четырнадцать сотен лет церковной истории. Социолог Малкольм Х. Маккиннон, оспаривая путь, по которому Макс Вебер связал протестантизм с "капитализмом", отмечает, что "пуританский идеализм был больше озабочен экклезиологией, чем сотериологией [доктрины спасения, на которой акцентировал внимание Вебер], был озабочен "очищением" церковного управления. . . . Пуританская революция 1640-х годов... [таким образом] создала политические предпосылки современного капитализма."¹⁰ "Суть реформы, - отмечает Чарльз Тейлор, - состояла в том, чтобы создать Церковь, в которой каждый должен проявлять такую же степень личной преданности и самоотдачи, которая до сих пор была характерна для посвященной [клерикальной] элиты. . . . Чтобы осуществить эту реформу, необходимо было определить образ жизни, открытый для всех"¹¹.

В Европе епископы уже давно были светскими владыками, папы собирали армии, а церковь собирала пятую и более часть всей земельной ренты. Даже до Религиозных войн, повторяем, религия была политикой. В эпоху Реформации политические теории сместились от споров между римскими папами и императорами к спорам между правительствами и индивидуальной совестью. Историк экономики Жорди Видаль-Роберт подробно описал, как испанская инквизиция, которая с конца XV по начало XIX века провела сто тысяч судебных процессов, использовалась испанской короной для подавления внутреннего бунта, когда корона была занята внешней войной и ей требовалось быстро устранить внутреннее недовольство.¹² "Религия, по сути, - заметил Хью Тревор-Ропер в 1940 году, - была также одним из аспектов политики - внешним символом, шибболетом, под которым партии были известны. . . . Религия была не просто набором личных убеждений относительно экономики небес, но и внешним знаком социальной и политической теории"."То, что нам, светским современным людям, кажется абсурдной чрезмерностью во вмешательстве архиепископа Лауда или Оливера Кромвеля в индивидуальную совесть, утверждает он, не более и не менее абсурдно, чем вторжение в Польшу во имя Lebensraum, или вторжение в Южный Вьетнам во имя антикоммунизма, или вторжение в Ирак во имя подавления мирового терроризма, или любой другой из наиболее своеобразных современных проектов, основанных на политической теории.

Иными словами, от священства всех верующих к гражданству всех живущих и предпринимательству всех простолюдинов был сделан небольшой шаг в логике, если не сразу на практике. Тейлор отмечает по поводу неоднократных расколов протестантских церквей, что "в этой повторяющейся деятельности по основанию и пересозданию мы все чаще наблюдаем создание общих учреждений в светское время", то есть школы для либеральных революционеров.Артур Герман утверждает, что пресвитерианская кирка в Шотландии со времен Джона Нокса была "самой демократичной системой церковного управления в Европе". Герман, возможно, не помнит, что в те же 1560-1570-е годы некоторые голландцы создавали такое же церковное управление, в отличие от менее радикальных лютеран и англикан в других странах, расположенных по берегам Немецкого океана. "Никаких епископов, - заявили голландцы-герефорды, как несколькими десятилетиями ранее заявили генуэзцы, вдохновленные Кальвином, и цюрихцы, вдохновленные Цвингли. У нас будут пасторы, выбираемые старейшинами-мирянами - по-гречески "пресвитерами". В далекой и гордой Вирджинии даже англикане, являвшиеся основанной церковью колонии, фактически управляли своими делами через приходские ризницы, не особо подчиняясь официальным епископам из далекой Англии.¹⁶ Английские независимые/конгрегационалисты, которые особенно процветали в XVII веке в Новой Англии (где они составляли основанную церковь, финансируемую до 1833 года из налогов), пошли еще дальше, официально отказав региональным или национальным собраниям пресвитеров в какой-либо власти над общиной.

Иными словами, после такого знания до республиканизма в светских делах оставался лишь небольшой шаг. Как пишет Маккалох об экспериментах Цвингли в Швейцарии и ее окрестностях в 1520-х годах:

Голосование большинством голосов было новой идеей для [швейцарских] общин, которые до этого принимали решения на основе консенсуса. Этот прецедент имел огромное значение не только для реформатских церквей во всем мире, но и для формирования западной политической жизни в целом. Часто англичане самодовольно указывают на свою "мать парламентов" как на источник западных политических идеалов. При этом они забывают, что по современным меркам в их парламентской истории на протяжении большей части ее истории (например, до 1867 г.) не было ничего особенно демократичного, а синодальная, представительная форма правления в Реформатской церкви устанавливала иерархию в обществе.¹⁷

Лучше сказать: она устанавливала в церковном управлении "иерархию", отвечающую интересам народа, поскольку избиралась народом. В любом случае, она радикально перечеркнула существовавшую ранее иерархию епископов, назначаемых сверху королями или папами. Маккалох пишет в другом месте: "Гражданская война в Англии изменила все. Вся структура довоенной [англиканской] церкви была разрушена, и с прекращением государственного контроля люди могли сами принимать религиозные решения"¹⁸ И они так и поступали, от рантье до квакеров.

Однако Маккаллох предостерегает нас от того, чтобы считать эпоху Религиозных войн, пока они продолжались, политически либеральной в современном понимании. Это далеко не так. И католики, и протестанты XVI-XVII веков проявляли "сильную тягу к ... единому Божьему порядку":

В религиозных войнах погибло от двух до четырех миллионов человек из девятнадцатимиллионного населения Франции и еще большее число - в Германии. Европа превратилась в новое общество с интенсивным регулированием, поскольку католики и протестанты (а среди протестантов - как радикалы, так и магистраты) соперничали друг с другом в стремлении показать, насколько нравственное общество они могут создать.¹⁹

Расслабленное христианство средневековой церкви и эразмианское направление, теоретизировавшее средневековую церковь в период ее угасания, со всех сторон сменилось ригоризмом.

Однако, когда в начале XVIII века дым рассеялся, во многих местах укрепилась идеология свободы бедняка делать все, что он пожелает, хоть богословской, хоть церковной, хоть экономической.

Священство всех верующих и особенно церковное управление общиной, а не иерархией, предлагали мирянам рассматривать себя и свою повседневную деятельность как пронизанные Святым Духом. В то же время поворот к новому гуманизму, вдохновлявший в Нидерландах старые "риторические палаты" (rederijkerskamers), а во Франции и Англии - новые грамматические школы, показал, что мещане тоже могут быть латинистами.²⁰ Сын перчаточника Уильям Шекспир плохо знал латынь и еще меньше греческий, но то, что у него было, он получил в грамматической школе в Стратфорде. Голландское восстание против Испании 1568-1648 гг. и английские волнения 1642-1688 гг., борьба французских гугенотов в 1580-е гг. против Генриха III и Генриха IV и Парижской лиги, парламентская, а затем дворянская Фронда 1648-1653 гг., взбудоражив политическую среду, подготовленную печатными станками, трудно поддающимися цензуре, сделали простых мужчин и женщин смелыми.²¹ Кристофер Хилл, историк так называемой Английской революции, находил удивительными "попытки различных групп простого народа навязать свои собственные решения проблем того времени в противовес желаниям своих ставленников"²²² По словам историка раннего квакерства Розмари Мур, "одним из результатов [английской] гражданской войны стала отмена на несколько лет контроля над речью, печатью и способами отправления культа. Идеи могли процветать бесконтрольно".²³ С 1517 по 1776 и 1789 гг. общий дискурс был революционизирован. То, что считалось оправданным, и то, кто был достоин риторического внимания, сместилось, навсегда открыв буржуазную эпоху. Изменились идеи и сознательные и бессознательные правила обращения с ними - риторика.

Поэтому, как я уже говорил, в результате экономического успеха добродетель благоразумия значительно поднялась в престиже по сравнению с такими ранее наиболее почитаемыми добродетелями, как религиозная вера или храбрость на поле боя. Как выразился Чарльз Тейлор в 1989 г., то, что стало "вызывать наш трепет, уважение или восхищение" - то, что в "Буржуазных добродетелях" названо "добродетелями трансцендентного", - уже не было исключительно высокой добродетелью святого или солдата, а стало "утверждением обычной жизни"²⁴.Конечно, святостью и воинством продолжали восхищаться, что вызвало, по словам Тейлора, "напряжение между утверждением обычной жизни, к которому мы, современные люди, испытываем сильную тягу, и некоторыми из наиболее важных [и старых] моральных различий"²⁴.(Книга "Буржуазные добродетели" была написана в преступном неведении относительно мышления Тейлора, и поэтому большая часть книги в 2006 г. повторила то, что Тейлор уже сделал почти двумя десятилетиями ранее, - описание "напряжения" между буржуазными добродетелями и более старой почитаемой парой - аристократическими и крестьянскими/христианскими добродетелями).

Экклезиология, таким образом, влияла на экономическое мышление по аналогии, через автономию общин в кальвинистских местах, таких как Женева, Шотландия, Голландия, Франция, Венгрия, и в еще более радикальных местах, таких как Польша и Трансильвания, а также в разрозненных общинах анабаптистов и индепендентов под давлением в Цюрихе, Берне, Аугсбурге, Мюнстере и Нидерландах. Средневековая/меркантилистская/социалистическая/регулятивная идея о том, что для функционирования экономики необходима иерархия ("мирское царство не может стоять, если в нем нет неравенства людей"), была опровергнута представлением о том, что Бог будет давать наставления отдельным верующим - например, через новую практику чтения Библии обычными людьми без священника или через еще более новую практику молчаливого обращения к Внутреннему Свету. (Протестанты, однако, не изобрели неаналитическое чтение Библии. Lectio divina, божественное чтение в общине, практиковалось монахами, такими как бенедиктинцы, и впервые было теоретизировано в III веке еретическим отцом церкви Оригеном). Крайним случаем является Общество друзей ("квакеры" - придуманное врагами название), которое в своем официальном названии воплощает индивидуалистическое и эгалитарное представление о церковном управлении. Если вы попадете на квакерское собрание, то увидите, что прихожане сидят в кругу лицом друг к другу без священника и ждут, пока кто-то произнесет свое размышление. Его или ее, заметьте.

Не является ли это, спрашивается, источником идеи о том, что центральное или, тем более, местное и властное планирование не нужно экономике? Я не претендую на то, чтобы показать это наглядно. Тем не менее гипотеза кажется правдоподобной. Как показывает взаимная резня, ранние модернисты с тревожной серьезностью относились к своим религиям. Искренность охватывала все социальные слои, хотя и цинично использовалась некоторыми представителями всех слоев. Не удивительно, что индивидуальное или общинное управление церковью, в отличие от иерархии римской, лютеранской или англиканской конфессий, учило людей рисковать в бизнесе. (Еще раз отметим расхождение с гипотезой Вебера о психологических изменениях, вытекающих из доктрины предопределения. Например, Общество друзей не придерживалось такой доктрины, однако его члены добились известных успехов в бизнесе, во всяком случае, после того, как менее радикальные протестанты перестали вешать их на Бостонском бульваре). И в любом случае автономия радикальной Реформации позволяла совершенствоваться. Джон Лингард сравнивает раннего теоретика паровой машины Дени Папена (1647 - ок. 1712 гг., изгнан из Франции как гугенот) и последнего успешного изобретателя двигателя, девонширского кузнеца Томаса Ньюкомена (1664-1729 гг.), баптиста.В XVIII веке Кант, сын немецких пиетистов с их самоуправляющимися общинами, возвел автономию, то есть самоуправление, в ранг главной добродетели Просвещения.²⁷ Свободное общество - это общество "сделай сам", как выражается философ Стивен Хикс, общество, в котором вещи делаются не для свободного взрослого человека и даже не для него, а делаются им самим. Никаких епископов. И, наконец, никаких лордов и королей. И никакого централизованного планирования или экспертного регулирования. Laissez faire.

Движение к самосозиданию ребенка или раба, подданного деспотичного короля или всеохватывающего государства требует частной собственности и предпринимательства, а также нового для XVIII века слова - "ответственность". Американский историк Томас Хаскелл в 1999 г. написал поразительное эссе, в котором рассказал о новом значении этого слова в коммерческой Америке XVIII и XIX веков. Самое раннее употребление слова "ответственность" в одном из его современных смыслов, как простого фактического признания того, что человек сделал то-то и то-то, Гамильтон в книге "Федералист", а вскоре после этого Эдмунд Берк, приводит в OED 1787 год. Хаскелл отмечает, что гораздо раньше это слово использовалось в юриспруденции в смысле обязанности отвечать на судебный иск. Такое "ответственное" лицо, означающее "подлежащее привлечению к [юридическому] ответу" (смысл 3a), встречается уже в 1643 году. Самая ранняя цитата из OED для благоприятного этического значения, доминирующего в современном понимании, - "морально ответственный за свои действия; способный к рациональному поведению" (смысл 3b) - датируется 1836 годом, о чем и говорит Хаскелл, хотя он датирует ее несколько раньше. Связь слова "ответственность" с рыночным словом "подотчетность" возникает в первом случае "подотчетности", обнаруженном Хаскеллом в 1794 году в книге Сэмюэля Уильямса "Естественная и гражданская история Вермонта": "Никаких взаимных сдержек и противовесов, подотчетность и ответственность".

Хаскелл с осторожностью относится к восхвалению нового достоинства участников рынка: "Мое предположение не состоит в том, что рынок возвышает мораль". Но затем он берет свои слова обратно: "Форма жизни, поддерживаемая рынком, может предполагать повышенное чувство самостоятельности"²⁸ Именно так. Конечно, коммерция, а среди радикалов XVII века - религия и церковное управление, действительно усиливала чувство индивидуальной, ответственной самостоятельности, особенно когда гром и молния перестали приписываться активному вмешательству Бога. Ранее в эссе Хаскелл приписывал торговле "эскалацию" чувства агентности, то есть "ответственности". Таким образом, торговля действительно возвышает мораль. Что исчезало: "дьявол заставил меня сделать это", или "мой господин приказал мне сделать это", или "я был послушен, сделав это, подчинившись своим официальным обязанностям и обязательствам военной службы, присяги на верность или присяги на должность". Торговля была контекстом широкой индивидуальной ответственности в противовес повиновению командам иерархии.

Торговля существовала всегда и активно развивалась в таких местах, как Япония XVIII века и Англия X века. В некоторых целых обществах, а также в значительных частях многих обществ, доминировали меркантильные ценности. Вспомним финикийцев или их филиал Карфаген, заморских китайцев, заморских японцев до запрета на их возвращение в 1635 г., иудеев, таких как Иисус из Назарета, с его притчами о купцах и делателях. Речной и морской порт Сакаи в префектуре Ōсака когда-то был независимым, как Генуя или Любек, но в 1569 г. был подчинен центральной власти Одой Нобунагой. Аналогичным образом обстояло дело с Нагасаки. Оба города были местом, где господствовала торговля.

Но если это так, то почему не всегда существовало чувство "ответственности"? Очевидно, что чувство ответственности в Европе XVIII в. и его ответвление в Северной Америке возникло не столько из-за повсеместного распространения торговли как таковой, сколько, как я предполагаю, из-за слияния автономных христиан с автономными торговцами. Она защищала новое ощущение того, что быть человеком, занимающимся добровольным обменом, - это нормально, что подразумевает принятие результатов такого обмена как справедливых, а значит, и как частицы ответственной ответственности. Это была новая идея в Голландии около 1600 г. и особенно в Англии около 1700 г., Шотландии и Британской Северной Америке около 1750 г. и далее. Это была буржуазная переоценка и буржуазная сделка.

Глава 40. Теология счастья изменилась около 1700 года

Если смотреть с точки зрения долгой перспективы, то только в последнее время мы без вины виноватые одержимы идеей удовольствия или счастья. Даже в светской традиции, например, в философской традиции китайцев или греков, версия счастья, основанная на удовольствии, обычно преуменьшается, во всяком случае, в высокой теории, в пользу духовного просветления. Это относится даже к школе Эпикура, которую ее противники часто называют просто искателями удовольствий. В христианстве на протяжении многих веков сокровища, а не удовольствия, должны были храниться на небесах, а не здесь, где воры проникают внутрь.

В конце концов, как сказал бы теолог XVIII века - или как сказал бы современный математический экономист при правильной процентной ставке, - бесконечная загробная жизнь бесконечно предпочтительнее любого конечного удовольствия, достижимого в земной жизни. Такая доктрина делала бессмысленными попытки отменить нищету, рабство или избиение жен. Монета, поданная нищему, вознаграждала дарителя ступенькой на небо, мицвой, хасанатом. Но древнее восхваление благотворительности не предполагало принятия больших программ социального обеспечения, предоставления прав личной свободы или увеличения национального дохода. В конце концов, жизнь, проведенная у Западных ворот с чашей для подаяния, - это бесконечно малая доля будущей жизни. Хватит жаловаться. За время жизни в этой долине слез свыкнитесь с ней. Это ваше Богом данное место в Великой цепи бытия. Какая разница, насколько вы несчастны в этой жизни?

Такой фатализм во многих религиях - "с божьей помощью", "deo volente", "im yirtzeh hashem", "insh'Allah" - исключал праздные разговоры о земном счастье. Историк Даррин МакМахон описал переход от фатализма к современной одержимости счастьем, отметив, например, что радикалы перевернутого в ходе Гражданской войны в Англии мира выступали в защиту бедных в этой жизни. В 1640-х годах "диггер" Джеррард Уинстэнли (1609-1676) спрашивал: "Почему мы не можем иметь наш рай здесь. ...и рай в будущем тоже?"¹ Диггеры хотели, чтобы вся земля была общей. Позже Уинстэнли сам стал купцом, квакером и землевладельцем, создав здесь свой личный рай за счет улучшений, проверенных торговлей. МакМахон отмечает, что "можно проследить, как "уменьшается акцент", придаваемый "духовным преимуществам" боли на протяжении семнадцатого века" (он цитирует Энн Томпсон, The Art of Suffering and the Impact of Seventeenth-Century Anti-Providential Thought [2003], о сдвиге, который она датирует периодом после Гражданской войны).

Например, почти никто, за исключением некоторых еретических католических священников, занимавшихся завоеваниями Испании и Португалии в XVI веке, и, наконец, некоторых квакеров в XVIII веке, не считал рабство чем-то иным, кроме как несчастьем, примененным Богом для закалки души раба. В романе "Робинзон Крузо" 1719 года рассказывается о том, как Крузо продал в рабство мальчика, спасшего ему жизнь. Дефо не имел в виду антирабовладельческую иронию. Ведь часть последующего благосостояния Крузо после его пребывания на острове была достигнута за счет работорговли.²

Точно так же мало кто в то время, а тем более в предыдущем столетии, считал бедность чем-то предосудительным по теологическим соображениям. Один французский чиновник в XVII веке заявил, что "не следует обучать письму тех, кому Провидение предназначило родиться крестьянами. . . . Таких детей следует учить только чтению".³ У бесконечно живущих христиан нет никаких оснований жаловаться, если их участь в нынешней жизни тягостна. Еще раз: возьмите свой крест. Хватит ныть.

Затем, в XVII веке, и, достигнув крещендо в XVIII веке, наше земное счастье стало для нас теоретически важным - причем теоретизирование поначалу было обращено только к "нам", принадлежащим к высокой интеллектуальной моде. В 1732-1734 гг. четвертое послание сочинения Поупа "Эссе о человеке" открывается словами: "О счастье! / Благо, удовольствие, легкость, довольство! Как бы ты ни назывался: / То, что еще побуждает к вечному вздоху, / Ради чего мы терпим жизнь иль смеем умереть" (строки 1-4). В дальнейшем Поуп избавляется от эгалитарного привкуса, который вскоре появился у этой идеи: "Но дары судьбы, если б каждый одинаково владел, / И каждый был бы равен, не должны б все состязаться? / Если б тогда всем людям счастье предназначалось, / Бог во внешности не мог бы поместить довольство" (т.е. Бог устраивает мир между нами, наделяя красотой и положением неравноценно, по непреложному рангу, который мы не можем оспаривать; строки 63-66). Поуп был тори и отнюдь не эгалитарист, заявляя, например, словами, которые высмеял бы Вольтер: "Что есть, то верно" (строка 145). По Поупу счастье приходит свыше: "Природа закладывает в человеке одном / Надежду на известное блаженство и веру в блаженство неизвестное" (строки 345-346), что, если следовать благочестию, приводит к счастливому (в другом смысле) результату: "Самолюбие, подталкивая к социальному, к божественному, / Дает тебе сделать благословение ближнего своим" (строки 353-354). Поуп восхваляет невидимую руку 1730-х годов: стихотворение заканчивается словами: "Что разум, страсть, отвечают одной великой цели; / Что истинное самолюбие и социальное - одно и то же; / Что добродетель лишь делает наше блаженство ниже" (строки 395-397). Оттенки Адама Смита. Новым в XVIII веке стало то, что все чаще разговор о счастье обходился без гипотезы о блаженстве высшем.

Конечно, и до того, как церковники заговорили о счастье, средний человек очень ценил счастье. И, несомненно, сами рабы и калеки у Западных ворот имели не столь возвышенное представление о счастье и дарах судьбы, как поэты, философы, богословы и привилегированные слои населения, и не столь сангвинически смотрели на систему рабства и структуры бедности. Как бы то ни было, к 1776 году "жизнь, свобода и стремление к счастью" стали неоригинальной формулой в среде либеральной части духовенства. Джон Локк еще в 1677 г. учил, что "дело людей - быть счастливыми в этом мире, наслаждаясь вещами природы, необходимыми для жизни, здоровья, легкости и удовольствия", хотя и добавлял, как позже Поуп, благочестиво: "и удобными [то есть утешительными] надеждами на другую жизнь, когда эта закончится". В рецензии историка Дэвида Вуттона на последнюю книгу историка Кита Томаса "Конец жизни" читаем: "Даже эпикурейцы, считавшие, что цель жизни - это eudaimonia (счастье), полагали, что есть правильный и неправильный путь к ее достижению. Главное - самоограничение, а не самообольщение. Эта великая традиция была нарушена в середине XVII века, и точкой перелома стало небольшое языковое изменение: люди перестали говорить о счастье и стали говорить о счастье"⁴ В 1738 году граф де Мирабо писал своему другу, рекомендуя просто "то, что должно быть нашей единственной целью: счастье", т.е. bonheur.⁵.

"Наша единственная цель". Чтобы понять, насколько странным является такое высказывание, спросите, мог ли его произнести лидер мнений за два века до этого. Кальвин? Микеланджело? Карл V? Нет. Они стремились к небесной, художественной или политической славе, а не к такой бытовой вещи, как счастье. Однако в конце XVII века даже англиканские священники начали проповедовать, что Бог хочет, чтобы мы были не только святыми, но и счастливыми, работая по принципу "эвдаймонизма", что в обычном переводе означало бы "хэппизм", но лучше дословно перевести с греческого: "учение о том, что человека защищает добрый дух". Англикане и, что удивительно, некоторые конгрегационалисты Новой Англии отвернулись от старой, суровой, августинско-кальвинистской линии. Тейлор резюмирует этот сдвиг следующим образом: "Благость Бога, таким образом, состоит в том, что он приводит к нашему благу. Его благодеяние частично объясняется с точки зрения нашего счастья".⁶ Мы не являемся, заявляли эвдаймонисты, простыми грешниками в руках разгневанного Бога, червями, недостойными благодати. Мы - любимые создания Бога, его питомцы.

С эвдаймонизмом было связано гениальное арминианство, например, в методизме, согласно которому в рай могут попасть все люди, а не только избранные. Делала ли арминианская уверенность в спасении людей также и экономически смелыми? Такая постановка вопроса объясняется тем, что люди, занимавшиеся экономическим совершенствованием, как правило, были благочестивыми христианами, будь то англиканцы, католики или кальвинисты, и в любом случае культура, окружавшая раннюю эпоху совершенствования, все еще была в значительной степени христианской.

К 1800 г. в прогрессивных кругах Англии и США кальвинистская потусторонность сошла на нет, и на смену ей пришло агрессивно-евангелическое движение, твердо решившее быть хранителем своего брата в этой жизни. Вскоре к такому же мнению пришли и не евангелисты, скажем, в Англиканской церкви. Такое социальное Евангелие в XIX веке служило стимулом для аболиции, миссионерства, империализма, антиимпериализма, запретительных мер, христианских версий социализма. Все они в той или иной форме до сих пор с нами, вместе с одержимостью середины XX века чужими действиями в спальне. Радикальное протестантское богословие стало мирским.

Иногда мирской поворот плавно перетекает в буржуазное благосостояние. Как утверждал в 1901 г. либеральный епископ Массачусетса Уильям Лоуренс, "хотя все слова, которые можно привести против богатых, ... верны ... притчи нашего Господа об управлении богатством, о Его связи с богатыми, звучат по-другому"⁷ А иногда мирской поворот вызывал осуждение новой экономики. В 1919 году Пауль Тиллих, тогда тридцатитрехлетний протестантский пастор в Германии, написал вместе со своим другом Карлом Рихардом Вегенером "Ответ на запрос протестантской консистории Бранденбурга" (1919):

Дух христианской любви... обвиняет сознательный эгоизм экономики... в которой каждый является врагом другого, потому что его выгода обусловлена невыгодой или разорением другого, и требует экономики солидарности всех и радости в труде, а не в прибыли.⁸

Тиллих ошибался. Как и многие благочестивые и современные христиане, он исходит из того, что экономика имеет нулевую сумму. Погоня за прибылью - если эта прибыль не достигается за счет протекций и монополий, поддерживаемых монополией государства на насилие, монополии, значительно усиленной в социалистических или регулирующих государствах, - ведет к улучшению положения всех людей, к радости труда, служащего другим, к форме солидарности, которая оказалась выше "Больших скачков вперед" или стахановских кампаний, организованных партийными чиновниками, или, тем более, христианской благотворительности.

Но в любом случае радикальный протестантизм утверждал значимость жизни в этом мире и, например, к 1800 г. даже среди протестантов (католики в Португальской, Испанской и Французской империях делали это на протяжении столетий) рекомендовал миссионерские святости в помощь обычной жизни африканцев или китайцев. "Я - представитель протестантского христианства, и я здесь, чтобы помочь вам". Неудивительно, что, как подчеркивает, в частности, экономический историк Роберт Фогель, "третье великое пробуждение" американского прогрессивизма в 1890 г. в непропорционально большой степени было укомплектовано сыновьями и дочерьми протестантских священнослужителей.В конце концов, предпосылка теологии, будь то христианской или нет, заключается в том, что люди не знают, чего они хотят на самом деле.¹⁰ В авраамических религиях, например, люди, как падшие существа, хотят неправильных вещей - золотых тельцов и тому подобного. Таким образом, в американском прогрессивизме 1910 г. проявилась суетливая сторона, и до сих пор жив соблазн передать инструменты государственного насилия в руки (прогрессистских) экспертов.

Проповедь изменилась гораздо раньше, чем в XIX веке, и поэтому через некоторое время изменилось и то, как люди говорили о корысти и удовольствии. Каждое воскресенье в конце XVII века англичане слушали длинные проповеди либеральных англикан и либеральных нонконформистов о том, что, грубо говоря, Христос умер именно для того, чтобы вы могли преследовать свои собственные интересы. Даррин Макмахон отмечает: "В современной историографии уже давно стало трюизмом, что этот переход от счастья небесного к счастью земному был продуктом Просвещения, следствием его нападок на явленную религию и его собственного одобрения светских удовольствий". Но, продолжает он, "не менее важно и то, что сдвиг в сторону земного счастья произошел как внутри христианской традиции, так и за ее пределами."¹¹ И произошел он еще до Просвещения. Англиканский проповедник Томас Тейлор в конце XVII века, в соответствии с новой естественной теологией, только что возникшей на основе ньютоновских и других откровений о бесконечной мудрости Бога, сказал: "Если аппетит универсально укоренен в природе любого вида существ, мы можем приписать столь общий эффект не кому иному, как Создателю этих существ"."¹² Джойс Эпплби показала, что в XVII веке в Англии среди ранее самоотверженных протестантов росло убеждение, что капиталистическое совершенствование и потребительский восторг являются "характерными чертами человеческой природы в целом" и, следовательно, оправдываются, а может быть, и поощряются Создателем.Карл II, будучи условно благочестивым (хотя и далеким от пуританства: он, например, стал отцом семнадцати признанных незаконнорожденных детей), нечаянно предвосхитил новый теологический тезис эвдаймонизма: "Бог не проклянет человека за небольшое нерегулярное удовольствие".

На самом деле паписты всегда относились к таким вопросам более спокойно. Философия естественного права, восходящая к Аквинасу, утверждала, что торговля сама по себе является естественным инструментом Бога, равно как и стремление к природным щедротам. Соблазнительный Комус Джона Мильтона спрашивает: "Where why did Nature pour her bounties forth / With such a full and unwithdrawing hand?" (Milton 1634 [1957]). (Milton 1634 [1957]; Мильтон не одобрял). Испанские философы XVI века, французские и итальянские философы XVIII века предвосхитили многие элементы шотландской политической экономии. В формулировке, враждебной такому католицизму, шведский лютеранский епископ Андерс Нюгрен в 1930/1936 гг. писал:

Лютер... стремится разрушить... ту [католическую] интерпретацию Caritas, которая в основе своей содержит больше эллинистического эроса-любви, чем примитивной христианской Агапе-любви. . . . В католицизме ... идея приобретательской любви [т.е. эроса] является той связью, которая в конечном счете скрепляет целое. . . . В центре внимания находится самолюбие. . . . С другой стороны... у Лютера... Бог есть Агапе [то есть любовь к сотворенному Им миру, которая по Божьей милости проникает в человеческие души]. . . . Так что самолюбие отнюдь не является естественным распоряжением Бога в природе, а представляет собой дьявольское извращение.¹⁵

В такой протестантской ортодоксии должно было что-то перекоситься, чтобы широкоцерковное и буржуазное чувство укоренилось в Европе. (Однако, как я уже неоднократно отмечал, поразительную параллель европейскому эвдаймонизму в ту же эпоху можно найти в японском городе Ōсака, и точно так же в этом торговом городе возникли купеческие академии с преподавателями, исповедующими достоинство буржуазии). Таким образом, вспышка эвдаймонизма среди англиканских и даже нонконформистских проповедников может рассматриваться как возвращение к католической ортодоксии после полутора веков экспериментов с аскетизмом мягких и не очень йог, среди которых был и неарминианство ортодоксального магистерского и реформатского протестантизма.

Эвдаймонизм до сих пор является католической ортодоксией.¹⁶ Второй Ватиканский собор в 1965 г. провозгласил, что "земные блага и человеческие институты по замыслу Бога-Творца также предназначены для спасения человека и поэтому могут внести большой вклад в созидание тела Христова".¹⁷ В этой декларации нет ничего нового - современные папы неоднократно формулировали ее против зла социализма, и поэтому не приходится удивляться тому, что либеральные представления об экономике возникли сначала в схоластической Испании. В католическом христианстве "слава Богу за вещи, покрытые пеленой" - устойчивая тема, противопоставляемая докторам стоического меха у протестантов. В 1329 г. Иоанн XXII осудил немецкого мистика Мейстера Экхарта за утверждение, что "Бог почитается в тех, кто не гонится ни за чем, ни за почестями, ни за преимуществами, ни за внутренним откровением, ни за святостью, ни за наградой, ни за самим Царством Небесным, но кто удаляется от всего этого, как и от всего, что им принадлежит".¹⁸ Иоанн сжег несколько таких коммунистов и объявил еретическим убеждение, что у Христа и апостолов не было имущества.

В любом случае, независимо от того, был ли эвдаймонизм в протестантских кругах около 1700 г. настолько оригинальным, как это казалось его сторонникам, последствия для экономической риторики в Англии, а ранее в Голландии, как утверждает Маргарет Джейкоб, были значительными. "Наиболее исторически значимый вклад [англиканских] латитудинариев, - пишет она, - заключается в их способности синтезировать деятельность рыночного общества и работу природы таким образом, чтобы сделать рыночное общество естественным"¹⁹ Именно англиканцы, заметьте: местом для подобных идей, по крайней мере, по мнению англичан, была Англия около 1700 г. вместе с колониями. Англикане всегда пытались занять третью позицию между ригористичными кальвинистами и расслабленными католиками. Несмотря на официальную приверженность лютеранской и даже кальвинистской доктрине, Англиканская церковь легко вернулась к ортодоксальной идее восхищения миром, особенно под вполне протестантской эгидой ньютонианства. Исторический социолог Джек Голдстоун, вслед за Джейкобом, утверждает, что "только в Англии новая наука активно проповедовалась с кафедры (где англиканские священнослужители находили упорядоченную, подчиненную закону вселенную Ньютона одновременно образцом желаемого порядка для своей страны и удобной дубинкой для избиения прискорбной католической церкви), спонсировалась Королевским обществом и распространялась посредством популярных демонстраций механических устройств для ремесленников и промышленников"²⁰.

В Испании и Италии большинство духовенства, в отличие от небольшой группы своих философов, сдерживало восхваление естественной жизни в торговле. Среди римских католиков эвдаймонизм, благосклонный к проверенному торговлей улучшению, регулярно преодолевался строго иерархическим церковным управлением. Как известно, церковь власти, за редким исключением, таким как теология освобождения, встала на сторону правительства того времени, как это было показательно в истории Франции, в отличие от борьбы с правительствами в радикальной Реформации. Правительства не хотели созидательного разрушения, если это разрушение могло нарушить их власть. Поэтому Христос остановился в Эболи и не пошел дальше в Луканию.

Все христианские церкви учили, что любовь к богатству опасна, что такая любовь - идолопоклонство, уводящее от Бога. Именно поэтому нужно подавать бедным с открытой рукой, чтобы избавиться от тленной корысти, чтобы относиться к ней как к бесполезной вещи, как Томас Мор в "Утопии" предлагал делать сиденья для унитазов из золота. Бедные в этом мире могут рассчитывать на славу в другом, а богатые должны беспокоиться о том, как верблюду пройти через игольное ушко. В XIX веке, напротив, под влиянием эвдаймонизма, арминианства и постмилленаризма с кафедры стали говорить о том, что бедные испорчены своей бедностью или даже что они наказаны бедностью за отсутствие буржуазных добродетелей. Для их спасения требовались расчистка трущоб, миссии в городах и кампании буржуазных женщин за воздержанность среди рабочих классов в стиле "Майор Барбара" Шоу. По мнению Энтони Уотермена, "что-то делать" - совершенно новое отношение к улучшению ситуации с помощью государства - возникло в 1830-х годах во время второй эпидемии холеры (первая вспыхнула в Индии в 1817 году). В частности, возникло новое убеждение, что "очистка" - это и есть то, что нужно делать.

Эвдаймонистический поворот был очень хорошей вещью, приведшей к появлению новых проектов по улучшению нашего пребывания на земле, некоторые из которых были неудачными (например, запрет на продажу), но другие были удивительно успешными. Одним из них стала демократия. Если следовать новой моде на всеобщее счастье, то становилось невозможным продолжать настаивать на том, что на самом деле важна воля и удовольствие маркиза Солсбери или лорда-епископа Зальцбургского. Просвещенные деспоты той эпохи утверждали, что стремятся к всеобщему благу. Это утверждение имело непредвиденный результат: население стало склоняться к мысли, что, возможно, оно может само добиваться блага, не прибегая к любезной помощи Людовика, Фридриха, Екатерины или Иосифа. В результате этого сдвига наконец-то появилась политически эффективная забота о благе всех, здесь и сейчас.

Теология, повторюсь, имеет значение. Когда Фрэнсис Бэкон призывал к созданию современной науки "во славу Творца и для облегчения положения человека", он не шутил. Не шутило и Королевское общество, когда в 1663 году посвятило себя славе Бога-творца. Экономист и теолог Пол Ослингтон отмечает, что "проект прочтения Божьей природы из творения" был основой британской мысли в целом на протяжении полутора столетий вплоть до 1830 года, "проект, в котором участвовало большинство крупнейших фигур того, что мы сейчас называем британской наукой, включая Фрэнсиса Бэкона, Джона Рея, Роберта Бойля и Исаака Ньютона"²¹.

Постмилленаристская" эсхатология (эсхатология - изучение последнего времени, эсхатона) рассматривается римскими католиками как откровенная ересь и по сей день вызывает улыбки у европейских богословов. Возникнув в Вестминстерском исповедании 1646 г., она активно распространилась в американских колониях, наиболее ярко проявившись в проповеди Джонатана Эдвардса 1739 г. Когда Антихрист (т.е. тот самый римский католицизм) падет, провозгласил Эдвардс, "произойдет главное исполнение всех ветхозаветных пророчеств, которые говорят о славных временах. . . . Тогда весь мир объединится в одно дружное общество. . . . [Это] будет время величайшего временного процветания. . . . Даже дни Соломона были [несовершенным] образом тех дней в отношении временного процветания, которое наступит в них"²² "Тысячелетний" срок лет к тому времени условно основывался на тексте Откровения (20:4): "они жили и царствовали со Христом тысячу лет" (цитируется по Edwards, p. 353, с нехарактерной для него рассеянностью: "На этом я буду краток"). В постмилленаризме Христос судит живых и мертвых только после (таким образом, "после") тысячи очистительных лет Доброго Общества.

Маккалох отмечает, что постмилленаризм "был захватывающей идеей, которая обязывала тех, кто находился в ее власти, начать активные действия по улучшению общества, ... и она предполагала особую судьбу тринадцати колоний. . . . Это настроение никогда полностью не покидало Америку", - так называет себя "Город на холме".²³ Чарующее чувство, которое испытывали христиане (и евреи, особенно хасиды), что в любой момент может наступить конец света, породившее фатализм, против которого выступал в своих посланиях святой Павел, было заменено практическим проектом - творить добро сейчас. Царство Божие может быть воодушевлено на земле. И после тысячи лет постепенного совершенствования на буржуазном, умеренном и ответственном пути, в отличие от средневековых представлений о внезапно ворвавшейся к нам Стране Кокейн, наступает конец света. Христос умер, Христос воскрес, и - если мы на земле будем стараться быть настоящими неоизраильтянами или, в более позднем варианте, просто хорошо относиться друг к другу - Христос придет снова.

К XIX - началу XX в. в США в основных протестантских церквях преобладали "социальные христиане", исповедующие постмилленаризм, в лице Гарри Эмерсона Фосдика, Вальтера Раушенбуша (деда либерального философа Ричарда Рорти), братьев Нибур, и, наконец, Пауля Тиллиха из Германии. Они объединились с более ранними британскими христианскими социалистами и смогли "принять [английских христианских социалистов 1830-х годов], [Ф.Д.] Мориса и [Фредерика В.] Робертсона, почти как своих собственных", поскольку "их идеи так хорошо сочетались с преобладающим постмилленаризмом протестантской мысли в Америке"²⁴.

Сама политика стала заботиться о прогрессе простых людей, в отличие от вечного спасения или прерогативы королей. Лекция Турго о прогрессе, прочитанная им в 1750 г., была прочитана с богословской кафедры, в качестве приора Дома Сорбонны. Роберт Нисбет назвал ее "первым... светским... изложением "современной" идеи прогресса"²⁵ Шокирующе высокий процент английских создателей машин и процедур был унитарианцем, а среди бизнесменов - квакером, шокирующим потому, что обе группы были крайне малочисленны. В таком продвинутом и либеральном протестантизме теология спасения заменяется теологией совершенствования человека, как в локковских идеях жизни, свободы и стремления к счастью. Его первые плоды - отмена рабства, от "Удивительной благодати" квакера Джона Ньютона до "Боевого гимна республики" прогрессивной пресвитерианки Джулии Уорд Хоу.

Возникшие в результате представления о "естественной" человеческой и экономической свободе французских физиократов и Адама Смита долгое время не могли стать логикой по умолчанию даже для элиты. Смита, как я уже отмечал, предвосхитили в Испании, а многие его идеи были придуманы независимо современниками, такими как швед Андерс Хидениус (1729-1803) и менее радикально - Антонио Дженовези (1712-1769) в Неаполе и Чезаре Беккариа (1738-1794) в Милане. Недавний всплеск протекционистских и антииммигрантских настроений в Европе и США свидетельствует о том, что естественная экономическая свобода все еще не стала полностью общепринятой. Уотерман утверждает, что до начала XIX века даже политические деятели не мыслили по-смитиански, даже в "свободной торговле" Великобритании. Экономический историк Джон Най убедительно доказывает, что Франция была более привержена свободной торговле, чем можно было бы предположить. А несколько десятилетий назад я сам утверждал, что снижение тарифов на импорт в Великобритании было связано не только с идеологией свободной торговли, но и с проблемами государственных финансов.²⁶

До сих пор, отмечает Уотерман, христиане и социалисты, и особенно христианские социалисты, вместо того чтобы восхищаться тем, что мы, экономисты, считаем прекрасным, - восхитительным "спонтанным порядком", возникающим в результате переоценки автономии, - придерживаются более древнего и органичного взгляда на общество, печально воплощенного, например, в книге, которой мы с Уотерманом в большинстве своем восхищаемся, - англиканской "Книге общей молитвы".²⁷ "Избавь нас от всякой ненависти и предрассудков, и всего, что может препятствовать благочестивому единению, - говорится в молитве о единстве в версии 1662 г., - поскольку есть только одно Тело и один Дух... один Бог и Отец наш. . один Бог и Отец всех нас; так пусть же и мы отныне будем все одного сердца... и единым умом и едиными устами будем славить Тебя", с Карлом II во главе.²⁸ Такое нелиберальное видение, как бы сладко оно ни звучало для консерваторов и социалистов, должно было быть опровергнуто, и в некоторых христианских кругах это было сделано.

Глава 41. Печать, чтение и фрагментация поддерживали достоинство простолюдинов

Печатание было изобретено в Китае, а не Гутенбергом. До нас дошли многочисленные китайские печатные книги тысячелетней давности на бумаге, когда отсталые европейцы еще переписывали вручную на звериных шкурах "двадцать книг, обтянутых блэком или тростником". Правда, огромное количество китайских иероглифов делало подвижный шрифт неудобным, если вообще возможным. (Корейцы изобрели алфавит в 1644 г., но престиж китайской культуры сдерживал его использование). Для печати по заказу китайского императора в 1725 г. всего шестидесяти шести экземпляров 5020-томной энциклопедии "Гуцзин тушу цзичэн" ("Полное собрание иллюстраций и сочинений с древнейших времен до наших дней") потребовалось 250 тыс. знаков подвижного шрифта, отлитых из бронзы (так утверждает современная версия французской "Энциклопедии", Википедия). Что поражает и не вызывает сомнений, как подчеркивает Мокир, так это шокирующе малое количество сделанных копий - всего двадцать, как говорит Мокир, или шестьдесят шесть, как утверждают эрудиты из Википедии. В любом случае это количество разительно отличается от более поздней (хотя и гораздо меньшей) французской "Энциклопедии, или толкового словаря наук, искусств и ремесел" (1751-1772 гг.), первоначальный тираж которой составил более четырех тысяч экземпляров, а конечный тираж, вплоть до Французской революции, - около двадцати пяти тысяч, что позволило иметь экземпляр каждому грамотному человеку в Европе.¹

Печатный станок, таким образом, имел большое значение. Европейцы, давившие оливки или виноград, на самом деле имели полезный опыт работы с подобной машиной. Правда, большинство изобретений, которые мы когда-то уверенно приписывали Европе, такие как стремена, плуг с отвалом, доменная печь, давно уже оказались китайскими. Но в одной технологии, имеющей отношение к печати, - оптике - европейцы действительно имели преимущество перед другими цивилизациями, что в очередной раз продемонстрировало позднее европейское превосходство в создании телескопов и микроскопов. Одно из немногих уникальных европейских изобретений, появившихся до 1600 г., - очки - сыграло огромную роль в окончательном распространении чтения печатной продукции. Дэвид Ландес в 1998 году отметил, что очки продлевали жизнь ремесленникам, занимавшимся изготовлением деталей. Это позволило людям среднего возраста продолжить чтение материалов, которые выходили из европейских печатных станков после Гутенберга, некоторые из которых были невежливы по отношению к регулирующим органам и наводили на мысль о том, что простые люди могут попробовать свои силы.

Первое применение немного свободной прессы было религиозным. Одними из первых доходных текстов, вышедших из-под пера Гутенберга, по иронии судьбы, стали заполняемые бланки для тех самых индульгенций (то есть отсрочек от пребывания в чистилище), обильная продажа которых в 1510-х годах для финансирования начала строительства Юлием II базилики Святого Петра в Риме и росписи Микеланджело в Сикстинской капелле (ирония за иронией) возмутила Мартина Лютера, успех Реформации которого зависел от ... печатного станка. ...печатного станка.³ Церковь веры ранее неоднократно бросала вызов Церкви власти - например, генрики в 1110-х годах, катары в 1140-х годах, вальденсы в 1170-х годах, лолларды в 1380-х годах, - но потерпела неудачу в Европе, где не было книгопечатания и распространения грамотности. Экономический историк Джаред Рубин показал мощное влияние на Реформацию близости к печатным станкам.⁴

Грамотность поощрялась относительно, если не абсолютно, свободной прессой северного протестантизма. 18 августа 1520 г. пресса Мельхиора Лоттера в Виттенберге выпустила четыре тысячи экземпляров, по выражению Лютера, "воззвания к императору Карлу и знати Германии против тирании и подлости римской курии" - "К христианскому дворянству немецкой нации". На следующей неделе было выпущено еще четыре тысячи экземпляров более длинной версии.⁵ С 1517 по 1520 г. было напечатано около трехсот тысяч экземпляров труда Лютера, а не двадцать или шестьдесят шесть.⁶ Если бы император Карл V или папа Лев X могли осуществлять такой контроль над прессами Германии, какой был у китайского императора Цяньлуна или османского Сулеймана Великолепного, результаты развития экономики Европы были бы иными.

К 1536 г. энергичный перевод Нового Завета на английский язык, выполненный Уильямом Тиндейлом (Библия короля Якова была основана на его версии обоих Заветов), разошелся тиражом около шестнадцати тысяч экземпляров - по одному на каждые две тысячи жителей Англии. В 1538 г. Генрих VIII приказал поместить в каждой приходской церкви перевод, сделанный на основе Тиндейла (Тиндейл был казнен в Брюсселе двумя годами ранее). Писательство, перевод и книгопечатание по-прежнему оставались опасными профессиями). Печатание и особенно чтение Библии на жаргоне подтвердило гневную хвастливую речь Тиндейла в адрес одного из ортодоксальных оппонентов: "Я сделаю так, что мальчик, который пашет плугом, будет знать Писание больше, чем ты". Так и произошло, что привело к светскому письму, чтению, книгопечатанию и революции.

Для такого революционного эффекта пресса должна была быть достаточно свободной. До появления печатного станка то, что могли прочесть немногочисленные читатели, не привлекало особого внимания властей. Да и впоследствии государство мало беспокоилось о том, что печатается на латинском языке. Но с появлением немецких, английских, французских и прочих изданий европейское государство стало привлекать к себе внимание, хотя по международным меркам и не смогло остановить поток. Цензура в Китайской империи была рутинной и тщательной, например, в XVIII веке казнили человека и обратили в рабство всю его семью за то, что он напечатал иероглиф, обозначающий имя императора. В 1834 г. японский писатель, опубликовавший памфлет с рекомендацией открыть страну, был арестован и вынужден покончить жизнь самоубийством.⁸ Для османов, как отмечают Метин Кошгель, Томас Мицели и Джаред Рубин, после Гутенберга почти на три века, до 1727 г., было разрешено печатать книги на турецком языке (с использованием арабского алфавита), и еще на столетие позже было разрешено печатать на арабском языке. Однако османы молниеносно освоили порох.⁹ То есть не глупый консерватизм, а успешный государственный контроль удерживал печатные станки в закрытом состоянии. Примечательно, что нетурецкие и неарабские группы населения в Османской империи могли свободно издаваться. Империя позволила Салоникам стать центром издательского дела на иврите, арамейском и ладино всего через пятьдесят лет после Гутенберга. Какое это имело значение, размышляла, вероятно, османская элита, если масса тюрко- и арабоязычных подданных не имела доступа к новым идеям управления?

Европейская элита после Гутенберга прекрасно понимала, насколько полезно ограничение чтения, если это удавалось. До XVII века, да и после него в некоторой степени, издательская деятельность была несвободной даже в Англии. В 1579 г. королеве Елизавете, возмущенной памфлетом пуританина Джона Стаббса, содержащим нападки на ее переговоры о браке с французской королевской семьей (католической), отрубили правую руку тесаком, а тесак вбили в запястье крокетным молотком, после чего она сняла шляпу левой рукой и крикнула "Боже, храни королеву!". В случае со Стаббсом речь шла о спорно устаревшем законе, касающемся мужа бывшей королевы Марии, а не о претензии на обычное право цензурировать все публикации.¹⁰ Серьезные вопросы национального выживания, отмечает историк Синдия Клегг, зависели от длительной связи Елизаветы с наследниками французского и других престолов. Ведь это было время, предшествовавшее предсказанной Елизаветой знаменитой победе над силами Армады.

В Англии цензура театра - легко осуществимая до эпохи электронного воспроизведения, поскольку театр был общедоступным и находился в одном месте - то ослабевала, то затухала с елизаветинских времен, в зависимости от эпидемий в Лондоне и удач пуританства. Морализаторские пьесы позднего средневековья, такие как "Йоркский цикл", были подавлены при Елизавете как папистские по тону.¹¹ Цензура английского театра, эпизодическая до 1642 г., после которого пуританин Кромвель полностью закрыл театры, не пережила Реставрации, но была возвращена навсегда в 1737 г. Уолполом, возмущенным пьесой Филдинга. После этого театральная цензура продержалась в стране наших первых свобод, как ни удивительно, до 1968 года. Или, например, в стране наших вторых свобод - Кодекса кинематографии, который с 1930 по 1968 год обязывал Голливуд изображать супружеские пары спящими на раздельных кроватях, а если спящими, то наедине. Обратите внимание на конечный год в обоих случаях: 1968 и свобода.

Однако Клегг утверждал по поводу этого и других елизаветинских дел, что английская цензура была неуклюжей и бессистемной, и в любом случае обязательно была новинкой, подобно тому, как сегодня китайские или сингапурские правительства пытаются опередить развивающуюся технологию Интернета.¹² Правда заключается в том, что по сравнению с эффективной цензурой на востоке, провал различных проектов централизации европейского субконтинента, начиная с Карла Великого, средневековых пап, Филиппа II, наконец, Наполеона и Гитлера, обрекал европейскую цензуру лишь на спорадический успех. Начиная с ватиканского "Индекса запрещенных книг" 1559 г. и заканчивая британскими судебными преследованиями по закону о государственной тайне, цензура подрывалась публикацией в других юрисдикциях раздробленной Европы, сначала в Венеции, затем в Базеле и Голландии, а также контрабандой полученной продукции. Вспомните запрет "Чаттерли" или "Тропик Рака". В некоторых частях Европы, начиная с Польши и Нидерландов, цензоры потеряли свою власть, если вообще имели ее. К 1600 г. голландцы перешли от венецианцев к роли неограниченных издателей Европы, публикуя книги таких еретиков, как Барух Спиноза на латыни, Джон Локк на английском и Пьер Бейль на французском, не говоря уже о порнографии на любом языке.

Французская цензура в XVIII веке становилась все более истеричной, возможно, потому, что из-за негерметичности французских границ она никогда не работала. Философские письма Вольтера были публично сожжены в 1733 г., после чего многие философы почувствовали на себе руку государства и церкви. Книга Монтескье "Дух законов" была опубликована в преклонном возрасте в 1748 г. в Швейцарии и контрабандой ввезена во Францию. После 1832 г. Луи Филипп издал закон, запрещающий карикатуры, высмеивающие его грушевидную фигуру и порочность его режима. Французы покупали свои карикатуры за границей, продолжая высмеивать буржуазного короля, и в конце концов свергли его с трона.

На картинах раннего Нового времени купец изображался с испачканными чернилами пальцами, поскольку купец должен был быть грамотным в своих бухгалтерских книгах и должен был писать письма, передавая и получая экономически ценную информацию. Буржуазия издавна использовала письменные письма для получения новостей - о текущих ценах и т.п.; в XVI и особенно в XVII вв. усовершенствовалась почтовая пересылка. Усовершенствованная почта создала Республику писем, в которой удаленный Бенджамин Франклин мог вступать в научную переписку с Жюльеном-Давидом Леруа во Франции. В сочетании с движением грамматических школ в таких странах, как Англия, Франция и Польша, это позволило распространить латынь как лингва франка за пределы высшего духовенства.

Неконтролируемые печатные станки в Европе со временем стали выпускать "новости" по образцу купеческого письма. Периодическая газета была изобретена в начале XVII века, сначала в раздробленной Германии, а затем постепенно распространилась в более единых государствах с более сильной цензурой. Широкое распространение газет ожидало кофейню примерно в 1680 году. К 1700 г. в Лондоне насчитывалось несколько сотен кофеен.¹³ Английские присяжные в XVIII в. не выносили обвинительных приговоров по делам о "подстрекательстве к клевете", и английские власти отказались от таких попыток. Однако в эпоху буквенной печати, ограниченной небольшими тиражами, те же власти быстро придумали финансовую замену цензуре. Даниэлю Дефо платили политики за написание его "Обзора", а Уолпол скупал газеты для передачи партийной линии. К 1792 г. тогдашнее британское правительство тайно владело более чем половиной печатных изданий.¹⁴ Вот вам и "четвертая власть", стоящая на страже закона.

И все же в XIX веке, когда появилась дешевая бумага и огромные паровые прессы, способные выпускать тиражи в сотни тысяч экземпляров, благодаря самому Великому обогащению, газеты отказались от своего бизнес-плана личного вымогательства и политической коррупции и стали полагаться на рекламу. Коммерческим путем газета стала чем-то похожим на благородный форум, которым она долгое время претендовала быть, или, по крайней мере, как выразились ученые в области коммуникации Кевин Барнхерст и Джон Нароне, универмагом идей.¹⁵ В этом магазине покупались бурные идеи современного мира, и европейские правительства не могли ничего сделать, чтобы остановить их продажу.

Профессор английского языка Блейн Гретеман из Университета Айовы, анализируя (часто латинские) письма Джона Мильтона 1630-1640-х годов, опровергает романтическое представление о Мильтоне как об одиноком поэте в мансарде, пишущем лишь к звездному небу. Напротив, Мильтон писал для большого сообщества, связанного слабыми узами разноски писем и печатания трактатов, усугубляемыми удешевлением бумаги (по словам Гретмана, "Мильтон не написал бы столько писем, если бы ему пришлось писать на пергаменте, то есть на пергаменте из кожи молодых животных¹⁶). Гретман применяет здесь точку зрения социолога Марка Грановеттера, высказанную им в 1973 г.: если вы говорите только со своей семьей и друзьями в кругу прочных связей, то ваша речь не дойдет далеко, поскольку среди близких друзей новостей немного - ваша мать в любом случае слышала то же самое от вашей сестры и вашего соседа, только что (iam iam, как отмечает Гретман в латыни Мильтона). Но если у вас широкий круг слабых связей - скажем, 1063 "друга" на Facebook, - то новости, в меньшей степени зависящие от тех же нескольких источников, сохраняют свою новизну, а значит, и информативность, на большем социальном расстоянии.

Что очевидно в галактике Гутенберга, так это то, что она значительно умножает слабые связи книгочтения, а в конечном итоге, в самом конце XVII в., и газетного чтения. Сильные связи церкви, аристократии и зарубежных "наций" (лангобардов, например, одной из улиц Лондона или в Венеции - дома немцев у моста Риальто) не создавали целостной сети - ее неполнота для поддержания власти элиты была как раз кстати. Устранение связей одна за другой в конце концов приведет к полному коллапсу сети, в том самом смысле, что после коллапса не все люди могут добраться друг до друга, скажем, на шесть степеней разделения - отсюда туда не доберешься. Вы не сможете в 1520 году прочитать "Обращение к христианскому дворянству немецкой нации" Лютера. Вы не сможете в начале XVII века получить известие об открытиях Галилея. Вы не сможете в 1647 г. узнать из уст в уста о радикальных демократических идеях, сформулированных в "Путнейских дебатах" (которые, повторяю, на самом деле не были опубликованы, настолько страшной была артикуляция демократических идей: ссылки могут быть нарушены намеренно). Или вот еще недавний пример: в Каире в начале "арабской весны" вам не удастся скрыться от полиции.

Математическое моделирование, проведенное группой физиков и инженеров, применило понятие слабых связей к распространению Черной смерти по Европе.¹⁷ Если связи нарушены, то болезни, торговля, информация, религиозные новинки и политические идеи распространяются медленнее. Их историческая точка зрения, как и моя, заключается в том, что распространение началось с улучшением торговли и коммуникаций и ускорялось с каждым улучшением, таким как книгопечатание и его распространение без цензуры.

Что важнее для поддержания социальной сети - сильные или слабые связи? Согласно финскому исследованию, как и утверждал Грановеттер в 1973 г., слабые связи имеют наибольшее значение для поддержания полной и, следовательно, демократической сети, в которой достоинство отдается каждому звену сплетен. В моделировании, основанном на комплексных данных о 4,6 млн. пользователей сотовых телефонов в Финляндии за несколько месяцев, удаление сильных связей приводит к сокращению всей сети, но не к ее внезапному распаду. В то же время удаление слабых связей, связывающих одну семью или офис (скажем) с другой, при 60%-ном удалении приводит к "внезапному, обусловленному фазовым переходом коллапсу всей сети"¹⁸ Исследователи отмечают, что "этот результат является несколько неожиданным, поскольку считается, что в большинстве технологических и биологических сетей сильные связи играют более важную структурную роль, чем слабые, и в таких системах удаление сильных связей приводит к коллапсу сети". Если в часах удалить одну соединительную шестеренку, они немедленно остановятся. Если ударить человека ножом в сердце, он немедленно умрет. Теория стратегического бомбометания основана на аналогии с часами или сердцем. Она не сработала, потому что многочисленные слабые связи характерны для торговых обществ, а большинство обществ - это торговые общества. Убить сеть человеческого общения можно только перекрытием 60% малопроходимых дорог, закрытием 60% менее популярных печатных станков, а не смертоносной цензурой, скажем, при королевском дворе с сильными связями, или позором в крепко спаянной семье. Для того чтобы подавить слухи о свободном обществе, необходимо искусственное расширение сильных связей со стороны сильного государства, настроенного на цензуру. Режим Токугавы в Японии XVII века должен был разрушить тысячи мостов, чтобы эффективно проверять паспорта на немногих оставшихся (что и было сделано). Возможно, с той же целью он запретил (среди прочего) колесный транспорт. И настаивал на версальской централизации аристократии в Эдо, чтобы укрепить связь с сегуном.

Утверждается, что грамотность и книгопечатание привели к широкому распространению идей улучшения в Западной Европе. "Книги всегда оказывают тайное влияние на понимание; мы не можем с радостью уничтожить идеи", - сказал доктор Джонсон.¹⁹ Такова тема книги литературного критика Стивена Гринблатта "Поворот: Как мир стал современным" (2011). Гринблатт утверждает, что книгой, оказавшей тайное влияние на эпоху Возрождения, а через нее и на современный мир, была философская поэма Лукреция De Rerum Natura, написанная около 54 г. до н.э., "О природе вещей". Вновь открытая и напечатанная, она, по его словам, изменила европейское мышление. Книги, газеты, почта, кофейни, салоны, дискуссионные группы, королевские академии создали в Европе общество, приближенное к "идеальной речевой ситуации" Юргена Хабермаса или "использованию знаний, которые широко рассеяны среди людей" Хайека.

На уровне ниже интеллектуального Бирмингемского лунного общества возникли такие формы сотрудничества, как объединение ремесленников молодого Бенджамина Франклина в 1727 г. или случай в деревне в Глостершире в середине XVIII в., когда Джонатан Халлс, выпускник гимназии, чьи профессии включали фермера, ремонт часов, столяра и механика, объединился со школьным учителем и солодовником для написания справочников, таких как "Руководство торговца". Халлс запатентовал гребную лодку, приводимую в движение паром, хотя на испытаниях она потерпела неудачу.²¹ Сообщество инженеров и приборостроителей в XVIII веке общалось между собой. Это был в значительной степени открытый источник информации, как давно утверждал историк экономики Роберт Аллен и как недавно подробно показала Маргарет Джейкоб.²² Веджвуд выступал против патентов и сам имел только один патент. Он был первым из многих изобретателей с открытым исходным кодом.²³ Его внуком был Чарльз Дарвин, другим дедом которого был натуралист Эразм Дарвин, входивший вместе с Веджвудом в Лунное общество. Из дискуссий в открытых источниках возникло Великое обогащение и современная наука. Проблема создания атомной бомбы или лечения рака заключается в поддержании коммуникации между десятками интеллектуальных сообществ. Очевидно, что общение убивается секретностью - будь то коммерческие или военные тайны. Так было раньше. Но ее также убивают иерархия, гордыня и плохие методы физической коммуникации (статусные различия, высокие транспортные расходы, плохая почта).

И все же часто утверждается, что современный город, питаемый и подпитываемый Великим Обогащением, фатально неспособен к формированию связей. Это утверждение является частью почти всеобщего убеждения, что торговля каким-то образом разрушает интимность. Ни то, ни другое, по-видимому, не соответствует действительности, и оба они являются версиями пасторали. Лидер чикагской школы городской социологии Роберт Парк в 1925 году вместе со своими коллегами предложил традиционный антимодернистский анализ: "Газета не может сделать для сообщества с населением в 1 000 000 человек то, что деревня сделала для себя спонтанно [но постойте: в маленьких американских коровьих городках будет четыре газеты] посредством сплетен и личных контактов"²⁴ Кто сказал? Высокая скорость перемещения во времени-пространстве на самом деле обогатила локальность и интимность. В отличие от оруэлловского громкоговорителя, Интернет демократичен, как печатный станок и усовершенствованная почта. Коммуникация с ее риторикой занимает центральное место в современности. В 1650 г. Кромвель писал Уолтеру Дандасу, который сформулировал аргументы против появившейся свободы мнений: "Ваш притворный страх перед тем, чтобы не допустить заблуждения, подобен человеку, который не пускает в страну все вино, чтобы люди не пьянели. Будет признано несправедливой и неразумной ревностью отказывать человеку в свободе, которую он имеет от природы, на основании предположения, что он может злоупотребить ею"²⁵.

Но ведь и Китай, и Османская империя, и другие страны имели хорошую связь. Почему такая разница в результатах? Ответ уже был предложен: политическая раздробленность Европы,

Уже давно можно утверждать, что в Европе конкурирующие государства, как подчеркивали Уильям Макнилл и многие другие, такие как Алан Макфарлейн, Эрик Джонс и Жан Бехлер, обеспечивали определенную интеллектуальную и, следовательно, экономическую свободу. "Экспансия капитализма, - писал Бэхлер в 1971 г., - обязана своим происхождением и смыслом существования политической анархии"²⁶ "Множественность малых государств в Европе, - утверждает Макфарлейн, - автономных, но связанных общей историей, религией и языком элиты, почти постоянно воюющих, а когда не воюющих, ожесточенных культурной и социальной конкуренцией, была идеальным контекстом для быстрой производственной и идеологической эволюции."Чисто диалектически, - писал Мокир в 2002 г., следуя логике, разработанной Шумпетером, - технический прогресс создает [корыстные интересы], которые в конечном счете его разрушают. . . . Для набора фрагментированных и открытых экономик ... этот результат не подтверждается"²⁸ Вспомните чтение печатных изданий, Реформацию, славу голландского восстания, окруженного со всех сторон - три из четырех "Р". Открытый исходный код.

Подобно тому, как американские города и штаты конкурируют за штаб-квартиры корпораций - эффект Тибоута, о котором я уже упоминал, - испанская корона в 1490-х годах соперничала с Францией, Португалией, Англией и герцогством Медина-Сели за услуги Кристофоро Коломбо, правда, в не очень жесткой конкуренции. Джон Кабот, английский мореплаватель Генриха VII, был Джованни Каботи из Генуи и Венеции. Он распространял свой проект Северо-Западного прохода по всей Европе. Генри Хадсон совершил два плавания для английской компании "Маскови", третье - для голландской Ост-Индской компании, а четвертое и последнее, после ареста за переход на сторону голландцев, - для другой английской компании. Как отмечает Макнилл, "европейская государственная система сыграла решающую роль в предотвращении захвата меркантильных богатств бюрократической властью, как это могли делать китайские, могольские и османские чиновники"²⁹ Я бы добавил в список бюрократических властей японских чиновников времен Токугава, а в настоящее время беспокоился бы и о чиновниках Европейского сообщества и американской федерации.

В Китае и Османской империи изобретение было секретным, монополизированным и находилось под подозрением. Анархическая раздробленность заставляет королей охотно внедрять инновации в военную технику.³⁰ "Инновации или смерть" в этом случае следует воспринимать буквально. Единое государство, напротив, может пренебречь подобными улучшениями - если только в дверь не стучатся или не стреляют монголы или турки, вооруженные пушками. В области невоенных технологий султан мог как посадить изобретателя в тюрьму, так и вознаградить его за труды. В 1603 г. уровень японских технологий был равен западноевропейскому, а в некоторых вопросах - изготовление мушкетов, возможно, и плотницкое дело - превосходил его. Джеффри Паркер утверждает, что дальневосточные державы не стали в XVI и XVII веках жертвами европейской "военной революции" - пушечных укреплений и залповой стрельбы из мушкетов - потому, что эта революция уже произошла - в Японии за десятилетия, а в Китае за столетия до этого.³¹ Однако к 1800 году Япония, после почти двух веков искусственной изоляции и несмотря на то, что в страну потекли потоки "голландского обучения", отставала на целый век. Около 1600 г. западная математика начала двухвековой путь совершенствования в решении реальных физических задач, таких как маятник или дуга пушечного ядра, в то время как японская математика стала такой же декоративной, какой стала западная математика после 1800 г.³².

В переговорах 1646-1648 гг. по заключению Вестфальского мира, положившего конец Тридцатилетней войне, участвовало 156 политических образований, из которых только 16 были национальными государствами в привычном и современном виде. Этот договор действительно придал силу конвенции о "суверенитете" в международном праве, принципу, согласно которому внутренние дела государств являются их собственным делом, - принципу, который еще столетие назад считался бы абсурдным.³³ Историк Китая Кеннет Померанц в готовящейся к изданию книге задается вопросом, почему Китай такой большой, и отвечает на него с помощью идей - публичной риторики, идеологии. Как Римская империя веками держалась на идеологии Civis Romanus sum, так и ханьцы настаивали на своем единстве. Роман "Троецарствие", один из четырех великих романов китайской традиции, был написан в XIV веке и повествует о мучительном превращении Китая из трех в один в 280 г. н.э. Первая строка романа гласит: "В этом мире есть общая истина: все, что долго разделяется, непременно объединяется, а все, что долго объединяется, непременно разделяется".

Как отмечают многие историки и повторяю я, никто не смог навязать Европе такое единство, от Карла Великого до Гитлера, а к понятию европейского гражданства многие европейцы даже в XXI веке относятся с тревогой или презрением. В XVI веке голландцы, например, насильственно отказались от габсбургского видения Европы Карла V и Филиппа II, чего так и не удалось сделать, скажем, Шанхаю (как отмечает Померанц), который аналогичным образом использовался для поддержки остальной части империи.

Историк-социолог и политолог Эрик Рингмар в соответствии с последними исследованиями, опровергающими ориенталистские клише XIX века о таинственном Востоке с его якобы покорным населением и гидравлическими цивилизациями, справедливо утверждает, что "китайские и европейские общества всегда были очень похожи друг на друга, и так продолжалось даже сравнительно поздно, в начале XVIII века."Тем не менее, неудачи Карла Великого и его преемников-объединителей контрастируют с успехами долговечных китайских династий, с поразительно редкими по европейским меркам срывами, неоднократно объединявших территорию размером с Западную Европу, начиная с первого императора 212 г. до н.э. Европа была странной в политическом отношении из-за своей некомпетентности в создании и удержании империй внутри самой Европы, так же как и Южная Азия и Африка. Китай является здесь исключением.

Аргументы Рингмара постоянно возвращаются к фрагментации государств в Европе в отличие от китайской империи: "в Европе, напротив, власть всегда была разделена"; "существование множества государств [Европы], называвших себя суверенными, накладывало некоторые реальные ограничения на их независимость"; "монополия [китайского] государства на внешнюю торговлю была введена уже в XIV веке, и с тех пор торговля периодически прекращалась"; "периоды хаоса [в Китае] были периодами фрагментации, когда невозможно было навязать единые политические рамки. . . . Это позволяло... проводить больше политических, социальных и культурных экспериментов. . . . Период Воюющих государств [например] . ...был необычайно творческим периодом в истории Китая"; (в Китае) "идея pluribus unum никогда не была должным образом институционализирована. . . . Различные [временные] государства . ...не пришли к взаимодействию в рамках взаимно уравновешивающей системы государств. Вместо этого гегемония навязала себя"³⁵.

В более мелких масштабах логика "мал - да удал" тоже работает. Относительное отсутствие национального регулирования в Англии, а затем в Великобритании, за исключением внешних тарифов, и подверженность отдельных городов конкуренции со стороны других городов, как я уже отмечал, способствовали терпимости и улучшению. Когда в 1815 году было основано Королевство Нидерландов, межгородская конкуренция, столь плодотворно влиявшая на свободу и улучшение жизни, стала подавляться. Неудивительно, что в Нидерландах медленно развивалась промышленность. Вновь объединенная страна была заражена многими сотнями национальных картелей, действующих по закону и по сей день.

Эта логика применима и в последнее время. В 1980-х годах, в начале истории Общего рынка, как отмечает экономист Виктория Керзон Прайс, "конкуренция между регуляторами" хорошо работала на потребительский выбор, заставляя производителей конкурировать в пространстве качество/стоимость. Однако после 1985 г. общеевропейские стандарты (с "квалифицированным большинством голосов") положили начало лавине нормативных актов, исходящих из Брюсселя, объявляющих, скажем, шоколад Cadbury "не шоколадом" или непастеризованные итальянские сыры запрещенными. Промышленное лоббирование "озолотившихся", по выражению Керзона Прайса, производителей привело к тому, что на Общем рынке, как в Нидерландах после 1815 года или в США после решений Верховного суда по вопросам регулирования, было создано "равное игровое поле" - вместо того чтобы итальянский сыр, произведенный по итальянским правилам, свободно конкурировал с французским сыром, произведенным по французским правилам. Керзон Прайс предлагает схему соотношения качества (которое является благом, как бы оно ни измерялось) и стоимости (плохое качество), а также границу возможностей, которая, таким образом, имеет наклон вверх. Когда игровое поле не выравнивается общеевропейским регулированием, существует множество комбинаций качества и стоимости. Отдельные потребители могут выбирать то, что лучше для каждого из них. В отличие от этого Брюссель навязывает одну комбинацию, которая хороша для компаний с золотым покрытием и более богатых стран, но делает невозможной конкуренцию Греции или Румынии, предлагающих низкое качество при низкой стоимости. Централизация против конкуренции защищает Германию и Францию. Европейская промышленность приспособилась к правилам "Общего рынка", застыла в старых стандартах, которые теперь трудно изменить, что привело к производственному склерозу. Свободная торговля появилась после 1800 года, когда Европа была раздроблена, когда была преодолена блокада, вызванная местным, а затем и национальным меркантилизмом.

Веселая уверенность в очевидности и простоте системы естественной свободы через свободную прессу и пористые европейские государства была совершенно новаторской в раннее время, она была опробована в Польше и Голландии в XVI веке, в Англии после Гражданской войны, а затем в Шотландии и английских колониях в Северной Америке. Удивительно, но это сработало - во имя свободы, достоинства и Великого обогащения.

Глава 42. Политические идеи имели значение для обеспечения равной свободы и достоинства

"Одна из историй западной политики, - пишет политический философ Мика ЛаВак-Манти, ссылаясь на Чарльза Тейлора и Питера Бергера (он мог бы сослаться на большинство европейских авторов по этому вопросу, от Локка, Вольтера и Вольстонкрафта до Токвиля, Арендт и Ролза), - гласит, что в условиях модерна равное достоинство заменило позиционную честь как основание, на котором зиждется политический статус индивида":

Теперь, как гласит история, достоинство, которым я обладаю не более чем в силу своей человечности, дает мне и статус гражданина по отношению к государству, и право на уважение со стороны других людей. Раньше мой политический статус зависел, во-первых, от того, кем я был (больше уважения к родовитым, меньше - к низшим), а во-вторых, от того, насколько хорошо я себя зарекомендовал в качестве такого человека. В общих чертах история верна.¹

Характерна статья 3 Конституции Италии, принятой в 1948 году (впоследствии значительно переработанная, но не в этой статье): "Все граждане обладают равным социальным достоинством и равны перед законом без различия пола, расы, языка, религии, политических убеждений, личного и общественного положения"².

"Но, - продолжает ЛаВак-Манти, - здесь есть важные осложнения". Одна из важных сложностей заключается в том, что европейцы использовали свои старые и существующие ценности для аргументации новых. Так поступают и люди. ЛаВак-Манти отмечает, что "аристократические социальные практики и ценности сами по себе используются для обоснования и формирования современности" - в качестве примера он приводит странный эгалитаризм дуэлей неаристократов раннего Нового времени. Точно так же оптовый торговец в "Столпах общества" Ибсена (1877 г.) заключает сделку, ссылаясь на своих (знатных) предков-викингов: "Решено, Берник! Слово норманна твердо, как скала, ты это знаешь!"³ Американский бизнесмен для подобных заверений использует миф о ковбое. Аналогичным образом христианские социальные практики и ценности использовались для обоснования и формирования современности: усиление авраамического индивидуализма перед Богом, затем социальное Евангелие и католическое социальное учение, затем социализм из религиозных доктрин благотворительности и экологизм из религиозных доктрин рационального использования ресурсов. А европейские интеллектуальные практики и ценности - средневековые университеты (заимствованные из арабского мира), королевские общества XVII века и снова гумбольдтианский современный университет, основанный на принципах интеллектуальной иерархии, - используются в дальнейшем для повышения достоинства любого спорщика. Свидетельство тому - блогосфера.

В свое время уникальные европейские идеи индивидуальной свободы для всех свободных людей, а затем, что поразительно (к неудовольствию некоторых консерваторов), для рабов, женщин, молодежи, сексуальных меньшинств, инвалидов и иммигрантов, были обобщены на основе гораздо более древних буржуазных свобод, предоставляемых городом за городом. Том Пейн писал в "Эпохе разума": "Дайте каждому другому человеку все права, которые вы требуете для себя, - такова моя доктрина". Когда Пейн излагал эту доктрину в 1794 и 1807 годах, она не была доктриной многих других людей. Теперь она стала универсальной, во всяком случае, декларируемой. Хотя Норт, Вайнгаст и Уоллис придерживаются материалистических, по их мнению, объяснений, они мудро интерпретируют переход от общества, которое они называют обществом "ограниченного доступа", к обществу "открытого доступа" как переход от личной власти герцога Норфолка к безличной власти Тома, Дика и Гарриет: "Отношения внутри доминирующей коалиции трансформируются от личностных, частных к общим". Вспомните "Карту Магна" для всех баронов и хартии для всех жителей города, и, наконец, "все люди созданы равными".

Изменение вероучения могло произойти раньше и в других частях света. Но этого не произошло. Узкий фокус Норта, Уоллиса и Вайнгаста на Англии, Франции и США заслоняет повсеместное распространение того, что они называют "условиями на пороге" - верховенство закона, распространяющееся даже на элиту, вечно живые институты, укрепление монополии государства на насилие. Подобные условия характерны для множества обществ, от древнего Израиля до Римской республики, Китая эпохи Сун и Японии Токугава, но ни одно из них не пережило Великого обогащения.⁴ Альфред Рекендри отмечал, что именно такие условия характерны для Веймарской Германии, которая потерпела крах из-за отсутствия этики.⁵ В новейшей истории с более широким охватом, чем Англия, Франция и США, редактор тома Ларри Нил, тем не менее, предлагает определение "капитализма" как (1) права частной собственности, (2) контракты, имеющие силу для третьих сторон, (3) рынки с реагирующими ценами и (4) поддерживающие правительства.⁶ Похоже, он не понимает, что первые три условия были применимы к каждому человеческому обществу. Их можно найти и на рынках майя доколумбовой эпохи, и на торговых собраниях аборигенов. "Капитализм" в этом смысле не "возник". Четвертое условие, "поддержка правительств", - это именно доктринальный переход к laissez faire, характерный только для северо-западной Европы. В результате "поднялась" не торговля как таковая, а проверенные торговлей улучшения. Идея равенства свободы и достоинства для всех людей вызвала, а затем и защитила поразительный материальный, а затем и духовный прогресс. Решающее значение в Европе и ее ответвлениях имела новая экономическая свобода и социальное достоинство разросшейся буржуазной части простолюдинов, побуждаемая после 1700 г. в Англии и особенно после 1800 г. в более широких масштабах к массовым улучшениям, к открытию новых способов ведения хозяйства, проверенных все более свободной торговлей.

Второй элемент, всеобщее достоинство - общественное почитание всех людей - был необходим в долгосрочной перспективе, чтобы побудить людей к новым профессиям и защитить их экономическую свободу. В качестве контрпримера можно привести европейское еврейство вплоть до 1945 г., постепенно освобождавшееся для работы в Голландии в XVII в., в Великобритании в XVIII в., в Германии и других странах позднее. С юридической точки зрения, от Ирландии до Австрийской империи к 1900 г. любой еврей мог получить любую профессию, взяться за любую новаторскую идею. Но во многих частях Европы ему так и не была предоставлена вторая, социологическая половина поощрения к совершенствованию, достоинство, которое защищает свободу. "Общество, столкнувшись с политическим, экономическим и юридическим равенством евреев, - писала Арендт, - совершенно ясно дало понять, что ни один из его классов не готов предоставить им социальное равенство. . . . Социальными изгоями евреи становились везде, где они переставали быть политическими и гражданскими изгоями"⁷ Действительно, Бенджамин Дизраэли стал премьер-министром Великобритании в 1868 г., Льюис Уормер Харрис был избран лорд-мэром Дублина в 1876 г., а Луис Брандейс стал помощником судьи Верховного суда США в 1916 г. Однако в Германии после 1933 года мало кто из врачей и профессоров-неевреев сопротивлялся изгнанию евреев из своих рядов. Евреи были недостойны. В большинстве стран христианства - за некоторым исключением в США и Великобритании, а также в Дании и Болгарии - они были политическими и социальными изгоями.

Свобода и достоинство для всех простолюдинов, конечно, были двусторонним политическим и социальным идеалом, и не без изъянов. В истории много хитроумных ходов, надуманных коридоров. Свобода буржуазии на авантюры сопровождалась свободой рабочих, когда они, получив право голоса, принимали губительные для роста растений постановления, а социалистическая клика их подбадривала. А достоинство трудящихся уступало место высокомерию успешных предпринимателей и богатых рантье, которых подбадривала фашистская клика. Такова обычная напряженность либеральной демократии. И таковы же зачастую озорные догмы клерикалов.

Но впервые, слава Богу, благодаря левеллерам, а затем Локку в XVII веке, Вольтеру, Смиту, Франклину, Пейну, Воллстонкрафту и другим передовым мыслителям XVIII века, простые люди, как рабочие, так и начальники, стали освобождаться от древнего представления об иерархии, о натурализации власти благородного джентльмена над hoi polloi. Еще Аристотель говорил, что большинство людей рождается для того, чтобы быть рабами. "Епископ (и святой) Исидор Севильский в начале VII века говорил, что "тем, кто не годится для свободы, [Бог] милостиво даровал рабство"⁹ Так было с первых времен оседлого земледелия и собственности на землю. Унаследованное богатство долгое время считалось безупречным по сравнению с заработанным, в отношении которого витало подозрение.⁰ Вспомним Южную Азию с ее древними кастами, где самые трудолюбивые находились в самом низу. А еще дальше на восток - конфуцианская традиция (если не во всех деталях повторяющая идеи самого Учителя Куна), в которой подчеркивались пять отношений: правитель - подданный, отец - сын, муж - жена, старший брат - младший и - единственное из пяти отношений, в котором нет иерархии, - друг - друг. Аналогия с королем как отцом нации и, следовательно, "естественным" превосходством управляла политической мыслью на Западе (и на Востоке, и на Севере, и на Юге) вплоть до Гоббса. Английский король Карл I, которого Гоббс одобрял, сформулировал не что иное, как универсальное и древнее понятие, когда, как я уже отмечал, в своей речи с эшафота в 1649 году заявил, что короли и подданные категорически различны.¹¹¹

Но аналогия естественных отцов с естественными королями и естественными аристократиями постепенно стала казаться некоторым более смелым мыслителям менее очевидной. Излияния эгалитарных настроений, подобные тем, что произнес Иисус из Назарета около 30 г. н.э. ("Как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, так сделали Мне"), время от времени сотрясали все сельскохозяйственные общества. Но начиная с XVII века эти сотрясения стали непрерывными, и вплоть до настоящего времени они представляют собой раскатистое землетрясение равенства всех людей.

В XIX веке в Европе (если еще не в Болливуде) древний комический сюжет о том, как молодые влюбленные забавно дурачат старика или трагически уязвляют его, угас, поскольку человеческий капитал, воплощенный в молодых людях и принадлежащий им, заменил в экономическом господстве земельный капитал, принадлежащий старикам. Даже патриархат, то есть царственность отцов, стал трепетать, пока в наши дни большинство американских детей безнаказанно не бросают вызов своим отцам. За четыре стиха до стиха из книги Левит, который обычно приводится для осуждения гомосексуалистов, их предполагаемый автор Моисей повелевает, что "всякий, проклинающий отца своего или мать свою, должен быть предан смерти" (20:9). Этот стих приговорил бы к побиванию камнями большинство американских подростков, а также гомосексуалистов и тех, кто смешивает шерстяную ткань с льняной или не принимает ритуальную ванну после менструации.

В своем долгом и кропотливом развитии безумная идея о достоинстве каждого, кто приходит в мир без седла на спине, была подхвачена радикальными анабаптистами и квакерами, аболиционистами и спиритуалистами, революционерами и суфражистками, американскими драг-куинами, сражавшимися с полицией на Стоунволле. К настоящему времени в цивилизованных странах бремя доказательств в защиту иерархии, великодушной преданности рангу и полу, как вещи прекрасной и соответствующей естественному праву, решительно перешло к консерваторам, партийным воротилам, католическим епископам, полковникам сельских клубов и антиреакционерам 1960-х годов.

Румбольдовская идея прихода в мир без седла на спине выражала и борющееся за легитимность представление о договоре между королем и народом. Как выразился Румбольд в своей речи с эшафота: "Король имеет, как я полагаю, достаточно власти, чтобы сделать его великим; народ также имеет столько собственности, чтобы сделать его счастливым; они, как бы, связаны друг с другом договором". Обратите внимание на "как бы заключили договор" - буржуазная сделка, сродни сделке Абрама с Господом о земле, риторика "договора", популярная среди протестантов после Цвингли.¹² Условия такой монархической сделки стали обычным тропом в XVII веке, как у Гоббса и Локка, а затем еще более обычным в XVIII веке. Людовик XIV заявил, что он связан со своими подданными "только обменом взаимными обязательствами. Почтение... которое мы получаем... [является] лишь платой за справедливость, которую [подданные] ожидают получить".¹³ Фридрих Великий утверждал, что он управляется аналогичным договором с подданными, называя себя всего лишь "первым слугой государства" (хотя и не отказываясь от самодержавия, когда ему этого хотелось).

Даже в самодержавной Франции и Пруссии (если не в России) государь должен был соблюдать права собственности. В ходе дебатов в Путни Ричард Овертон заявил, что "по естественному рождению все люди в равной степени и одинаково рождены для того, чтобы иметь право на собственность, свободу и свободу". Сделка, по которой люди как группа имели столько собственности, сколько позволяло им быть "счастливыми" (новая забота, которую я наблюдал в конце XVII века), считалась решающей среди горстки таких прогрессистов, а затем все больше и больше европейцев, начиная с XVIII века. Во французской Декларации прав человека и гражданина 1793 г. в последней статье (№ 17) о собственности говорится в весьма теплых выражениях: "собственность есть неприкосновенное и священное право". В статье 2 Декларации собственность была отнесена к четырем правам, "естественным и неотчуждаемым" (imprescriptibles, т.е. незыблемым по закону): "свобода, собственность, безопасность и сопротивление угнетению".

Статья Всеобщей декларации прав человека, принятой ООН в 1948 г. (по божьей шутке также под номером 17), декларирует (правда, с меньшей теплотой в эпоху социализма): "(1) Каждый человек имеет право владеть имуществом как единолично, так и совместно с другими; (2) Никто не может быть произвольно лишен своего имущества". Статья 42 новой итальянской Конституции, вступившей в силу в том же году, еще менее теплая:

Частная собственность признается и гарантируется законом, который устанавливает способы ее приобретения, пользования ею и ее ограничения, с тем чтобы обеспечить ее социальную функцию и сделать ее доступной для всех. В случаях, предусмотренных законом и предусматривающих компенсацию, частная собственность может быть экспроприирована по причинам, представляющим общий интерес.¹⁴

Социалистический крен в сторону "социальной функции", "доступности для всех" и "общих интересов", оправдывающих экспроприацию, сохранялся еще некоторое время в ХХ веке. В 1986 г. лейбористский премьер-министр Австралии Боб Хоук предложил для своей страны Билль о правах. В нем не упоминалось право на собственность.¹⁵

В ХХ веке риторическая презумпция жизни, свободы и стремления к счастью для всех находила отклик даже в риторике ее самых решительных противников (как в "КНДР" и других коммунистических и фашистских странах). Коллективистская контрдея, по которой такие режимы реально работали, родилась, как я уже отмечал, у Руссо, и заключалась в том, что общая воля должна была определяться партией или фюрером. Тогда частная собственность не нужна. Мы, правительство, позаботимся обо всем этом, спасибо.

Демократический плюрализм был, как я уже говорил, двусторонним. Прогрессивные перераспределения в соответствии с теориями Руссо и Прудона о том, что собственность в любом случае является кражей, могут убить улучшение. Вспомним, опять же, Аргентину, к которой недавно присоединилась Венесуэла. Подобные случаи заставляют вспомнить мрачную остроту Менкена в 1916 г. о том, что демократия - это "теория, согласно которой простой народ знает, чего он хочет, и заслуживает того, чтобы получить это, хорошо и жестко"¹⁶. Он также сказал: "Демократия - это искусство и наука управлять цирком из клетки с обезьянами"¹⁷."(Однако, с другой стороны, популистская приверженность умеренному перераспределению - хотя следует понимать, что большинство льгот, таких как бесплатное высшее образование, достаются голосующему среднему классу, так же как минимальная заработная плата защищает профсоюзных активистов среднего класса и в значительной степени выплачивается детям среднего класса, работающим в местном баре, - спасла социал-демократические страны от хаоса революции. Вспомните послевоенную Германию или, например, американский "Новый курс".¹⁸)

В мире с 1517 по 1848 гг. и далее постепенно под вопросом оказались религиозные радикалы XVI века, затем политические радикалы XVII и XVIII веков, а затем аболиционисты, чернокожие, феминистки, геи и неприкасаемые радикалы XIX и XX веков: несвобода и унижение, политическое и социальное. Постановка вопроса имела, как я утверждаю, драматические последствия в виде поощрения улучшений, проверенных торговлей. Английские левеллеры, которые не были современными социалистами, ненавидящими собственность, требовали свободной торговли. В этом, по меркам того времени, они были ужасающими новаторами, как и в избирательном праве для мужчин и ежегодных парламентах.

Свободными и богатыми нас сделало то, что мы поставили под сомнение представление о том, что "свобода" - это особая привилегия, даруемая городскому гильдейцу или дворянину в мантии, и поддерживаемое им представление о том, что единственное "достоинство" - это привилегия, унаследованная от таких людей и их феодалов, выдающих грамоты, или милостиво переданная ими вам, их покорному слуге в Великой цепи бытия. Филипп Добрый, герцог Бургундских Нидерландов, в 1438 г. заставил гордый город Брюгге подчиниться его растущей власти. Его тирания выразилась в лишении города "привилегий". Однако его внучка, Мария, герцогиня Бургундская, была вынуждена подписать "Грутскую привилегию" - буржуазную "Карту вольностей" Низких стран, возвращавшую подобные вольности всем городам.

Не только герцоги и герцогини получали или предоставляли привилегии, недоступные большинству людей. Иерархия была переработана самой буржуазией в коммерческие формы даже на первой северной родине буржуазной славы. В известном радикальном стихотворении Голландии 1930-х годов, написанном Яном Грессхофом (его уволили за публикацию стихотворения в газете, которую он редактировал), говорится о консервативном крыле его коллег по буржуазному духовенству, "de dominee, de dokter, de notaris", министре, враче, адвокате-нотариусе, которые вместе самодовольно прогуливались по вечерней площади Арнема. "Им нечему учиться на земле, / Они совершенны и полны, / Старые либералы [в европейском смысле], недоверчивые и здоровые". Иерархия, которую предстояло разрушить, состояла не только из герцогов и герцогинь, королей и рыцарей, но и из самих представителей буржуазии, переделанных в псевдо-нео-королей и рыцарей, когда это могло сойти им с рук. Так, трофейная жена во Флориде, вцепившаяся в руку своего богатого мужа, заявила перед телекамерами по поводу бедняков: "Мы не беспокоимся о неудачниках". Так, Медичи начинали как врачи, приобретая обычные навыки (что следует из их фамилии), затем стали банкирами благодаря предпринимательству, потом великими князьями благодаря насилию и, наконец, сохранили свое княжество благодаря устоявшейся иерархии наследования и законной монополии на насилие.

Мокир отмечает, что голландцы стали в XVIII веке консерваторами и "играли третью скрипку в промышленной революции", из чего он делает вывод, что в акценте Макклоски на новой идеологии буржуазной свободы и достоинства должно быть что-то не так.²⁰ В конце концов, у голландцев было и то, и другое, причем рано. Но я только что сказал, что буржуазия способна обратить вспять свое совершенствование, превратив себя в почетную иерархию, что и сделали голландские регенты. А Мокир принимает ошибочную установку, что голландцы в XVIII веке "провалились". Это не так. Они, как и лондонцы, в соответствии со сравнительными преимуществами отказались от части своего промышленного проекта в пользу того, чтобы стать банкирами и рутинными купцами. Я утверждаю лишь, что новая идеология пришла в Британию из Голландии, что остается верным независимо от того, много ли голландцы сделали с ней впоследствии. В свой "золотой век" голландцы, безусловно, многое улучшили с помощью этой идеологии. Я согласен с тем, что голландское общество впоследствии застыло, управляемое de dominee, de dokter, de notaris. Но национальные границы не всегда поддаются исчислению. Если обвинять голландцев XVIII века в консерватизме, то придется обвинить и южных англичан, которые тоже стали специализироваться на торговле и финансировании, отказались от промышленного могущества, стригли купоны в фондах и сидели в больших домах, окруженных парками, и, как и голландцы, придерживались ранговых различий, которые были менее важны на промышленном севере Англии или на промышленном юге Бельгии.

И инерционная лемма Мокира о том, что социальные изменения, начавшись, должны быть постоянными, иначе их вообще не было, создает более серьезные проблемы для его собственного акцента на науке как инициирующем событии, чем для моего акцента на новой оценке буржуазной свободы и достоинства. В конце концов, голландцы в XVII веке изобрели телескоп и микроскоп, а также множество других научных приборов, например, маятник в часах. Почему же инерция не привела их, если это сделала наука, к промышленной революции и Великому обогащению? Пример Голландии лучше говорит в пользу буржуазного достоинства, благодаря которому Голландия и по сей день является одной из богатейших стран мира, но плохо говорит в пользу науки, в которой она потерпела поражение.

Этические и риторические изменения, которые около 1700 г. начали разрушать древние ограничения на улучшение положения, будь то со стороны старых рыцарей или новых монополистов, были освободительными, просвещенными и либеральными в шотландском смысле, когда на первое место ставилась равная свобода, а не равный результат. И она была успешной. Как выразился один из его наиболее обаятельных консервативных противников:

Локк упал в обморок;

Сад погиб;

Бог взял прялку

С его стороны.²¹

Глава 43. Идеи буржуазной переоценки

Настаивать на том, что такой риторический переход от аристократическо-религиозных ценностей к буржуазным должен иметь экономические или биологические корни, - это всего лишь материалистическо-экономический предрассудок, еще раз говорю я. Джон Мюллер, политолог и историк из штата Огайо, чьи мысли о "неплохой" демократии и капитализме я использовал, в другой книге утверждает, что война, как и рабство или подчинение женщин, за последние несколько столетий постепенно стала менее респектабельной.¹ Меняются важные привычки сердца и губ. В XVII веке хозяин мог избить своего слугу. Сейчас - нет. Такие изменения не всегда вызваны интересом, соображениями эффективности или логикой классового конфликта. Буржуазная переоценка имела также юридические, политические, личностные, гендерные, религиозные, философские, исторические, лингвистические, публицистические, литературные, художественные и случайные причины.

Экономист Дипак Лал, опираясь на историка права Гарольда Бермана и повторяя старое мнение Генри Адамса, видит большие перемены в XI веке, в утверждении Григорием VII верховенства церкви.² Возможно. Проблема с такими более ранними и широкими истоками заключается в том, что современность пришла из Голландии и Англии, а не, например, из глубоко протестантской Швеции или Восточной Пруссии (за исключением Канта), или из глубоко церковно-супрематистской Испании или Неаполя (за исключением Вико). Повсеместное распространение политически значимых установок лучше относить к более позднему периоду европейской истории - примерно к 1700 году. Такая датировка лучше согласуется с новыми историческими данными о том, что до XVIII века такие места, как, например, Китай, не выглядели заметно менее богатыми или даже, во многих отношениях, менее свободными, чем Европа.³ В Европе сцена была создана утверждениями обычной жизни и обычной смерти в ходе потрясений Реформации XVI века, длительного голландского восстания и более продолжительной гражданской войны между французскими католиками и гугенотами, а также двух английских революций XVII века. Экономически значимое изменение в мировоззрении произошло в XVII и начале XVIII веков благодаря романным размышлениям вокруг Северного моря - воплощенным, как я уже отмечал, буквально в романе в противовес роману - утверждающим в качестве трансцендентного идеала экономики обычную, а не героическую или святую жизнь. Это было, по другому выражению Чарльза Тейлора, "освящение обычной жизни"⁴.

Маргарет Джейкоб утверждает, что 1680-е годы стали "петлей". Англо-голландская реакция на абсолютизм стала "катализатором того, что мы называем Просвещением". Просвещение, по ее словам, возникло в результате реакции на католический абсолютизм в Англии при позднем Карле II и его брате Якове II, а также во Франции при Людовике XIV в результате Отмены и его тайных переговоров с Карлом и Яковом. Джек Голдстоун отмечает, что в Англии в 1680-х годах даже общее право оказалось под ударом. Это была политика, а не экономика. Абсолютистская и католическая Франция и антиабсолютистская и протестантская Англия были меркантилистами. И голландцы, и французы, и англичане, не говоря уже о португальцах и испанцах, уже давно были империалистами. Менялись в основном идеи, а не экономические интересы.

Общими для эпохи Просвещения были этические и политические идеи. Стало быть, решать вопросы надо открытыми аргументами, а не политической силой. Это эразмовский гуманизм, античная традиция риторики. Реформация, в конце концов, развивалась в эразмианском направлении, но только после большого количества убийств во имя "чье царствование, того и религия", и стала демократической, после еще большего количества убийств. Идеи были западноевропейскими, от Шотландии до Польши. Без этих идей современный мир, возможно, и состоялся бы через некоторое время, но в другом виде - возможно, в централизованном, французском варианте. Это не дало бы хороших экономических результатов (хотя еда была бы лучше).

Старая буржуазия и аристократия заявляли, что они не приемлют бесчестья, связанного только с экономической торговлей и улучшением положения. Банк Медичи просуществовал всего около столетия, поскольку его последующие управляющие были больше заинтересованы в общении с аристократией, чем в предоставлении разумных кредитов купцам.⁵ Схоластическая интеллигенция, при всей своей восхитительной риторической серьезности, не стала пачкать руки в экспериментах, за редким исключением, таким как Роджер Бэкон. Именно голландские и английские купцы XVI века, следуя примеру своих более ранних купеческих родственников в Средиземноморье, разработали концепцию экспериментальной и наблюдательной жизни. Просвещение было изменением отношения к такой обычной жизни. Редкая честь королей, герцогов и епископов должна была обесцениться. И этот почет должен был распространиться на лондонских банкиров и американских экспериментаторов с электричеством. Постепенно последовала сравнительная девальвация судов и политики.

К середине XVIII века, как отмечает теоретик политики и историк интеллекта Джон Данфорд, спор шел о том, "возможно ли свободное общество, если в нем процветает коммерческая деятельность"⁶ Образцами для восхищения с антикоммерческой стороны, как показали Покок и другие, были республиканский Рим и особенно, прежде всего, греческая Спарта. Коммерция, которой отдавали предпочтение Афины, Карфаген или нынешняя Британия, ввела бы "роскошь и сладострастие", по меткому выражению лорда Кеймса, когда дебаты достигли своего апогея, что "искоренило бы патриотизм" и уничтожило бы, по крайней мере, древнюю свободу - свободу участия. Как спартанцы победили Афины, так и какая-нибудь более сильная нация восстанет и победит Британию, или, во всяком случае, остановит "прогресс, столь процветающий... когда патриотизм является главной страстью каждого члена". Подобные аргументы можно услышать и сейчас, когда в США ностальгически восхваляют Великое поколение (линчевание и доход в долларах США в 1945 г. - 33 долл. на голову) в противовес угасшей славе наших последних дней (гражданские права и доход в долларах США в 2016 г. - 130 долл. на голову). Националистическая, жертвенная, антилюксовая, классическая республиканская точка зрения с ее спартанским идеалом сохраняется на страницах Nation и National Review.

Напротив, говорил Юм, отвечая на аргументы, подобные аргументам Кеймса, коммерция полезна для нас. Грузинский меркантилизм и заморский империализм в помощь политике, по его мнению, не приносят пользы. Хьюм выступал, пишет Данфорд, против "примата политического". "В этом принижении политической жизни. Хьюм [является] полностью современным и [кажется] соглашается в важных аспектах с [индивидуализмом] Гоббса и Локка"⁷ Гоббс, утверждает Данфорд, считал, что спокойствие, которого так не хватало Европе его времени, может быть достигнуто, "если политический порядок [понимается] только как средство безопасности и процветания, а не добродетели (или спасения, или империи)."Это равносильно, - отмечает Данфорд, - огромному понижению роли политики, которую теперь следует рассматривать как чисто инструментальную", в отличие от того, чтобы рассматривать ее как арену для проявления высших добродетелей крошечной группы "лучших". Сегодня уже не так легко понять, насколько новаторским было такое понижение, поскольку мы, не чувствуя исторической странности, полагаем, что для обеспечения этих прав среди людей учреждаются правительства, получающие свои справедливые полномочия от согласия управляемых. Политика перестала быть исключительно игрой аристократии.

Хьюм говорил о "противопоставлении величия государства и счастья подданных"⁹ В более ранние времена Макиавелли вполне мог принять величие князя за цель государства, во всяком случае, когда он претендовал на работу у Медичи. Целью Спарты было не "счастье" спартанских женщин, помощников, союзников или даже в каком-либо материальном смысле самого Спартанства. Целью Англии Генриха VIII была слава Генриха как Божьей милостью короля Англии, Франции и Ирландии, защитника веры и церкви Англии и земного верховного главы. Оригинальность Гоббса заключается в том, что он, по словам Данфорда, исходит из того, что "все легитимные [обратите внимание на это слово] правительства пытаются делать в точности одно и то же: обеспечивать безопасность и спокойствие, чтобы индивиды могли преследовать свои частные цели"¹⁰. Данфорд утверждает, что "возможно, было бы лучше описать это изменение как обесценивание политики и политического, а не возвышение торговли."¹¹ Обесценить королевские или аристократические ценности - значит оставить буржуазию во главе. Романтики, привязанные справа к королю и стране, а слева к революции, с усмешкой относились к Просвещению.¹² Уникальность Просвещения заключалась именно в возвышении обычных мирных людей в обычной мирной жизни, в возвышении торговли над монополией на насилие.

Ответ Эрика Рингмара на вопрос "Почему Европа была первой?" начинается с простой и верной триады положений о том, что все изменения предполагают первоначальное размышление (а именно, что изменения возможны), предпринимательский момент (осуществление изменений на практике) и "плюрализм" или "толерантность" (я бы назвал толерантность идеологией буржуазной эпохи, а именно, неким способом противостоять раздражению, с которым консервативное по своей природе большинство людей будет воспринимать любое перемещение их сыра). "Современная Британия, США или Япония, - пишет Рингмар, - не являются современными потому, что в них есть люди, обладающие уникальной рефлексией, предприимчивостью или толерантностью"."¹³ Это верно: психологическая гипотеза, которую можно найти у Вебера, или у психолога Дэвида Макклелланда, или у историка Дэвида Ландеса, не выдерживает критики, как, например, успех заморских китайцев или удивительно быстрый поворот от маоистского голода в материковом Китае к 9 или 10-процентным темпам роста в год на человека, или от индусских темпов роста и "Лицензионного раджа" в Индии после обретения независимости к темпам роста на человека с 1991 года более 6%. Почему психология может измениться так быстро? И как рост предпринимательского духа, скажем, с 5% населения до 10%, который мог быть характерен и для более ранних эффлоресценций, таких как Афины V века, мог вызвать после 1800 года уникальное Великое обогащение в тридцать раз?

Но затем Рингмар, к своему несчастью, утверждает в нордическом стиле: "Современное общество - это общество, в котором изменения происходят автоматически и без усилий, поскольку они институционализированы"¹⁴ Проблема с утверждением об "институтах" заключается, как заметил ранее в другой связи сам Рингмар, в том, что "возникает вопрос о происхождении"¹⁵ Возникает также вопрос о принуждении, которое зависит от этики и мнения, отсутствующих в неоинституциональной сказке. "Джокером в стае, - пишет Эрик Джонс, говоря об упадке ограничений гильдий в Англии, - был национальный сдвиг во мнении элиты, который отчасти разделяли и суды":

Судьи часто отказывались поддерживать ограничения, которые пытались ввести гильдии. . . . Уже в начале XVII века города проигрывали дела, которые они подавали в суд с целью принудить новоприбывших к вступлению в их ремесленные гильдии. . . . Ключевым стало дело Ньюбери и Ипсвича в 1616 году. Решение по этому делу стало прецедентом общего права, согласно которому "иностранцы", т.е. люди, приехавшие из-за пределов города, не могут быть принуждены к вступлению в ремесленное сословие.¹⁶

Рингмар посвящает 150 ясных, эрудированных и грамотных страниц исследованию истоков европейской науки, гуманизма, газет, университетов, академий, театра, романов, корпораций, прав собственности, страхования, голландских финансов, разнообразия, государств, вежливости, гражданских прав, политических партий и экономики. Но он - настоящий компаративист (несколько лет преподавал в Китае), что резко контрастирует с некоторыми другими северянами, и особенно с самим добрым Нортом. Поэтому Рингмар не считает, что европейские факты говорят сами за себя. На последующих 100 страницах он отказывается от неявного утверждения, что Европа в древности была особенной, независимо от того, была ли она "институционализирована" или нет, пройдя для Китая ту же триаду: рефлексия, предпринимательство и плюрализм/толерантность, и обнаружив, что они довольно хороши. "Китайцы были, по крайней мере, столь же отважны [на морях], как и европейцы"; "Имперское государство [Китая] практически не представляло угрозы правам собственности купцов и инвесторов"; "уже к 400 г. до н.э. Китай производил столько же чугуна, сколько Европа в 1750 г."; конфуцианство было "удивительно гибкой доктриной"; "Китай был гораздо более основательно коммерциализирован"; европейские "салоны и кофейни... ... в некотором смысле поразительно китайскими"¹⁷ Он знает, как, видимо, не знают северяне, что в Китае были банки и каналы, крупные фирмы и частная собственность за много столетий до того, как северяне датировали приобретение таких модернов в Англии концом семнадцатого века. (Как, впрочем, и сама Англия по многим показателям).

Шейла Огилви критикует неоинституционалистов и их утверждения о том, что эффективность правит, отстаивая, напротив, "конфликтную" точку зрения, в которой власть воспринимается всерьез:

Теоретики эффективности иногда упоминают, что институты вызывают конфликты. Однако они редко включают конфликт в свои объяснения. Вместо этого конфликт остается случайным побочным продуктом институтов, представляемых как существующие в первую очередь для повышения эффективности. . . . Хотя крепостное право [например] было совершенно неэффективным в плане увеличения размера экономического пирога, оно было весьма эффективным в плане распределения больших кусков между владыками, с фискальными и военными побочными выгодами для правителей и экономическими привилегиями для крепостной элиты.¹⁸

То же самое можно сказать и о новых политических и социальных идеях, которые в конце концов разрушили идеологию, весьма эффективно оправдывавшую с этической точки зрения раздачу крупных кусков владыкам.

Зачем же тогда менять систему, столь выгодную для элиты? Рингмар прав, когда говорит об общественном мнении, которое в Европе сформировалось поздно и условно, и к которому он часто возвращается.¹⁹ Старейшей газетой, до сих пор выходящей в Европе, является шведская "Post- och Inrikes Tidningar" ("Зарубежное и внутреннее время") 1645 года, а первая ежедневная газета в Англии датируется 1702 годом. Старший брат Бенджамина Франклина Джеймс в 1721 году в Бостоне быстро подражал идее газеты и при активной помощи подростка Бена стал занозой в боку властей. То есть наиболее важными институтами были не любимые экономистами "стимулы", такие как патенты (которые, как было показано, незначительны и в любом случае были повсеместны, как монополии, выдаваемые государством, с момента образования первых государств) или права собственности (которые были созданы в Китае, Индии и Османской империи, часто гораздо раньше, чем в Европе; и, в конце концов, римское право было четким в отношении собственности). Важными "институтами" были идеи, слова, риторика, идеология. И они действительно изменились накануне Великого обогащения. Что изменилось около 1700 г., так это климат убеждения, который незамедлительно привел к удивительной рефлексии, предприимчивости и плюрализму, называемым современным миром.

Не всегда верно, как утверждает Рингмар, что "институты лучше всего объясняются с точки зрения пути их развития"²⁰ Он противоречит сам себе на предыдущей странице и говорит правду: часто "сначала развиваются институты, а потребности приходят только потом". Не так, например, что истоки английского betterment, если не индивидуализма, целесообразно проследить до раннего средневековья. Не факт, что, скажем, английское общее право было необходимо для современности. Историк Дэвид Ле Брис показал, что во Франции до революции север Франции был зоной общего права, а юг - зоной гражданского права, но в течение следующего столетия различия в экономических результатах были незначительными или вообще отсутствовали.²¹ В местах, где не было такого права, быстро появились альтернативы, когда идеология повернулась, как это часто случалось, в пользу улучшения. Идеи, а не институты, создали современный мир.

Глава 44. Риторическое изменение было необходимым и, возможно, достаточным

Мы, люди, живем, то есть, словами не хуже, чем хлебом. Такое утверждение "слабо" в смысле математика: оно очень общее, как неравенство Чебышева, не самый острый результат, который можно представить, но его трудно оспорить. Утверждение о том, что идеи сильны, - это всего лишь утверждение, которое мало кто станет отрицать, если ему напомнить о здравом смысле. Экономист Джон Мейнард Кейнс в разгар материальной катастрофы 1936 г. небезызвестно заметил, что "безумцы во власти, которые слышат голоса в воздухе, черпают свое бешенство из академической писанины нескольких лет назад".¹ Его научный оппонент экономист Людвиг фон Мизес после материальной катастрофы Второй мировой войны высказал ту же мысль: "История человечества - это история идей. . . . Сенсационные события, вызывающие эмоции и интерес поверхностных наблюдателей, являются лишь завершением идеологических изменений. . . . Новые идеологии, уже давно вытеснившие старые, сбрасывают с себя последнюю пелену, и даже самые тупые люди осознают те изменения, которых они раньше не замечали"².

В данном случае речь идет о том, что антибуржуазная риторика, особенно в сочетании с логикой корыстных интересов, не раз наносила ущерб обществу. Риторика против буржуазной свободы, особенно если она подкреплялась государственным насилием, препятствовала улучшению жизни в Риме Серебряного века и Японии Токугава. Она остановила рост в Аргентине ХХ века и в маоистском Китае. Оно подавляло речь в современных Северной Корее и Саудовской Аравии. Подобные слова-мечи-оружие в 1750 году могли бы остановить холод современного мира, начиная с Голландии и Англии. В ХХ веке дурная риторика национализма и социализма действительно остановила его последующее развитие, причем локально, как в Италии 1922-1943 гг. или в России 1917-1989 гг. Национализм и социализм и сегодня могут обратить вспять богатства современности с помощью других риторик, таких как популизм, экологизм или религиозный фундаментализм.

Да, политика в XVIII веке зависела от материальной силы, например, от материального освобождения простых людей от идиотизма сельской жизни. Да, имперские (пусть и бесприбыльные) авантюры европейцев зависели от революции в военных технологиях, таких как ударные фузиллиды мушкетов и ударные широкие борта морских орудий. С материальными причинами можно согласиться. Но политика XVIII века во многом зависела и от риторики, от самих слов и идей, например, от повсеместного перевода руководства по обучению пехотинцев массированной стрельбе, написанного принцем Морисом Нидерландским, и от широкого использования итальянских планов пушечных укреплений. Но и в более сладкой форме. Как пишут Габриэль Алмонд и Сидни Верба в своем классическом исследовании политических настроений, хорошая "гражданская культура", которой они объясняют успех западного либерализма, "основана на общении и убеждении"³ Это буржуазная риторика. Ведь слово "гражданин" происходит от латинского cives - гражданин города-государства, а "буржуа" в корне означает именно такого гражданина, стоящего на форуме или агоре, чтобы аргументировать свою позицию среди груды овощей и амфор с вином, выставленных на продажу.

Более сильное утверждение, которое я выдвинул и которое труднее продемонстрировать, говорит о происхождении, о достаточности в противовес просто длительной необходимости, приписываемой буржуазной риторике в создании и поддержании современного мира. Риторические изменения около 1700 г., конечно, не были полностью автономными в своих истоках. Это не гегелевская история о Weltgeist и хитрости разума, хотя вспомним пятисотлетние повороты в христианстве. Уступая материальному, вспомним и об оружии (к которому некоторые тянутся, услышав слово "культура"). Помните о торговле, внутренней и внешней. Помните о растущем количестве буржуа.

Однако сама идея свободной прессы, если она будет разрешена политически и сопровождаться дешевым книгопечатанием, заимствованным из Китая, приведет в конце концов к появлению политических памфлетов, независимых газет, пуританских вежливых книг, эпистолярных романов и руководств для молодых людей, поднимающихся по социальной лестнице. Простая идея парового двигателя с отдельным конденсатором, если она будет разрешена и сопровождаться появлением квалифицированных машинистов, обученных изготовлению точных научных приборов и расточке пушек, а также истечением в 1800 г. монополии Уатта, приведет в конце концов к простой идее парохода и паровоза, а затем к паровой турбине и производству электроэнергии для фабрик и освещения. Сама идея полета на самолете, ставшая стерильной в США до 1917 года в результате спора между братьями Райт и Смитсоновским институтом, оставляла Соединенные Штаты с плохими самолетами по сравнению с самолетами Франции, Великобритании и Германии, которые использовали идеи Райтов по лицензии, пока патентный пул 1917-1975 годов не обеспечил Соединенным Штатам лучшее в мире самолетостроение.⁴ Одна лишь идея галилеево-ньютоновского расчета сил, если она будет разрешена, станет коммерческой и будет сопровождаться математически образованными людьми, приведет в конце концов к одной лишь идее методических расчетов потоков воды для улучшения работы порта Бристоля.Прежде всего, как предположил в 1977 г. Альберт Хиршман, сама мысль о том, что "коммерческая, банковская и подобная деятельность по зарабатыванию денег [является] почетной... после того как в течение многих веков ее осуждали или презирали как жадность...", приведет к буржуазной переоценке, хотя поначалу, замечает Хиршман, "нигде [в Европе эта идея] не ассоциировалась с пропагандой нового буржуазного этоса"⁶.

Si non, non. Китай изобрел бумагу, печать и часы за много столетий до того, как их догнали скучные европейцы. В течение двух тысяч лет китайская система экзаменов поощряла гуманистическое образование, как это сделали европейские университеты лишь позднее и с перерывами. Чрезвычайно строгие экзамены, начатые династией Хань после 206 г. до н.э. и продолжавшиеся при Цин до последнего императора в 1911 г., давали около восемнадцати тысяч дипломов в год. В 1600 г. китайский показатель был примерно сопоставим с количеством выпускников университетов в Европе, население которой тогда было примерно таким же, как в Китае (150 млн. человек в Китае и 100 млн. человек в Европе). Производство такого человеческого капитала в Китае значительно превосходило европейское на протяжении как минимум пятнадцати веков после его начала. Вплоть до XIX века оно оставалось сопоставимым с европейским или даже превосходило его. Затем реформы Гумбольдта в Европе после 1810 года и взрывной рост населения в Китае привели к огромному расхождению в количестве выпускников пропорционально численности населения. Число китайских восемнадцатитысячников не выросло, а число выпускников в Европе выросло, особенно в области химии и других физических наук.⁷

Китайская система экзаменов, в которой сын крестьянина или купца мог стать главным советником императора, резко контрастировала с аристократическими источниками власти в Японии, Европе или Южной Азии. Экзаменационная элита в Китае была надежно защищена и поэтому могла навязывать обществу скорее научные, чем меркантильные ценности. Как утверждает историк Джонатан Дейли, объясняя стагнацию китайской изобретательности на протяжении последних пяти веков, когда Европа просыпалась, "человек не мог добиться более высокой или более доходной чести в обществе":

Некоторые выдающиеся люди изучали математику, астрономию, право, но получали лишь скудное официальное поощрение. Некоторые блестящие литераторы-чиновники занимались исследованиями и размышлениями в нелитературных областях, но без особой институциональной поддержки. Таким образом, экзаменационная система была объединяющей силой в китайской культуре, но ценой подавления творческого мышления.⁸

То есть либеральное образование и экзамены на государственную службу (принятые европейцами в XIX веке в явном подражании, как отмечает Дейли, легендарной китайской системе) могут быть консервативными как в хорошем, так и в плохом смысле. Когда великий и оригинальный экономист Джон Мейнард Кейнс сдавал экзамен на государственную службу в 1906 г., его оценки были блестящими. Но хуже всего он сдал экзамен по экономике.

Необходимо соблюдать фактическую осторожность. В конце концов, вплоть до XVIII века многие европейцы сжигали ведьм и еретиков с юридической поддержкой, а в XVI веке все они сжигали, вопреки давней традиции веротерпимости в большей части ислама (хотя эта традиция была отменена османами в ответ на политические беспорядки).⁹ Я уже отмечал, что клише ориентализма, утверждающие, что Восток был регионом полного рабства (хотя и довольно сексуально-романтичного), в то время как Запад был славно свободен со времен греков или, самое позднее, со времен германских племен Родины (за несущественным исключением, как в Греции, так и на Родине, 90% населения составляли женщины, иностранцы и несвободные мужчины), - являются несовершенными проводниками истинных фактов Востока и Запада.

Тем не менее, квазисвободные нравы Голландии, Англии и Шотландии 1700 года позволяли развлекаться одними лишь идеями. К началу XVIII в. некоторые политические идеи, за которые еще столетие назад их носитель мог бы попасть на прием к рейнскому сжигателю ведьм или английскому ямщику и квестору, циркулировали в североморских землях достаточно свободно, во всяком случае, по меркам нервных автократий современной Франции, Китая или России (хотя Франция, как и Швеция, открылась в бурные 1780-е годы, а Китай и Россия - в бурные 1890-е). "Есть могучий свет, - писал Шафтсбери своему голландскому другу в 1706 г., - который распространяется по всему миру, особенно в этих двух свободных нациях - Англии и Голландии, от которых теперь зависят дела Европы"¹⁰.

Непрекращающийся свет и, в частности, пробуждение Европы к сладости деловых отношений были связаны с уникальными изменениями в языке, то есть с новым способом говорить о прибыли, бизнесе и изобретениях. Тревожный Бернард Мандевиль доказывал это в "Басне о пчелах", впервые опубликованной в стихах в 1705 году, но затем превратившейся в полномасштабную защиту коммерческой жизни благодаря добавлению пространных примечаний и диалогов, особенно в нашумевшем издании 1723 года. Восхищаясь предприимчивым человеком, Мандевиль с насмешкой отзывается о замкнутой добродетели, которую демонстрирует "праздный человек" - "праздный" определяется как тот, кто не решается выйти на рынок, хотя очень хочет "работать в мансарде... Эти два персонажа, заметим, взяты в его мысленном эксперименте с двух сторон "людей среднего достатка... низких обстоятельств, довольно хорошо образованных"¹². Отставной литератор "с радостью побежит к богатому дворянину, который, как он уверен, примет его с добротой и человеколюбием", но не станет испытывать свои силы против реальной оппозиции.¹³ Так и представитель современного духовенства обратится в фонд, который, как он уверен, будет восхищаться его политикой, к Макартуру слева или Олину справа, но такой человек "никогда не станет служить своему другу или своей стране за счет своего спокойствия", пускаясь в презренный мир бизнеса, и поэтому спокойно живет за счет общества или фонда.¹⁴

Мандевиль подчеркивал, что человек с противоположным, предприимчивым нравом, человек стремящийся или, по крайней мере, возбужденный, человек действия, сталкивается с "множеством сильных искушений отступить от правил строгой добродетели, которые почти никогда не встречаются на пути другого"."Небольшая скупость побуждает его стремиться к своей цели с рвением и усердием: мелкие угрызения совести ему не помеха - там, где искренность не поможет, он прибегает к хитрости"¹⁶. Но смысл Мандевиля, который все чаще стал звучать в XVII - начале XVIII века, заключается в том, что такое усердие обогащает и облагораживает нацию. "Богатство и власть, слава и мирское величие... [не достижимы] без скупости, пышности, гордости, зависти, честолюбия и других пороков"¹⁷ Вы признаете, что хотите богатства и власти. Так перестаньте критиковать его источники: "Таким образом, порок взрастил изобретательность, / Которая, соединившись со временем и промышленностью, / Довела удобства жизни, / Ее истинное наслаждение, удобства, легкость, / До такой высоты, что самые бедные / Жили лучше, чем богатые прежде". "Так каждая часть была полна порока, / Но вся масса - рай". Он сильно ошибался - экономический рай зависит от этики, а не от порока. Но вы видите его цель - обесценить святую, аристократическую или политическую жизнь в пользу буржуазии.

Мокир, как я уже отмечал, называет коммерческий поворот третьим проектом французских философов и шотландских импровизаторов, по его выражению, "промышленным просвещением"²⁰ Я бы скорее назвал его буржуазной переоценкой. Но мы с Мокиром, представители идейного движения в экономической истории, не расходимся во мнении о его важности. И уж точно не считаем, что ее нужно трактовать как "полную пороков". Историк Рой Портер говорит о том, что старый вопрос "Как мне спастись?" (к которому можно было бы добавить "Как мне облагородиться?") уступил место новому вопросу "Как мне быть счастливым здесь, внизу?"²¹ Изменились вопросы, изменилась и риторика ответов. "Вытеснение кальвинизма, - пишет Портер о нетерпимом и отрицающем мир реформатском христианстве, которое еще в 1706 г. на памяти живых удерживало власть среди голландцев, швейцарцев, шотландцев, англичан и жителей Новой Англии, - уверенностью в космическом благодеянии благословило стремление к счастью, и с этой целью британцы начали эксплуатировать торговое общество. . . . Человеческая природа не была испорчена грехопадением; желание было желанным"²² Вспомните проповедников широкой церкви в Англии в 1690-х годах.

В романе Филдинга "Том Джонс" (1749) абсурдные фигуры философа Сквера и священнослужителя Твакума олицетворяют спор между природой и откровением: "Сквер считал человеческую природу совершенством всех добродетелей, а порок - отклонением от нашей природы, подобно уродству тела. Твакум, напротив, утверждал, что человеческий разум, начиная с грехопадения, есть не что иное, как вместилище беззакония, пока не будет очищен и искуплен благодатью".²³ Этот же спор был повторен в более жесткой цензуре во Франции, например, в частном дополнении Дидро к "Путешествию Бугенвиля" (1772; опубликовано только в благополучно революционном 1796 году). Мнимый таитянский мудрец Ойру, предложивший французскому священнику свою жену и дочерей для его удовольствий, на отказ священника отвечает: "Я не знаю, что это за штука, которую вы называете "религией", но я могу иметь о ней только низкое мнение, потому что она запрещает вам получать невинное удовольствие, к которому природа, владычица всех нас, приглашает каждого"²⁴ Сравните философию удовольствия короля Карла.

Во времена буржуазного сдвига в этической риторике, за несколько десятилетий до Дидро, странствующее дитя пуритан Бенджамин Франклин восклицал: "Меня удивляет, что люди, называющие себя христианами. . должны говорить, что Бог, обладающий бесконечными совершенствами, сделал бы нашим долгом что-либо, что не имеет естественной тенденции к нашему счастью; а если к счастью, то это соответствует нашей природе, поскольку желание счастья - это естественный принцип, которым наделено все человечество".²⁵ Вспомните Джонсона в 1770-х гг. о безвредности получения денег. К 1776 г., за несколько дней до того, как Джефферсон подготовил проект Декларации независимости (которую Франклин помог переработать), Джордж Мейсон в Декларации прав Вирджинии от 15 мая написал, "что все люди от природы одинаково свободны и независимы и имеют определенные неотъемлемые права, ... а именно: пользоваться жизнью и свободой, иметь средства для приобретения и обладания собственностью, стремиться к счастью и безопасности и добиваться их". Закон Божий был заменен естественными правами (правами на жизнь, свободу и стремление к счастью, если перефразировать фразу Мейсона - сама идея, стандарт левеллеров, была к тому времени более чем столетней давности).²⁶ Переговоренные права - заключение сделок и, в конце концов, голосование - заменили данные Богом законы социального положения, сначала в виде громких деклараций, а в конце концов и на деле.

Если воспользоваться старомодным, но все еще полезным словарем, придуманным в 1861 г. Генри Мэном, северо-запад Европы, и в частности Великобритания, превратился из общества статуса в общество договора, во всяком случае, в его теории о самом себе.²⁷ Таким образом, в современном законе о гражданских правах, касающемся общественного жилья, как только вы открываете бизнес, заключающий платные контракты, вы лишаетесь возможности дискриминировать по расовому статусу, полу, аффективным предпочтениям или другим признакам. Как писал Джонсон о западных островах Шотландии, "деньги сбивают с толку подчинение, подавляя различия по рангу и рождению".²⁸ Историк Кристофер Бейли высказал аналогичную мысль о сбивающей с толку силе денежной связи в исламском мире во времена Джонсона.²⁹ В северо-западной Европе наследование уступило место самосозиданию - опять же, по крайней мере, в теории. О честном изобретении и обнадеживающей революции стали говорить так, как о них редко говорили раньше. А семь главных добродетелей языческой и христианской Европы были переработаны в буржуазные. Короче говоря, волна гаджетов, материальных и политических, возникла из буржуазного этического и риторического цунами около 1700 г. в Северном море.

Часть 7. Нигде до этого в широком масштабе не чествовали буржуа и других простолюдинов

Глава 45. Разговор был враждебным по отношению к

Betterment

Оскар Чикито, недавний выпускник либерального Университета Франсиско Маррокина в Гватемале, рассказывает свою историю. Родившийся в глуши майя, в пять лет отец сказал ему: "Пора работать. Школа - это для лентяев, которые не хотят работать". В течение нескольких лет мальчик работал в поле рядом с отцом, подтверждая свою принадлежность к бедным, но трудолюбивым людям, а значит, в понимании отца, к почетным крестьянам, настоящим мужчинам. (Отец Авраама Линкольна тоже посмеивался над тем, что его сын читает Библию и "Прогресс Пилигрима", избегая настоящей работы). Когда Оскару было восемь лет, его мать, наконец, уговорила отца отдать мальчика в школу, где он преуспел, став редким майя, окончившим университет. (С таким же стремлением, без университетского или вообще школьного образования, железнодорожник стал автором Первой и Второй инаугураций и Геттисбергского послания). Сколько детей, которых сама бедность ограничивает в повторении жизни своих родителей, чтобы подтвердить их самобытность и достоинство? Такая психология самооправдания и самоограничения, в конце концов, действует и на богатых - мы богаты и привилегированы: не надо стремиться, не надо читать книги или получать ученую степень, продолжайте сезон в Каннах.

Подобный консерватизм объясняет случаи успешных купцов и финансистов, которые, тем не менее, не занимались инновациями. Старообрядцы в России, да и в колониях от Бразилии до Аляски, хорошо торговали, но не умели делать механические и институциональные изобретения, обеспечившие промышленную революцию.² Мокир отмечает, что и евреи долгое время не проявляли особого интереса к улучшению торговли (хотя активно занимались рутинным снабжением), особенно к механическим изобретениям. Они были финансовыми капиталистами, как, например, Ротшильды в эпоху эмансипации, но не улучшителями за пределами счетного дома.³ Мокир утверждает, что до своей эмансипации, начавшейся в XVIII веке (будучи сам светским американцем израильского происхождения, жестко относящимся к ортодоксам), евреи были слишком преданы почитанию прошлого и Торы. "Евреи явно недостаточно представлены в пантеоне великих изобретателей до начала современной индустриальной эпохи. Еврейская традиционная культура по своей природе была отсталой и консервативной и поэтому не поощряла революционные идеи и нестандартное мышление". Ну, за исключением Маркса и Фрейда, Давида Рикардо и Георга Кантора, Джорджа Гершвина и Ленни Брюса, которые, тем не менее, подтверждают точку зрения Мокира, изобретая идеи, а не машины.

Аналогично можно сказать о происхождении французского Просвещения в споре между древними и современниками или шотландского Просвещения в связи с окончанием кальвинистского правления. В той же работе 2011 года Мокир отмечает в иудаизме до хаскалы (просвещения, высшей библейской критики) "большое послушание и уважение к традиции и мудрости прошлых поколений". Это давно характерно и для Китая, где сыновняя почтительность является одной из самых восхваляемых конфуцианских добродетелей, и применимо даже к коммерчески, если не механически, изобретательным заморским китайцам. Историк Кви Хуи Киан объясняет удивительный многовековой подъем китайцев к доминированию в торговле в Юго-Восточной Азии их "организациями, сосредоточенными на божествах и культах предков", что можно охарактеризовать и как раввинистический иудаизм.⁵ Мокир продолжает: "Есть ... видные ортодоксальные евреи. ...выдающиеся ортодоксальные еврейские ученые [но даже] их число остается меньшим, чем можно было бы ожидать, учитывая качества человеческого капитала, связанные с ортодоксальным еврейским образованием", например, трехъязычие - иврит, идиш и польский. Иными словами, вопреки моделям одержимых капиталом экономистов, человеческий капитал часто был консервативной силой, как, например, в имперской китайской системе экзаменов или в политике приема на работу во многие американские юридические фирмы до 1960-х гг.

Сфера обмена - это средняя область человеческих контактов, застрявшая между биологией и насилием внизу и риторикой и дарением подарков вверху, как показано в таблице 4. Низшая сфера биологии вдохновляет философский утилитаризм. Удовольствия организма характерны также для травы и крыс. В 1912 г. помощник судьи Холмс сказал, что "закон для травы... является также законом для человека"⁶ Это замечание верно, но радикально неполноценно и вызывает тревогу у судьи Верховного суда. В следующей, более высокой сфере - сфере насилия (которую Холмс также почитал: "Всякое общество покоится на смерти людей") - речь идет не о вашем удовлетворении, а лишь о вашем повиновении. Вы будете огорчены тем, что вор ограбил вас, или тем, что судья вынес вам приговор, но вы понимаете, что применяете насилие. Далее, выше, - сфера обмена, "тит тат", к взаимной выгоде. Мысли не меняются. Удовлетворяются вкусы. В среднем царстве обмена вы пытаетесь получить ту выгоду, которая может быть достигнута в результате сделки по купле-продаже товаров. Мы, либертарианцы, такие как молодой Роберт Нозик, называем их "капиталистическими актами между взрослыми по обоюдному согласию".

Таблица 4. Иерархия человеческих контактов

Realm

Инструмент

Результат

Добродетели или пороки

риторика

подарок

благодать, улучшение

любовь, вера, надежда, гордость

обмен

хорошо

эффективность

благоразумие, справедливость, зависть жадность

насилие

продувка

субординация

мужество, сдержанность, гнев

биология

призыв

удовольствие, боль

чревоугодие, похоть, леность

А на высшем уровне человеческих отношений, в царстве риторики, после убеждающего акта вы испытываете удовлетворение, как после обмена, но без назойливой необходимости давать что-то взамен. Когда кто-то убеждает вас поверить в теорему Пифагора, или поверить во взаимную выгоду от торговли, или водить "Тойоту", или жениться, или поклоняться, вы не испытываете беспокойства (угрызения совести покупателя и темная ночь души в стороне). Вы, как мы говорим, "передумали". Мы, люди, лучше всего (и хуже всего) чувствуем себя в сфере подарка, понимая его не как еще один, косвенный акт в сфере обмена, как антрополог Марсель Мосс в 1920-х годах, а как безответную любовь или веру (или злобу, или зависть) в действии.

Крайним случаем благодати является то, что Бог так возлюбил мир, что отдал своего единородного сына. Но просто человеческие дары, без отдачи в виде обмена, - это обыденность. Как заметил экономист Джон Д. Мюллер (не одноименный политолог и историк из штата Огайо) и многие другие экономисты, например, Кеннет Боулдинг (1910-1993 гг.), в экономике обмена благодать полностью игнорируется.⁷ Боулдинг изобрел то, что он неловко назвал "экономикой грантов". Лучше бы он использовал термин антрополога "дар" или даже богослова "благодать"⁸ Грант, дар или благодать все равно связаны с экономикой, поскольку то, что передается, является дефицитным товаром. Экономика Божьей благодати, говоря языком технического богословия, отличается от человеческой благодати именно тем, что она неограниченна, а не скудна.⁹ Но грант/подарок/благодать матери, дарящей своего сына, или налог/кража/угроза бандита, вымогающего у своей жертвы, обращают внимание экономистов именно на то, на что они не обращают внимания, когда думают только об обмене.

Вы знаете, что находитесь в той части экономики, которая имеет дело с "грантами", а не с обменом, когда, по выражению Боулдинга, "А дает Б что-то, а Б не дает А ничего в виде экономического блага"¹⁰ В подарке родителя своему ребенку или в изъятии государством у гражданина (гражданин рассматривается в терминах Боулдинга как г-жа А, государство - как г-н Б) "между ними должна быть какая-то интегративная связь", какая-то социология или политика, легитимизирующая их (когда это легитимно), например, семья или налоговая инспекция. A, а государство - Mr. B) "между ними должна быть какая-то интегративная связь", какая-то социология или политика, легитимирующая это дело (когда оно легитимно), например, семья или налоговая и налоговая система, экономика любви или экономика страха. Например, такие проявления вежливости, как мужчина, открывающий дверь женщине, сигнализируют о существовании определенного типа гендерных отношений, к добру или к худу. Для правильного устройства общества в целом нужны и героический/святой дар, и разумный, чисто экономический обмен: "Без героического, - писал Боулдинг, - человек не имеет смысла; без экономического - он не имеет чувства"¹¹. Современный мир расширил понятие героического, включив в него некоторые аспекты коммерции. И снова: смысл и разумность. Каталонцы, эти древние торговцы, описывают себя как seny y rauxa - здравый смысл и великая страсть. Или, как сказано в предыдущей схеме семи главных добродетелей, мы, люди, имеем дело как с профанным, так и со священным, с поведением и смыслом.

Враждебность аристократов и крестьян к проверенным торговлей благам - явление древнее и привычное. Впрочем, враждебность даже к проверенному торговлей предложению странна, поскольку сама торговля тоже древняя и привычная. Все мы получаем от нее средства к существованию, пищу, жилье и книги, независимо от того, приветствуем ли мы ее улучшение. Большинство людей в наше время, да и наши предки на протяжении многих веков, большую часть своей жизни занимались торговлей. Продаешь свой труд - покупаешь хлеб. А что такое говядина?

Какова бы ни была наша роль в сфере обмена, мы подозреваем, что другой участник нашего грошового или фунтового "капитализма" нас обманывает. Если "обманывает" означает "оставляет нам меньше прибыли, чем мы могли бы получить, если бы другой был по-идиотски неосмотрителен или удивительно милосерден", то любой обмен связан с этим. Мы обижаемся на не-подарок (иногда мы обижаемся и на подарок: так уж устроен человек). Тревога и раздражение всегда возникали из-за разрыва между тем, что вы готовы заплатить, и тем, что готов принять продавец. Разрыв характеризует все сделки в сфере обмена - сделки по зарплате, по дому, по хлебу, по браку - потому что они по определению являются добровольными. Они совершаются только при согласии обеих сторон. Если стороны принуждаются, то это не сделки, разве что в смысле Джека Бенни: "Твои деньги или твоя жизнь". Если обе стороны согласны, то обеим должно стать лучше, во всяком случае, по их собственным представлениям. Обе стороны стали лучше, но каждая из них могла бы стать еще лучше, если бы только другая сторона согласилась. В этом и кроется причина недовольства. (Экономисты называют такую ситуацию "нахождением на кривой контрактов", на которой исчерпаны все взаимовыгодные сделки. Тогда наступает время милосердия или насилия, чтобы сместить свою позицию на кривой контактов).

В сделке выигрывают обе стороны, и обе получают прибыль. Но в природе взаимной выгоды можно было бы получить и больше. Всегда есть этот досадный разрыв. Человек на улице называет прибыль, которую получают его поставщики продуктов и жилья, своей "прибылью" и возмущается, что не может переложить ее на себя. При этом он не задумывается о том, что и сам получает определенную прибыль - иначе бы он не согласился на продажу. С точки зрения поставщика, покупатель сам является спекулянтом. Причем с обеих сторон. Маршаллианские экономисты называют разрыв между готовностью платить и готовностью принимать "суммой излишков потребителя и производителя". Марксисты называют его более ярко и неодобрительно - "эксплуатацией" или "прибавочной стоимостью". В любом случае это общественный выигрыш от торговли - стоимость, созданная в результате торговли, которую можно как-то разделить на вашу прибыль от сделки и прибыль другого человека.

Мы ворчим. Получил ли я самую выгодную сделку? Сделал ли он из меня дурака? Он злостный спекулянт. Почему бы ему не сделать мне изящный подарок? Мы не чувствуем себя так, когда у нас есть, по выражению Боулдинга, "некоторые интегративные отношения" с другим человеком. Анонимный, неинтегративный характер большей части торговли гигантски повышает выгоду от нее. Для торговли не обязательно быть членом одной и той же группы охотников-собирателей. Мы покупаем овощи из Калифорнии, страховку из Айовы, книги из Оксфордшира. Мы можем купить аккордеон, сделанный в Чехии людьми, которых мы никогда не встретим. Без таких выгод от торговли наше потребление было бы радикально ниже. Если бы нам было отказано в торговле из дальних стран и мы ограничились бы местными монополиями и рентополучателями, как это защищает протекционизм, мы были бы и были радикально беднее. Анонимность торговли, конечно, кажется нам менее естественной, чем подарок матери своему ребенку или поддержка друга в беде. Однако без нее нам пришлось бы долгими часами работать над тем, что мы могли бы сделать в условиях самообеспечения, пытаясь, скажем, самостоятельно изготовить аккордеон с нуля или выращивая помидоры в декабре в чикагских теплицах.

Проблема заключается в воображении в сочетании с отвращением к потерям, которое, как правило, психологически сильнее, чем удовольствие от выигрыша. Психологи называют это "предубеждением негативности". Когда я передаю деньги за новый дом какому-то незнакомому человеку, с которым у меня нет никаких интегративных отношений, я представляю себе (более ярко, чем выигрыш) потерю, которую вы, продавец, навязали мне дважды. В конце концов, вы "взяли" мои деньги за дом, и вы также взяли большую чистую денежную выгоду для меня, которую, как я могу себе представить, вы могли бы позволить мне получить, взяв с меня меньшую цену за дом. Ты эгоистичная крыса.

По наблюдениям ученых, миндалина, примитивная часть мозга, заинтересованная в борьбе или бегстве, получает первые впечатления. Это необходимо для быстрых движений в целях выживания. Не надо спорить, размышлять, советоваться с учеными-теоретиками - надо просто прыгнуть, прямо сейчас, подальше от когтей саблезубого тигра. Неудивительно, что наша более совершенная префронтальная кора головного мозга, которая подсказала бы нам, что нельзя быть настолько глупым, чтобы возмущаться по поводу взаимовыгодной продажи дома, захлестывается негативом.¹²

Еврейская Библия полна пророческих громов, направленных против обмана, который, как предполагается, характеризует торговую жизнь, занимавшую в древности центральное место на Ближнем Востоке. (Можно порассуждать о том, что обман может характеризовать и неторговую жизнь с людьми, пусть даже полностью "интегративную" - например, семейную или племенную жизнь, о которых еврейская Библия также приводит немало неприятных примеров, но здесь речь идет о возмущении торговой жизнью). Например, пророк Амос (ок. 750 г. до н.э.):

Услышьте это, попирающие нуждающихся

и прогнать бедных из земли, ...

несоблюдение мер предосторожности,

повышение цены

и обман с нечестными весами.¹³

Так всегда. Антикапиталистический анархист-антрополог Дэвид Грэбер, приверженец движения Occupy, на 534 страницах книги "Долг: первые 5000 лет" (2011) ворчит, что "споры о том, кто кому что должен, сыграли центральную роль в формировании нашего базового словаря добра и зла"¹⁴ Его единственный интеллектуальный инструмент - возмущение продавцов, боссов, собственников и кредиторов в духе Амоса. Он не замечает, что бедные покупатели, работники, арендаторы и должники тоже выигрывают от таких сделок, которые, в конце концов, совершаются по взаимному согласию. А в вопросе о кредитах Грэбер не замечает очевидной экономической логики, согласно которой, если мы немедленно аннулируем все долги, как он неоднократно советует, ни один кредитор больше никогда не даст взаймы. Посмотрите на Аргентину, отрезанную от международных займов популистской привычкой не платить кредиторам. Мир, в котором больше никогда не выдают кредиты, не предлагают квартиры за арендную плату, установленную беспрепятственными сделками, или вообще ничего не продают, если популистское государство объявило излишки продавца вне закона, - это не лучший план помощи бедным. Посмотрите на плохо сохранившиеся жилищные фонды, находящиеся под рентным контролем.

В английской сказке Джек продает корову своей матери за глупую горсть бобов, и мать возмущена доверчивостью сына. "Неужели ты был таким дураком, таким болваном, таким идиотом, что отдал мою Милки-Уайт, лучшую доярку в округе и лучшую говядину в придачу, за горстку жалких бобов? (Она бьет его.) Получи! Возьми это! Возьми! Возьми!"¹⁵ Бобы, конечно же, оказываются волшебными, что снимает напряжение, возникшее у слушателей сказки в первом действии (представьте себе, что история Джека и бобового стебля резко заканчивается тем, что мать бьет его). Сам Джек с помощью бобового стебля забирается в логово великана, обманывает его, в конце концов, убивает и тем самым наживается сам. Эта история демонстрирует крестьянский взгляд на обмен - всегда обманывать, обманывать, обманывать, использовать любое преимущество, каким бы маленьким оно ни было. Никакой взаимной выгоды в этом нет. Обмен происходит с нулевой суммой: проигрыш великана - выигрыш Джека. Сравните, как Саймон Эйр находит разбитый голландский корабль. Мы находимся на кривой контракта экономиста. "Деревенская жизнь, - размышляет рассказчик-академик в романе Дж. М. Коетзи 1999 года о сельской местности Южной Африки, - всегда была делом соседей, замышляющих друг против друга". Первое впечатление рассказчика о своем соседе Петрусе, который пытается обмануть его в каждой сделке, таково, что этот человек, несмотря на восхитительное трудолюбие, "заговорщик, интриган и, несомненно, лжец, как и все крестьяне". Честный труд и честная хитрость"¹⁶.

По мнению аристократов, или подражателей аристократов, сделка тоже имеет нулевую сумму. В романе Джейн Смайли "Правдивые путешествия и приключения Лиди Ньютон" (1998) одержимый честью южанин в Куинси, штат Иллинойс, глубокой зимой 1840 года угрожает с оружием в руках владельцу магазина и торговцу скотом: "Гораций Силк, ты больше не будешь меня обманывать! Те мулы, которых я продал тебе за сто долларов, ты развернулся и продал Джеду Биндлу за два пятьдесят, и ты не отдал мне ни одной прибыли!" Представьте себе - купить по низкой цене, продать по высокой, а прибыль оставить себе. Бордерско-аристократический кодекс чести южанина требует жестокого удовлетворения. "Но тут вмешался отец Горация, - продолжает рассказчик, - и объяснил ему... роль посредника в любой торговой сделке". Это риторика янки и буржуа, которая, несомненно, помогла меньше, чем мать рассказчика, которая "шагнула вперед и уговорила [южанина] пройти дальше в магазин и согреться", с подразумеваемым приглашением к мирной, рыцарской галантности по отношению к женщинам, которое он принимает.¹⁷ Вся эта жульническая магия торговли давно возмущала людей. И это их тоже восхищало, когда они сами проворачивали такие сделки - с этой точки зрения это выгодная сделка, een goedkoop, говорят заговорщики-голландцы, "хорошая покупка". Я выиграл, а он проиграл.

Нулевая сумма - это стандартное мышление о моей и твоей выгоде. Это главная ошибка в экономическом мышлении на улице и в политике. Журналистское правило баланса в теле- и газетных материалах усилило эту ошибку, поскольку в каждой истории о прогнозируемом улучшении журналист считает необходимым найти того, кто скажет, что он от этого пострадал. В качестве примера можно привести отношение обычных журналистов к конкурирующему с такси Uber. Неудивительно, что нетрудно найти владельцев лицензий на такси стоимостью 300 тыс. долларов, готовых рассказать журналисту, что Uber - это изобретение дьявола. Журналист легко опускается до роли защитника монополиста, получившего государственную лицензию, от скандальной конкуренции человека с автомобилем.

Джон Д. Мюллер (опять же католический экономист) отмечает, что до недавнего времени предположение о нулевой сумме, выдвинутое Аристотелем и Аквинским, а теперь и Папой Римским Франциском I, было примерно верным - то есть до 1800 г.¹⁸ Лишь в последние европейские века на короткое время возникла последовательная риторика, призванная смягчить гнев против другой стороны в торговле. Она отчасти убедила часть людей в том, что торговля имеет положительную сумму. Это буржуазная сделка. В отличие от этого, как отмечает Мокир, "препятствия на пути любых технологических инноваций для ремесленника или фермера 1700 года практически немыслимы для читателя XXI века."Буржуазная сделка" в целом принимается современными людьми, хотя и подвержена вспышкам популистского возврата к крестьянскому или пролетарскому типу - или, если человек образован, к аристократическому презрению к торговле, или, если он высокообразован и является проводником евангельского христианства 1830 г., к теоретическому социализму.

Центральное место занимает отношение к торговле и совершенствованию. Представьте себе Древний Рим, в котором большинство мужчин были увлечены гаджетами, в котором ручной труд или работа на абакусе считались почетными (honestus), в котором обладатели аристократического статуса и других нетрудовых должностей обычно изображались ленивыми и глупыми, в котором инженеры и изобретатели были героями, в котором о предприимчивых миллионерах писали восхищенные биографии широким тиражом, - и вы представите себе Рим, в котором произошло бы Великое обогащение. Аналогично, с несколько иным перечнем контрфактов, для Китая эпохи Сун, скажем, или Аббасидского халифата. Напротив, великий эллинский инженер Архимед (ок. 287 г. до н.э. - ок. 212 г. до н.э.) заявлял, что "работа инженера и всякое искусство, служащее жизненным потребностям, невежественны и пошлы"²⁰ Благороднее разрабатывать военные двигатели для государства.

Один из двух основных историков промышленного Просвещения Маргарет Жакоб (второй - Мокир) объясняет отставание французских достижений в экономике преобладанием религиозной оппозиции протестанту Ньютону (и в пользу католика Декарта) в период господства иезуитов в среднем образовании до изгнания ордена в 1762 г., а также "преобладанием государства и армии в области [передового] технического и механического образования" даже в конце XVIII века.²¹ "Когда из школ [во Франции, в отличие от буржуазной Великобритании] выходили инженеры, получившие научную и механическую подготовку, они в подавляющем большинстве были аристократического происхождения... [и], как правило, становились военными слугами государства", а-ля Архимед. Одним из них, например, был мелкий аристократ с Корсики, окрещенный Наполеоном ди Буонапарте, который в 1784 г. окончил основанную в 1750 г. для менее состоятельных аристократов, предназначенных для службы в армии, Школу кадетов-жантийцев (обратите внимание на слово "жантийцы", буквально "высокородные люди").

Тем не менее Якоб хочет оспорить "шибболет в исторической литературе о французской индустриализации XVIII в." о том, что государство было препятствием, отмечая, что "французское государство до 1789 г. следует рассматривать как чрезвычайно заинтересованное в экономическом развитии, в некоторых случаях стремящееся содействовать ему"²². "Заинтересованность" государства была, конечно, но она была в значительной степени неэффективной, поскольку зависела от экспертизы сверху, а не от проверки торговли снизу, где находился народ. Якоб приводит свидетельства того, что огромный интерес к выбору победителей среди предложенных на рассмотрение усовершенствований и к награждению изобретателей пятидесятилетними монополиями ни к чему хорошему не привел. Только после революции было отменено, например, "жюри" Парижской академии при старом режиме, которое, как это ни удивительно, "оценивало промышленные новшества". Академии имели "право одобрять или отвергать самые разные проекты, такие как установка насоса на реке или новый способ ткачества". Сравните, как сегодня в Европе работает государство-регулятор. Такая централизация - хотя и привлекательная для рациональной и аристократической стороны Просвещения - плохо работала по сравнению с освободительной, буржуазной, эволюционной, laissez-faire, проверяющей торговлю идеологией, с таким энтузиазмом применявшейся в то время в Великобритании. Якоб сообщает, что "когда французские инженеры [эти аристократические военные слуги государства] посетили Британию в 1780-х годах, они были потрясены и поражены эгалитарным подходом [буржуазных] граждан к инженерам". В итоге Жакоб признает, что "мы должны включить символы рождения и власти - политическую культуру и систему ценностей старого режима", как бы теоретически государство ни было заинтересовано в содействии экономическому развитию. Культурная среда Франции на практике была враждебна улучшению положения дел с помощью торговли, во всяком случае, в той шкале сравнения, в которой преуспевала сравнительно свободолюбивая Великобритания.²³ Политика Франции была похожа на политику многочисленных современных государств, крайне заинтересованных в экономическом развитии своих граждан (и, возможно, нескольких правителей и их кузенов) путем детального регулирования торговли и тюремного заключения конкурентов спонсируемых государством монополий, таких как Uber.

Проведите мысленный эксперимент на примере Франции XVIII века. Если бы во Франции контрфактически не было близких и впечатляющих примеров буржуазных экономических и политических успехов в Голландии, а затем в Англии, Шотландии и далекой Америке (составляющих то, что историк Уолтер Рассел Мид называет "англосферой"), современный экономический рост был бы убит - даже во Франции, благословленной такими умными сторонниками проверенных торговлей улучшений, как Вобан, Кантильон (ирландец, живший во Франции, несмотря на французское имя), де Гурни, Вольтер, Кесне, Тюрго и Кондильяк.²⁴ И эти люди сами находились под влиянием неловко преуспевающих англосаксов с берегов Ламанша. Подумайте, насколько антибуржуазной и антилибертарианской была большая часть французской элиты до революции - да и сейчас, в начале XXI века, если уж на то пошло. Генри Киссинджер шутит, что Франция, имеющая самый высокий процент государственных расходов в ОЭСР, является "единственной успешной коммунистической страной". В ранней современной Франции аналитическая геометрия из-за ее военного применения была объявлена государственной тайной. В 1776 г. Турго покинул пост генерального контролера в кабинете министров, поскольку предложил отменить привилегии - от монополии гильдий на технику до освобождения дворянства от налогов. Буржуазные и аристократические привилегии существовали и в Голландии, и в Великобритании. Но она была менее масштабной и более реформируемой по частям.

Среди французов в течение двух столетий после незавершенной революции 1789 г. процветали реакционные партии, которые не были заинтересованы в экономическом росте, лишь бы навязать жесткую форму католицизма в школах и не допустить евреев в армию. Культурная борьба стала тем, что сами французы называют бесконечной "франко-французской войной"²⁵ Даже сегодня привилегированные молодые инженеры, проходящие обучение в Политехнической школе Франции, маршируют в униформе под знаменем с девизом, который показался бы студентам таких буржуазных и антиаристократических учебных заведений, как Массачусетский технологический институт или Калифорнийский технологический институт в США, Делфтский технологический университет в Голландии или даже менее буржуазный Имперский колледж в Великобритании до смешного антикварным и неделовым: Pour la Patrie, les Sciences et la Gloire. В Испании, которая была европейским гегемоном XVI в., экономический рост был фактически убит до недавнего времени по консервативным причинам (хотя причины продолжают беспокоить страну), несмотря на примеры голландцев, англичан, а затем даже французов.²⁶ Но в буржуазных и аристократически бесчестных странах, к которым в конечном счете относится даже Франция, а в перспективе даже, из всех невероятных событий, Испания, обстоятельства породили новую риторику, которая породила новые обстоятельства, которые затем снова породили новую риторику. И наступило Великое обогащение.

Проблема заключается в том, чтобы отличить специфически позднеримскую имперскую, средневековую христианскую или французскую военно-аристократическую враждебность к торговле от фонового шума этой враждебности во всех обществах, даже в таких, как наше, в которых достаточно благоприятное отношение позволило экономике и государству процветать. Для убедительности такого исследования необходим сравнительный стандарт, в качестве которого для Британии хорошо подходит Франция до революции (и в некоторой степени после). Фоновым шумом является убеждение, с которым мы все начинаем жить - пока нас не научат обратному в университете или во взрослой жизни, - что существует справедливая цена, определяемая, возможно, трудовой теорией стоимости или полной и справедливой информацией со всех сторон. Наше отношение к ценам определяется примитивным реализмом, т.е. философской убежденностью в том, что сущность блага существует независимо от его наименования и оценки человеком. Как я уже отмечал, Маркс как экономист написал слишком рано, чтобы воспользоваться открытием экономистов 1870-х годов о том, что стоимость определяется, по выражению старшего Меламеда, "там, где люди". Старый Аристотель приводил примеры предполагаемой справедливости полной информации, а недавние экономические теоретики, такие как Джозеф Стиглиц, подхватили идеал Аристотеля, не приводя доказательств того, что недостижение совершенства ведет экономику настолько далеко в сторону или достаточно далеко, чтобы оправдать массированное вмешательство государства.

Джанет Л. Абу-Лугод и Джек Голдстоун, среди прочих, утверждают, что Запад и особенно северо-западная Европа победили потому, что Восток, или даже европейский Восток, временно находился в беспорядке.²⁷ Правда, "временное" продолжалось довольно долго. Историк Андроникос Фалангас хорошо выразился, написав о "кафкианской сложности внутри габсбургской бюрократии, отражавшей консервативную, даже искаженную позицию, которая была поразительно несовместима с развитием современной индустриальной экономики"²⁸.

Но аргумент о восточном беспорядке поднимает более широкий вопрос о том, почему последние несколько столетий были столь благоприятны для совершенствования Запада. Представьте себе, например, что Европа поддалась сокрушительной теократии - как это с нетерпением представляли себе многие европейцы в XVI-XVII веках. Если бы в этих условиях династия Цин не была консервативной, или Токугава - изоляционистской, или Могольская империя - неустойчивой, или Османская империя начала свое падение в болезнь, возможно, кто-то из них или все они начали бы после 1700 г. или, возможно, столетие или два спустя то неистовое совершенствование, которое на самом деле характерно для Запада после 1700 г.? Иными словами, было ли что-то странное, способствующее улучшению, что сделало бы годы с 1700-го по, скажем, 2100-й заметно инновационными в любом случае и в любом месте?

Подумайте, например, о высоких культурах Нового Света - ацтеках, майя, инках и даже миссисипцах, которые начали грамоту и урбанизацию задолго до 1492 г. и, предположительно, без Колумбовой катастрофы в конце концов получили бы самолеты и Интернет, хотя, возможно, и несколько тысячелетий спустя. Предположим, например, что все человеческое население, за исключением населения Нового Света, погибло от чумы в 1491 г. - это не такое уж экстремальное предположение, если учесть, что после 1492 г., в другом направлении, через оспу, это почти произошло. Получилась бы в итоге у потомков либеральная демократия и обогащение человечества из цивилизаций майя, инков или миссисиппов? Думаю, да. Или в европейскости было что-то глубоко уникальное и важное? Я так не думаю. Альтернативный способ постановки вопроса в рамках реальной истории Европы - спросить, были ли другие передовые современные культуры - Багдад, Стамбул, Дели, Пекин, Эдо (допускаю, что есть и другие кандидаты по краям: Тимбукту, например, или Теотиуакан), сталкивались ли они с постоянными и непреодолимыми препятствиями на пути к быстрому совершенствованию. На первый взгляд такое представление кажется неправдоподобным. Цивилизация, известная в конечном счете как майя, была одной из всего лишь двух цивилизаций, которые изобрели цифровое значение, и одной из всего лишь трех или четырех цивилизаций, которые изобрели слоговое или алфавитное, а не иконографическое, письмо. Почему бы разнообразным культурам, которые, повторюсь, нельзя сваливать в коробку с надписью "восточный деспотизм" и затем выбрасывать, не быть неспособными к быстрому совершенствованию? Мы знаем, что Китай изобрел большую часть нашего оборудования до 1492 или даже до 1700 года. Мы знаем, что вплоть до первой осады Вены в 1529 г. турки были неугомонными новаторами в военном деле и управлении. Мы знаем, что Япония Токугава была изобретательна в искусстве, как изобразительном, так и прикладном, и в других отношениях (например, широкое распространение грамотности) казалась готовой в 1800 г. к промышленной революции.

Можно обвинить восток во вмешательстве государства. Но Восток был не единственным местом, где такое вмешательство процветало. В 1618 г. на юге Англии резко сокращается производство стекла в пользу стеклоделия в богатом углем Ньюкасле. Возникает соблазн представить это как пример того, что низкая цена на уголь вызвала сдвиги в лучшую сторону, что якобы является душой экономических стимулов, как упорно утверждал Роберт Аллен (вопреки всей экономической логике и большинству исторических свидетельств).Затем можно узнать, что в 1615 г. король объявил, что для производства стекла должен использоваться только уголь, якобы для экономии пиломатериалов для деревянных стен военного флота, но на самом деле потому, что фаворит Якова I, адмирал сэр Роберт Мэнселл из богатого углем Ньюкасла, добрался до короля первым.⁰ Европе просто повезло, что подобные махинации элиты в конце концов были преодолены проверенными торговлей улучшениями с явно положительной суммой.

Глава 46. Вражда была древней

Торговля и извлечение прибыли, предпринимательство и совершенствование были более или менее презираемы аристократией в пастушеских или сельскохозяйственных обществах и неоаристократическим духовенством в нашем индустриальном обществе. Правда, необходимо осмыслить многочисленные свидетельства о древнем Ближнем Востоке, который, на первый взгляд, является исключением. И все же обычным делом является презрение к торговле. В "Бхагавад-гите", в обществе, где доминировали арийские аристократы, как в "Илиаде", признается, что "те, кто укрывается во Мне [Кришне, Боге], хотя они и низшего происхождения [чем аристократия] - женщины, купцы, рабочие - могут достичь высшего предназначения"¹. Хорошо. Но купцы, тем не менее, были низшего происхождения.

Точно так же торговые китайцы издавна тяготились конфуцианским презрением к сословию купцов, стоящему в иерархии даже ниже крестьян. До 1990-х годов этот несомненный доктринальный факт подчеркивался историками Китая. Теперь некоторые из историков сомневаются в том, что низкий ранг имел большое значение. К настоящему времени материковые китайцы, похоже, преодолели свое презрение, как это удавалось их двоюродным братьям за рубежом на протяжении многих веков. Этот факт наводит на мысль, что причиной бедности Китая было не конфуцианство или китайскость, а управление Центральным царством, особенно при Мин, Цин и Мао. По словам Мокира, конфуцианская традиция презирала новые полезные знания или, как я бы добавил, новые знания, полезные при проверке в торговле. Китайский "коммунистический" реальный доход на человека все еще составляет пятую часть от американского. У китайцев еще достаточно времени, чтобы вернуться к древней конфуцианской идеологии и убить, или, по крайней мере, заболеть, золотого гуся, как это сделали аргентинцы в ХХ веке, как это сделал кустарный капитализм в Японии и как это грозит сделать привычка к регулированию и "не в моем дворе" в США.

Христиане с самого начала своего существования были одними из самых антикоммерческих верующих, в большей степени, чем иудеи, мусульмане, индуисты, зороастрийцы и даже буддисты.² Важными теоретиками экономики в первом тысячелетии христианства были монахи, мистики и отцы-пустынники, в стиле святого Августина отвергавшие просто человеческий город. Отцы-пустынники с их антикоммерческими идеалами оказали большое влияние и на мусульманский мистицизм, несмотря на преклонение мусульман перед купцом-капиталистом из Мекки.³ Главный исторический парадокс данной книги заключается в том, что, как ни странно, именно христианская Европа, медленно после 1300 года и безостановочно после 1700 года, искупила буржуазную жизнь.

Браудель писал в 1979 г., что "когда Европа вновь ожила в XI веке, рыночная экономика и денежная изощренность были "скандальными" новинками. Цивилизация, олицетворяющая древнюю традицию, по определению была враждебна улучшению. Поэтому она говорила "нет" рынку, "нет" извлечению прибыли, "нет" капиталу. В лучшем случае она была подозрительной и сдержанной".⁴ Брейдель ошибался в отношении практической жизни, которая была погружена в рынок. Но он был прав в отношении окружающей идеологии, особенно в отношении экономического успеха. Зиммель хорошо выразил это в 1907 году: "Массы - начиная со Средних веков и вплоть до XIX века - считали, что в происхождении больших состояний есть что-то неправильное. . . . О происхождении состояний Гринальди, Медичи, Ротшильдов рассказывали страшные истории. ...как будто здесь действовал демонический дух".⁵ Зиммель, как обычно, точен. Именно массы, популисты, hoi polloi, придерживаются таких взглядов наиболее ярко. Тюремщик в XIII веке презрел мольбы богача о пощаде: "Идемте, господин Арно Тиссере, вы погрязли в такой роскоши! . . . Как же вы можете быть без греха?"⁶ Вторя Иисусу в его словах о богачах и верблюдах, другой альбигойский ученик Леруа Ладюри заявил, что "те, кто имеет имущество в этой жизни, могут иметь только зло в другом мире. И наоборот, те, кто имеет зло в настоящей жизни, будут иметь только добро в будущей жизни"⁷.

Такое презрение к собственности в настоящей жизни и соответствующее ему презрение аристократов к пошлости проверенного торговлей благосостояния и сегодня трудно игнорировать даже среди элиты, поскольку оно заложено в европейской литературной и религиозной традиции, послужило основой для таких романов, как "Главная улица" Синклера Льюиса или "Нажива" Ричарда Пауэра, и множества фильмов. Крестьянка завидует тем, кто получает прибыль, хотя сама она получает прибыль от продажи яиц. Пролетарий ворчит на своего босса - хотя, став им, он меняет свое мнение. Аристократический барон презирал торговцев, хотя и занимался выгодной торговлей, когда это ему сходило с рук без потери социального положения, как, например, во Флоренции. Историк Майкл Маккормик отмечает, что "позднеримское наследие презрения к торговле", усиленное риторикой современного духовенства, стыдящегося своего буржуазного происхождения, заслонило доказательства возрождения европейской торговли в VIII и особенно IX веках (заметим, на два-три века раньше, чем это сделал бельгийский экономический историк Анри Пиренн в 1925 году или Браудель вслед за ним). "Христианская неприязнь к торговле - если не к ее продолжению - в сочетании с новой аристократической этикой воинской жизни породила правящий класс [и, соответственно, сохранившиеся свидетельства, написанные им или в его честь], который часто был равнодушен, а иногда даже враждебен к торговой жизни"⁸ Это в другой версии продолжило презрение к буржуазии, которое демонстрировали аристократические греки и сенаторские римляне.

Историк Дэвид Гилмур убедительно доказывает, что трудности с поглощением Италии северной Священной Римской империей привели к тому, что уже в XI в. итальянцы Ломбардии и Тосканы оказались предоставлены сами себе: "Рост и процветание городов давали их жителям желание и уверенность в себе, чтобы управлять делами своих коммун".⁹ Северные итальянцы так и не смогли перестать быть купцами, хотя купцы периодически мечтали о воинской славе. Английский писатель Тобиас Смоллетт жил во Флоренции в 1760-х годах: "При всей своей гордости флорентийские дворяне, однако, достаточно скромны, чтобы вступать в партнерство с лавочниками и даже продавать вино в розницу. Несомненным фактом является то, что в каждом дворце или большом доме этого города есть маленькое окошко, выходящее на улицу, снабженное железной задвижкой, над которой висит пустая фляга, как указатель. Вы посылаете своего слугу купить бутылку вина... . . Довольно необычно, что в дворянском доме не считается зазорным продать полфунта фиг или взять деньги за флягу кислого вина"¹⁰ Если Смолетт прав, то можно задаться вопросом, почему флорентийцы не произвели промышленную революцию.

Никто в Европе до XIX века не создавал в широких масштабах цивилизацию, уважающую бизнес. Торговая Верона управлялась веронскими джентльменами, как и торговая Англия времен Шекспира управлялась людьми со шпагами, циклами сонетов и должностями при дворе, а не людьми с бухгалтерскими книгами. Даже Антверпен в Испанских Нидерландах, хозяйка европейской торговли XVI века, управлялся олигархией неторговцев. Но в Амстердаме, Роттердаме и Лейдене, и особенно в Бирмингеме, Манчестере и Глазго, а затем в Филадельфии, Нью-Йорке и Бостоне экономическая риторика изменилась, причем навсегда.

Даже в торговой Италии грань между аристократом и боргезе была резкой, даже если аристократы, как и Медичи, происходили из среднего класса. Сказочник Джованни Боккаччо (1313-1375) был сыном служащего флорентийского банка Барди (этот банк вскоре был разорен отказом гордого Эдуарда III Английского выполнять свои долги). Боккаччо был воспитан как банкир. В своем сборнике рассказов "Декамерон" (1349-1351 гг.) он уважительно относится к купцам, хотя, как и его соотечественник Данте за полвека до этого, суров к купцам-обманщикам.

Однако рассказ Боккаччо о Саладине, замаскированном под странствующего купца с Кипра (чтобы обнаружить и перехитрить европейские приготовления к Третьему крестовому походу, 1189-1192 гг.), зависит от иронии знатных людей, не способных скрыть свое благородство, хотя якобы являющихся простыми наемниками. Итальянский хозяин Торелло, "джентльмен" (gentiluomo) или "рыцарь" (cavaliere), представитель ломбардского городского дворянства, а не аристократии ("он был частным городским жителем, а не [сельским] господином": era cittadino e non signore), восклицает о трех знатных сарацинах, еще не до конца разобравшись в их купеческой маскировке: "Дай Бог, чтобы в нашей части света появились господа такого качества, какое я сейчас нахожу в кипрских купцах!"¹¹ Благородство сияет. Торелло "подумал, что это были люди выдающиеся [magnifichi uomini], гораздо более высокого ранга, чем он предполагал вначале". Обратите внимание на расстановку по рангам в иерархии, которая была первой задачей при встрече с незнакомцем в досовременном мире. Она аналогична первой задаче размещения по расе в США или по социальному классу U/non-U в Южной Британии. Торелло дарит им шелковые и меховые одежды - в стиле взаимного обмена Поланьи. Сарацины, "видя благородство одеяний, не похожих на купеческие", боятся, что он их пронюхал. И хотя Торелло не вполне осознает высокое положение своих гостей (в европейской литературе даже через полтора столетия после Третьего крестового похода Саладин регулярно рассматривался как самый знатный из противников), он восклицает при расставании - последнее оскорбление для боргезе по сравнению с magnifichi uomini- "Кто бы вы ни были, вы не заставите меня поверить, что вы [подразумевается: простые] купцы!"¹².

Результат в большинстве стран Европы разительно отличался от того стремления к обмену и войне, которое можно обнаружить у элиты языческого германского севера. По словам Маккормика, такое сочетание продолжало характеризовать литературу саг христианского XIII века, повествующую об основании Исландии и норвежских королях.¹³ Викинги были торговцами в той же степени, что и налетчиками. Ирландские слова "рынок", "пенни" и "шиллинг" происходят от имен норвежских торговцев и поработителей, которые основали Дублин, Уэксфорд, Уотерфорд, Лимерик и Корк. (Некоторые из моих норвежских предков, таким образом, поработили для получения прибыли некоторых из моих ирландских предков. Интересно, к кому в таком случае обращаться за возмещением ущерба?) Точно так же монголы Золотой Орды на юге России занимались набегами на славян/рабов для продажи в Константинополе и вымогали деньги за защиту у Московии 1242-1480 гг. и ее соседей. В современном русском языке слова "деньги", "товар" и "казна" имеют монгольское происхождение.

Подобные факты делают странным один контраст между культурами Средиземноморья и Германского океана.¹⁵ Германские правовые кодексы раннего времени поощряли денежную компенсацию за бесчестье. (По крайней мере, для свободных людей. Законы, которые мы имеем, касаются только их - строго употребляя слова "свободный" и "мужчина", - то есть аристократов и других мужчин с высоким статусом по отношению к бесчестному, хотя и многочисленному большинству, классу рабов и женщин.) В германских законах (и в вавилонском кодексе Хаммурапи, примерно 1792-1750 гг. до н.э.) всегда можно и почетно "око за око". Но и такое-то и такое-то количество серебра за глаз, выплата которого резко прекращает кровную месть. Тацит не удивляется тому, что мелкие преступления наказываются просто штрафом в скоте или лошадях (в соответствии с его неправдоподобным утверждением, что германцы не знали, как пользоваться даже иностранными монетами). Но крупные и смертные преступления, которые он с изумлением рассматривает, - это не просто нападение (например, на глаз), а такие крупные дела, как трусость или измена. У германцев, пишет Тацит, "даже убийство может быть искуплено определенным количеством скота или овец", и поэтому "вражда не продолжается вечно без примирения"¹⁶ Тацит (вероятно, галльский по происхождению, но основательно средиземноморский) удивляется, что германцы допускают профанов к вопросам священной чести. Разумный ответ на преступление, видите ли, состоит в том, чтобы потребовать вергельд, растворив бесконечную кровную месть в денежном растворе. Так поступает герой Гуннар из исландской "Саги о Ньяльсе", так поступал каждый благородный исландец в те героические дни около 990 г. н.э., во всяком случае, если верить сагам, составленным около 1290 г. н.э.

Напротив, на юге, от Гомера до "Эль Сида" и "Крестного отца", честь человека абсолютна. Странно, что непримиримые южане долгое время жили в монетизированном и коммерциализированном Средиземноморье, являясь наследниками классической цивилизации, основанной с начала I тысячелетия до н.э. на морской торговле от Сидона до Сицилии. Однако они не принимали денег за убийство. Дикари северных лесов, напротив, производили тонкие расчеты денежных эквивалентов в якобы менее коммерческом обществе. Почтенная, т.е. аристократическая часть цивилизации классического Средиземноморья всегда с подозрением относилась к получению денег, хотя охотно их имела и тратила. Исландские саги (написанные, повторяю, много позже событий, а не репортажи с места событий), напротив, рассказывают о людях, бессовестно оказавшихся на грани между торговлей и пиратством. Прибыв на новое побережье, они должны были решить: украсть то, что им нужно, или обменять на это. В норвежских поселениях на Балтике, в Северном и Ирландском морях найдены большие клады византийских монет - свидетельство того, что пиратские и торговые похождения викингов не были узкими.¹⁷ Но все это лишь увеличивает парадокс, заключающийся в том, что, казалось бы, передовая часть западного мира с самого начала и по сей день придерживалась более примитивного и антикоммерческого кодекса чести. Во всяком случае, с понедельника по пятницу он был менее буржуазным, а по воскресеньям - более потусторонним, чем на первобытном севере. Это заставляет задуматься о том, что, возможно, словарь "продвинутых" и "примитивных" на первом-втором-третьем этапах не вполне отражает отношение человека к торговле.

Языческое отношение викингов к купцам не победило. Победили средиземноморские ценности. Например, в Англии конца XIV века Чосер положительно характеризует три наиболее почитаемых сословия: "A KNIGHT there was, and that a worthy man. ... . . Бедный парсон из города, / Но богат он был святыми мыслями и трудами. . . . С ним был паж, который был ему братом... Живший в мире и совершенном милосердии"¹⁸ Среди трех удостоенных этой чести нет ни одного купца. О двух десятках других паломников, упомянутых в "Общем прологе" (1387 г.) "Кентерберийских рассказов", Чосер отзывается в гораздо менее лестных выражениях. Правда, владелец "Табарда", наш хозяин, охарактеризован вполне доброжелательно ("a fairer burgher is there no one at Cheapside"). Пять городских ремесленников среднего рода, упомянутых вместе как одетые в братские ливреи (галантерейщик, плотник, ткач, красильщик и гобеленщик), тоже названы "честными мещанами", достойными "сидеть в гильдии на помосте" или быть олдерменами (имущества у них было достаточно, да и арендная плата), но больше в сохранившихся рассказах они не характеризуются - разве что буржуа Миллер в своей сказке потешается над плотником.¹⁹ Сержант закона был "осторожен и благоразумен", пользовался "большой известностью"²⁰.

Но четверо из пяти представителей солидного среднего класса - купец, рив (то есть управляющий имуществом своего хозяина), мельник и доктор физики - в "Общем прологе", что неудивительно для средневековой литературы, характеризуются как тщеславные, жуликоватые дельцы: Купец "постоянно возвещал о росте своего выигрыша"; "богач [Рив] хранил втайне", обделяя своего хозяина; "Мельник мог красть зерно и взимать с него пошлину в три раза"; Доктор "хранил золото, которое он выиграл [то есть заработал], в моровой язве. / Ибо золото в физике - это кордиал [то есть в медицине - лекарство]. / И потому он любил золото особое".

Этот тест не имеет большой силы, поскольку, за исключением трех почетных сословий и нескольких сердечных, безобидных или святых, все сословия у Чосера жадны. О не буржуазном религиозном деятеле, скупом продавце папских помилований, говорится, что он жаждет "получить серебро, как только может". Монах-попрошайка тоже имеет дело только с богачами и с удовольствием выслушивает исповеди людей с черствым сердцем, не способных по-настоящему сожалеть о своих грехах (вспомним "Придите, мастер Арно Тиссере, вы погрязли в такой роскоши!"), и "поэтому вместо плача и молитв / Люди должны давать серебро бедным монахам"²¹ и т.д. На протяжении всей "Повести" один класс обвиняет другой в жадности и лицемерии, дополненных похотью. Это, в конце концов, и есть главная шутка.

Вплоть до Реформации и в антиклерикализме вплоть до наших дней на обвинения в мирской коррупции купец отвечал, что, в конце концов, и священник в своем пышном облачении предается мирским удовольствиям, как и не должен. Папа Римский Франциск I в 2013 году отказался от шикарного жилья и маскарадных костюмов пап, чем поразил весь мир. Монах Чосера, любивший охоту, напротив, считает правила святого Бенедикта "старыми и несколько строгими": "он был лорд [примечание: лорд] упитанный и в добром уме".²² Персонаж "Купец" в "Сатире на три сословия в Шотландии" Дэвида Линдсея 1542-1544 годов, написанной через полтора столетия после Чосера, не защищает напрямую свою общественную полезность - как через два столетия после Линдсея в Шотландии, во времена Хьюма и Смита, он бы сделал это наиболее энергично - но большую часть своего сценического времени тратит на жалобы на персонажей-клириков, их многочисленные бенефиции (владение одновременно многими приходами без пастырского попечения над одним из них) и симонию (продажу церковных должностей).²³

Не следует увлекаться подобными литературными примерами. Как отмечает один из ведущих исследователей ранней итальянской коммерции, образное "изображение" купцов у Чосера, Боккаччо или других авторов "организовано сложной системой стереотипов и риторических образов, часто вытекающих из античных культурных моделей"²⁴ Например, одержимость купца в "Сатире" Линдсея грехами духовенства - стандартный для средневековой литературы поворот: одно сословие жалуется на другое, вместо того чтобы ответить на только что приведенные (предположительно, правдивые) обвинения в свой адрес. Это литературные произведения, имеющие, как говорят профессора литературы после Юлии Кристевой, "интертекстуальное" отношение к Горацию, Вергилию или чтецам Упанишад с их жалобами на погоню за богатством (при этом они, как, например, Гораций и Вергилий, прекрасно сидели на богатствах, заработанных своей поэзией и политикой в поддержку Августа). Литературные и другие тексты не являются в какой-то мере "объективными" репортажами с культурного фронтира. Тем не менее, историк Джеймс Дэвис, широко изучив свидетельства средневековой Англии, приходит к выводу: "Поразительно то, что в литературных и религиозных источниках практически нет положительных упоминаний о накоплении капитала, посредниках и розничных торговцах, предпринимательстве, развитии производства или даже экономическом росте"²⁵.

Спустя столетие после Чосера фламандско-английская пьеса "Эвримен" включает повторяющуюся метафору книги счетов жизни, из которой можно было бы ошибочно заключить, что коммерция и средний класс вызывают восхищение. Эвримен говорит Смерти: "All unready is my book of reckoning", а позже, когда он верит, что Киндред спасет его, "I must give a reckoning straight"²⁶ Его поступков в кредит недостаточно, как говорит сам персонаж по имени Good Deeds: "If ye had perfectly cheered me, / Your book of count full ready had be". Отправляясь в могилу, Эвримен говорит: "I must be gone / To make my reckoning and my debts pay."

Но вывод из всех этих разговоров о бухгалтерии к преклонению перед торговлей, конечно, ошибочен. Метафора баланса жизни перед Богом обычна во всех религиях, независимо от того, благосклонны они к буржуазной прибыли или нет. В частности, христианство, с самого начала враждебное коммерции, основано на метафоре искупления долга жертвой Христа. Греческое слово, используемое в Новом Завете для обозначения искупления, - аполутросис - было коммерческим (хотя, как отмечает историк Люк Гардинер, "изображение Маркионом Синопским [ок. 85-160 гг.] искупительных Страстей Христа как акта обмена, "покупки человечества у Творца", вызывало возмущение вплоть до поздней античности"²⁷). В конце пьесы Эвримен обращается к Иисусу: "Как ты меня купил, так и я тебя защищаю". И третьим из его земных товарищей, предавших его, после Братства и Родства, становится его любимый приятель Гудс. Эвримен сетует: "Увы, я любил тебя и веселился / Все дни моей жизни на товары и сокровища". На что Гудс отвечает, как в старые времена отвечал пророк Иоиль, и мессия Иисус, и до сих пор отвечают антиконсюмеристские клерикалы: "Это к твоей погибели, без лизинга, / Ибо моя любовь противоречит любви вечной". "Мое условие - душу человека убить". И это тоже, в древности, обычный литературный материал.

И все же. Эльза Стритман, обсуждая голландскую версию "Everyman", видит в тексте предреформационный акцент "на ответственности человека за справедливую жизнь" и приводит слова богослова Алистера Макграта о его сходстве с лютеровской доктриной священства всех верующих.²⁸ Первая, нидерландская версия была продуктом "риторских палат" в маленьких городах южных графств Лоу 1450-1550 годов, которые, по словам другого исследователя этого вопроса, были учреждениями, где "проявлялась самоуверенность состоятельных горожан" в противовес престижу придворной литературы Брюсселя или Гааги. "На социальном уровне редерихкеры [риторы] образовали освободительное движение [haut bourgeois] против аристократии.²⁹ "Материальная сторона жизни, - замечает Штритман, - не осуждается и не принижается как недостойная сама по себе, что было бы вполне уместно, если бы предполагаемая аудитория пьесы была не мирской монашеской, а [как это было в Брюгге и Левене] городской, активно занимающейся торговлей и банковским делом. . . . Жалоба на Elckerlijc [голландское название Everyman] заключается в том, что он накопил имущество и необычайно любит его. . . . [Неумеренное использование Божьего творения вызывает страшный гнев Творца".

Богатый человек может попасть в Царство Небесное, если он будет умерен в своем стремлении и использовании богатства". Экономист и историк интеллекта Якоб Винер утверждал в 1959 г., что "эпоха Возрождения, особенно в ее итальянских проявлениях, принесла новые взгляды на достоинство купца, его полезность для общества и общую законность умеренного стремления к богатству через торговлю, если купец, достигший богатства, использует его со вкусом, либерально и с заботой о благосостоянии и великолепии своего города". Сегодня, по крайней мере, за пределами развращающих теорий экономистов Макса У., большинство нормальных людей считают постыдным для торговца стремиться к богатству неумеренно, экстравагантно, безвкусно, нелиберально, не заботясь о благосостоянии бедных и великолепии города. Поговорите об этом с чикагскими Прицкерами, наследниками состояния Hyatt, например, с Дженнифер Прицкер, которая финансирует центр военной истории и субсидирует гендерные исследования. Или посетите маленький городок Маскатин на юго-востоке штата Айова, где миллионеры давали и дают деньги Университету Айовы.

Но Винер ошибся, упустив из виду средневековые прецеденты этической буржуазии, и, следовательно, ошибся, приписав эти изменения аристократии, потворствующей Ренессансу, хотя он был прав в том, что прецеденты лишь много позже стали достаточно масштабными, чтобы стать самим явлением - крупномасштабной буржуазной цивилизацией, в основном свободной от аристократического или клерикального презрения и вмешательства. В истории Винера на пару столетий меньше высокой теории и много низкой практики. В то время, когда он писал, эпоха Возрождения все еще рассматривалась учеными как совершенно новая, как резкое начало современного мира. Винер писал в период расцвета научной убежденности в том, что нас, современных, отделяет пропасть от средневековых темных веков. С тех пор такие историки, как Квентин Скиннер, Жак Ле Гофф, Линн Уайт, Амброз Рафтис и Дэвид Херлихи, обратились к схоластическим и средневековым источникам, обнаружив в трудах доминиканцев даже естественное право на революцию, а в трудах францисканцев - оправдание торгового труда и повсеместное техническое совершенствование в Европе, якобы не заинтересованной в успехе в этом мире.

И все же слова имели значение. То, что купцам не оказывали почестей, а взимание процентов было официально запрещено (но только официально), ставило крючки и стулья на пути к улучшению. Как говорит Тимур Куран, обсуждая параллельный "запрет" на выплату процентов у мусульман, "блокируя честное публичное обсуждение коммерческих, финансовых и денежных вопросов, он препятствовал развитию капиталистического менталитета"³¹ Именно эту проблему - честное публичное обсуждение - и решили в XVII-XVIII веках в северо-западной Европе. У нас и сегодня наблюдается подобное нежелание обсуждать блага коммерческой культуры.

Глава 47. Однако некоторые христиане ожидали появления уважаемой буржуазии

Иными словами, отношение средневековой Европы и ее церкви к буржуазии было не то чтобы совсем враждебным, особенно в Северной Италии и в некоторых портах Иберии и Балтики, хотя и не привело к формированию цивилизации с преобладанием предпринимательской деятельности, характерной для южных Низких стран после 1400 г., более широкой Голландии после 1568 г. и Англии после 1688 г. Барселона, например, со средневековых времен была исключением из антибуржуазного характера остальной Испании - в какой-то мере она остается таковой и по сей день, как и баскский Бильбао в XIX веке.

Например, в Португалии XIV-XV вв. купцы пользовались уважением. Португальцы отвоевывали свои иберийские территории у мусульман с меньшими усилиями, чем кастильцы, и поэтому можно утверждать, что они были менее милитаризированы и, следовательно, менее захвачены аристократическими ценностями. Альберт Хиршман цитирует и применяет к антибуржуазным испанцам Кастилии отсталое мнение маркиза де Вовенарга (1715-1747 гг.) о том, что "человек высокого качества, сражаясь, приобретает богатство более почетно и быстро, чем человек низкого достатка, работая".¹ Это были античные настроения знати. По словам Тацита, древнегерманский воин считал "убогим и бездуховным медленно накапливать в поте лица своего то, что можно получить быстро, потеряв немного крови"². В таком обществе стимулы к поиску ренты с нулевой суммой, как выражаются современные экономисты, достаточно очевидны. Напротив, португальский купец и "торговый рыцарь" (cavaleiro-mercador, невозможное в большинстве стран Европы того времени сочетание), поощряемые принцем Генрихом Мореплавателем (1396-1460 гг.) и другими членами его энергичной королевской семьи, дали маленькой Португалии третью европейскую торговую империю после Венеции и Генуи, возникших тремя столетиями ранее. Быстро собирая свои империи, купцы-рыцари всех трех стран были готовы потерять и немного крови.

Даже в Древнем Риме, по мнению Эмануэля Майера, пробуржуазная риторика имела определенное место.³ А в западном христианстве с XIII века даже некоторые высокие теоретики признавали торговлю и прибыль в качестве этических целей. Фома Аквинский, Дунс Скотус и другие, например Синибальдо де Фиески (впоследствии папа Иннокентий IV, годы правления 1243-1254), разработали в период высокого Средневековья этику жизни купцов. Критерий заключался в том, что прибыль допустима, если она находится на уровне, необходимом для сохранения своего (Богом данного) места в Великой цепи бытия. В начале XVI века итальянский теолог и спорщик с Лютером Томассо де Вио (Томас Каетан) расширил этот критерий, допустив более высокую прибыль для тех, кто обладает необычными способностями - раннее утверждение этической теории предельной производительности: "Вполне разумно, что люди, обладающие особыми природными достоинствами, стремятся к превосходству или желают накопить деньги".⁴ Роберт Нозик не смог бы сказать это лучше.

Мы, современные люди, напротив, склонны вместе с Юмом и Вольтером и другими деистами, атеистами, антипапистами, антиклерикалами и протестантами представлять, что Средние века всегда возвышали "монашеские добродетели" над торговлей, которую Юм и Вольтер считали очень цивилизующей. На самом же деле городские монахи XIII века подчеркивали достоинство труда в протобуржуазной манере, которая плохо сочеталась с аристократическими, антирабочими ценностями Римской империи. Святой Бенедикт, сын дворянина, в 529 г. сказал: Otiositas inimica est animæ (Досуг - враг духа; Rule, caput, xliv), и потребовал от своих монахов ручного труда, каким в античном идеале занимались только рабы, женщины и недостойный вольноотпущенник-пролетариат или низшая буржуазия. Теолог Макс Стэкхаус утверждает, что в современную эпоху отождествление Божьего труда с трудом мира пошло дальше и характерно для западного христианства. Он цитирует марксистского историка техники Дэвида Ноубла: "Технология стала отождествляться с трансцендентностью. . . . Только христианство [даже в средние века] стирало различия... между человеческим и божественным"⁵.

В любом случае, антиторговая тема в радикальном монашестве, прослеживающаяся у отцов-пустынников с III по V век и достигшая кульминации в (квалифицированном) презрении святого Августина к Городу Человеческому, эхом прокатившаяся по последующим векам, плохо вписывалась в Европу, возрождающуюся в коммерческом плане с VIII века. Упомянутый мною авиньонский папа Иоанн XXII (годы правления 1316-1334), изучавший право в Париже, с большим подозрением относился к некоторым монахам, прославлявшим бедность. В 1329 г. он утверждал, что владение человеком собственностью параллельно владению Богом вселенной, что, как вы понимаете, является примером того, что человек создан по образу и подобию Божьему. В общем, на фоне многих пап вплоть до недавних, даровавших папскую аристократию мафиозным банкирам, Иоанн XXII был доволен частной собственностью, по крайней мере, если она использовалась в христианских - или, во всяком случае, церковных - целях.

Презрение к труду в Божьем мире также не было совместимо, как заметил недавно историк Джакомо Тодескини в своем важном эссе, с задачей, стоявшей перед папами и аббатами, - "прагматической необходимостью управлять системой церковного имущества"⁶ Однако экономическое теоретизирование церкви не было исключительно корыстным трюком - хотя церкви, облагаемой, скажем, Филиппом Красивым Французским, требовались некоторые корыстные аргументы, чтобы выжить в королевских судах и в придворном мнении. Средневековые врачи церкви разработали обоснование торговли - и это вопреки их наследию от старого Аристотеля, учителя аристократов, или, как я говорю, их более духовному наследию от отцов-пустынников, отвергающих труд и мир, и Августина, - которое подчеркивало, что торговля связана с работой. (Если вы считаете, что покупать дешево и продавать дорого - это не труд, то вам нужно прочитать беспокойную переписку тосканского купца Франческо Датини, 1335-1410 гг.).⁷ Таким образом, то, что все думают, что знают о средневековой экономике, - что проценты были запрещены - на практике оказалось ложью. Работа позволяла начислять проценты, пусть и в завуалированной форме, например, путем валютных операций и фальшивых продаж. Богословы говорили: как Бог трудился, создавая Вселенную, так и итальянские купцы трудились, чтобы заработать свое справедливое вознаграждение. И те и другие отдыхали на седьмой день. Восхищение трудом - главная черта современной буржуазии. И здесь оно легко вписывается в авраамическое богословие, которое, в конце концов, с самого начала, с имущественной сделки Аврама с Господом, восхищалось трудолюбивым отношением к Божьему творению. И немного торговли на стороне.

Тодескини утверждает, что для понимания культурной идентичности бизнесменов позднего средневековья не стоит принимать "принудительное и вневременное разделение мирской и религиозной рациональности или оппозиции между экономикой и моральными кодексами"⁸ Я бы только добавил к его формулировке, что для понимания культурной идентичности современных бизнесменов не стоит принимать принудительное и вневременное (Тодескини имеет в виду "вневременное", то есть "якобы универсальное") разделение мирской и религиозной рациональности или оппозиции между экономикой и моральными кодексами.

Средневековые итальянские промышленники и купцы, о которых рассказывает Тодескини, были не просто христианами, исполняющими пасхальные обязанности. Они работали над своей верой так же, как над своей торговлей. (Но, повторяю, они делают это и сейчас, если только какой-нибудь профессор или писатель не убедил их в том, что экономическая деятельность несовместима с моральными нормами). "Концептуальная грамматика, использовавшаяся в средневековых экономических трактатах... [была] строго связана с богословским языком избрания, спасения и духовной прибыли". В Италии XIII-XIV вв. "тело" торговых компаний (il corpo delle compagnie) представлялось как "мистическое Тело города, как двойник Тела Христа".

Действительно, так и было. В якобы светский век мы, искушенные, агностические и даже антиклерикальные интеллектуалы, не можем поверить в такие разговоры и с ухмылкой полагаем, что являемся свидетелями лицемерия. "Ага, старший Датини: опять попался, притворяясь, что им движет любовь к Богу или хотя бы страх перед адом!". Но, как утверждает Тодескини, почитайте обширные труды и конфиденциальные записные книжки итальянских купцов того времени, и вам придется отказаться от циничной и материалистической гипотезы. Четвертый Латеранский собор 1215 г. имеет для итальянских бизнесменов такое же или даже большее значение, чем просто текущая прибыль, как и Тридентский собор 1562-1563 гг. в мотивах их антипротестантских потомков. В XIII веке даже в буржуазной Италии "понятие "хорошая репутация" (fama)... . глубоко связано с теологическими и юридическими рассуждениями о том, что христиане должны тщательно оберегать чистоту своего гражданского и религиозного "имени""¹¹ Как утверждает отец Августин Томпсон в своей недавней книге об "утраченной святости итальянских республик", коммуны Северной и Центральной Италии в период их демократического расцвета в 1125-1328 годах "были одновременно религиозными и политическими образованиями. . . . Даже самые выразительные оценки политической теории коммун затушевывают ее христианский характер. Церковные и гражданские институты составляли единый общинный организм". В качестве примера он приводит строительство баптистериев, например флорентийского с "Райскими вратами" Лоренцо Гиберти, которые использовались для характерного для итальянских городов обряда народной религии. "Крещение делало детей гражданами как коммуны, так и рая. . . . Эти обряды оказались настолько тесно связанными с республиканской идентичностью, что при установлении князьями сеньориального правления в начале 1300-х годов они уходили одними из первых", - наконец, даже в Генуе и Флоренции старшие дети свободы.¹²

Тодескини согласен с этим: коммуна была "священным обществом" даже среди купцов. "Было бы легко, - пишет он, - недооценить это внимание ... к репутации торговца и определить его как очевидный результат растущего рыночного общества, должным образом озабоченного экономической благонадежностью своих членов: но это было бы ошибкой, ... [очень] редуктивная точка зрения".¹³ Лицемерие или коммерческая ненадежность были грехом против Тела Христова. На устах людей была пословица: "Приобретение ценой дурной репутации лучше назвать потерей". "Кто любит богатство, того я поражу дротиком моим, / Зрение его ослеплю и с неба уйду, / Если только милостыня не будет ему добрым другом, / В аду обитать ему, без конца".¹⁵ И снова "ад" не был фигурой речи среди таких людей. Они дрожали от страха перед ним. Купцы Сиены, Прато и Милана "обязаны были быть богатыми и в то же время благородными людьми"¹⁶, как сегодня купцы Нью-Йорка, Токио и Мумбаи. Донато Феррарио основал в Милане XV века школу богословия, как Прицкеры из Чикаго финансировали больницы, библиотеки и архитектурные премии, и было бы "некорректно и анахронично" расшифровывать "этот выбор как простую и умную социальную целесообразность" - для Донато Феррарио или Дженнифер Н. Прицкер.¹⁷ Евангелие богатства средневекового купца было основано на буквальном Евангелии и на толковании Евангелия докторами церкви. Проблема современной жизни заключается в том, что и циничные доктора экономики, и их популистские оппоненты подрывают евангелие богатства - подрывают насильственным и вневременным разделением мирской и религиозной рациональности.

Жадность в Северной Италии сдерживали и светские добродетели, теоретически восходящие к классическим временам и Аристотелю. В руководствах для итальянских предпринимателей XV в. были использованы качества, которые гражданский гуманизм приписывал лидерам полиса.¹⁸ Бенедетто Котругли советует капитану торгового судна быть трезвым, энергичным, умеренным, красноречивым и известным (de extimatione predito). Буржуазия Северной Италии XIV-XV вв., конечно, проявляла добродетель благоразумия, ориентированного на получение прибыли. Но они уравновешивали благоразумие святой верой и любовью, а также языческим мужеством и справедливостью.

Правда, сам Тодескини прямо утверждает, что "осторожность и бдительность в отношении моральных, гражданских, ... [и] экономического поведения" в XIV-XV веках "не могут быть сведены к раннему проявлению "буржуазного" духа"¹⁹ В своей жалобе на кодирование благородного и благотворительного поведения флорентийцев как "анахронизма" он подразумевает, что такая расшифровка вполне допустима в наши дни. Под "буржуазным" Тодескини, по-видимому, понимает современное, после Руссо, Маркса и Сартра, представление о единоличном стремлении к максимальному итогу, о неугомонном стремлении к наживе, об абсолютном стремлении к обогащению, о страстной охоте за ценностями. И, похоже, он считает, что это характерно для современного мира. Он тоже попал в ловушку современного предубеждения против самого слова "буржуа" и его недавнего использования в качестве термина презрения.

Я бы ответил, что и рано, и поздно, сегодня, как и в XIV веке, член la borghesia считает, что "только социальный корпус... может освятить его экономическую деятельность и определить его как надежного купца"."Тим Паркс придерживается более циничной точки зрения, утверждая, что такой богатый флорентиец, как Козимо Медичи (Старший или его дальний родственник, Великий герцог), "купил себе место в раю" и "соблазнил духовенство, финансируя капитальный ремонт церквей" и восхитительное религиозное искусство эпохи Возрождения. Паркс представляет себе современного итальянского буржуа, который едет на субсидируемом скоростном поезде в Рим и говорит себе: "Я чувствую себя добродетельным - богатым и добродетельным, как те старые банкиры эпохи Возрождения. Не это ли, в конце концов, означает быть буржуа? Состояние души, изобретенное во Флоренции в XV веке: добродетельный, простительно самодовольный бизнесмен".²¹ Но бизнесмены в кватроченто так же, как и сейчас, хотят быть хорошими, не меньше, чем политики, священники или профессора, и действительно, бизнесмены имеют моральное счастье ежедневно оказываться в ситуациях, когда добро и зло очевидны, а результаты ясны. Тухлая рыба, поданная в его ресторане, имеет для буржуазного хозяина более непосредственный результат, чем гнилые идеи, выдвинутые бездумным антибуржуазным профессором. Правда, искренние бизнесмены часто терпят неудачу в своих этических проектах, как и падшие люди. Но ведь и политики, и священники, и профессора тоже. Вопреки мнению о том, что средневековые люди сильно отличались от нас с вами, средневековая церковь позволяла купцам делать свое доброе дело, но при этом предъявляла к ним высокие требования, а тех, кто не выполнил свой христианский долг, ждали муки Преисподней.

Леон Баттиста Альберти (1404-1472 гг.) наиболее известен как основоположник искусствоведения, но он написал также диалог о семье, в котором герой Джанноццо заявляет, что "это, пожалуй, своего рода рабство - быть вынужденным умолять и просить других людей, чтобы удовлетворить нашу нужду [вместо того, чтобы работать и торговать для этого]. Вот почему мы не презираем богатство". Цитируя отрывок из Альберти, Ричард Пайпс отмечает, что "этот позитивный взгляд на собственность и богатство стал доминировать в западной мысли в XVII и XVIII веках"²² Верно, и тема здесь та же. Адам Смит повторяет логику Альберти, когда пишет в отрывке о мяснике-пивоваре-пекаре: "Никто, кроме нищего, не решает зависеть главным образом от благосклонности своих сограждан"²³.

Но даже в торговой Флоренции эти взгляды не переросли в полноценную буржуазную цивилизацию. Возможно, потому, что они укоренились в антибуржуазной Италии, где господствовали князья земли и церкви. Во времена Данте, как и во многие другие времена, торговля, как и почти все остальное в нашей подлунной жизни, рассматривалась как повод для греха, а прибыль - как его признак. Святость в 1300 году зарабатывалась молитвами и благотворительными делами, тогда как покупать и продавать по дешевке считалось большой опасностью для души даже для такого жителя торговой Флоренции, как Данте (не то что могущественные церковники в "Божественной комедии", которые избежали этой опасности). Как утверждали за столетие до Данте святоши-альбигойцы на юге Франции, истинно святыми людьми были "нищие веры", то есть богатые люди, такие как святой Франциск Ассизский, выбравший в 1205 г. "госпожу бедность, невесту прекрасней которой никто из вас не видел"²⁴ И все же во времена Шекспира, через три века после Данте, претензии на "добродетель" для торговца считались просто смешными. "Пусть я не лгу, - говорит плут Автолик в "Зимней сказке", - это не пристало никому, кроме купца"²⁵ Улисс в "Троиле и Крессиде" говорит: "Давайте, как купцы, покажем наши самые грязные товары / И подумаем, что, может быть, они будут продаваться"²⁶.

На другом конце пятивекового пути от антипредпринимательской к пробизнес-цивилизации, пройденного Данте и Адамом Смитом, стоит благочестивый красильщик шерстяных тканей из Лидса Джозеф Райдер. Историк Мэтью Кадейн недавно описал дневник Райдера, который велся с 1733 по 1768 год в сорока с лишним томах и насчитывает два миллиона слов (моя длинная книга всего на одну восьмую меньше). Диссиденты были известны подобными духовными упражнениями, из жанра которых вырос Робинзон Крузо. Дневник Райдера, вероятно, не исключение, хотя в данном случае мы не имеем случайной выборки из сотни подобных работ, которую можно было бы тщательно изучить, а лишь давнюю традицию пуританской скрупулезности и ее литературные излияния, исходящие от буржуазных мужчин и женщин, привыкших в силу своей повседневной работы к ведению счетов.

Работа заключалась в том, чтобы, по словам Кадейна, "следить за собой в поисках малейших признаков отклонения от благочестивого курса"²⁷ Райдер наблюдал за собой с интенсивностью персонажа Вуди Аллена, проходящего психоанализ, и по той же причине: его современная торговая жизнь, по его мнению, могла развратить его душу. Он писал - Райдер мог бы стать автором гимнов - "Опасностей множество, которыми окружен каждый святой, / В каждом мирском удовольствии есть своя ловушка, если богатства в избытке".²⁸ Это древняя тема: нельзя служить Богу и мамоне. Грех гордости имуществом или успехом уводит от Бога, как и гордость всем, что находится внизу. Как выразился Райдер в другой своей строке, похожей на гимн: "Если я слишком озабочен тем, что внизу, / Это делает мой прогресс к небу медленным".²⁹ "Ежедневно стремясь к мирским достижениям, призванным почтить Бога, - пишет Кадейн, - Райдер рисковал превратить свои успехи в излишества, а достижения - в суету". Последнее искушение - духовная гордыня. Я горжусь тем, что я не гордый, и в последний момент сатана врывается в мою душу.

Кадейн не находит никаких подтверждений материалистическому утверждению, что соответствующее потребление было лишь демонстрацией кредитоспособности, внешним и видимым признаком внутренней и экономической благодати. Его человек Райдер не похож на одержимого кредитами человека, которого Крейг Малдрю и другие (следуя в этом за Марксом, как и клерикалы) находят в Англии того времени и ранее, поддерживающего видимость, чтобы не потерять кредитный рейтинг.³⁰ В дневнике Райдера любые "социальные последствия невыполнения кредитных обязательств были подчинены его беспокойству о восприятии его Богом"."Что в первую очередь определяло экономическое мировоззрение Райдера, его самооценку и образ, который он проецировал на других, так это духовная борьба, которую он ежедневно вел в уединении своего дневника, чтобы удержаться между гибельными крайностями", то есть крайностью отрицания использования даров Бога в мире и другой крайностью - мирской гордыней.Кадейн утверждает, что Адам Смит благожелательно относился к тщеславию (Кадейн ошибается, ему нужно медленно перечитать "Теорию нравственных чувств"). Он полагает, что это была попытка освободить таких людей от их забот. Я в порядке, вы в порядке, торговля в порядке. Хотя гипотеза поп-психологии и является неверным прочтением Смита, она служит подтверждением правильности утверждения Кадейна о том, что, напротив, трансцендентное часто имеет значение. Вплоть до наших дней многие бизнесмены настаивают на том, что Божий промысел превыше всего. Они не всегда лгут или самообманываются.

В наше время сугубо материалистическая гипотеза, "герменевтика подозрения" а-ля Маркс, Фрейд или Самуэльсон, господствующая в современной социальной науке, отменяет всякую этику, кроме благоразумия. "О, мистер Денежные мешки, вам не обмануть золотую рыбку! Я вижу сквозь ваши фальшивые проповеди ваш заговор накопления, накопления, накопления!". Но такое лишение этики проистекает из риторических привычек наших общественных или литературных наук, а не из фактов. Экономисты Питер Боттке и Вирджил Сторр, как я уже отмечал, жалуются, что "экономисты обсуждают актеров так, как будто у них нет семей, они не являются гражданами стран, не являются членами сообществ". Говоря языком социологии, "индивиды в руках экономистов - это, как правило, недосоциализированные, изолированные существа".³³ Ошибочно изображая бизнесменов только как порождения неугомонной жажды наживы, мы парадоксальным образом снимаем этические ограничения с их жадности. Идите, жадность - это хорошо, ведь в конце концов вы всего лишь отвратительный капиталист. Тщеславный, отвратительный капиталист. Современное духовенство, как левое, так и правое, презрительно относящееся к добродетели благоразумия и приписывающее соответствующий грех жадности каждому, кто следит за своими расходами и считает свои выгоды, вернулось к антиэкономической, антиторговой, антикоммерческой, антибуржуазной этике отцов-пустынников.

Светский джентльмен, которому разрешалось носить шпагу, зарабатывал свою добродетель воинским благородством, а не торговыми сделками. Это был "солдат, / Полный странных клятв и бородатый, как пард, / Ревнивый в чести, внезапный и быстрый в ссоре, / Стремящийся к пустой репутации / Даже в пушечной пасти". Сам титул "джентльмен" во времена Елизаветы I означал человека, посещавшего Кадисский рейд или Хэмптон-Корт и не занимавшегося столь унизительным делом, как реальная работа. Анна Вежбицкая доказывает, что значение слова "опыт" (необычайно большого слова в английском языке, как она показывает на примере сравнения с французским, немецким, польским и русским) изменилось. "В языке Шекспира "опыт" был связан ... [больше] с жизнью вообще, чем с выполнением какой-либо конкретной работы [как в более поздних опытных, т.е. квалифицированных]. ...несомненно, это связано с появлением работы как понятийной категории в современной жизни. . . . Большинство шекспировских героев и героинь не имели работы"³⁴ Когда голландские солдаты, вспомнив практику римских легионов, стали носить с собой лопаты для строительства валов или рытья окопов, это считалось неблагородным, хотя и раздражающе эффективным занятием. Однако даже среди голландцев в 1743 г. в отчете об условиях жизни в крошечной колонии вокруг Кейптауна отмечалось, что, "ввозя рабов [недорого в самой Африке, где в то время было много обществ с рабами], каждый обычный или рядовой европеец становится господином [слово было бы meneer, от mijne heer - мой господин: De Heer по-голландски - Господь (Бог)] и предпочитает, чтобы ему прислуживали, а не служить".³⁵ Это различие преследовало африканерское общество вплоть до XX века, как утверждают Герман Гилиоме и Бернард Мбенга, и долгое время сохраняло его небуржуазным и бедным.³⁶

Глава 48. И

Betterment

, несмотря на то, что к нему долгое время относились с пренебрежением, развил свои собственные корыстные интересы

Прежняя аристократическая, христианская или конфуцианская элита презирала бизнес, облагала его налогами или регулировала при каждом удобном случае, не давая ему выйти за рамки. Такая социальная регламентация и была главным препятствием на пути к современности, а именно: отказ от чести и достоинства в обычной экономической жизни. Не то чтобы можно было полностью доверять буржуазии в том, что она приветствует улучшения и новизну, как тогда, так и сейчас. Недавно один крупный шведский капиталист (Швеция, повторяю, капиталистическая страна) пригласил на завтрак профессора экономической истории, полагая, что она якобы знает, как работает проверенное торговлей улучшение. Оказалось, что он хотел получить от профессора историко-экономические советы о том, как перестать совершенствоваться, чтобы вести спокойную жизнь. Профессор ответила: "Простите, сэр, но вы наш слуга. Вам нужно бежать все быстрее и быстрее, чтобы оставаться на том же месте". Капиталист был подавлен новостями из истории экономики, хотя и не совсем удивлен, и вернулся к совершенствованию.

Правда, небольшое общество предпринимателей, находящееся под защитой государства, само могло довольно легко поставить преграды на пути к улучшению, организовав местные монополии. Флорентийская республика в период своего расцвета допускала к политике необычайно высокий процент населения, и все же, за исключением кратковременных вспышек популизма, как в правление Савонаролы после 1494 г., многочисленные люди, претендовавшие на должность, были, конечно, боргезе, а не простыми рабочими.¹ Если господствующие классы крупных купцов (popolo grosso, как их называли, "большие люди") работали над этим достаточно долго, как это делали венецианцы, они могли воспроизвести общество, построенное на строгом сословном принципе. В 1297 г. Большой совет Венеции был закрыт для всех, у кого не было отцов или дедов, заседавших в этом самом совете (на самом деле он не был полностью закрыт, но новые члены в него поступали реже). Диего Пуга и Даниэль Трефлер документально подтверждают снижение экономической открытости Венеции, которое произошло с утверждением постоянной власти высшей буржуазии.² "Венеция стала наследственной аристократией, - отмечает Питер Экройд, - и ее правители даже стали, как и другие европейские аристократы, земельными, поскольку Серениссима приобретала все больше и больше земли. Некогда буржуазные лорды отошли от торговли и проводили лето в палладианских виллах на материке. Здесь заправляли четыре процента населения - Фальеры, Фоскари и еще сто привилегированных венецианских семей (для сравнения: во Флоренции 1280-1400 гг. насчитывалось 1350 политически правомочных семей)³.

Это было правительство стариков, что резко отличалось от буйных молодых людей, управлявших, скажем, средневековой Англией - вспомните Хотспура и принца Хэла: "О Гарри, ты лишил меня молодости". Венеция развивала достоинства стариков. "То, чего ей не хватало в новизне [обратите внимание на это слово] и возбуждении, - замечает Экройд, - она восполняла благоразумием"⁴ Венеция, которую обычно называют матерью прискорбной системы патентов на изобретения (с 1474 г.), имела более сотни гильдий, регулирующих улучшение работы ремесленников и их мастеров. "За разглашение секретов венецианского стекольного производства полагалась смертная казнь. Любого рабочего, сбежавшего на материк, выслеживали и, по возможности, насильно возвращали" и подвергали ужасному наказанию.⁵ Как говорил Адам Смит, даже в Великобритании XVIII века "люди одного ремесла редко встречаются вместе, даже для веселья и развлечения, а разговор заканчивается заговором против общества"."⁶ Целью была буржуазная монополия и захват государства для ее защиты - например, венецианская монополия на торговлю с Константинополем, или почти монополия венецианцев на производство зеркал, изготовление органов, или книгопечатание - около 1500 г. шестая часть книг, издаваемых в Европе, поступала из Венеции. В 1486 г. венецианцы изобрели монополию даже на идеи - еще более прискорбный институт авторского права. В условиях такой монополии поразительная специализация Венеции, привлекавшая всеобщее внимание, не обязательно приводила к изобретениям. По словам Уильяма Истерли, "специалисты часто больше всех теряют от новых технологий, которые вытесняют старые, хорошо им знакомые, и могут захотеть заблокировать инновации". Возможно, именно поэтому многие прорывы происходят благодаря творческим аутсайдерам, которые объединяют технологии, созданные представителями разных специальностей".⁷ Или историк Уильям Макнилл:

К 1600 г., если не раньше, Венецианская республика стала управляться небольшой кликой рантье, которые получали свои доходы в основном от земли и в меньшей степени от должностей. Активное управление промышленностью и торговлей перешло в руки иностранцев, проживавших на родине [сравните метеков в древних Афинах, или немцев в России, или евреев в Польше]. . . . Люди, правившие Венецией, уже не занимались активной предпринимательской деятельностью, а посвящали значительную часть своего служебного внимания регулированию поведения предпринимателей.⁸

Или Гарри Трумэн: "Эксперт - это тот, кто не хочет учиться ничему новому, потому что тогда он не был бы экспертом".

Такое убийство улучшения самой буржуазией, de dominee, de dokter, de notaris, стало возможным благодаря экономическому локализму, насаждаемому государством. Вплоть до XIX века Европа была раздираема пошлинами внутри стран и на всевозможных границах, что резко контрастировало с Китаем того времени, который, как я уже отмечал, представлял собой один огромный рынок, и так было на протяжении веков. Чиновники центрального правительства, как отмечают историки экономики Жан-Лоран Розенталь и Р. Бин Вонг, "предоставили Китаю квазисвободную торговую зону размером с Европу"⁹. "При испанской короне... существовали значительные торговые барьеры между Каталонией и Кастилией, территориями гораздо меньшими, чем типичная китайская провинция".¹⁰ Начиная с 1738 г. прусские сборщики налогов в Берлине, снеся старые оборонительные городские стены (уже неэффективные против современных пушек), возвели вместо них двадцатифутовую акцизную стену (Akzisemauer), которая сама была снесена только в либеральные 1860-е гг. Берлинский Акциземауэр - подходящий символ взлета и падения европейского саморазрушительного эксперимента меркантилизма, пытавшегося в начале нового времени воспроизвести на национальном уровне уютные монополии гильдий в Средние века.¹¹ Третий акт оперы Пуччини "Богема" (1896 г., по роману 1849 г., относящемуся к 1830-м годам) происходит у ворот для оплаты въезда в Париж. Такие ворота не показались бы странными во многих странах, например в Индии, даже сейчас, а уж в послевоенной Европе до расцвета Общего рынка и подавно. В 1968 году вы часами ждали в своей машине вместе с десятками грузовиков, чтобы пересечь высокий перевал из Австрии в Италию.

Камералисты немецких земель XVIII века претендовали на создание, по словам одного восхищенного историка, "упорядоченного полицейского государства" и с университетских кафедр доказывали, по словам не восхищенного историка, что "хорошо организованная структура гуманитарных и естественных наук - полицейских, экономических, химических, лесных, минералогических и т.д. - приведет к процветанию"."Это была привлекательная идея, и она продолжает привлекать человека системы, не имея ни малейших доказательств своей истинности. Не одобряющий эту идею историк Андре Уэйкфилд "не убежден, что между наукой XVIII века [включая камералистскую административную науку или физические науки, которые, по мнению Мокира, начали иметь значение] и экономическим развитием существовала какая-либо связь".¹³ Свидетельства стагнации доходов в Германии того времени говорят о том, что он прав.

Однако выйти из меркантилизма было нелегко, настолько привлекательной была вера, вплоть до новейшей апелляции к "плану", что, по словам Уэйкфилда, "систематические знания, тщательно культивируемые добрыми князьями и их чиновниками, принесут пользу общему благосостоянию"¹⁴ Так, Девентер, ганзейский город в восточных Нидерландах, в 1500 г. был строго связан тарифами и защитой существующих торговых операций - хотя ни один город в Нидерландах того времени не был связан в таких вопросах так жестко, как итальянские или немецкие города. Ограничения в торговле были общим нелиберальным равновесием Европы до промышленной революции. Здесь я согласен с неоинституциональной ортодоксией в недавней исторической экономике, например с Асемоглу и Робинсоном в книге "Как терпят крах нации" (2012). Правда, Асемоглу и Робинсон, как и другие неоинституционалисты, никогда не говорят, как такое равновесие может измениться без изменения умов. Но они правы, утверждая, что нелиберальные идеи вредят.

В XIV-XV веках в Германии даже городские поэты каждого маленького городка объединялись в гильдии, как, например, вагнеровские "Мейстерзингеры из Нюрнберга", где мелодии и метры были изложены в сводах правил самым неромантическим образом. Даже в Шотландии корпорация Глазго, чтобы избежать конкуренции, отказала молодому Джеймсу Уатту в лицензии на открытие мастерской, и он, к счастью, поступил в университет, где изобрел отдельный конденсатор.¹⁵ Без разрешения гильдии нельзя было внедрять инновации в производство тканей, и вряд ли удалось бы избежать монополии, если бы не удалось открыть фабрику, как в Англии, в сельской местности. Если сегодня вы хотите открыть новую аптеку в Голландии, то должны обратиться в городской комитет, состоящий из других местных аптекарей. Угадайте, сколько в Голландии аптек. Сравните с тем, как в послевоенной Америке предприятия уклонялись от регулирования и арендной платы в центре города, создавая торговые центры в пригородах. В Европе торговые центры запрещены и по сей день, поэтому там сохраняется старинное очарование городских центров, ценой огромных неудобств для женщин, делающих покупки после работы.

В стиле централизованного планирования и регулирования - в противовес дикой, самоорганизующейся добровольной торговле - люди ожидали и даже хотели, чтобы их экономика была предсказуемой. Французский кинорежиссер Жан-Клод Карьер в 2009 г. рассказывал о своем родственнике-землевладельце, который в старые времена "в январе делал расчеты на предстоящий год. Результаты прошлого года были надежной основой для прогноза. . . . Ничего не менялось.¹⁶ Экономист Стэн дю Плесси рассказывает о своих прабабушках и прадедушках-африканерах, их родителях, их родителях, их родителях, их родителях, вплоть до своих предков-гугенотов XVII века: "Для этих семейных пар, как и для всего человечества в целом на протяжении почти всей истории, родители жили так же, как и их дети". Дети "богатели, если вообще богатели, и то редко, накапливая больше земли, больше скота, больше труда. . . . Это та же модель, о которой мы читаем в Ветхом Завете (Бытие 13:1-30; Бытие 30:25-43)."¹⁷ Модель была такова: твой выигрыш - мой проигрыш, с нулевой суммой, прямо сейчас, не обращая внимания на будущее.

В 1600 г. Англия - несмотря на то, что к тому времени она была уже большим обществом с единой ценой на многие товары, во всяком случае, по узким стандартам Девентера или Нюрнберга, - все еще накладывала цепи на предпринимательство, исходя из теории нулевой суммы в торговле. Многие англичане считали, как писал один из них около 1600 г., что "добавлять больше людей в число авантюристов-купцов - значит загонять больше овец на одно и то же пастбище, которое должно служить им всем".¹⁸ Пусть у нас будет предсказуемая жизнь.

Именно это стоит за постоянными современными возрождениями меркантилизма против международных сравнительных преимуществ, как это делает Лу Доббс на Fox News, или книги Роберта Райха и Джона Грея, или французские виноградари, требующие еще большей защиты, или Министерство торговли и промышленности ЮАР, требующее труднодоступных лицензий для любого бизнеса, или антиглобалистские бунты на встречах "Группы семи".Странно, но люди, которые охотно согласятся с тем, что попытка заложить будущее, скажем, в живописи, рок-музыке, журналистике, науке, написании романов или научных книг, считают, что мы уже знаем, как организовать простую экономику, и что правительство лучше всего разбирается в централизованном планировании, регулировании или подталкивании. В 2013 году винные магазины штата Индиана провели кампанию против разрешения продуктовым магазинам предлагать холодное пиво по воскресеньям на том основании, что, по словам их представителя, половина винных магазинов штата выйдет из бизнеса при наличии такой удобной для покупателей конкуренции. Свободный торговец ответил бы: так тому и быть; люди говорят о своем удобстве в том, что они готовы предложить в обмен. Как сказал Адам Смит в первых фразах "Введения и плана работы" в книге "Богатство народов", "ежегодный труд каждого народа - это фонд, который первоначально снабжает его всеми жизненными потребностями и удобствами, которые он ежегодно потребляет. . . . Поэтому в зависимости от того, насколько этот продукт... больше или меньше пропорционален числу тех, кто должен его потреблять, нация будет лучше или хуже обеспечена". Целью экономики страны является потребление, а не рабочие места или количество винных магазинов.

После изменения риторики около 1707 г. в такой большой зоне свободной торговли, как Британия, могло развиться достаточно материальных и интеллектуальных интересов в свободной торговле, чтобы развязать Прометея.²⁰ Баланс интересов против страстей, иными словами, не является просто современной либеральной фантазией. В XVIII веке в Великобритании сформировалась группа интересов, которая к тому времени была заинтересована в свободной торговле внутри страны и за рубежом, и тем более через 82 года после 1707 года в расширяющейся зоне свободной торговли Соединенных Штатов. В Конституции, принятой в 1789 г., Коммерческая оговорка (ст. II, разд. 2, п. 3) наделяет Конгресс правом "регулировать торговлю" между штатами и сразу же была истолкована как препятствующая межштатным тарифам (усиленная, как представляется, ст. I, разд. 10, согласно которой любой тариф, будь то на иностранные товары или товары другого штата, является прерогативой Конгресса). Ключевым событием является то, что до появления современного и всемогущего государства державы утратили контроль над торговлей, которая пошла (в буквальном смысле) сама по себе непредсказуемым путем. Это объясняет неспособность ранних и небольших, а потому легко монополизируемых купеческих республик достичь того, чего почти достигла Голландия, а затем Англия, Шотландия и английские колонии в Северной Америке. Масштаб имел значение. Имел значение и отказ от централизованного управления (регулярно становившегося идиотизмом). В отличие от государства Бурбонов, ганноверское государство действительно имело контроль над фискальной системой. Но когда в XVIII веке остатки меркантилизма утратили свое очарование, оно решило, что у него нет острого желания мешать людям прясть хлопок на радость их сердцам и кошелькам.

Когда новая риторика давала лицензию новым предприятиям, эти предприятия могли обогатить достаточно людей, чтобы создать свои собственные корыстные интересы для противостояния меркантилистскому плану местного величия через монополию. В случае смягчения "синих" законов в штате Индиана продуктовые магазины через некоторое время сформировали бы группу интересов, препятствующую повторному введению закона о продаже холодного пива, который искусственно создавал преимущества для винных магазинов. Такие новые интересы за последние несколько столетий воспитали терпимость к созидательному разрушению, к непредсказуемой жизни и к тому, что большинство детей имеют гораздо больше, чем их бабушки и дедушки. По этой причине маловероятно, что Индия вернется к чрезмерному регулированию и протекционизму даже после ухода со сцены либералов, ответственных за 1991 г. (роль Сингха преувеличена, а в 2010-х гг. он уступил меркантилистско-социалистическим силам), или что любое будущее правительство Китая отменит реформы, проверенные торговлей. Как недавно отметили Норт, Уоллис и Вайнгаст, "созидательное экономическое разрушение порождает постоянно меняющееся распределение экономических интересов, что затрудняет политическим деятелям закрепление своих преимуществ за счет создания ренты"²¹.

В 1720 г. европейские производители шерсти, шелка и льна были заинтересованы в противодействии импорту индийских хлопчатобумажных изделий. Однако ввоз, а затем (к ужасу шерстяников) даже производство хлопка в Европе обходили жесткие запреты закона и в итоге создали интерес в производстве хлопка, который мог требовать собственных законов. Мы называем эти интересы "наделенными", но этот термин не совсем корректен, поскольку наделенный интерес является абсолютным и гарантированным законом, как, например, наделенное наследство на имущество. Слово "наделенный" происходит от метафоры облачения священника. Оно является постоянным и безусловным. Даже английские производители шерсти, хотя и удерживали долгое время исключительное право на изготовление намотанных простыней для одежды покойников (речь идет о буквальном наделении), не смогли предотвратить по другим причинам снятие облачений. Улучшения, как говорят юристы, пересиливали старые доходы pro tempore, создавая новые, квазизаложенные интересы, все более сильные в своей защите. В 1774 г. бывший цирюльник Ричард Аркрайт, стремясь защитить прибыль от внедрения машины для изготовления прочной хлопчатобумажной пряжи, подкупил и убедил парламент отменить прежний запрет на производство цельнохлопчатобумажных тканей, а через год добился даже отмены импортного тарифа на хлопок-сырец. Так, по счастливой случайности идей и обстоятельств, в Европе возникла, так сказать, партия улучшения.

Опасность состоит в том, что склероз корыстных интересов, как утверждал в свое время экономист Манкур Олсон, закупорит артерии прогресса.²² Но голос и идеология имеют значение. Вспомним, как сегодня растет недовольство свободного рынка, особенно среди компьютерщиков, растущими монополиями на патенты и авторские права. Громче всех жалуются экономисты Мишель Болдрин и Дэвид К. Левин, которые подробно рассказывают о том, как обход патентов, скажем, в ранних автомобилях или самолетах сделал эти две технологии коммерчески возможными. Они зловеще спрашивают: "Где сегодня разработчику программного обеспечения найти убежище от юристов Microsoft?"²³ Или от юристов Coca-Cola, Disney или Pfizer? Когда в 1791 г. французы решили подражать британскому патентному праву, они подражали и его высокой стоимости (в отличие от американских патентов, разрешенных конституцией 1789 г.) - за пятнадцать лет охраняемой государством монополии плата составляла 1500 ливров, что соответствует многолетней зарплате рабочего.²⁴

Или сравните теперь жалобы американских фермеров на свободный рынок с антииспанскими консерваторами. Фермеры жалуются на то, что без иммигрантов, легальных или нелегальных, они не могут собрать урожай. Открытость к иммиграции действительно была важной частью либеральной веревки, в отличие от ксенофобии, которую мы время от времени наблюдаем даже в либеральной Европе и США. (Комик Стивен Колберт на слушаниях в Конгрессе по иммиграционной реформе 24 сентября 2010 г. заявил: "Мой дед пересек четыре тысячи миль Атлантического океана не для того, чтобы увидеть, как эту страну заполонили иммигранты. Он сделал это потому, что убил человека в Ирландии"). Журналист Альваро Варгас Льоса отмечает, что благодаря Милтону Фридману и другим представителям смитианско-либерального направления в ХХ веке "аргументация в пользу тарифов против конкуренции ради защиты отрасли потеряла свой престиж и дорого обходится тем, кто осмеливается открыто говорить в таких терминах". "Битва за свободное перемещение товаров, услуг, капитала и идей в принципе выиграна" - но не битва за свободное перемещение людей. Напротив, по его словам, "призывы к изгнанию своих соседей или коллег по работе за то, что они приехали из другой страны, достойны уважения"²⁵ (Экономист добавил бы технический момент в пользу иммиграции: свободное перемещение товаров оказывает такое же экономическое воздействие на заработную плату и цены, как и свободное перемещение людей. Они являются заменителями. Вы можете купить телевизор, импортированный из Китая, а можете купить телевизор у китайских рабочих-иммигрантов в Чикаго: это один и тот же телевизор. Поэтому, по крайней мере, с экономической точки зрения, нелогично выступать за свободный импорт товаров и против свободного импорта людей).

Идеи и условия переплелись в уникальную современную и либеральную веревку. Первой задачей наполеоновских завоевательных армий было упразднение гильдий - в соответствии с преамбулой Конституции Франции 1791 года: "Ни братства, ни корпорации профессий, искусств и ремесел более не существуют". Правда, завоевательные армии Франции служили коммерческим интересам, а не только идеологическому энтузиазму.²⁶ Благоразумие имеет значение, хотя идеи тоже имеют значение. Тем не менее, отмена была долговременной. Например, в Германии было достигнуто новое равновесие с новыми интересами негильдейского производства, но с сохранением средневековой традиции ремесленного образования, дошедшей до наших дней. Результатом отмены братств и корпораций по профессиям, искусствам и ремеслам стало беспрецедентное богатство общества Европы и мира. До того как Первая мировая война дала случайный толчок протекционизму, такому как расистские квоты и национальные паспорта - до этого паспорта требовались только в [многочисленных] нелиберальных странах - судоходные компании Великобритании и Германии при поддержке J. P. Morgan неоднократно убеждали американских политиков противостоять ограничениям на иммиграцию в США.²⁷ В первой великой кульминации глобализации в июле 1914 года то, что было выгодно пассажирским судоходным линиям, было выгодно и свободному перемещению людей. Новые корыстные интересы буржуазной цивилизации в достаточной степени уравновешивали старые корыстные интересы традиционного духовенства, крестьянства, аристократов и местных буржуазных монополистов.

Глава 49. А затем повернулся

Слово "улучшение", которое я предпочитаю слову "инновация" за его предположение о проверке на прибыль, рано приобрело именно этот смысл. Это нормандское французское слово, означающее вначале (около 1320 г.) "обращение вещи в прибыль". Betterment никогда не утрачивало своего благодетельного и финансового смысла, хотя позднее применялось в узком смысле для улучшения сельскохозяйственных угодий. Напротив, слово "инновация", происходящее из средневековой латыни, было неблаговидным вплоть до XIX века. Оксфордский словарь английского языка относит его первое употребление в значении 5, "введение нового продукта на рынок", к Йозефу Шумпетеру в 1939 году, что кажется неправдоподобно поздним (OED консервативен в таких датировках). К тому же можно поспорить с пониманием лексикографа того, чем занимался Шумпетер в цитируемой книге "Деловые циклы". В слово "инновация" Шумпетер, как и все экономисты, включал усовершенствования и в производстве товаров, и в их финансировании, и в торговле ими, и в изобретении их de novo, а не просто введение нового продукта. Улучшение - это любой новый товар или услуга или любой новый способ делать старое.

Но как бы то ни было, цитаты из более ранних времен, которые OED использует для иллюстрации использования "инноваций", почти всегда носят цензурный характер. В английском переводе "Институтов" Кальвина 1561 г. говорится, что "долг частных людей - повиноваться, а не вносить новшества в государства по своей воле". (Англиканский теолог Ричард Хукер в 1597 г. пишет о "подозрительных нововведениях". О процессах, проведенных высокоцерковным архиепископом Лаудом в 1641 г., говорится как о "печально известных" "нововведениях в Церкви". Эдмунд Берк в 1796 г. негодовал по поводу "бунта нововведений", в результате которого "сами элементы общества сбиваются с толку и рассеиваются". Но вспомним Джонсона десятилетиями ранее, у которого "век сходит с ума от нововведений", что он с некоторой иронией одобрял. Неудивительно, что в 1817 году в авангарде радикалов оказался Джереми Бентам, восхвалявший "столь смелое, столь новаторское предложение". Но только к 1862 году Генри Бакл, оптимистичный английский позитивист, стал условно насмехаться над людьми, для которых "каждое улучшение - это опасное новшество", да и то он обыгрывал консервативное употребление этого слова.

Слово "новизна" кажется более древним и распространенным (его запись в OED гораздо длиннее), это среднефранцузское nouveauté. Но и оно, как сухо замечает OED, в раннем употреблении было "фриктивным с негативным оттенком", как, например, в Библии Уиклиффа около 1385 г. в отношении "проклятых новинок голосов" (от латинского profanas vocum novitates в Вульгате, на которую опирался Уиклифф; точнее, в оригинальном греческом языке - "profane babblings", то есть ереси, уже очевидные для святого Павла). Новизна" всегда означала нечто, граничащее с глупостью и тривиальностью (регулярно, например, в значении 1e), как, например, Джеймс VI/I в 1604 г. в своей работе "Против табака" писал, что этот вредный сорняк - "неосмотрительное и детское проявление новизны". (Карикатура в журнале New Yorker: двое мужчин, одетых как сэр Уолтер Рэли, сидят и курят глиняные трубки, и один говорит: "Ну, если это окажется вредно для здоровья, то бросить будет легко"). Сравните с другим старым словом - "новомодный", которое сохранило яркий оттенок глупости. И все же новинки могут нести трезвую угрозу, если это слово является элегантной вариацией опасного "новшества", встречающегося в 1496 г. в OED, например, "in purchasing and inringing novelties and innovations in the Church." В OED "новизна" приобретает ярко выраженные благоприятные коннотации только в поздних цитатах, как, например, когда некоторые критики в 1921 г. жалуются на рассказ, что "ему не хватает новизны и жизненности", или когда Э.Х. Гомбрих в книге "История искусства" (1950) говорит о картинах художника, которые "должны были шокировать египтян своего времени своей новизной".

Что-то изменилось в элитарных разговорах об улучшении или проверенной торговлей инновации или новизне с 1300 по 1600 год в отдельных частях Северной Италии, южных Низких странах и ганзейских городах, затем более широко и решительно до 1648 года в Северной Голландии, затем после 1689 года в Англии и после 1707 года в Шотландии, и в целом всегда в североамериканских колониях Великобритании, набирающих силу и население, и еще более широко и еще более решительно до 1848 года по всей северо-западной Европе и ее ответвлениям. В Англии изменение риторики в отношении экономики произошло в концентрированный и поразительный период с 1600 по 1776 год, и особенно в еще более концентрированный и еще более поразительный период с 1689 по 1719 год. В Англии глашатаи отказались от попыток обеспечить соблюдение правила, согласно которому только джентльмен может носить шпагу.¹ Улучшение, проверенное торговлей, система прав собственности, координируемая ценами, и буржуазная речевая деятельность в ее поддержку стали считаться, как и все безумные вещи, добродетельными. В некоторых отношениях - хотя и не во всех - улучшение торговли и другая буржуазная работа действительно стали добродетельными.

Это было очень непросто, потому что хорошая или плохая риторика журналистов, профессоров и романистов имеет значение и для того, как правят правители, будь то короли или народ. Близкий исход произошел примерно после 1700 г., и это были в основном риторические и этические изменения. Материальные и правовые ограничения экономики и общества Европы, как я уже говорил, не сильно изменились в период до 1800 года, то есть с 1689 по 1789 год, во всяком случае, не в таких масштабах, как материальные и правовые изменения с 1789 по 1914 год, или, тем более, изменения с 1914 года по настоящее время. В 1789 г. люди ездили в каретах и на парусных кораблях, как и в 1689 г.; они имели дело с общим или гражданским правом, свернутым веками, но хорошо защищавшим старую собственность. Как и в 1689 г., в 1789 г. большинство людей ели зерно, выращенное в основном на месте, а если люди были зажиточными, то и некоторые пряности, выращенные исключительно в Ост-Индии. За исключением некоторых мест, давно ставших городскими, таких как провинции Голландия и Утрехт в Нидерландах, а также Париж и Лондон, они жили в деревнях, как и раньше. В 1789 г., как и в 1689 г., они рассчитывали вести ту же жизнь, что и их родители. Они работали на хозяев, с которыми были лично знакомы. Если они плохо себя вели, их регулярно били - хозяева, если они были наемными слугами, мужья, если замужние женщины, или отцы, если несовершеннолетние дети. Они часто умирали от болезней, передающихся через воду. Они не могли голосовать. Они не могли читать. Законы, по которым они жили, благоприятствовали богатым - от законов об игре до морской повинности. Но в столетие после 1789 года в северо-западной Европе все это изменилось, причем радикально. Не раньше.

То есть в XVIII веке мало что изменилось в узкоэкономическом, политическом или правовом плане. Поэтому узкоэкономические, политические или правовые изменения, если ориентироваться на хронологию, в которой причины идут впереди результатов, не могут быть причиной промышленной революции, которая, по общему мнению, бушевала в XVIII веке. Инстинктивный материализм экономистов и прочих профессиональных циников выглядит неадекватным для объяснения Великого обогащения современного мира. Мы должны обратиться к идеям, которые действительно изменились в нужное время в нужных местах, причем значительно.

Риторическое изменение было необходимостью, без которой не обойтись ни первой промышленной революции, ни особенно ее потрясающего продолжения в XIX и XX веках. Патент ювелира Джона Туайта 1742 года на модификацию паровой машины Ньюкомена, по словам Маргарет Джейкоб, стал первым британским патентом, в заявке на который было смело указано, что он избавит людей от работы, сэкономив труд. До этого во всех патентах в средневековой, а затем меркантилистской риторике утверждалось, что увеличится занятость. В 1744 году британский ньютонист, масон и капеллан принца Уэльского Жан Дезагюльер, гугенот по происхождению, первым подчеркнул в печати, продолжает Якоб, трудосберегающий характер паровых машин.Мокир делает вывод, что "британское правительство в целом не поддерживало реакционные силы, пытавшиеся затормозить промышленную революцию".³ Это было риторическое изменение с большими последствиями, изменение, как выражались классические риторы, стасиса (греч. "стояние, положение"), первоначальной постановки вопроса о том, как следует относиться к улучшениям. Впервые блага были признаны фактически важными в гражданской жизни. Они впервые были определены как благо, не подлежащее вмешательству. (Итак, четыре категории стазиса, как их назвал римский ритор Квинтилиан: факт, определение, качество и политика или юрисдикция). Новый стазис переложил бремя доказательства, если воспользоваться еще одной риторической концепцией, с тех, кто выступал за созидание, на тех, кто выступал против разрушения. Идеи и риторика в северо-западной Европе начали меняться в пользу созидательного разрушения.

Можно, конечно, восхищаться предпринимательской энергией героических личностей, как это сделал, например, в 1958 году австрийский социолог и антрополог Хельмут Шек: "Мы склонны забывать, что выход человечества из стереотипного и застойного образа жизни, из малообеспеченного существования зависел исключительно от появления независимых и предприимчивых индивидов, ... обладавших достаточной стойкостью, чтобы вырваться из-под социального контроля, ... навязанного во имя и в интересах "всего общества""⁴ Да, и все это их заслуга.

Но вопрос в том, почему тогда и почему именно они? Социальное подавление совершенствования должно было измениться, иначе появление, которым восхищается Шек, плавно распространилось бы по истории. Этого не произошло. Вот что ошибочно в привлекательном представлении Мэтта Ридли о том, что торговля породила идеи, которые переспали друг с другом, а затем их внуки переспали друг с другом, и так в геометрической прогрессии. До 1800 г. новые идеи не имели ничего похожего на геометрическую прогрессию, хотя торговля существовала уже десятки тысячелетий. Число людей, предрасположенных природой к внедрению улучшений, после 1800 г. не увеличилось. Изобретательность человека, рассматриваемая как определенная доля любой популяции с необычными сочетаниями благоразумия, смелости и надежды, является фоновым состоянием, доступным в любое время, начиная с первых явных свидетельств искусства среди расы Homo sapiens накануне миграции из Африки. Социальная враждебность к человеку дела и враждебность правителей к нарушающему иерархию созидательному разрушению подавляли совершенствование. Древняя проблема заключалась, по выражению Шека, в "социальном контроле... навязанном во имя и в интересах "всего общества"".

Эндрю Коулсон из Института Катона, среди прочих, высказал мне предположение, что в этой истории должен быть порог людей с хорошими идеями. Я так не думаю. Конечно, больше предпринимателей - больше улучшений. Но, как отмечает сам Коулсон, психологические изменения могут лишь немного увеличить процент предпринимателей - скажем, на 30%, но уж никак не в тридцать раз. Это еще одна причина, по которой веберианские утверждения об изменении психологии предпринимателей не могут быть верными.

Мой аргумент заключается не в веберианском увеличении доли улучшателей, как бы генетической модификации племенного состава (против Грегори Кларка 2007b), или духовной модификации тревоги о спасении (против Вебера 1905). Аргумент состоит в том, что в обществе резко возросла восприимчивость к улучшателям. Изменились именно социальные мемы, социально наследуемые идеи, а не индивидуальная генетика, психологические склонности, физическая сила или умение читать. Свобода и достоинство означали, что общество было восприимчиво к проверенным торговлей улучшениям, соглашаясь (пусть иногда и не очень удачно) с буржуазной сделкой. Общество согласилось, то есть с бешеным улучшением.

Спор, повторюсь, идет не о проценте населения, проявляющего, скажем так, мирской аскетизм. Он социологический - изменение отношения общества к таким людям. Странно, что Макс Вебер, один из основателей социологии, опирается на внесоциальную, психологическую силу, к тому же неспособную объяснить то, что она пытается объяснить. В своей недавней работе Лука Нунциата и Лоренцо Рокко, используя некоторые данные по Швейцарии, пришли к выводу, что протестантизм оказывает "статистически значимое" влияние на предпринимательство. Они не понимают, что такая "значимость" не имеет ничего общего с важностью. К счастью, они сообщают и размер коэффициента: "вероятность того, что протестанты будут предпринимателями, на 2,3-4,4 процентных пункта выше, чем у католиков"⁵ Преимущество в 2,3-4,4 процентных пункта - это не промышленная революция и тем более не великое обогащение.

Впечатляющая работа Келли, О Града и Мокира, опубликованная в 2013 г., имеет ту же проблему. В ней промышленная революция объясняется более высоким качеством человеческого капитала в Великобритании.⁶ Мокир здесь отходит от своей приверженности идеям как причинам. Однако в статье убедительно приводятся доказательства того, что британские рабочие были более производительны, чем французские (и поэтому, как утверждает Роберт Аллен, не были более дороги в расчете на единицу продукции, чем французские рабочие). Но если два француза равны одному британцу, то что с того? Задача состоит не в том, чтобы объяснить 20 или 40-процентное повышение производительности труда на человека, которое вполне можно объяснить более высокой производительностью британцев с лучшей системой ученичества, а в том, чтобы объяснить 1 900-процентное повышение производительности труда, как минимум, в результате совершенно нового способа работы общества в целом. Уровень квалификации или энергии в расчете на одного человека не имеет значения, поскольку, скажем, Франция могла бы просто поручить двум мужчинам выполнять ту работу, которую в Британии делает один человек, без каких-либо потерь, ex hypothesi. Келли, О Града и Мокир, как и многие другие, возвращают нас к веберовской психологической истории "один человек за один раз" - или, в данном случае, к физиологической истории с тем же сюжетом. Но для объяснения Великого обогащения, а возможно, и промышленной революции нам нужны социологические причины, общеэкономические причины, способные объяснить действительно гигантский рост изобретательности.

Иными словами, в основе модели не должно лежать деление ядер, достижение порога, за которым, когда творческие люди сталкиваются друг с другом, реакция становится самоподдерживающейся. Скорее, это был лесной пожар. Хворост для творческого пожара лежал тысячелетиями, тщательно предотвращаемый от возгорания традиционными обществами и правящими элитами с лейками. Затем исторически уникальный рост свободы и достоинства простых людей вывел из строя лейки и поджег весь лес.

В небольшой неоклассической церкви Сан-Барнаба в Венеции в 2012 г. была организована выставка миниатюрных деревянных моделей механизмов войны и полета Леонардо да Винчи, а также дифференциальной передачи колес телеги. Надписи на моделях были мало осведомлены об истории науки и не давали, например, ответа на первый вопрос, который приходит в голову: Был ли Леонардо полностью оригинален, когда придумал, скажем, дифференциальную передачу для плавного поворота телеги? (Не был.) А китайцы за много веков до него придумали многие из тех же изобретений, например, повозки с парусом? (Да, они их использовали, как и весьма изобретательный Симон Стевин из Брюгге через сто лет после Леонардо, не зная о существовании тогда еще не обнаруженной "Записной книжки" Леонардо). Или, действительно, Леонардо учился у современников и более ранних деятелей? (Да, например, у математика Луки Пачоли, личного друга и учителя, и у инженера Мариано Таккола [1382 - ок. 1453], вдохновителя и модели, как в случае с водолазной маской).

Но второй вопрос, более актуальный в данном случае и также оставшийся без ответа на выставке, - почему не было подхвачено распространение практических и полупрактических идей Леонардо, как это происходило медленными темпами в Китае с начала первого тысячелетия до н.э. или, более того, как это произошло с сухопутной яхтой Стевина около 1600 г., которую принц Морис из Голландской республики и его друзья пустили в плавание по твердому песку пляжа Схевенинген? Леонардо в 1500 г., как и францисканец Роджер Бэкон (находившийся в заключении с 1277 по 1292 г. за "подозрительные новинки"), или арабы ранее, или китайцы гораздо раньше, был примером научного и инженерного интеллекта, в значительной степени подавленного до своего наивысшего расцвета, который наступил после 1700 и особенно после 1800 г. Условия для его восприятия в 1500 г., видимо, были неполноценными. После 1700 г. условия для его восприятия должны были внезапно и радикально улучшиться.

Уважаемый писатель Малкольм Гладуэлл говорит об "аутсайдерах" - людях, которых мы обычно называем "гениями" искусства и науки, спорта и бизнеса. Он утверждает, что "на самом деле их историю отличает не необыкновенный талант, а необыкновенные возможности".⁷ Общество с возможностями создает Билла Гейтса, Теда Уильямса, У. Э. Б. де Буа или Джейн Остин. Для этого не нужно менять природу человека. Требуется лишь социальное восхищение и социальное разрешение на профессию крутого компьютерщика, или превосходного бейсболиста, или новаторского социолога афроамериканцев, или гораздо лучшего, чем готический, писателя романов - чтобы очаровать молодого человека и заставить его заниматься, заниматься, заниматься, заниматься, и дать ему свободу. Гейтс, будучи еще подростком, имел доступ к компьютерному оборудованию Вашингтонского университета в Сиэтле. Гладуэлл продолжает: "Мы делаем вид, что успех - это исключительно вопрос индивидуальных заслуг. . . . [Мои] истории - это истории о людях, которым была предоставлена особая возможность упорно трудиться и воспользоваться ею, и которые достигли совершеннолетия в то время, когда эти необычные усилия были вознаграждены остальным обществом".⁸ Он приводит примеры, цитируя слова социолога К. Райта Миллса, "бедного мальчика, стремящегося к высокому деловому успеху... [Рокфеллер, Карнеги, Морган, Пульман, Армор, Гулд, Вейерхойзер и еще семь человек - одни из самых успешных бизнесменов в истории человечества, сумевшие воспользоваться преимуществами Позолоченного века.⁹ И напротив, "если вы родились в 1840-х годах, - говорит Гладуэлл, - вы все пропустили". Если Уатт, Крупп или Эдисон родился в XV или XIII веке, как да Винчи и Бэкон, он тоже пропустил это время. "Много цветов рождается, чтобы краснеть незаметно / И расточать свою сладость на воздух пустыни".

Глава 50. В целом, однако, буржуазия и ее проекты совершенствования были нестабильны

Однако еще до переоценки XVIII в. разговоры против извлечения прибыли были практически повсеместными. Конфуцианский мыслитель Ван Фучжи (1619-1692 гг.), чьи труды стали влиятельными в Китае спустя столетия после его смерти, вплоть до Мао, в книге "Всеобъемлющее зеркало" (1691 г.) заявил, что "купцы - это ловкие представители класса подлых [другой перевод - "мелких"] людей, и их разрушение природы человека и разрушение его жизни уже стали чрезвычайно серьезными... . . Они так глубоко погрязли в наживе, что их невозможно заставить двигаться в потоке джентльменов и китайцев".¹ Английская риторика того времени была схожей, хотя вскоре должна была измениться.

Таким образом, буржуазия всегда с нами, но буржуазия обычно была нестабильной. Браудель вновь зафиксировал неохотный триумф деловой цивилизации: "С годами требования и давление повседневной жизни [в Европе раннего Нового времени] становились все более настоятельными. . . . Поэтому с нехорошим изяществом она позволила переменам задвинуть ворота. И этот опыт не был свойственен Западу"². Даже во время судьбоносного перелома 1300-1776 гг. в Европе происходили де-буржуазии, отступления назад в риторику аристократии или церкви. Английский экономист Эдвин Кэннан, оглядываясь на 1926 год, писал

Мы склонны забывать, что идея о том, что наемный работник, торговец или инвестор может быть, да и вообще является, весьма уважаемым человеком, очень современна. Из Гомера мы узнаем, что люди, к которым Одиссей приходил во время своих странствий, считали одинаковым, был ли он торговцем или пиратом-мародером. Считается, что первобытные люди рассматривали обмен не как взаимное одаривание, а как своего рода грабеж. Греческие философы считали наемных работников неспособными к добродетели, а ростовщики во все века вызывали антипатию. Во времена Смита доктор Джонсон и Постлетуэйт очень серьезно обсуждали вопрос о том, может ли торговец быть джентльменом.³

Рыцари-купечество авантюрной Португалии утратили свое влияние при дворе и не создали буржуазную нацию, хотя с 1386 г. эта нация неоднократно вступала в союз с Англией, которая со временем стала еще более буржуазной, выступая против ожесточенной аристократической и все более антибуржуазной Испании. Иммануил Валлерстайн отмечал, что в Португалии в XIV-XV вв. "казалось, что "дело открытий" выгодно ... дворянству, торговой буржуазии ... . . [и] даже для полупролетариата".⁴ Но за исключением таких одержимых фигур, как сам принц Генрих Мореплаватель, наследники остановились на рутинной эксплуатации.⁵ Коста, Пальма и Рейш недавно на основе некоторых эконометрических корреляций утверждали, что Португалия к 1800 г. извлекла из своей империи значительную выгоду. Тем не менее они приходят к выводу, что ее огромную относительную бедность к тому времени "следует искать прежде всего во внутренних условиях"⁶ Да.

Регламентация может погубить развитие. Так произошло во Флоренции в XVI веке, что помешало раннему Великому обогащению, хотя впоследствии флорентийцы и по сей день сохранили традицию быть производителями, имеющими рынки по всему миру. То же самое произошло в XVIII веке в Нидерландах, которые и по сей день остаются экономической державой, намного превышающей численность своего населения. В Голландской республике до 1795 г. страной управляла крошечная олигархия - около двух тысяч человек, что, пожалуй, даже меньше, чем в Венеции.⁷ Тем не менее, Амстердам оставался ведущим финансовым центром вплоть до XIX в., а Голландия по-прежнему является крупным банком и европейским центром притока капитала. Я уже отмечал, что некоторые историки Британии даже утверждают - без особых на то оснований, учитывая, что эта страна на протяжении двух с половиной веков занимала одно из первых мест по ВВП, - что в самой Британии (из всех маловероятных мест) в XIX веке (из всех маловероятных периодов) произошла утрата буржуазного духа предпринимательства.⁸

Но именно это и странно для северо-западной Европы. Решительный и, будем молиться, необратимый поворот к буржуазной цивилизации, несмотря на сохраняющиеся до сих пор признаки нежелания и недоброжелательности, с периодическими возвратами к меркантилизму в противовес соглашениям о свободной торговле и в предположении, что все сферы экономики нуждаются в сознательном регулировании, произошел там и не произошел в других местах. Превращение Немецкого океана в буржуазное озеро в 1453-1700 годах, за которым в XVIII веке последовало превращение Северной Атлантики в еще большее озеро, а в XIX веке - мировых морей в самое большое из всех, представляет собой лишь самый недавний случай городской торговли. Но она, как ни странно, оказалась решающей даже в таких местах, как Голландия, скатившаяся к гордой олигархии. Аристократические элиты даже в северо-западной Европе удерживали власть в XX веке, а высшая буржуазия продолжала превращаться в дворянство или, если особенно повезет, в аристократию - например, барон Ротшильд, на которого антисемит мог бы пожаловаться в 1885 году; или, что еще более тревожно, сэр Джеймс Пол Маккартни (MBE 1965, KBE 1997), на которого элитист мог бы пожаловаться в 1997 году. Тем не менее, буржуазная цивилизация с преобладанием бизнеса продолжала строиться. Кое-где ее не сильно тормозили даже повторные эксперименты с разрушающим мотивацию социализмом или повторные авантюры с истощающим сокровища национализмом.

Почему необратимый? Как показывает полууспешный эксперимент по обращению вспять в Советском Союзе 1917-1991 годов, это не совсем так. Если государство мощное и антибуржуазное, как при Сталине, Мао или Кастро, оно может убить гуся - хотя в мертвом гусе живет гусь Лазаря. Откат от буржуазного процветания даже не обязательно должен быть тираническим. Популистские настроения против торговцев, корпораций или карьеры в бизнесе, если их умело возбудить, могут вернуть нас к материальным и духовным условиям 1800 года и 2-3 долларов в день. Правительства не могут сделать многого для развития творческого потенциала человека. Бесплатные и даже государственные школы могут способствовать развитию творчества, если они не превращаются в синекуру для плохих учителей и бюрократов и не прививают только традиционные или одобряемые церковниками взгляды. Суды могут защищать творчество, если оно не превращается в защиту элиты рантье. Но у государства есть еще много-много инструментов для уничтожения творчества. Голосование большинством, как бы оно ни поощрялось, - это не то же самое, что достоинство и свобода для тех, кто делает нас богатыми и свободными, если не поощряется параллельная демократия рынка.

Если демократия, уважающая простых людей, в том числе и буржуазию, сочетается с уважением к закону и свободе, позволяющей буржуазии вводить новшества в рамках "буржуазного курса", то результаты оказываются удовлетворительными. История северо-западной Европы, а затем и других мест демонстрирует механизм слабой необратимости, храповик свободной торговли и буржуазного достоинства, который, похоже, в конце концов возобладал. Давайте еще раз помолимся о том, чтобы сопоставимый и противоположный храповик, состоящий из правительственных налогов и расходов, который обнаружил Роберт Хиггс, не одержал верх над улучшением.⁹

Почему именно северо-западная Европа? Это не расовый или евгенический фактор - напротив, живучая традиция научного расизма после 1870 г., возрожденная сегодня некоторыми экономистами и эволюционными психологами, забывшими историю.¹⁰ Это также не традиции германских племен севера, как утверждают уже два века европейцы-романтики. Вспомним взрывные экономические успехи совсем неевропейских и негерманских стран, таких как Индия и Китай, а до них Корея и Япония, а также долгое время экономические успехи заморских вариантов всевозможных этнических групп, от евреев в Северной Африке до парсеев в Англии и старообрядцев в Сиднее.

И все же остается открытым вопрос, загадка, почему, например, в Китае не возник современный экономический рост в масштабах Великого обогащения, которое, как вы уже знаете, является одним из главных результатов буржуазной цивилизации. В Китае были огромные города, миллионы купцов, безопасность собственности и гигантская зона свободной торговли, в то время как буржуазные северные европейцы все еще прятались скоплениями в несколько тысяч человек за своими крошечными городскими стенами, со всех сторон обложенные барьерами для торговли. Внутренние торговые барьеры в Китае существовали, но они устанавливались централизованно и единообразно и не были похожи на хаос местных тарифов в Европе.¹¹ В Китае веками существовали деревенские школы, а уровень грамотности и счета был высоким по меркам раннего Нового времени. Вплоть до падения династии Мин (1644 г.) здесь "несомненно, был самый высокий уровень грамотности в мире".¹² Китайские джонки, гигантские по размерам, превосходившие все, что могли построить европейцы до появления железных корпусов в XIX в., совершали эпизодические путешествия к восточному побережью Африки до того, как португальцам удалось добраться до него на своих жалких каравеллах гораздо более коротким путем.

И все же, как и китайцы, португальцы упорствовали, по крайней мере, долгое время, назвав, например, юго-восточную африканскую провинцию Квазулу-Натал, расположенную далеко за мысом Доброй Надежды, в честь праздника Рождества Христова 1497 г., на который они впервые попали, вдохновив других европейцев на борьбу за империю и торговлю. "Мы должны плыть", - пел в 1572 году Луис Камоэнс, португальский Вергилий. Древняя декларация Гнея Помпея "Navigare necesse est; vivere non est necesse" (плавать необходимо, а жить - нет) была принята по всей Европе, в Бремене и Роттердаме. И они так и делали - плавали, невзирая на риск.

Что странно и требует исторического исследования, так это то, что никто другой, даже арабы, которые доминировали в торговле в Индийском океане, по крайней мере, не делали этого с такой безумной страстью, как европейцы. Тем более не плавали технологически гениальные китайцы, за исключением активной торговли, в основном на некитайских судах, с Индийским океаном и Японией. Историк Джозеф Маккей отмечает, что "китайское общество и политика порицали морские походы, делая упор на развитие сельского хозяйства и расширение внутренней империи".¹³ Превосходство джонок по сравнению с европейскими кораблями позволяет предположить, что если бы они почитали морские походы, а не порицали их, то современная Северная и Южная Америка говорила бы на одном из вариантов кантонского языка.

Возможно, проблема заключалась именно в единстве Китая в сравнении с тогдашней европейской раздробленностью: Генуя против Венеции, Португалия против Испании, Англия против Голландии. Любое сравнение Европы и Китая постоянно возвращает к этому вопросу. Например, Китай был риторически един - так, как считает себя любая крупная организация с одним боссом, например, современный университет. В "культуре меморандумов", такой как конфуцианский Китай (или, что более парадоксально, современный университет), нет места для рациональной дискуссии, потому что монарх не обязан обращать на нее внимание.¹⁴ Подумайте (говорю я своим коллегам по растущему "административному университету") о вашем местном декане или проректоре, невосприимчивом к разуму в учреждении, официально посвященном разуму, блокирующем прием на всемирно известную кафедру английского языка, полностью закрывающем знаменитую оригинальную кафедру экономики - все в угоду посредственности. "Рациональная дискуссия, - отмечал Баррингтон Мур, - скорее всего, будет процветать там, где она меньше всего нужна: там, где политические [и религиозные] страсти минимальны" (что никак нельзя сказать о современном университете).¹⁵ Туан-Хви Снг и Чиаки Моригучи недавно утверждали, что китайское государство, поскольку оно было таким большим (больше, конечно, чем японское, даже когда Япония была единой при Токугава, например, с которым они его сравнивают), должно было держать налоги на низком уровне, чтобы держать далеких бюрократов на коррупционном поводке, и поэтому не могло, как Япония Мэйдзи, начать действовать, когда в середине XIX в. стало очевидно, что это необходимо.¹⁶

Голдстоун заслуживает подробного цитирования по этому вопросу:

В Китае и Индии была большая концентрация капитала в руках купцов, обе страны имели значительные достижения в науке и технике, обе имели обширные рынки. В XVIII веке в Китае и Японии производительность труда в сельском хозяйстве и уровень жизни были равны или выше, чем в современных европейских странах. . . . Государственное регулирование и вмешательство в экономику в Азии было скромным по той простой причине, что большая часть экономической деятельности осуществлялась на свободных рынках, управляемых купцами и местными общинами, и была недоступна для детального регулирования ограниченной государственной бюрократией развитых органических обществ. Культурный консерватизм заставлял экономическую деятельность в этих обществах идти по знакомым путям, но эти пути позволяли осуществлять значительные постепенные инновации и обеспечивали долгосрочный экономический рост.¹⁷

Ну да, смитовский "долгосрочный экономический рост" - но ничего похожего на взрыв Великого обогащения. В этом и состоит загадка.

Объясняя неудачу Китая в сближении с западным стандартом в XIX веке, историк Кеннет Померанц, как и многие его коллеги-синологи, прямо отвергает утверждение о том, что низкий статус купцов в конфуцианской теории был решающим фактором. Но подождите. Пока Китай не начал всерьез уважать и защищать предпринимателей - а именно, при неопсевдокоммунистах 1980-х годов, во всяком случае, в прибрежных провинциях, - рост Китая был действительно скромным. Ф.В. Мот утверждает, что "приравнивать... новые течения китайской мысли... в XVI-XVIII веках с буржуазным просвещением. ...в Европе XVIII века. . . . Китайские купцы заняли свое место в ведущем социальном слое и укрепили его"¹⁸ То есть они были консервативны, подобно тому, как многие европейские закрытые общества купеческих князей стали таковыми - Венеция, опять же, или Европа с доминированием гильдий в целом.

Еще более глубокую загадку представляет собой контраст Японии с северо-западной Европой. В XVIII веке Япония была похожа на Англию: грамотность, городская жизнь, буржуазные интеллектуальные традиции, широкое распространение ремесел, оживленная внутренняя торговля. Историк Дональд Кин отмечает, что из-под руки Сайкаку (1642-1693 гг.; его фамилия Ихара) вышла "Сокровищница Японии" - сборник рассказов на тему "как заработать (или потерять) состояние". Герои этих историй - люди, не позволяющие себе никаких излишеств и понимающие, что путь к богатству лежит через тщательное внимание к мельчайшим деталям". Возможно, Кин и сами рассказчики придерживаются горацианской, квази-веберианской веры в то, что бережливость - в отличие от гораздо более мощной торговли, проверенной на практике, - это то, что способствует обогащению. Как бы то ни было, герои Сайкаку - все купцы, хонин, то есть горожане среднего класса. Даниэль Дефо чуть позже не смог бы превзойти их в восхвалении. Как я уже утверждал, японцы уже в конце XVII века начали приспосабливаться даже к пробуржуазной социальной теории, во всяком случае, в купеческих кругах.¹⁹

Правда, токугавская Япония изолировалась от иностранцев и враждебно относилась ко многим видам усовершенствований - например, к огнестрельному оружию, которое после прихода к власти успешно контролировалось режимом Токугава благодаря его умелому использованию. Отступление от пистолета привело к тому, что бои на мечах продолжали развиваться и в XIX веке, предоставив впоследствии возможность для создания фильмов о самураях и милитаристской пропаганды. И оружие было лишь частью авторитарного контроля потребления и производства со стороны сёгуната Токугава. Я уже отмечал, что он объявил вне закона колеса, за исключением нескольких карет знати, отправлявшихся в Эдо, и неукоснительно следил за исполнением этого закона. Уже в 1850-х годах на картине Хиросигэ "Сто знаменитых видов города Эдо" можно увидеть множество вьючных людей и вьючных лошадей, но ни одной телеги.²⁰

В конце концов, после реставрации Мэйдзи в 1868 г. японцы - еще за столетие до китайцев - начали почитать и защищать предпринимателей, хотя и с помощью жесткой государственной руки. Таким образом, рост японской экономики в XIX веке стал стремительным. В XIX в. японцы добились значительных успехов, хотя были бедны углем и колониями - до тех пор, пока не начали завоевывать такие районы, как Маньчжурия. Эти завоевания они совершали, опираясь именно на такую ресурсную теорию международных отношений, которую поддерживают историки типа Померанца. В 2002 г. главный японский музей войны все еще заявлял, что Рузвельт "вынудил бедную ресурсами Японию" начать войну.²¹ Когда после Второй мировой войны японцев буквально заставили отказаться от милитаристских и ресурсных мечтаний о славе, они в короткие сроки достигли европейского уровня жизни благодаря мирной торговле углем, железной рудой и соевыми бобами.

Так и в других местах - тайны. Ранний ислам отнюдь не был враждебен торговле и благоустройству. Каир, Багдад, Кордова - все они были "зелеными полями", поразившими немногих отсталых европейцев, посетивших их. Нелишне отметить, что западная христианская культура около 1000 г. н.э., не считая тогда еще грозного отряда восточных греков вокруг Константинополя, выглядела комично примитивной по меркам Аббасидского халифата. Мусульмане внедряли инновации во всех областях интеллекта и экономики, от философии до садоводства.²² В Средиземноморье стали доминировать исламские флоты. Однако, как отмечает один из ведущих исследователей этого вопроса Тимур Куран, "то, что это экономическое господство угасло, представляет собой большую загадку в экономической истории".²³ В любом случае, как отмечает историк экономики Джаред Рубин, "аргументы в пользу "консервативной природы" ислама часто упускают из виду (или игнорируют)... [что] с VII по X век исламское договорное право, финансы и предоставление общественных благ ... последовательно изменялись в соответствии с требованиями времени"²⁴ Например, "раннеисламский хийал был ближе к открытому кредитованию под проценты, чем любой тип сделок, разрешенный [западной] церковью вплоть до XV века".

Куран утверждает, что ислам рано выбрал смешанное религиозно-коммерческое право, которое делало получение процентов дорогостоящим (хотя, как отмечает Рубин, это было издержкой, связанной со сделками и в христианской Европе, и в иудаизме, и от нее уклонялись идентичными способами), и особенно, продолжает он, делало корпорацию немыслимой.²⁵ Понятие товарищества или корпорации как юридического лица было частью римского права, унаследованного Европой. В Европе зарегистрированный город, гильдия или благотворительный фонд могли подавать иски и быть судимыми. Но, как утверждается, не в исламе. Даже великие города в исламе к XII веку не имели того юридического статуса, который был в Европе. И по какой-то причине, которую еще предстоит выяснить, отмечает Куран, на Ближнем Востоке "местное купеческое сообщество не видело причин оказывать давление на местные суды с целью создания принципиально новых законов", таких как городские хартии, наделяющие купечество коллективной правоспособностью.²⁶

Хотя форма партнерства была более гибкой в христианстве, чем в исламе, в буквальном смысле слова современная корпорация для бизнеса была очень поздним цветком, не использовавшимся на Западе для чего-либо важного для экономики до конца XIX века, за исключением нескольких экзотических торговых компаний, а затем каналов и железных дорог.А на Ближнем Востоке, вопреки тому, что Куран приписывает глубокую историю в качестве причины нынешней арабской или мусульманской отсталости, французское корпоративное право было принято в XIX веке с готовностью, и, тем не менее, экономического роста не произошло, как можно было бы ожидать по рассказу Курана.

Рубин скорее утверждает, что "дифференцированная устойчивость законов, препятствующих развитию экономики, является следствием большей степени зависимости исламских политических властей от легитимности религиозных властей"²⁸ Метин Кошгель и Томас Мицели (2013) показывают, что этот тезис широко применим. То есть светские создатели законов о торговле не могли рисковать, оскорбляя религиозные власти, о чем см. новейшую иранскую историю. Христианство возникло в оболочке Римской империи, которая не испытывала большой потребности в одобрении священников. Напротив, - пишет Рубин, - "ислам сформировался в период слабости централизованной власти и межплеменной вражды на Ближнем Востоке". Трайбализм, глубоко заложенный в истории Ближнего Востока, как и во многих других историях, например, в истории горной Шотландии, сохранился вплоть до трайбализма, скажем, в современной иорданской политике. Поэтому в исламе и тем более в христианстве светское зависело от священного, чтобы выжить.²⁹ Правда, в 1077 г. император Генрих IV был вынужден пройти в волосяной рубашке по снегу Каноссы, чтобы попросить прощения у папы Григория VII. А вот последующие европейские монархи - нет. Шведский король Густав Ваза в 1527 г., английский Генрих VIII в 1534 г. и курфюрст Саксонии Иоганн Фридрих I в 1541 г. не чувствовали такой зависимости от святых сил, когда решили разграбить папские монастыри. И от Ивана Грозного до Владмира Путина русские цари использовали православие, когда оно их устраивало, и рушили его, когда не устраивало.

В древнем Средиземноморье, как я уже отмечал, экономическая риторика была заметно враждебна торговле, несмотря на то, что это место было пропитано ею. И древний Ближний Восток около 1500 г. до н.э., где имеется множество торговых записей, был бы местом, с которого можно было бы начать проверку того, имелись ли прецеденты одобрения буржуазных ценностей в том виде, как мы их понимаем сейчас, четыре тысячелетия назад. Некоторые считают, что да. Но прецеденты, угасающие при возвышении буржуазии над аристократией или убиваемые царской добычей, как, например, разрушение Иваном Новгорода, не создают успешного буржуазного мира.

Хотелось бы узнать о городах Южной Азии. Опять же, как и в Китае, они были большими и оживленными, когда в Европе царила безмятежность, хотя при Моголах крупнейшие города были преходящими, поскольку зависели от мобильности могольского двора. Возможно, имела значение кастовая принадлежность. В Южной Азии это обычно так.

Неплохо было бы изучить мировые буржуазии, и особенно отношение окружающих обществ к предлагаемым каждым из них улучшениям, чтобы понять, почему в конечном счете успешная буржуазия имеет условную генеалогию, подобную той, что представлена на рис. 5. Традиционная генеалогия, с ее заметным уклоном в Европу и затхлым запахом науки 1950-х годов, нуждается в серьезном сравнительном исследовании. Недостаточно повторять клише теории модернизации 1950-х годов, Поланьи, Вебера, Маркса или даже блаженного Смита. Экономический историк Маартен Прак, например, предлагает проверку общепринятого представления о том, что городское гражданство в Европе было более активным, чем в других странах Евразии. По его мнению, это не так. Например, в Китае, во всяком случае, в эпоху Мин и Цин, "городское общество обладало значительной автономией, сильным гражданским обществом, значительным уровнем организации граждан с активными ремесленными и купеческими гильдиями, а также положениями о социальном обеспечении, пронизывающими родовые солидарности". Единственным отличием от Европы было "малое количество следов... . . [в Китае] военных форм гражданства". Не похоже, что это однозначный недостаток.³⁰

Рисунок 5. Условная генеалогия западноевропейской и мировой буржуазии.

Часть 8. Слова и идеи, породившие современный мир

Глава 51. Сладкие речи управляют экономикой

В современной экономике есть нечто странное. Никто не говорит - разве что для того, чтобы сказать "да" или "нет" предложениям, выраженным в количестве долларов, или для того, чтобы "передать" информацию, как бы по каналу связи. Экономисты в своих теориях игнорируют убеждение, истории, метафоры, всю болтовню офиса и рынка, где, по словам Смита, "каждый человек всю свою жизнь упражняется в ораторском искусстве на других".¹ Современный экономист допускает только холодную информацию, но не горячее убеждение. "Toyota Avalon в хорошем состоянии: 9600 долларов". "Нет", - отвечает покупатель. Покупатель может добавить: "Потому что я могу купить то же самое за 8500 долларов на соседней улице, ты, придурок. Как тебе не стыдно платить больше, чем он!". Продавец может ответить что-то вроде: "Мой хороший человек, это было бы ошибкой. Продавец с соседней улицы - это неприятный случай". Но, особенно в марксистской или самуэльсоновской экономике, считается, что подобные оскорбления и дополнительные замечания не имеют смысла. Опять же, дешевая болтовня. Они не сигнализируют ни о чем важном именно потому, что они дешевы. Если бы они работали, ими пользовались бы все, а значит, они перестали бы работать, хотя по-прежнему дешевы.

Возможно, не является научной проблемой тот факт, что в марксовой и самуэльсоновской экономике и их математике социальных сущностей нет места для убедительной речи, которой так много у людей. То, что некоторые люди являются левшами, экономика не должна признавать, если только экономист не изучает торговлю ножницами.² Институциональные экономисты старого толка часто утверждают, что самуэльсоновская экономика является, скажем так, буржуазной и поэтому подходит только для буржуазной эпохи. Можно услышать, как они утверждают, что африканская экономика подходит Африке, а индийская - Индии. Самуэльсоновский экономист лишь улыбается и продолжает выводить свою первую частную производную. А марксистский экономист только хмурится и продолжает искать противоречия.

Но если некий вид деятельности в экономике имеет большую величину - скажем, больше, чем большинство показателей внешней торговли, или больше, чем расходы на инвестиции, - то это вызывает научное подозрение. Так и с убеждающими разговорами. Ни в экономике, ни в обществе ничего не происходит добровольно, пока кто-то не изменит свое мнение. Поведение можно изменить принуждением, но сознание - нет.³ Универсальный инструмент экономиста - стимулы - действительно меняют поведение г-на Макса У. Но что касается разума, то его не изменить. Дело в том, что убеждение, выходящее за рамки простой передачи предложений и информации, - это поразительно большая статья расходов в современной экономике. Возможно, нам, экономистам, придется перестать игнорировать этот факт.

В романе Дэвида Лоджа "Хорошая работа" профессор английского языка Робин Пенроуз осознает, что управляющий директор, которого она назначила "тенью", был прежде всего убедителем:

Иногда ей казалось, что Вик Уилкокс относится к своим подчиненным как учитель к ученикам. . . . Она видела, что он пытается учить других, уговаривать и убеждать их по-новому взглянуть на работу завода. Он был бы удивлен, если бы ему сказали об этом, но он использовал сократовский метод: он побуждал других директоров, менеджеров среднего звена и даже бригадиров самим выявлять проблемы и своими умозаключениями приходить к тем решениям, которые он сам уже определил. Это было сделано настолько ловко, что ей приходилось иногда сдерживать свое восхищение, напоминая себе, что все это было продиктовано мотивом прибыли.⁴

Или, как выразилась немецкая поэтесса Роза Юсландер (1901-1988), "В начале было слово, и слово было у Бога. И Бог дал нам слово, и мы жили в слове. И слово - это наша мечта, а мечта - это наша жизнь"⁵.

Каковы совокупные данные? Примерно четверть национального дохода, если говорить статистически, зарабатывается на мещанском и женском убеждении - не на приказе или информации, а на убеждении, на изменении сознания. И не просто изменение поведения, а, можно сказать, "сладкие речи". Сразу вспоминается реклама, но реклама - это ничтожная часть общего объема. Реклама, которая является свободой слова в коммерческой сфере, возмущает клерикалов, потому что клерикалам ни капельки не нравится безвкусная дрянь, которую покупает народ. Еще Веблен говорил, что многие находятся в руках крошечной группы рекламодателей, которые одурачивают их, заставляя покупать. Так что покупка кока-колы, газовых грилей и автомобилей - это результат скрытого убеждения или, выражаясь любимым словом клерикалов, удивительно эффективной "манипуляции".

Для маршаллианско-австрийского экономиста специфически американское приписывание гигантской силы тридцатисекундным телевизионным роликам вызывает недоумение. Если бы реклама обладала той силой, которую ей приписывают церковники, то за одно только ее написание можно было бы получить неограниченные состояния. Однако реклама составляет менее 2% валового внутреннего продукта, и большая ее часть носит бесспорно информативный характер: вывески магазинов, записи на веб-страницах, объявления в отраслевых журналах, рассчитанных на весьма искушенных покупателей.⁶ Когда в 1957 г. Вэнс Паккард опубликовал свою атаку на рекламу "Скрытые убеждения", он думал, что потеряет своих друзей на Мэдисон-авеню. Но они были в восторге. Знакомый менеджер по работе с клиентами подходил и говорил: "Вэнс, до твоей книги мне было трудно убедить своих клиентов, что реклама работает. Теперь они считают, что это волшебство".

Насколько велики "сладкие речи" и их злой близнец - завуалированные угрозы увольнения? Возьмите список подробных категорий занятости и предположите, какой процент времени в каждой из них тратится на убеждение. Например, прочтите примерно 250 профессий, перечисленных в разделе "Занятое гражданское население по профессиям" (таблица 602) в Statistical Abstract of the U.S. (2007), и найдите среди них те, которые предполагают много "сладких" переговоров, или, наоборот, те, которые их не предполагают.⁷ 125 000 "оценщиков и экспертов по недвижимости" в условиях честной экономики не поддаются на уговоры, как знает любой американец, который недавно проводил оценку дома. 243 тыс. пожарных также просто выполняют свою работу, почти не разговаривая, хотя здесь можно увидеть всю глубину сладкой болтовни в современной экономике или, если на то пошло, в несовременной экономике, поскольку пожарный в горящем здании на самом деле много говорит, а иногда и занимается настоятельными уговорами. 121 000 пилотов и бортинженеров самолетов убеждают нас не пристегиваться, пока самолет не подъедет к выходу на посадку и не погаснет табло "Пристегните ремни". Это небольшая часть их работы, но подумайте о том, какие контролирующие функции они часто берут на себя в качестве капитанов, какие "сладкие речи" необходимы для того, чтобы удержать экипаж от сотрудничества, какие катастрофы связаны с культурными различиями при общении с диспетчерской службой. Привычная для Запада прямая речь часто воспринимается на Востоке как невежливость, и есть документально подтвержденные случаи аварий, вызванных брезгливостью к слишком резким высказываниям. 1 491 000 рабочих-строителей не умеют говорить убедительно, разве что в старые добрые времена, когда мимо проходила красивая девушка, как Дил в фильме "Игра в слезы". Но тот, кто действительно работал на такой работе, знает, как необходимо добиваться сотрудничества от товарищей по работе, убеждать начальника, что все в порядке, быть обычным парнем или девушкой. Это сладкие речи. Но оставьте такую работу в стороне.

Из 142 млн. занятых в 2005 г. гражданских лиц представляется разумным отвести 100% времени 1 031 000 адвокатов и судей на убеждение, подготовку к убеждению или роль аудитории для убеждения; то же самое можно сказать о 154 000 специалистов по связям с общественностью и большом количестве "социальных, рекреационных и религиозных работников", таких как консультанты, социальные работники, священники - всего 2 138 000 из них убеждают людей в том, как им жить. Хорошо: до 90 процентов, но много.

Менеджеры и руководители разного рода - самая многочисленная категория, для которой представляется разумным назначить более низкую, но все же высокую цифру, скажем, 75% дохода, полученного от "сладких речей". В свободном обществе работникам нельзя безапелляционно приказывать и бить ногами, если они не реагируют. Их нужно убеждать. Тех, кого Бюро переписи населения США называет "управленческими профессиями", таких как Джордж Халворсон, бывший председатель и генеральный директор Kaiser Permanente, или Дэниел Р. Макклоски, бывший старший менеджер по работе с национальными клиентами Illy Coffee North America, насчитывается 14,7 млн. человек, что составляет 10% рабочей силы. "Руководители первого звена", разбросанные по всем отраслям (строительство, личные услуги, игорный бизнес), которые, как я полагаю, также получают 75% своего дохода за счет убеждения, добавляют еще 5,5 млн. человек. Добавьте еще 380 тыс. личных финансовых консультантов, 150 тыс. редакторов и (всего лишь) 89 тыс. новостных аналитиков, репортеров и корреспондентов - с учетом того, что с 2007 г. в эти цифры не вошли блогеры и другие самозанятые журналисты, борющиеся за внимание своими сладкими речами. Журналисты в большинстве своем считают, что занимаются прямой журналистикой, но не нужно обладать большим риторическим образованием, чтобы понять, что они должны убедительно подбирать факты и интересно излагать их в "сладких" словах. Точно так же огромная категория продавцов (13,4 млн. человек, не считая 3,1 млн. кассиров), хотя и присутствует для предотвращения магазинных краж, вполне обоснованно может быть отнесена к 75-процентным "сладкоежкам". "Платье - это вы, дорогая". Возможно, это даже правда. По моему опыту, обычно так и бывает. С нашей странной подозрительностью к риторике мы преувеличиваем количество лжи, которой занимаются продавцы, во всяком случае, в обществе, которое ценит этичное поведение в таких вопросах.

К 50-процентным убеждателям можно отнести советников и чиновников по кредитам (429 тыс. человек: как и судьи в судах, они являются профессиональной аудиторией для убеждения, говоря "да" или "нет" после того, как выслушали ваши сладкие речи и собрали информацию); специалистов по кадрам, обучению и трудовым отношениям (660 тыс. человек: "Мистер Бэббит, я просто не думаю, что у вас есть будущее в Acme"); писателей и авторов (нас всего 178 тыс. человек, но, опять же, подумайте о десятках тысяч людей, работающих в сфере убеждения. Бэббит, я просто не думаю, что у вас есть большое будущее в Acme"); писатели и авторы (нас всего 178 000, но опять же подумайте о десятках тысяч людей, которые работают над этим в блогах и писательских группах без публикаций, но и без оплаты, учитываемой в национальном доходе); специалисты по урегулированию претензий и расследованиям (303 000); и, большая категория, 8 114 000 специалистов в области образования, обучения и библиотечного дела, таких как преподаватели колледжей (нас всего 1,2 миллиона) и воспитатели детских садов.

Возможно, на убеждение тратится лишь четверть усилий 1 313 000 полицейских и шерифов, детективов и криминалистов, сотрудников исправительных учреждений и частных детективов, хотя те, с кем я общался, называют более высокую цифру. Посмотрите на разницу в убедительности полицейских в Фергюсоне (штат Миссури) в 2014 году.

В здравоохранении, как известно всем, кто там работал, "сладкие речи" очень важны: отстаивать интересы пациента, заставлять его принимать лекарства от давления, мило общаться с другими сотрудниками, общаться со страховыми компаниями и администрацией больниц (некоторые из них включены выше в категорию управленцев). В большой категории "медицинские работники и технические профессии" мы можем исключить из сферы убеждения технические профессии - рентгенологов, техников по ведению медицинской документации и т.д., хотя даже они не могут просто молча работать, если они работают хорошо. Техник у окулиста постоянно говорит вам: "Хорошо, вот так. Поверните голову немного вверх. Хорошо". Милая беседа. Для врачей, стоматологов, медсестер, дефектологов и т.д., которые действительно разговаривают с пациентами и друг с другом - всего 7 600 000 человек, работающих в сфере здравоохранения, - представляется разумным утверждать, что убеждение составляет четверть их экономической стоимости. Проведите мысленный эксперимент: попробуйте представить себе логопеда - профессию, которую я хорошо знаю, - не обладающего никакими навыками убеждения, просто передающего информацию о том, что, скажем, ребенку не нужно стыдиться того, что он заика, в то время как Уинстон Черчилль, Маргарет Драббл и Мэрилин Монро тоже были заиками, и представьте, насколько менее ценной она или он были бы без "сладких речей". 353 000 параюристов и помощников юристов тоже относятся к категории одной четверти. Четверть - это мало.

Только по указанным профессиям, без учета таких, казалось бы, не убеждающих категорий, как разносчики почты или водители автобусов, а также "профессий, связанных с жизнью, физическими и социальными науками" (к которым относятся многие убеждающие экономисты и профессора права), число работников составляет 36 100 000 человек (т.е. число 90% убеждающих умножается на 0,9, 75% - на 0,75, 50% - на 0,5, а четверть убежденных - на 0,25, и все это суммируется). Для 2007 года (к которому я применяю категории 2005 года) это составляет поразительную четверть всех частных работников, получающих доход в США. При взвешивании по долларовым доходам эта цифра была бы еще выше, учитывая большое количество менеджеров и руководителей (около 20 млн. человек из 142 млн. работников). Менеджеры, конечно, высокооплачиваемы по сравнению с теми, кого они убеждают много работать.

Одним словом, четверть наших доходов, приходящаяся на "сладкие речи", - это нижняя граница. Аналогичные расчеты для 1988 и 1992 гг. с использованием несколько иных категорий, имевшихся в те годы, дали схожие результаты.⁸ Удивительно, что с тех пор вес "сладких речей" в экономике, похоже, не сильно вырос - хотя, если отнести работников полиции и здравоохранения к категории 50%, а педагогов - к 75%, как предполагалось в расчетах 1988/1992 годов, то доля работы по убеждению в 2005 году подскочила бы до 28,4% от общего объема. Австралийский экономист Джерри Антиох пересчитал цифры и на 2009 год получил 30 %.⁹

Расчеты можно было бы улучшить за счет большей фактической и экономической детализации. Например, как я уже сказал, можно было бы взвесить работников по зарплате. Предельный продукт убеждения можно было бы рассмотреть более подробно. Профессиональные категории можно было бы разделить. Премия за лучшее убеждение может быть оценена по комиссионным за продажи или продвижение по службе. Одним из способов подкрепления оценок, полученных на основе детальных профессиональных категорий, было бы проведение глубинных интервью, в ходе которых на каждом рабочем месте можно было бы выяснить, что такое "сладкая беседа", а что такое просто информация, принуждение или физическая активность, и проехать в патрульных машинах, слушая и наблюдая. За менеджерами также можно наблюдать. Это то, что сделал Рональд Коуз в 1930-х годах в экономике, чтобы обнаружить транзакционные издержки, и то, что сделал Робин Пенроуз в 1980-х годах в художественной литературе, чтобы обнаружить управленческое обучение.

Принуждение, в отличие от убеждения, в большинстве богатых мест сейчас в некотором смысле менее распространено, чем в тех же местах в XVIII веке. Правда, принуждение при налогообложении гораздо выше - попробуйте убедить налоговую службу сделать для вас специальное исключение. Когда-то принуждали рабов или некоторых слуг в хозяйстве. Однако в былые времена фермер-самоучка или даже батрак - категории, которые вместе взятые описывают, скажем, 1800 самых свободных людей, - не был особо принуждаем или контролируем. Сайлас в стихотворении Фроста "Смерть наемного работника" искусно укладывает сено так, как ему хочется, и "Он пришел, чтобы помочь тебе выкосить луг. / У него есть план. Ты не должен над ним смеяться". Так что не совсем понятно, как изменился долгосрочный баланс принуждения и самостоятельности. Однако даже в современных государственных бюрократиях, финансируемых за счет принуждения к уплате налогов, слащавых речей много, а приказов и принуждения, соответственно, меньше.

В целом же доля "сладких разговоров" в национальном доходе до Великого обогащения была, вероятно, меньше. Чаще всего менеджер не обязательно должен был быть учителем Дэвида Лоджа. Он или она могли быть просто тираном. В качестве примера можно привести командира корабля "Баунти" лейтенанта (еще не капитана) Уильяма Блая, "этого баунтийского ублюдка", как позже назвали его моряки в оправдание своего мятежа. (На самом деле его вина заключалась в потворстве дисциплине и желанию команды задержаться на Таити). Капитан даже торгового судна, а тем более корабля Его Величества, ожидал мгновенного повиновения, необходимого при огибании Горна в шторм. Монашеское правило Бенедикта требовало немедленного послушания, борющегося с гордыней. Профессий, зависящих от сладкой речи, в прежние времена было меньше. В будущем их будет становиться все больше и больше.

Полученный результат можно проверить по другим показателям. Дуглас Норт и Джон Уоллис считали, что 50% американского национального дохода - это транзакционные издержки Коуза, в том числе и затраты на убеждение. Расходы на ведение переговоров и обеспечение исполнения контрактов - определение транзакционных издержек, данное Уоллисом и Нортом, - выросли с четверти национального дохода в 1870 г. до более половины в 1970 г.¹⁰ Эта мера не совсем подходит для данного случая. Их трансакционные издержки включают, например, "защитные службы", такие как полиция и тюрьмы, часть доходов которых (я утверждаю, что три четверти из них остаются после "сладких разговоров") являются "разговорами" только в неуместно расширенном и иногда физически насильственном смысле. Буквальные разговоры - это нечто особенное, в частности, они дешевы, как не дешевы оружие, замки и стены, что делает их аналитически отдельными от остальных транзакционных издержек. Мы говорим: "Достаточно одного слова". Сладкая речь - это тщательно подобранные, но в значительной степени не требующие затрат возможностей слова убеждения, и четверть нашего дохода приходится именно на нее.

То же самое можно сказать и о другой стороне национальных счетов - продуктовой. Более "разговорчивая" часть производства составляет значительную долю от общего объема, и в значительной степени это убеждение, а не информация или команда. Из американского внутреннего продукта, составившего в 2004 году 11 734 млрд. долл., можно отсортировать категории добавленной стоимости на уровне примерно пятидесяти отраслей, примерно прикинув, какой процент "сладких речей" приходится на каждую из них: 80% на "управление компаниями", 20% на "аренду и лизинг недвижимости", 40% на "искусство и развлечения", - и получить примерно 17% от общего объема. Эта цифра, грубо говоря, совпадает с доходной частью. В общем, убеждение - дело серьезное.¹¹

Не все из половины американских работников, относящихся к категории "белых воротничков", зарабатывают на жизнь "сладкими речами", но многие это делают, и все больше по мере того, как офисная работа становится менее физической. Офисная работа в эпоху обработки текстов далеко ушла от физического набора, заполнения и копирования текстов, выполняемых женщинами, не говоря уже о более раннем переходе от Бартлби-подьячего или Боба Крэтчита на высоком табурете. Так же, кстати, как и многие рабочие профессии, включающие в себя "сладкие речи", например, кладовщики, убеждающие друг друга в том, что груз должен быть именно таким, как надо, так и "розовые воротнички", например, официантки, которые целый день имеют дело с говорящими людьми. Дебра Гинзберг в своих мемуарах "Ожидание: The True Confessions of a Waitress" (2000) показывает, что первая минута общения с клиентами - это небольшое сценическое представление, которое и определяет размер чаевых. Это не "просто" разговор. Значительная часть таких собеседников - убеждающие. Секретарша, протаскивающая документ через бюрократическую систему компании, часто вынуждена прибегать к "сладким" речам и завуалированным угрозам. Если она не может использовать сладкие или не очень сладкие речи, чтобы склонить на свою сторону официальные институты бюрократии, то она не справляется со своей работой. Бюрократы и профессионалы, составляющие большинство "белых воротничков", сами не являются торговцами, но они занимаются купеческим бизнесом убеждения внутри и вне своих компаний.

Тщательный опрос семи тысяч работников в США, проведенный Дэниелом Пинком, подтверждает этот результат, о чем сообщается в книге "Продавать - это по-человечески: удивительная правда о перемещении других" (2012). "По целому ряду профессий, - пишет он, - мы уделяем примерно 24 минуты из каждого часа на то, чтобы увлечь других" в непродажных сладких беседах, то есть без покупки.¹² Он спросил: "Какой процент вашей работы связан с убеждением или уговариванием людей отказаться от чего-то, что они ценят, в пользу чего-то, что есть у вас?" и получил ответ - 41%. "Способность продавать - это не какая-то неестественная адаптация к безжалостному миру коммерции. . . . Продавать - это фундаментально человеческая способность."¹³ Люди всегда принимали решения о том, куда отправиться дальше на охоту и собирательство или в какой порт везти наполненные оливковым маслом амфоры. Не всегда эти решения принимаются тираном в централизованной бюрократии, не желающим прислушиваться к советам, например, университетским проректором или военным генералом. В свободных обществах, будь то в нашем далеком прошлом, когда мы были охотниками-собирателями до появления сельского хозяйства, или в нашем настоящем, когда мы занимаемся производством и оказанием услуг, правят сладкие речи.

*

Экономисты должны перестать игнорировать "сладкую болтовню", потому что она велика, и потому что она будет расти, и потому что она радикально отличается от производства обуви и кораблей. Заработок на изготовлении обуви и кораблей "вручную" (буквально "мануфактура") исчезает в автоматизации с помощью компьютеров и производстве с помощью роботов, подобно тому, как выращивание пищи и волокна вручную исчезает в генно-измененных культурах и комбайнах с кондиционированными кабинами. В 1840 году 68% рабочей силы в США было занято в сельском хозяйстве, в 1900 году - еще 40%, а сейчас - менее 2%. В 1950 году доля американской рабочей силы в обрабатывающей промышленности составляла 36%, и с тех пор, в условиях механизации, она постоянно снижается. Сейчас она составляет 20% - такова была доля сельского хозяйства в 1940 г., до того как дизельные тракторы и гибридные культуры получили широкое распространение. В ранних фильмах о заводах Форда поражают толпы людей у конвейера, которых заменили сначала электроинструменты, а затем роботы.

Я уже говорил о том, что неоднократная тревога против роботов глупа, поскольку роботы - это всего лишь механические рабы для нашего блага. По словам Мэтта Ридли, "мы можем построить цивилизацию, в которой каждый живет жизнью Короля-Солнца, потому что каждый обслуживается (и служит) тысячей слуг, каждый из которых усиливается необычайным количеством неодушевленной энергии и каждый из которых также живет как Король-Солнце."¹⁴ Лучше. Когда товары (особенно) и многие услуги перестанут нуждаться в работниках (вспомните безумные телефонные деревья, лишившие работы операторов-людей), останемся ли мы все без работы? Конечно, нет. Если бы теория технологической безработицы, которую исповедует обыватель (и, как я заметил, некоторые экономисты, участвовавшие в исследовании), была верна, почти все мы были бы безработными. Легко четыре пятых профессий 1850 года уже не существует - стирать белье вручную на реке или лазить по такелажу, как это делал его отец, - или их радикально меньше и они радикально более продуктивны - домашняя прислуга с пылесосами (которые "не влезают в углы. / С таким же успехом можно бросить") или бригадиры, понимаемые как погонщики повозок, запряженных животными. И все же мы не четыре пятых безработных.

Однако, в отличие от старых профессий, ликвидируемых с появлением новых инструментов, доля "сладкой речи" в экономике не уменьшается, в какой бы технологической форме она ни проявлялась. В будущем мы останемся в основном на "сладких" профессиях. Вопрос о том, что нужно делать, будет становиться все более и более масштабным по мере того, как реальная деятельность будет исчезать из нашей жизни. Решение вопроса о том, что делать, в конечном счете, не может быть механизировано - мечты о социальной инженерии говорят об обратном, - поскольку спор о том, что делать, никогда не прекращается. Если одна сторона получает преимущество за счет нового средства убеждения, другая осознает проблему и сама берет это средство на вооружение. Посмотрите на технологии избрания президента в США, которые без конца совершенствуются. Хорошо. Мы принимаем решение о высоте дорожных коронок, чтобы обеспечить надлежащий дренаж дорог в дождливой Шотландии. Затем мы должны решить, нужны ли такие же короны в Саудовской Аравии. Затем нам нужно изменить мнение людей о том, сколько дорог нужно строить. Затем нужно убедить их принять ценообразование на дорогах. И так далее. В нашей работе будет все больше и больше решений, убеждения других в их правильности, изменения сознания и все меньше и меньше ручной реализации. Причина, по которой многие умные экономисты опасаются технологической безработицы, заключается в том, что они не включают убеждение в национальный продукт. Но экономика это делает.

Глава 52. И его риторика может быстро меняться

Что из этого? Это:

В трилогии Фернана Броделя "Материальная цивилизация, экономика и капитализм, XVe-XVIIIe век" (1967-1979 гг.) утверждалось, что богатые люди раздражающе богаты и склонны к монополизму, а культурные привычки часто сохраняются и обычно имеют значение. Все это верно. В чем мы с ним расходимся, так это в том, что я считаю, что богатым приходится конкурировать, когда идеи убеждают, и что культурные привычки иногда, и по той же причине, оказываются податливыми.

Сладострастие, которое в древности называлось риторикой, - это часть культуры. Но это поверхностная часть. "Поверхностная" здесь не означает "глупая", "неважная" или "та, которую ведут эти идиотские противники моих идей". Это также не неизменный фон, который мы можем оставить в стороне от истории перемен. Анализ человеческой природы, унаследованной от воображаемых африканских саванн, или английского характера, унаследованного от воображаемых англосаксонских свобод, не объясняет, почему мужчины насилуют или почему в Англии больше грузов. Риторика сексуального доминирования мужчин над женщинами ("Но она же сама этого хочет"; "Я мужчина, и женщины созданы для моих похотей") или риторика деловой цивилизации ("То правительство лучше, которое меньше всего управляет") объясняют подобные вещи, и обе эти риторики могут меняться и меняются. Нелегко и нечасто. Но иногда удивительно быстро.

Приписывание более глубокой культуре или личности поведения, которое на самом деле является следствием нынешней риторики или обстоятельств, социальные психологи называют "фундаментальной ошибкой атрибуции"¹. Кажущиеся глубокими и постоянными различия в культурных диспозициях, которым мы приписываем влияние на поведение, могут исчезнуть через поколение или два. Внуки иммигрантов-хмонгов в США по многим своим ценностным установкам лишь незначительно отличаются от внуков британских иммигрантов. (Если вас это не убеждает, добавьте к слову "внуки" слово "великие" или еще одно "великие"). То, что сохраняется, развивается и в конце концов оказывает на нас влияние, - это устные этические оценки, то есть риторика, через изложение на коленях матери, через истории, рассказанные в высокой и низкой литературе, или через газетные слухи и болтовню в Интернете - климат мнений и партийной политики, новый в Англии 1690-х годов, например.² В своих разговорах мы наделяли ценностью других, себя и трансцендентное. Такие разговоры менялись.

Рассмотрим, например, высокую риторическую оценку благоразумия, надежды и мужества в американской цивилизации. Она сохраняет веру в произносимую идентичность неукорененности. Арьо Кламер однажды назвал Америку "караванным" обществом, в отличие от "цитадельного" общества Европы. Караван - это миф об американском фронтире или голливудский роуд-муви, выражение американской народной религии, согласно которой "ты можешь быть кем угодно". Он за несколько поколений уничтожил североевропейскую этику воздержанности и эгалитарной справедливости (см. Гаррисона Кейлора) или восточноазиатскую этику благоразумия и семейной верности (см. Эми Тан).

До 1991 г. многие говорили, что Индия никогда не будет развиваться экономически, что индуистская культура безнадежно потусторонняя и всегда будет враждебно относиться к улучшениям. Правда, некоторые мудрые головы, например профессор английской литературы Нирад Чаудхури, с этим не соглашались. В 1959 году Чаудхури заметил, что христианская Англия в своей молитве о хлебе насущном в действительности менее ориентирована на прибыль, чем индуистская молитва к богине-матери Дурге: "Дай мне долголетие, славу, удачу, о Богиня, дай мне сыновей, богатство и все желаемое".³ Гурчаран Дас отмечает, что вторая стадия достойной индуистской жизни - это жизнь домохозяина. "Тексты дхармы признают ценность второй ступени, которая была необходимой материальной основой цивилизации"⁴ Среди последовательных целей процветающей жизни в индуизме есть "вторая цель... артха, "материальное благополучие", что вполне логично, ибо как можно быть счастливым в условиях крайних лишений?"⁵ Как же так?

Но большинство социологов, глядя на Священную Индию, видели лишь порочные круги бедности. В течение сорока лет после обретения независимости риторика социализма Ганди и Лондонской школы экономики удерживала "индусские темпы роста" на уровне 3,2% в год, что означало жалкий 1% в год на человека по мере роста населения. Неру с удовлетворением писал в 1962 г., что "Запад также приносит противоядие от пороков жестокой цивилизации - принцип социализма. . . . Это не так уж отличается от старой браминской идеи служения"⁶ Однако в конце концов антикоммерческая риторика, заимствованная у европейцев 1930-х годов, и "старая браминская идея служения" угасли. В Индии укоренилась риторика извлечения прибыли и совершенствования, которая частично разрушила "Лицензионный радж"⁷ Треть миллиона индийцев подписываются на основанный в 1992 г. двухнедельный индийский журнал "Бизнес сегодня", в котором публикуются статьи, восхваляющие предпринимательство. И вот после прихода к власти в 1991 г. либеральных экономистов Индия начала наращивать производство товаров и услуг темпами, шокирующе высокими по сравнению с временами пятилетних планов, коррумпированного регулирования и социалистических правительств, возглавляемых учениками Гарольда Ласки. К 2008 году национальный доход Индии рос на 7 процентов в год на человека (7,6 в 2005 и 2006 годах). Коэффициент рождаемости снизился, как это бывает, когда люди становятся более обеспеченными.

После 1991 года и либеральных союзников Сингха многое в культуре не изменилось и, вероятно, не изменится в будущем. Экономический рост, как уже давно показали японцы, не означает, что нужно становиться идентичным европейцам. В отличие от англичан, индийцы в 2030 году, вероятно, все еще будут делать подношения Лакшми и сыну Гаури, как они делали это в 1947 и 1991 годах. В отличие от немцев, они по-прежнему будут играть в крикет, причем довольно хорошо. А в 2050 году, спустя всего два поколения, при тех темпах роста, которые были возможны для экономик, начавших жить по "буржуазному сценарию", средний доход вырастет в 16 раз по сравнению с 2008 годом. Этот уровень будет намного выше, чем в США в 2003 году. Даже к 2050 году индийцы во многом в своих разговорах и действиях не будут испытывать ни малейшего соблазна стать похожими на чикагцев или парижан, так же как когда-то очень бедные южные итальянцы переняли американский стиль вождения или британский стиль питания, хотя по международным меркам они уже богаты. Итальянцы даже Меццоджорно отчасти переняли северо-западноевропейскую риторику в отношении экономики, как сейчас в значительной степени индейцы. Они вошли в современный мир и в современное слово буржуазной цивилизации, и стали от этого лучше, как в материальном, так и в духовном плане.

Что изменилось в Европе, а затем и во всем мире, так это риторика о торговле, производстве и улучшении жизни - то есть разговоры о заработке среди влиятельных людей, таких как Дефо, Вольтер, Монтескье, Юм, Тюрго, Франклин, Смит, Пейн, Уилкс, Кондорсе, Питт, Сиейс, Наполеон, Годвин, Гумбольдт, Вольстонкрафт, Бастиат, Мартино, Милль, Манцони, Маколей, Пил и Эмерсон. А затем так стали говорить почти все, за исключением первоначально небольшой группы антибуржуазных клерикалов, набиравших силу после 1848 г., таких как Карлайл, Лист, Кэри, Флобер, Рёскин, Маркс и Торо. Буржуазная речь оспаривалась главным образом апелляцией к традиционным ценностям, аристократическим или религиозным ("старая браминская идея служения"), которые трансформировались в утопические представления о национализме, социализме, фашизме и радикальном экологизме.

До великих перемен, произошедших около 1700 г., в Европе было мало идеологии, направленной на улучшение жизни, и много против всего страшно буржуазного. Книга Кастильоне "Il Libro del Cortegiano" ("Книга придворного") была написана в 1508-1516 гг. о воображаемом разговоре при дворе Гвидобальдо и Франческо Марии, герцогов Урбино, сливок ренессансных князей. В 1528 г. в Венеции вышло первое издание на итальянском языке тиражом 1031 экземпляр, а в последующие десятилетия она была переведена на все основные европейские языки в двадцати разных городах и стала одной из самых популярных книг эпохи. В ней восхваляются самые лучшие дамы и кавалеры, к которым категорически не причисляется буржуазия. Дамы, использующие слишком много косметики, "подобны хитрым торговцам, которые выставляют свои ткани в темном месте". Истинного джентльмена побуждает слава к опасным ратным подвигам, "а тот, кто движим корыстью или другими мотивами... достоин называться не джентльменом, а самым подлым купцом" [vilissimo mercante]. Один из джентльменов в воображаемом разговоре изображен отклоняющим похвалу - его хвалитель, скромно протестует он, предлагая поверхностно правдоподобную похвалу такому несовершенному человеку, как данный джентльмен, подобен "некоторым купцам... которые кладут фальшивую монету среди многих хороших"⁸.

Но на самом деле буржуазия в книге практически не фигурирует, хотя на ее деятельности держалось все великолепие итальянского Возрождения. Без прихода после 1700 г. буржуазной цивилизации, отличной от той, которую рекомендовали кастильонские дворяне, живущие при дворе за счет налогов и ренты от торгового общества, которое они презирали, прибыль от коммерческих изобретений даже в Северной Италии продолжала считаться неблагородной, а совершенствование - бесславным. Давайте, конечно, внедрять инновации для благородной войны. Но не печатать ткани и не строить для их печати двигатели, работающие на падающей воде - это низменные заботы простого буржуа. Покупать дешево и продавать дорого по-прежнему считалось подозрительным. Институционализированное воровство в виде ренты и налогов и благородно сдерживаемое улучшение в войне продолжали считаться благородными и аристократическими, так же как милостыня и десятина - святыми.

Один мудрый экономист, не совсем согласный с моим восхвалением буржуазных добродетелей, сказал в 1991 г., что из изучения "поверхностных явлений: дискурса, аргументов, риторики, исторически и аналитически рассмотренных" следует вывод, что "дискурс формируется не столько фундаментальными чертами личности [темп Вебера и Ландеса], сколько просто императивами аргументации, почти независимо от желаний, характера или убеждений участников"⁹."Современное улучшение" - это не рост жадности или "правильно понятого собственного интереса", или какой-то другой фундаментальной черты личности или глубинной культурной характеристики. Они не "возникли". Человеческая природа не изменилась (сильно) после 1700 года.

Что изменилось, так это сформулированные представления об экономике - разговоры и идеи об источниках богатства, об экономических играх с положительной и нулевой суммой, о прогрессе и изобретениях, о сладких речах в их поддержку и, прежде всего, о том, какое призвание в той или иной профессии достойно восхищения. Профессор английского языка Майкл Маккин в 1987 г. хорошо сформулировал эту мысль: "Капиталистическая идеология влечет за собой, что самое главное, приписывание капиталистической деятельности ценности: минимально - как ценности для целей, превосходящих ее саму, как ценности добродетели; возможно, как ценности самой по себе; наконец, даже как ценности, создающей ценность."Последняя фраза - "создающий стоимость" - означает, по его мнению, поощрение ценностей, т.е. добродетелей, а не прибыль от обмена в понимании экономиста (хотя, я полагаю, и не исключая ее). Маккин показывает, что в 1600-1740 годах (период, к которому он относит зарождение английского романа) наблюдался рост такого ценностного улучшения.¹¹¹

Большие изменения произошли в том, что Карл Поппер назвал третьим миром, который находится выше материальных признаков (первый мир) и психологических признаков (второй мир), на уровне записанных, озвученных, растиражированных идей относительно материальных и психологических и культурных признаков. А значит, рождались и свежие версии нижних миров - Первого и Второго. Опасность, учитывая силу идей, состоит в том, что они могут быть уничтожены утопической или реакционной риторикой левых или правых - и очень быстро, особенно когда они подкреплены оружием. Истинно верующих, вооруженных оружием, можно склонить к очень мерзкому энтузиазму, как, например, "Сияющий путь" в Перу, возглавляемый профессором философии, или "красные кхмеры" в Камбодже, стремящиеся возродить средневековую славу Кхмерской империи. Либеральные представления об экономике были уничтожены в 1914, 1917 и 1933 годах на местном уровне. Они могут быть убиты снова, глобально. Не будем.

Другой мудрый экономист, которому мои взгляды, возможно, тоже не совсем пришлись по вкусу, сказал в 1936 г., что "идеи экономистов и политических философов, как правильные, так и неправильные, обладают большей силой, чем принято считать. . . . Я уверен, что сила корыстных интересов сильно преувеличена по сравнению с постепенным проникновением идей".¹² Так и здесь.

Глава 53. Это не было глубоким культурным изменением

Промышленная революция, Великое обогащение и современный мир возникли не в результате научной революции, империалистических авантюр, эксплуатации периферии, повышения нормы сбережений, введения прав собственности, усиления капиталистического духа, первоначального накопления капитала, повышения рождаемости одаренных людей, роста мануфактуры по сравнению с коммерческой деятельностью или любой другой преимущественно материалистической техники, любимой экономистами и расчетчиками налево и направо. Машины были не нужны. Для каждой из них, как утверждал еще Александр Гершенкрон, были свои заменители.¹

Возьмем науку, которую Мокир ставит во главу угла. Достижения науки, имеющие отношение к технологиям, а значит, и к экономической деятельности, были скромными примерно до 1900 г., стали оказывать влияние на значительные масштабы экономики только после Второй мировой войны и не меняли судьбу человека примерно до настоящего времени. Говорить так - значит не нападать на физическую и биологическую науку, а заниматься трезвой экономической наукой. В любом случае наиболее убедительным аргументом Мокира является не "наука в действии", а "вера в науку". Его аргументация на уровне идеологий согласуется с моей, поскольку первые успехи высокой науки, смягчение веры в деятельного Бога (то есть провиденциализма) и, особенно, новая вера в равенство прав действительно заставили людей взять себя в руки. Слово "вера", действительно однокоренное с "любовью", означает в религии до естественной теологии не пропозициональную веру, скажем, в F = ma, как отмечала Карен Армстронг, а скорее верность образу жизни, следование тому, как поступил бы Иисус, например, или 613 законам ортодоксального иудаизма.

Мокир делает ставку на бэконианство, страстную, квазирелигиозную веру в то, что новый день наступит благодаря науке, чьи претензии на практические плоды он, как экономист, признает, были неправдоподобны до недавнего времени, и особенно, вопреки мракобесам, сейчас. Он прав в том, что сама идея науки имела значение. Фрэнсис Бэкон, по мнению Мокира, был Иоанном Крестителем для различных мессий науки, прежде всего Ньютона. Но мессии, и даже Ньютон, совершали мало практических чудес до позднего времени - например, когда в 1960-х годах мы хотели проложить путь на Луну. Более ранние, технологически значимые чудеса происходили на более низком уровне среди рядовых религиоведов либерального общества, а значит, и освобожденной технологии. Буржуазная переоценка освободила и возвысила простых людей, сделав их лучше. Эгалитарный либерализм, направленный против Великой Цепи Бытия, столь характерный для Голландии, Великобритании и, прежде всего, США, стимулировал технологию больше, чем элитарную науку. Типична методичная увлеченность такого деятеля, как Джон Харрисон, плотник из Линкольншира, который делал одни отличные часы за другими, пока не создал морской хронометр. Так же, как и ученик свечного мастера Франклин. Веджвуд - ученик гончара. Эдисон - железнодорожный телеграфист.

То есть вера (то есть лояльность) в науку, прогресс, равенство, свободу личности, социальное достоинство, возможность выбора - все это было едино. Вера в новый день была особенно сильна в США, что соответствовало странной американской теологии постмилленаризма. Но движущей силой является вера, а не реальные скромные достижения высокой науки в небесной механике или даже в нескольких земных электрических и химических экспериментах. В любом случае, без "либерального плана равенства", как выразился Смит, элитарная наука не расцвела бы сама по себе и, следовательно, никогда не стала бы иметь значения для экономики, как это, безусловно, произошло в долгосрочной перспективе. Она была бы раздавлена монополиями, особыми интересами, протекционизмом, меркантилизмом, луддизмом, отказом от образования и местными жалобами на далекую конкуренцию, как, например, была раздавлена экономика Ирландии, которой после 1707 г. было запрещено пользоваться преимуществами Акта об унии, как Шотландии, и как семьдесят лет спустя американские колонисты, с меньшей справедливостью, чем ирландцы, заявили, что их раздавили экономически.²

Удивительно, но то, что на первый взгляд кажется самым необычным - слова, метафоры, нарративы, - оказалось самым необходимым. В первой промышленной революции не было замены буржуазному говору. Другое дело, что последователи после первой революции. Сталин, используя методы, заимствованные у буржуазных обществ, мог жестко пресекать буржуазные разговоры и при этом делать много стали. Однако в 1700 г. отсутствие в Британии нового достоинства для купцов и изобретателей привело бы к подавлению предпринимательства, как оно всегда подавлялось раньше. Правительства, как и всегда, блокировали бы изобретения de novo или повторное использование старых технологий, защищая корыстные интересы. Одаренные люди, как всегда, предпочли бы карьеру солдата, священника или придворного. Увлечение научными исследованиями, охватившее Британию в начале XVIII века, так и осталось бы в салоне и не перешло бы на мельницу. Во Франции и Италии именно так и произошло - и продолжало бы происходить, если бы не стимул в виде голландского, а затем и британского примера.

Разговор имел значение, независимо от того, был ли эффект от него. В XVIII веке мужская и женская аудитория, охотно читавшая Ханну Мор и Уильяма Каупера, создавала ценности среднего класса на основе гимнов, романов и книг по этике, "расширяя грамотную публику, ищущую не только развлечений, но и наставлений".³ Аналогичным образом, эссе аббата Сейеса "Что такое третье сословие? (1789 г.) оказало длительное влияние на французскую политику. В книге "Риторика буржуазной революции" (1994) историк интеллектуальной мысли Уильям Сьюэлл утверждает, что "литературные приемы, характерные для риторики социальной революции Сейеса, быстро стали стандартными элементами революционного риторического лексикона. Его язык, можно сказать, оказал ... длительное и сильное влияние на французскую политическую культуру"⁴ Как сказал Токвиль в 1856 г., "наши литераторы не просто передали свои революционные идеи французской нации; они также сформировали национальный темперамент и взгляды на жизнь. В долгом процессе приведения сознания людей в соответствие с их идеалами их задача была тем легче, что французы не имели никакой подготовки в области политики, и поэтому у них было чистое поле для деятельности.Даже в североамериканских британских колониях от Вермонта до Джорджии и в новой нации, образовавшейся из них, - в местах, где местные жители были достаточно подготовлены в области политики, - риторика американской Декларации независимости, или Геттисбергского обращения, или речи о четырех свободах, или речи "У меня есть мечта" оказала неизгладимое влияние на формирование сознания людей.⁶ Слово - это главное.

Современность возникла, повторюсь, не на основе глубоких психосоциальных изменений, о которых говорил Макс Вебер в 1904-1905 годах. Доказательством Вебера были разговоры людей. Он полагал, что проникает вглубь, в самую суть их психосоциального бытия. Однако не протестантская этика, не изменение корыстных желаний, не подъем национального чувства, не "революция трудолюбия", не новая экспериментальная установка и не другие изменения в глубинном поведении людей как индивидов положили начало новой жизни, проверенной торговлей. Все это не было мелочами и, безусловно, являлось цветущими ветвями новой буржуазной цивилизации. Однако это были ветви, а не корень. Люди всегда были гордыми, трудолюбивыми, жадными и любопытными, если того требовали обстоятельства. С самого начала, например, жадность была грехом, а благоразумная корысть - добродетелью. В этом нет ничего раннесовременного. Что касается гордости национализма, то итальянские города XIII века или, тем более, итальянские приходы до вчерашнего дня проявляли национализм - итальянцы до сих пор называют местный вариант campanilismo, от campanile, церковной колокольни, с которой район берет свои суточные ритмы - который мог бы вызвать гордость у патриотичного француза 1914 года.

И все же инстинкт Вебера серьезно отнестись к религиозной доктрине при объяснении перемен заслуживает уважения, хотя и не совсем в форме его триумфального отношения к реформированному протестантизму. От его первоначального представления о том, что кальвинисты отличались особой предприимчивостью, остались лишь фрагменты. В 1995 году Жак Делакруа привел несколько наиболее ярких контрпримеров: "Богатство Амстердама было сосредоточено в католических семьях; экономически развитая немецкая Рейнская область в большей степени католическая, чем протестантская; полностью католическая Бельгия была второй страной, которая провела индустриализацию"⁷ Можно было бы упомянуть и более ранние свидетельства капиталистической активности в католических Венеции, Флоренции, Барселоне, Лиссабоне - если только не придерживаться ошибочного мнения (не Вебера, следует подчеркнуть), что никакой "капитализм" не мог существовать до 1600 года. А в первые пару столетий существования священства всех верующих Швеция, Пруссия и Шотландия, ярые протестанты, не проявляли признаков экономического динамизма.⁸

Вебер был прав, утверждая, однако, что культурам, обществам и экономикам необходим одухотворяющий дух, Geist, искренняя риторика о трансцендентном, и что такая риторика имеет значение для экономических показателей.⁹ Веберовское слово Geist в немецком языке менее благовонное, чем его английский перевод "дух". Однако Geist улучшения не был глубоким. Он был поверхностным и проявлялся в том, как люди говорили. Такую риторику можно изменить, и часто так и происходит. Например, консерваторы в США в 1980-х и 1990-х годах атаковали материнскую метафору Нового курса и Великого общества, заменив ее отцовской метафорой дисциплины.¹⁰ В Китае разговоры (и, надо признать, полицейские действия) коммунистической партии вплоть до 1978 года пресекали все хорошие экономические улучшения в пользу коллективных хозяйств. После этого режим постепенно разрешил улучшения, и теперь Китай гудит от разговоров о той или иной возможности превратить юань в юань. Аналогичным образом поступила Индия. Иногда, как в районе Северного моря с 1517 по 1719 г., риторика может меняться даже после того, как она на тысячелетия застыла в аристократических и религиозных рамках антибуржуазных разговоров. Риторика-как-причина лишена очаровательной романтической глубины и проникновенности. Но она более обнадеживающая, менее расистская, менее националистическая, менее детерминистская.

Рассмотрим историю двадцатого века в Великобритании и США. Посмотрите, как быстро при Мак-Кинли, Тедди Рузвельте, а затем Вудро Вильсоне ранее изоляционистские Соединенные Штаты стали играть большую роль в мире, к отвращению таких критиков либертарианства, как Г.Л. Менкен и Роберт Хиггс.¹¹ Посмотрите, как быстро изменилась риторика политики рабочего класса в Великобритании между выборами 1918 и 1922 годов, разгромив великую либеральную партию. Посмотрите, как быстро изменилась риторика свободы слова в Соединенных Штатах после 1919 г. благодаря особым мнениям Холмса и Брандейса.¹² Посмотрите, как изменили ход разговора законодательные запреты в Великобритании на объявления о работе или жилье с пометкой "только для европейцев", ставшие обычным явлением в 1960-х годах. (В 1991 г. подобная риторика все еще допускалась в Германии: в одном из пабов Франкфурта на двери висело объявление "Kein Zutritt für Hunde und Türken": "Собакам и туркам вход воспрещен"¹³) Посмотрите, как быстро изменился американский апартеид под давлением "всадников свободы" и Закона об избирательных правах. Расистские разговоры и расистское поведение, конечно, не исчезли в одночасье ни в одной из стран. Но расистские разговоры уже не могли претендовать на достоинство закона и обычая, а само поведение было в бегах. Свидетель тому - Барак Обама.

Посмотрите, как быстро трудоустройство замужних женщин стало обычным делом. Симона де Бовуар, Бетти Фридан и другие риторы феминизма имели значение.¹⁴ Посмотрите, как быстро при новых лейбористах вышел из употребления националистический пункт IV британской лейбористской партии. Тони Блэр и его риторика реализма имели значение. Посмотрите, как изменилось отношение американцев и европейцев к ГЛБТ и их бракам. Безусловно, можно обоснованно утверждать, что некоторые из них имеют материальные причины. Но риторика тоже имеет значение и подвержена поразительно быстрым изменениям.

Историк Дэвид Лэндес в 1999 г. утверждал, что "если мы чему-то и научимся в истории экономического развития, так это тому, что все зависит от культуры. (Здесь Макс Вебер был прав)"¹⁵ Он ошибается, если под "культурой" здесь понимаются, как и предполагал Ландес, исторически глубокие национальные особенности. Вместо этого мы узнаем, что все решает поверхностная риторика, которая потенциально может быть изменена в любом поколении, которое пожелает это сделать. В конце концов, Испания была одной из первых европейских стран, разрешивших однополые браки. Это, повторяю, более радостный вывод, чем то, что вина за то, что мы - недочеловеки, лежит не на нашей нынешней речи, а на наших древних звездах, или расе, или классе, или национальности. Политэкономист Жерар Ролан доказывает, что идеология сохраняется долгое время, как, например, любовь России к царям и тайной полиции.¹⁶ Но он согласится, что доказательства неоднозначны. Как отмечали в 2007 г. экономисты Уильям Баумол, Роберт Литан и Карл Шрамм, "существует слишком много примеров того, как страны перевернули свою экономику за относительно короткий период времени, за поколение или меньше [Корея, Сингапур, Таиланд, Ирландия, Испания]. . . . Эти успехи невозможно соотнести с мнением "культура - это все"". То же самое можно сказать и о странах, перевернувших свою политику за короткий период времени, при незначительных изменениях в глубинной культуре, таких как побежденная Германия, лишенная франкизма Испания, освобожденная от России Польша, обогатившийся Тайвань. Казалось бы, культура не имеет особого значения - если, конечно, под "культурой" не понимать "риторику, которую люди в настоящее время считают убедительной". В этом случае - да, верно.

Аргумент здесь состоит в том, что вопреки представлению о сущностях, вытекающему из романтической теории личности, и вопреки другой стороне романтической медали - представлению о заранее известных предпочтениях, вытекающему из утилитаристской теории принятия решений без риторической рефлексии, - то, что мы делаем, в значительной степени определяется тем, как мы говорим с другими и с собой. По словам французского политического теоретика Бернара Манена, "свободный индивид - это не тот, кто уже абсолютно знает, чего он хочет, а тот, кто имеет неполные предпочтения и пытается путем внутренних размышлений и диалога с другими точно определить, чего он хочет". Манен отмечает, что еще до "Письма", в 1755 г., Руссо смешал романтическую и утилитарную враждебность такой демократической риторике в неприятный и влиятельный коктейль, который как раз отрицал размышления и риторику. Просто голосуйте. Или, лучше, пусть партия определит общую волю без голосования.

Глава 54. Да, именно идеи, а не интересы или институты, внезапно изменились в Северо-Западной Европе

Более благоприятные идеологические условия для восприятия - люди, которым господствующая в обществе риторика и ее законные и обычные результаты позволяли экспериментировать, пробовать и, особенно, открыто говорить друг с другом о своих экспериментах и их результатах, а не прятать их в посмертно расшифрованных зеркальных письмах из страха теологического и политического неодобрения - ожидали изменения условий разговора.¹ Они ожидали после 1700 года, как сказал бы Мокир, промышленного Просвещения: "Экономические изменения во все периоды зависят, как считает большинство экономистов, от того, во что верят люди"². Или, точнее, как он же писал: "Интеллектуальные инновации могли происходить только в таких толерантных обществах, в которых иногда возмутительные идеи, предлагаемые весьма эксцентричными мужчинами [и женщинами, неважно], не влекли за собой жестокой реакции против "ереси" и "отступничества".Или, как я бы сказал, выражая ту же мысль политически и риторически, они ожидали в Голландской республике после 1600 г., или в Англии после 1688 г., или в Новой Англии после 1697 г., или в Шотландии после 1707 г., или во Франции после 1789 г. тех изменений в характере разговора северо-западной Европы, которые привели в движение французское и шотландское Просвещение наряду с другими чудесами, такими как наука, масонство, газеты, концерты, экономическое и политическое достоинство простых людей.⁴ Перемены не сразу привели к созданию совершенно открытых обществ. Но по более ранним меркам, таким как политико-религиозные бойни в тюдоровско-стюартовской Англии, или поздневалуанской Франции, или немецких землях 1618-1648 годов, они были весьма неплохими.

К XIX веку возникшие в результате этого горстки открытых и либеральных обществ, увы, не встретили всеобщего одобрения, например, со стороны иерархии Римской церкви. В 1864 г. папа Пий IX в № 80 "Силлабуса ошибок" осудил абсурдное утверждение о том, что "римский понтифик может и должен примириться и примириться с прогрессом, либерализмом и современной цивилизацией". Однако уже при папе, как показывает сам Ашис Бласт, идеи изменили многие экономики. Беттерократия стала обычным явлением. К концу XIX века даже папы стали отдавать предпочтение "капитализму" перед, по крайней мере, социализмом. Социальная жизнь без частной собственности невозможна, утверждали они, во всяком случае, в больших группах. Так говорил папа Лев XIII в 1891 г. в "Rerum Novarum", его слова повторили Пий XI в 1931 г., Иоанн XXIII в 1961 и 1963 г., Павел VI в 1967 и 1971 г., Иоанн Павел II в 1981 и 1991 г.⁵ Эти люди не были либералами XIX в., тем более, как объясняет Майкл Новак, они не были, в грубом континентальном смысле, "старыми либералами" из сатирической поэмы Яна Грессхофа. Но они прославляли частную собственность, когда она использовалась по отношению к душе и обществу.

Однако два шага вперед, один шаг назад. Я уже отмечал, что в 2013 году Папа Римский Франциск I вернулся, как и многие искренние христиане, и среди них многие Папы, к средневековой теории общества с нулевой суммой, спустя два века после того, как экономика и ее идеология создали прогресс, либерализм, положительную сумму и современную цивилизацию. Как отметил либертарианский экономист Питер Бауэр в отношении "Populorum Progressio" (1967) и "Octogesima Adveniens" (1971) Павла VI:

Дух этих документов противоречит самым прочным и лучшим элементам католической традиции. Более того, они даже нехристианские. Их утопическая, хилиастическая идеология в сочетании с чрезмерной озабоченностью экономическими различиями представляет собой сплав идей милленарианских сект, экстравагантных претензий первых американских сторонников внешней помощи и мессианской составляющей марксизма-ленинизма.⁶

Интеллектуальный историк Софус Рейнерт утверждает, что переводы "Эссе о состоянии Англии" Джона Кэри 1695 г. на французский, итальянский и немецкий языки создали аргументы против свободной торговли, которые Рейнерт одобряет в стиле бизнес-школ (Рейнерт преподает в Гарвардской школе бизнеса). В бизнес-школах, которые, естественно, сосредоточены на судьбе отдельной фирмы, учат, что "конкурентоспособность" - это все. Из этого, по их мнению, следует, что выбирать победителей должны правительства, а не ценовые сигналы мировой экономики. Экономистам из бизнес-школ трудно убедить своих коллег в том, что структура торговли и специализации определяется, напротив, "сравнительным преимуществом", которое не имеет ничего общего с абсолютным преимуществом и которое профессора менеджмента и истории регулярно путают с ним. Пакистан экспортирует одежду в США, проповедуют экономисты (без особого эффекта для редакций и политиков), не потому, что он лучше производит носки и свитера в час, а потому, что он сравнительно лучше производит их, чем реактивные самолеты и сельскохозяйственные тракторы. Если Пакистан собирается чего-то добиться, ему лучше сосредоточиться на производстве трикотажной одежды, а не высокотехнологичных машин.

Континентальцы в XIX веке, отмечает Рейнерт, считали, что огромные успехи Англии в торговле были результатом той политики, которую европейцы всегда считали необходимой, - меркантилизма: "чрезвычайно сознательной [промышленной и торговой] политики", благоприятствующей, по их мнению, индустриализации. Меркантилизм - это отрицание сравнительных преимуществ в погоне за сокровищами путем внешней торговли. Поэтому "Континентали" продолжали действовать как прежде, но в еще большей степени, стремясь "кодифицировать и продвигать идеи и политику, ответственные за экономическое развитие государств, втянутых в беспощадную международную конкуренцию"⁷ Меркантилизм - это теория, согласно которой торговля - это игра в хоккей, а не танец в квадрате, с нулевой суммой, а не с положительной. Так, с одобрения Райнерта, в Германии появился Фридрих Лист, а столетие спустя - "теория зависимости", а еще позже - "промышленная политика" мудрого государства, выбирающего победителей. Беда в том, что "успех", о котором мы говорим до 1815 года, был расширением торговли с нулевой суммой за счет империи и военных побед. Если бы сознательная промышленная политика могла привести к большому обогащению, это произошло бы раньше - меркантилизм в малом резко обогатил бы простых людей в 30 или 100 раз в империалистической Венеции, протекционистском Аугсбурге или централизованном Эдо. Но этого не произошло. Поэтому латиноамериканские страны, попавшие под влияние "Списка" и теории зависимости, стагнировали.

Моя тема - переплетение идей и обстоятельств в создании современного мира - является также темой школы историков европейской политической мысли, таких как Питер Ласлетт, Дж. Г.А. Покок, Квентин Скиннер, Джон Данн, Ричард Тук и Марк Голди. Методологический момент Кембриджа/Джонса Хопкинса заключается в том, что нельзя опускать ни идеи, ни даже их внутреннюю логику, ни политический контекст, доводящий их до крайности. Хорошим примером является недавнее исследование Карлоса Эдуардо Суприняка о том, как догма о торговом балансе стала рассуждением по умолчанию для ранних английских меркантилистов.⁸ Роберт Хиггс утверждает, что подобные тематические исследования - единственный путь к осмыслению идеологических изменений. "В контексте человеческого творчества и свободы воли, - заключает он, - ни одна теория идеологических изменений не может быть полностью детерминированной".⁹ Безусловно. Идеология иногда - материалист ошибочно сказал бы "всегда" - является грубым эгоистическим интересом. Шумпетер придерживался более тонкой точки зрения:

Идеологии - это не просто ложь, это правдивые высказывания о том, что человек думает, что он видит. Как средневековый рыцарь видел себя таким, каким он хотел себя видеть, так и современный бюрократ делает то же самое, и как оба они не видели и не видят ничего, что можно было бы привести против их представлений о себе как о защитниках слабых и невинных и покровителях общего блага, так и каждая другая социальная группа вырабатывает защитную идеологию, которая не может не быть искренней.¹⁰

Не только люди того времени, продолжает Шумпетер, но и историки, оглядываясь назад, имеют идеологию в отношении того, что, как им кажется, они видят. "Источником идеологии является наше до- и вненаучное видение экономического процесса и того, что в нем каузально или телеологически важно, и поскольку обычно это видение затем подвергается научной обработке, оно либо проверяется, либо разрушается анализом и в любом случае должно исчезнуть как идеология".¹¹ Я не так уверен, как Шумпетер в эпоху расцвета позитивизма ХХ века, что проверка и анализ станут концом идеологии. Но смена идеологии - это и мой проект, призванный изменить провидческое видение моих коллег.

Л.Н. Толстой, в отличие от своих несколько более ранних современников Карла Маркса и Генри Томаса Бакла, не был материалистом, а скорее, можно сказать, социалистом. "Чем менее связана наша деятельность с деятельностью других людей, - писал он в 1869 г., - тем она свободнее; и, наоборот, чем более наша деятельность связана с другими людьми, тем она менее свободна"¹² Мы можем поднять руку по своему желанию, но для вторжения в Россию полумиллиона человек, утверждает Толстой, требовалась не только индивидуальная воля Наполеона. Это понятие знакомо экономистам, размышляющим о суммарных волях поставщиков и покупателей. Но в своем стремлении отвергнуть теорию великого человека в истории Толстой высмеял силу идей: "Идет локомотив. Кто-то спрашивает: Что его движет? Одни видят в нем силу, непосредственно присущую героям, как крестьянин видит дьявола в паровозе; другие - силу, вытекающую из нескольких других сил, как движение колес; третьи - опять-таки интеллектуальное влияние, как дым, который сдувают".¹³ Но, дорогой граф, согласитесь, если дым попадает в глаза инженеру или идея поставить паровоз высокого давления на рельсы вдохновляет провинциальных английских ремесленников Ричарда Тревитика и Джорджа Стефенсона, то идеи могут иметь огромное значение.

Можно смеяться над идейной историей, которая не дает серьезного представления о том, как именно идеи двигали людьми и откуда именно они брались. Толстой писал: "Определенные люди писали в свое время определенные книги. В конце XVIII века в Париже нашлось несколько десятков человек, которые стали говорить о том, что все люди свободны и равны. Это привело к тому, что люди по всей Франции начали резать и топить друг друга". Или объяснение промышленной революции, данное Селларом и Йитманом в книге "1066 и все такое": "В начале XIX века было сделано много замечательных открытий и изобретений. Наиболее примечательным среди них было открытие (сделанное всеми богатыми людьми Англии одновременно), что женщины и дети могут работать по 25 часов в день... при этом многие из них не умирают и не становятся чрезмерно деформированными. Это открытие было названо "Промышленным откровением".

Но рассмотрим аналогию с религией. Монотеистические, универсалистские религии того периода, который Карл Ясперс назвал осевой эпохой, 600-200 гг. до н.э., возникли, по-видимому, в результате обмена идеями между различными цивилизациями, что стало возможным благодаря материальным условиям улучшения торговли.¹⁶ Никто не станет отрицать, что монотеизм впоследствии оказал гигантское материальное влияние на политику и экономику. Но монотеизм - это все-таки идея, а не средство производства, распространившаяся, например, от храмового иудаизма (или, как сомнительно утверждал Фрейд, от фараона Ахенатена в XIV в. до н.э.) к христианству и исламу, с более отдаленными контактами в зороастризме (дающем представление о реинкарнации в конце истории) и даже, возможно, идеями некоторых вариантов утонченного индуизма и буддизма. Монотеизм - это мем. Если дать ему шанс в результате торговли или даже общения одного святого человека с другим - например, досократовских философов в Ионии, переваривающих персидские идеи, - то интеллектуальный престиж поиска Единого оказывается вполне конкурентоспособным в сознании людей по сравнению с вульгарным партикуляризмом поклонения деревьям, колдовства и олимпийских богов.

Даже великий историк-марксист Гордон Чайлд в 1943 году заявил: "Не вдаваясь ни в какие метафизические тонкости, социально одобряемые и устойчивые идеи, которые вдохновляют на такие действия".

должны рассматриваться историей как столь же реальные, как и те, что обозначают более существенные объекты археологического изучения. На практике идеи составляют такой же эффективный элемент среды обитания любого человеческого общества, как горы, деревья, животные, погода и другие явления внешней природы. То есть общество ведет себя так, как если бы оно реагировало не только на материальную, но и на духовную среду.

Однако я не хочу, чтобы меня поняли как игнорирующего ограничения, цены, доходы, географию, климат, классы, демографию, интересы и все прочие неидеальные силы, возведенные в ранг единых причин в эпоху интеллектуального материализма 1890-1980 гг. Примерно после 1980 г. на исторических факультетах была совершена противоположная ошибка. Кафедры, в которых когда-то работали историки-количественники, такие как Уильям Эйделотт по британскому парламенту, Ричард Хелли по Московии и Дэниел Скотт Смит по колониальной Америке, по рассеянности отказались от цифр, кроме номеров страниц, а вместе с ними и от материальных причин. Воцарилась культурология, и студенты редко задавали вопрос "Сколько?". Некоторые ученые-историки, которыми я очень восхищаюсь, иногда пишут так, как будто важны только идеи: о Французской революции - Линн Хант и - оба они друзья и бывшие коллеги - Кит Бейкер и Билл Сьюэлл; об Американской революции - Гордон Вуд (чьи работы о Франклине я уже подробно цитировал); об истории США в целом - Джилл Лапоре (которой я восхищался на страницах New Yorker) и Том Хаскелл (убийца Фогеля, чьи работы об "ответственности" я использовал здесь).¹⁸

Конечно, материальные обстоятельства имели значение. Долгое время считалось, что Малый ледниковый период оказал давление на режимы от Китая династии Мин до испанских Нидерландов (хотя недавняя работа Келли и О Града ставит под сомнение статистическую основу такой истории).⁹ А рост численности населения во всем мире в XVI веке настраивал одну элиту против другой.²⁰ Быстрое внедрение на Западе пороховой технологии, изобретенной на Востоке, забило последний гвоздь в гроб - точнее, последнюю пулевую дыру в доспехах - конного рыцаря и его нормандских замковых стен, а с большим отставанием и его аристократических ценностей. Уже в XVI веке конный рыцарь или, скажем, испанский простолюдин, оснащенный подобным образом, иногда мог одержать победу, но только если сталкивался с ацтеками и инками, смертельно больными завезенной оспой и корью и не имевшими ни железа, ни оружия, ни лошадей.²¹

Если говорить о Мексике и Перу, то путешествия первооткрывателей и возникшие на их основе империи были, пожалуй, полезными, если не необходимыми условиями для промышленной революции. Торговля внутри Европы была крайне важна, как и давно установленная безопасность собственности. Однако это были лишь условия, доступные от Нагасаки до Норвича, а не жизненно важные и уникальные северо-западные европейские причины. Если бы европейцы не ринулись своим поразительно жестоким путем в Африку, Индию и Новый Свет, не обзавелись бы империями ни намеренно, ни по неосторожности, но при этом питали бы идею свободы и равенства всех людей, то Великое обогащение все равно бы произошло.

Демографическая история, как утверждает Ричард Истерлин, является хорошим местом для наблюдения за танцем между идеями и условиями.²² Великое падение смертности так же важно для (буквально) полноценной человеческой жизни, как и Великое обогащение. Истерлин утверждает, что падение смертности было вызвано идеями, что противоречит господствующей ортодоксальной точке зрения, восходящей к 1940-м годам и Томасу Маккеону, согласно которой падение было вызвано питанием, а не медициной. Демограф Шейла Йоханнсон, опираясь на прекрасные данные, начиная с позднего Средневековья, об элитных семьях - предположительно не страдавших от недоедания, во всяком случае, в том количестве, которое они съедали, - убедительно доказывает, что такие полезные идеи, как хинин от малярии, прививка от оспы и оранжереи, в которых зимой лечили цингу, привели к снижению смертности среди богатых. Когда же идеи, выдвинутые привилегированными, приводили к появлению дешевых вариантов, в выигрыше оказывались бедные. "Невежество, а не голод, является злодеем истории смертности"²³. Однако с материальной стороны можно признать, что бедные в конечном счете тоже выиграли от того, что стали лучше питаться - картофелем и помидорами, полученными в результате Колумбийского обмена. Улучшение было танцем между идеологическими и материальными причинами. Однако, как я доказывал своим единомышленникам Мокиру и Якову, идеи высокой науки не были случайными до позднего периода истории. Ни один из ранних медицинских достижений, о которых говорит Юханссон, не имел ничего общего с теоретическими прорывами. Они были эмпирическими, да, но не выводились из биологических законов, как, например, теория болезней микробов (сама по себе одна из самых ранних практических плодов высокой науки, но принятая лишь в конце XIX века).

То, что материальная база может оказывать влияние, вовсе не означает, что мы должны сводить разум к материи или потакать нашей жесткой привязанности к реализму в международных отношениях и заявлять, что экономический рост происходит из ствола пистолета. Джон Стюарт Милль, писавший в 1840-х годах об источниках нового сочувствия к рабочему классу, отмечал, что "идеи, если только внешние обстоятельства не сговорятся с ними, в целом не имеют очень быстрого или немедленного действия на человеческие дела; и самые благоприятные внешние обстоятельства могут пройти мимо или остаться недейственными из-за отсутствия идей, подходящих к данной ситуации. Но когда правильные обстоятельства и правильные идеи встречаются, эффект не замедлит проявиться".²⁴ Промышленная революция и особенно Великое обогащение с его риторикой уважения к простым людям, например, при квазисвободном рынке идей сделали возможным подъем массовых демократий. Особо Милль говорит о британском билле о реформе 1832 года. Билль, безусловно, был скромным расширением избирательного права (в отличие от более полных демократизаций 1867, 1884, 1918 и 1928 годов). Но если бы не произошел этот риторический сдвиг - изменение в устах влиятельных людей представления о политическом представительстве, - современный экономический рост и, следовательно, современная демократия в Великобритании были бы задушены в колыбели или, во всяком случае, недоедали бы задолго до своей зрелости.

В прежние времена экономический рост и демократия регулярно подавлялись или недоедали. Норт, Уоллис и Вайнгаст хотят казаться жесткими материалистами, но когда они ищут объяснения "собственно перехода" к "обществам открытого доступа", они, естественно, начинают говорить о риторических изменениях. На двух важнейших страницах их книги 2009 г. говорится о "трансформации мышления", "новом понимании", "языке прав" и "приверженности открытому доступу".²⁵ Хотя они, похоже, считают, что у них есть материальное объяснение "открытого доступа к политическим и экономическим организациям", на самом деле их объяснение того, почему Великобритания, Франция и США перешли к открытому доступу, является идеологическим.²⁶ Идеи меняются через сладкие речи так же, как и через материальные интересы.

Теория "только процент" экономиста Стивена Н.С. Чунга вдохновила Норта, Уоллиса и Вайнгаста. Чунг, будучи натурализованным американцем и капиталистом-пуристом, был, по его собственному признанию, учителем грандов Коммунистической партии, позволивших Китаю после 1978 г. экспериментировать с проверенными торговлей благами. В 1982 г. он объяснял западной аудитории, что такие институциональные изменения происходят благодаря накопленной информации в сочетании с интересом.²⁷ Это просто вопрос расчета. Часть элиты каким-то образом приобретает информацию о лучших институтах, причем "лучшие" определяются как "лучшие для интересов элиты". И тогда более информированная сторона тратит ресурсы на принуждение других, вопреки интересам неэлитных. В самом простом варианте теории Чунга нет ни сладких речей, ни идеологических уговоров, ни кардинального переубеждения, ни взаимной выгоды в сфере идей - только затраты и выгода, определяемые как материальный интерес. У Асемоглу и Робинсона есть идентичная теория, выраженная в более тонкой и математической форме.²⁸

Теория Чунга в какой-то мере объясняет поворот Китая к "капитализму". Партийные функционеры, совершавшие свои первые поездки на Запад после смерти Мао, были поражены увиденным богатством, которое стало для них новой информацией.²⁹ Пусть и у нас будет немного этого, думали они, а также счета в швейцарских банках для ведущих партийных чиновников. Политическая борьба Дэн Сяопина за практическое осуществление "социалистической модернизации" имела свои издержки, которые учитывались в расчетах Чынга. И все же в таком рассуждении о выгоде и затратах, основанном только на благоразумии, многого не хватает. Любимой книгой недавнего премьера Китая Вэнь Цзяобао является "Теория нравственных чувств" Адама Смита, которая, как я уже отмечал, знаменито начинается словами: "Каким бы эгоистичным ни был человек, в его природе, очевидно, есть принципы, которые интересуют его в судьбе других"³⁰ Это не является предпосылкой теории Max U от Чунга, Норта, Уоллиса, Вайнгаста, Асемоглу или Робинсона. Как недавно утверждали экономисты Нин Ванг и Рональд Коуз, говоря о политических перспективах Китая, "многопартийная конкуренция не работает, если она не культивируется и не дисциплинируется свободным рынком идей, без которого демократия может быть легко захвачена группами интересов и подорвана тиранией большинства. Эффективность демократии в решающей степени зависит от рынка идей, так же как приватизация зависит от рынка капитальных активов".³¹ Коуз и Ванг обращают внимание на то, как менялись идеи элиты и народа по причинам, выходящим за рамки простого интереса. Без силы слова наши свободы и наше центральное отопление были бы отброшены.

Глава 55. В других местах представления о буржуазии не изменились

В 1960-е годы я учился у историка экономики Александра Гершенкрона (1904-1978) и поэтому хорошо знаю, как опасно выдвигать необходимые условия, исходя из неадекватной сравнительной и космополитической перспективы. Экономическая метафора Гершенкрона, согласно которой одна вещь может "заменить" другую, ставит саму Великобританию, как и другие страны, под космополитический контроль с точки зрения применимости теорий (впрочем, есть некоторые сомнения в применимости теории самого Гершенкрона к другим странам¹). Гершенкрон приводил примеры из индустриализации Германии, Италии и России, которые, по его мнению, демонстрировали замену того, что в британской истории выглядело как предпосылки. Например, крупные банки в Германии в 1870-х годах и государственные предприятия в России в 1890-х годах заменяли энергичное предпринимательство и буржуазную честность в торговле, которые в Великобритании к 1750 году считались само собой разумеющимися.

Иными словами, Гершенкрон, как экономист, так и историк, считал, что с кошки можно снять шкуру не одним способом. Если бы не хватало внешней торговли, предпринимательства или сбережений, рассуждает экономист, то их место могли бы занять другие импульсы роста. Замена влечет за собой потери, но обычно они невелики. Энергичная внутренняя торговля, целеустремленное правительство или принудительная экономия за счет налогообложения сельского хозяйства могли бы заменить британский идеал купца, которого правительство оставило в покое, чтобы он реинвестировал свою прибыль в улучшающуюся хлопчатобумажную фабрику.

Альберт Хиршман (1915-2012 гг., еще один великий ученый-экономист, которого комитет по присуждению премии Sveriges Riksbank по экономическим наукам памяти Альфреда Нобеля обошел вниманием в пользу "вертухаев") под большим впечатлением от лекции Гершенкрона "Пререквизиты", прочитанной в 1951 году, написал:

Когда стало ясно, что экономическая отсталость не может быть объяснена прямым отсутствием или нехваткой того или иного типа человека или фактора производства, внимание переключилось на установки и системы ценностей, которые могут способствовать или препятствовать появлению необходимых видов деятельности и личностей. . . . Но всякий раз, когда выдвигалась теория, считавшая ту или иную систему ценностей необходимым условием развития, ее, как правило, можно было эффективно опровергнуть на эмпирических основаниях: развитие действительно происходило где-то без этого "условия"².

Да.

Историки или экономисты, сосредоточенные на одном месте, например, на Великобритании, могут не заметить аналогичных условий в других местах, что не соответствует их восхвалению, скажем, английского общего права (но, как ни странно, не шотландского гражданского права, учитывая, что в Шотландии тоже произошла промышленная революция) или Британской империи (но, как ни странно, не Французской империи, торговля которой с Францией в XVIII веке росла быстрее, чем имперская торговля Великобритании с Британией). Широкий угол зрения дисциплинирует. Книга Норта, Уоллиса и Вайнгаста, о которой я уже неоднократно упоминал, имеет скромный подзаголовок "Концептуальные основы интерпретации записанной истории человечества" (A Conceptual Framework for Interpreting Recorded Human History). Однако в ней отсутствует история человечества, за исключением истории Англии, Франции и США, а Троица рассматривается частично и часто ошибочно. Ни в указателе, ни в тексте "Концепции интерпретации записанной истории человечества" не упоминаются Африка, Аравия, Германия, Греция, Иран, Италия, Китай, Швеция, Османская империя, Великие Моголы, Нидерланды, Россия, за исключением нескольких страниц, посвященных СССР.³ Надо сказать, что одна провинция мира не является правдоподобной историей человечества. Необходимо, как утверждали Гершенкрон и Хиршман, серьезно заниматься сравнительным анализом и космополитизмом.

Но то, в отношении чего человек серьезно занимается сравнительным анализом и космополитизмом, может включать в себя и идеи. В эволюционных терминах, которые использовал бы британский социолог У. Г. Рансиман, я утверждаю, что мем "торговля - проверенные блага" имел репродуктивный успех, и, более того, от успеха этой идеи зависел материальный успех современного мира.⁴ Мысль была отцом желания. Эволюция и в биологии, и в экономике зависит от вариативности и механизма отбора из вариативности, а затем от наследственности, закрепляющей отобранные вариации. Юридическая свобода и социологическое достоинство простых людей обеспечили вариативность в форме кооперации, например, многочисленные решения в Европе по реинжинирингу ранее исключительно китайского керамогранита и фарфора, среди которых выжили три. Джозайя Веджвуд, который в одиннадцать лет ушел из подмастерьев к гончару и девизом которого было "Все поддается эксперименту", провел пять тысяч опытов, чтобы найти в 1775 году яшмовый синий цвет.⁵

Параллельно с этим французские философы утверждали, что демократия и свобода слова дают обществу более широкие возможности. Это форма сотрудничества, разговор о котором особенно оживился в XVIII веке. Улучшению общества способствовали кофейни и газеты, уникальные для Европы клубы, такие как общеевропейское масонское движение, более совершенные средства связи, такие как значительно улучшившаяся почта (хотя здесь сравнение с Китаем было бы не столь удачным: Европа просто догоняла), а также группами, такими как Лунное общество, в которых достаточно свободно обсуждались вопросы теологии и натурфилософии (в то время, когда в России, Китае, Японии и Османской империи существовали единые государства, элите было проще подавлять дискуссии). Улучшения были политическими, как, например, в конце XVIII века успешная американская, а затем неудачная голландская революция 1787 года и частично успешная французская революции; или улучшениями в религии, как они их себе представляли, как, например, методизм и пиетизм; или улучшения в музыке в свободных городах Европы; или улучшения в науке; или, если перейти к основной теме, улучшения в технологии из рук академически необразованных ремесленников, разговаривающих друг с другом и экспериментирующих тысячи раз, чтобы получить яшму голубого цвета или тысячи раз, чтобы получить нить накаливания для лампочки.

Новая свобода и достоинство в англосфере обеспечили отбор в форме конкуренции. (Но если силы сохранения слишком сильны, как это часто бывает, вариации и отбор не имеют шансов достичь наследственности - третьего условия существования эволюции - и тем самым изменить ситуацию)⁶. Если "улучшения" не проходили тест на прибыль, они умирали. И это было сделано для блага бедных людей, потому что в противном случае оставшиеся в живых "усовершенствования" - это бундогеры для хорошо обеспеченных людей или памятники для богатых. Это бэконовские исследовательские проекты сомнительной ценности, разрушительное созидание, а не созидательное разрушение. В этом и заключается ошибка Торстейна Веблена, который считал, что править должны инженеры, а не система цен. Инженеры также полны плохих идей, таких как скоростные поезда, построенные за огромные деньги на малоиспользуемых линиях, если только рационализм централизованного планирования действительно является билетом, а за пределами военного времени он обычно таковым не является. Проверенное торговлей сотрудничество, конкуренция и экономия в правильном сочетании - вот билет для быстрой экономической эволюции.

Экономический и исторический вопрос, поставленный здесь и в "Буржуазном достоинстве", - "Почему в Британии и почему тогда? Многие люди до сих пор без особых доказательств считают, что идеи были не важны. Однако представляется очевидным, что, например, без идей и пера Адама Смита риторика о совершенствовании экономики развивалась бы по-другому, если бы вообще развивалась. Он сам в 1776 году красноречиво писал против представления о том, что важны только материальные интересы. В конце концов, полемический смысл "Богатства народов" заключался в нападении на то, что он называл "коммерческой системой", то есть на меркантилизм - систему идей, популярную до сих пор в протекционистских тарифах, промышленной политике и субсидировании предложений, отвергающих торговлю. Медленно - очень медленно, как отмечают Энтони Уотерман, Эмма Ротшильд и Джон Най, - его особое красноречие стало иметь значение.⁷

Смит не стал бы тратить свои силы, если бы считал, что идеи - это всего лишь рефлексы интересов. Ни один писатель, призывающий к лучшей экономической или политической политике, не может без самопротиворечия поддерживать циничную, аморальную теорию материализма, основанного только на благоразумии. Если материалистический экономизм верен, отложите перо. Пусть краткосрочные эгоистические интересы бедных и сильных мира сего перемалывают и перемалывают к лучшему, в стиле Восточной Германии. Давайте смиримся с судьбой. Как замечает Мокир в пользу идеологической составляющей: "Было бы неверно полагать, что идеологии являются простым отражением экономических интересов и что убеждение само по себе не имеет никакого значения. Многие влиятельные интеллектуалы в истории были предателями своего класса, и никто из них не был таким предателем, как великий верующий в исторический материализм Фридрих Энгельс".⁸ Возможно, ошибочно утверждать, что риторики в пользу проверенного торговлей улучшения и принятия прибыли - нового нейронного пути в мозгу, заложенного практикой, - было достаточно для начала процветания и свободы. Но, по крайней мере, такое утверждение не является перформативным самопротиворечием, как это делают журналисты и ученые-убедители, пытающиеся убедить нас в том, что убеждение - это ничто.

Так, например, отбрасывание Гоббсом и Спинозой в XVII веке теистической гипотезы о создании мира не было следствием производственных отношений. С философской точки зрения материалистический предрассудок состоит в том, что сначала происходят реальные интересы и доходы, а затем появляются слова, обозначающие их. Этот предрассудок имеет смысл только в том случае, если имплицитно предполагается референциальная теория языка, т.е. представление о том, что слова - это всего лишь обозначения для уже существующих в мире вещей. Овца должна быть названа по воле Бога "овцой". Но одно из главных открытий гуманитарных наук ХХ века состоит в том, что референциальная теория языка, хотя и полезна для изучения итальянского или африкаанс ("Хлеб - это панэ или брод"), не является полной теорией того, как мы делаем вещи с помощью слов. Со времен Гейне, Соссюра, Витгенштейна (Mark II), Кеннета Берка, Дж. Л. Остина, Мишеля Фуко, Джона Серла и других мы знаем, что язык говорит с нами так же, как мы говорим с ним. Мы конструируем мир с его помощью, или мир конструируется для нас.

Рассмотрим "речевые акты", как их назвал философ Джон Л. Остин, которые определяют нашу личную и национальную историю: "Я женат"; "Я прошу Конгресс объявить, что ... между Соединенными Штатами и Японской империей существует состояние войны". В утверждении, что риторика имеет значение, нет ничего странного, страшного, ненаучного или самопротиворечивого.⁹ Это древний вывод науки о языке, впервые сформулированный в греческой риторике, еврейском Талмуде и санскритской грамматике и заново открытый в ХХ веке после длительного увлечения на Западе платоновским реализмом и комтеевским позитивизмом.

Но многочисленные вульгарные марксисты как левого, так и правого толка утверждают, что интересы и реальность всегда правят. Так, великий американский экономист Джордж Стиглер (1911-1991) в книге "Экономист как проповедник" (1982) утверждал, что "мы живем в мире, который полон ошибочных политик, но они не ошибаются в своих последователях. . . . Индивиды всегда знают свои истинные собственные интересы. . . . Поэтому каждый сектор общества будет требовать услуг от интеллектуалов, отвечающих интересам этого сектора".¹⁰ Эта часть аргументации идентична аргументации Антонио Грамши о роли интеллектуала: "Каждая социальная группа ... органически создает вместе с собой один или несколько слоев интеллектуалов".¹¹ Но итальянский марксист Грамши (1891-1937) был не таким историческим материалистом, как экономист Чикагской школы Стиглер. Грамши верил в роль риторики и партии, как это делал и Ленин, и выступал против "экономизма", который отстаивал Стиглер в старости, - циничной полуправды о том, что интересы всегда победят.

Европейская гражданская война 1914-1989 гг. показала, как вынашиваемые церковниками теории XIX века могут погубить свободу и процветание, а заодно и десятки миллионов людей. Если вы сомневаетесь в том, что идеи имеют значение, подумайте о том, какое значение в этой жалкой истории имели идейные лидеры, когда встречались правильные обстоятельства и правильные идеи. В идеологической литературе новейшей политологии таких лидеров называют "носителями идей", "способными убедить других пересмотреть образ мыслей и действий".¹² Не было Ленина с его пером, не было октября-ноября 1917 года. Нет Ленина с его пером, нет октября/ноября 1917 года, нет Гитлера с его голосом, нет января 1933 года. Идеи, хорошие или плохие, имеют значение.

Буржуазная переоценка, приведшая к суетливому улучшению, была исследованием, по мере ослабления верности рангу, раздробления святой, католической и апостольской церкви и изменения гендерных ролей, того, во что, по мнению людей, они должны были верить в обычной жизни. Изменилось и то, как влиятельные люди (элита, которую выделяют Мокир и Джейкоб) предлагали друг другу обоснованные убеждения об экспорте хлопчатобумажного текстиля, о достоинстве изобретателей или об основах легитимной власти. Говоря метафорой лингвиста Джорджа Лакоффа о метафорах, она изменила ментальные рамки, которые люди использовали, говоря об экономике, проложив, так сказать, новые нейронные пути в их мозгу. Она изменила застой, с которым люди защищали то, что они делали, после 1700 года радикально и к лучшему.

Переоценка была завершена к 1776 году в мозгу элитарных интеллектуалов, таких как Тюрго, Смит, Юм, Франклин и Кант. Более плебейская сентиментальная революция 1770-х годов была одним из аспектов ее распространения, спусканием в буржуазию рассказов о переживаниях, достойных быть записанными, которые раньше были уделом королей и королев. Разделение сфер между буржуазными мужчинами и женщинами было еще одним аспектом распространения Переоценки. К 1848 г. идеализм обычной жизни, хотя и неполный и постоянно подвергавшийся сомнению со стороны более старой риторики короля, дворянства и Бога, стал риторикой времени, в котором мы все еще живем, - буржуазной эпохи.

Часть 9. История и экономика были неправильно поняты

Глава 56. Изменение идей противоречит многим идеям политической середины, 1890-1980 гг.

Риторические и этические изменения около 1700 г., говорю я, вопреки материалистическим убеждениям многих моих коллег, вызвали современный экономический рост, который в конце концов избавил нас от древней бедности. Как выразилась Джейн Джекобс, этический кодекс коммерции постепенно заменил этический кодекс опеки.¹ Иерархия казалась менее естественной, хотя и получила вторую жизнь около 1890 г. благодаря научному расизму. Современный экономический рост не развратил наши души, вопреки антибуржуазной риторике современного духовенства с 1848 г., а также вопреки более старой линии аристократического и священнического глумления над буржуазной жизнью.

Риторические и этические изменения на национальном уровне были необходимы для первой промышленной революции, а затем для Великого обогащения. Это было даже, возможно, совместно достаточно - права собственности были сверхнасыщенным решением, созданным в Европе за много веков до этого и в любом случае характерным для большинства обществ по всему миру, в которое был опущен кристалл достоинства обычной жизни.² Новое расширение свободы и достоинства для инновационной буржуазии, как сказал бы Чарльз Тилли, столкнулось в северо-западной Европе со "структурой возможностей", которая сделала возможным рост, хотя он не признал бы, что такие же структуры были в Японии, Китае и других странах.

В долгосрочной перспективе это было неожиданно. Дуглас Норт и Роберт Томас в 1973 году утверждали обратное: "Промышленная революция не была источником экономического роста".³ По их мнению, начинать надо гораздо раньше.

Возникает вопрос: почему? Почему все причины должны лежать глубоко в истории? Только если остановить историю Европы в 1800 г. н.э. или даже, в крайнем случае, в 1870 г., можно убедить себя в том, что преддверие Великого обогащения лучше всего рассматривать как тысячу лет или пятьсот, в течение которых в Англии наблюдался, как утверждали Томас и Норт (они не располагали преимуществами недавних исследований величин), "устойчивый экономический рост". Этот "устойчивый рост", как мы выяснили впоследствии, составлял примерно одну десятую процента в год. Максимум - две десятых. Хорошо для средневековой и ранней современной Англии. Но если перенестись в настоящее время, то становится ясно, что величайшим фактом светской истории является не разбег 1348-1750 годов - если "разбег" и был, то как бы для прыжка в высоту, а не просто неуместная пробежка в другую сторону по дорожке. Не является величайшим фактом и впечатляющая промышленная революция 1750-1848 годов. Это удивительное обогащение, последовавшее за ней, Великое обогащение, не столь удивительное в 1867 г., когда писал зрелый Маркс, но ставшее удивительным в 1883 г., когда говорил молодой Тойнби. Это был не просто рост в 2 раза за много веков (как "разбег"), и даже не в 2 раза за одно столетие (как классическая промышленная революция 1760-1860 гг.), а в 100 раз за два столетия, если учесть повышение качества. Это был устойчивый экономический рост в 5,87% в год - в шестьдесят раз выше, чем в средневековье и раннем средневековье, и намного выше, чем даже достойная восхищения британская промышленная революция.

Некоторые из моих коллег-историков экономики, такие как Стивен Бродберри, Бишнуприя Гупта и Ян Луитен ван Занден, много говорят о медленном удвоении или утроении доходов в Европе до промышленной революции (по мнению Мэддисона, определенно утроении) и заученно спорят в журналах о ее точных размерах. Как выразились Ютта Вольт и ван Занден в стиле Норта и Томаса, "промышленная революция, начавшаяся в Великобритании (и быстро распространившаяся в Западной Европе и Северной Америке), была, таким образом, не внезапным переломом в экономических показателях, а продолжением роста, наблюдавшегося со времен Средневековья"⁴ Аналогичным образом Жан-Лоран Розенталь и Б. Бин Вонг проводят большую часть книги "До и после дивергенции: The Politics of Economic Change in China and Europe (2011) убедительно аргументируют сравнение двух концов Евразии между 1500 и 1800 гг. Но они признают, что "наше объяснение того, почему современный экономический рост начался в Европе, а не в Китае, остановилось около 1800 г."⁵ Они полагают, без доказательств и вопреки данным о доходе на душу населения или о небольшом размере секторов, затронутых модернизацией в Великобритании к 1800 г., что "большая дивергенция в технологических изменениях ... была завершена к 1800 г.". Ничего подобного нет. Огромная часть технологических изменений возникла в условиях после 1800 года. В лучшем случае 1800 год был концом начала, а не началом конца.

Остановка на 1800 г. - это ошибка исторического суждения, совершенная учеными-экономистами и историками, которыми я безмерно восхищаюсь и на многие работы которых я здесь опираюсь. Лучше бы им, - неуверенно предлагаю я, - обратить внимание на реальный источник нашего нынешнего состояния - Великое обогащение - и перестать спорить о том, на сколько процентов в год или на 0,2 процента в год улучшалась Англия до 1800 года. Действительно, повышение в два-три раза способности человека получать пищу, жилье или образование, даже если оно растянулось на пять столетий, - это хорошо. Я рекомендую это делать, во всяком случае, в сравнении с нулевым или отрицательным ростом. Конечно, есть некоторые сомнения в том, что фактор "два-три" действительно имел место, как отмечает Грегори Кларк в яростной рецензии на книгу Ангуса Мэддисона "Контуры мировой экономики, 1-2030 гг: Essays in Macro-Economic History (2007), и менее яростно - в статье Джозефа Камминса и Брока Смита.⁶ Другие столь же яростно будут спорить с Кларком. Я предлагаю прекратить ожесточение и начать спрашивать, почему после 1800 г. уровень благосостояния был намного выше, чем до него.

В истории, которую мы можем назвать "континуистской", начинающейся в далеких туманах европейской истории, промышленная революция рассматривается как таинственное продолжение якобы и очень скромно растущих доходов в Европе 1100-1800 гг. или в северо-западной Европе 1600-1820 гг. Но рост имел бы столь же поразительные последствия в Риме или Китае, если бы его суть и следствие заключались лишь в первоначальном удвоении или утроении доходов - медленно, как это делают сторонники континуитета, или скачком в течение столетия или около того, как это делают сторонники промышленной революции. Подобные коммерческие или промышленные революции, как я уже отмечал, отнюдь не редкость в истории - "промышленная революция" при появлении ветряных мельниц в Европе, скажем, или при появлении шелководства в Китае. Эрик Джонс убедительно доказывает, что "Китай при династии Сун и, вероятно, при предшествующей ей поздней династии Тан пережил трансформацию, которая включала в себя многие черты "промышленной революции". Произошла огромная монетизация и индустриализация, предполагавшие структурные изменения в масштабах, обычно ассоциируемых с современным ростом, и отразившиеся в разрастании сунских городов"⁷.

Континуисты утверждают, что рост в северо-западной Европе "продолжается", причем процесс этот не раскрыт, но по какой-то причине, также не раскрытой, рост в других регионах - в Риме, Китае, Месопотамии, Греции, Османской империи, или, скажем, в древней Гватемале или на Гавайях XIV в. - не продолжается. Для решения этой загадки недостаточно апеллировать к научной революции, которая, как я уже отмечал, не имела большого значения для среднего дохода до более позднего времени. В любом случае, при аналогичной свободе и достоинстве простолюдинов Китай или Япония, или, тем более, Индия, вполне могли бы создать аналогичную науку. Изначально она у них была заметно выше. Экономическая теория роста также не является решением вопроса о том, почему рост продолжается. Она предполагает, что экономия от масштаба знаний внезапно возникла, возможно, была доставлена на север Англии инопланетянами около 1800 г., и по какой-то причине не возникла в десятки других времен и мест, столь же благосклонных к большим городам, хорошей географии, грамотному населению или всему этому вместе.

Экономический историк Паоло Маланима утверждает, что неудачная реакция Италии на общеевропейский кризис XVIII века стала первым признаком превосходства Англии, что полностью соответствует общепринятой датировке промышленной революции в Англии, и далее приводит график четырехкратного роста реальной заработной платы строительных мастеров на юге Англии в течение первого века Великого обогащения. Нулевой рост или даже удвоение не столь поразительны для истории человечества, как такой четырехкратный рост - задолго до того, как наука приобрела большое значение, но после распространения в соответствующих странах северо-западной Европы либеральных идей. А в ХХ веке произошел еще один, условно измеряемый, четырехкратный рост.⁸ Сосредоточиться без достаточных научных оснований на глубокой истории Европы, на самом раннем и самом медленном росте одного из деревьев - значит упустить лес, бурно растущий только после 1800 года.

Эрик Джонс в 2010 г. красноречиво опроверг мнение многих моих коллег-историков экономики, таких как Померанц, Мокир и Голдстоун, о том, что ничего революционного в масштабах Великого обогащения не произошло примерно до 1800 года. Я уже отмечал, что в своей книге "Повторяющийся рост" (1988 г.) он уже приводил примеры таких "крупных фаз роста", как Китай эпохи Сун и Япония эпохи Токугава.⁹ Но эти фазы были подъемами без продолжений, теми видами удвоения, которые могли бы "продолжиться", если бы Китай или Япония приобрели то, что имела северо-западная Европа в XVIII и особенно XIX веках - общество, серьезно стремящееся к улучшению, без жестких ограничений со стороны правительства. И "неудачные взлеты", как их называют Асемоглу и Зилиботти, Амстердама, Флоренции и Генуи, действительно были неудачными в плане продолжения. (Однако отнесение Амстердама к категории неудач является научной ошибкой: я уже отмечал, что он, как и Лондон, просто перешел от преимущественно производственной и торговой деятельности к банковской и торговой; Флоренция и по сей день является крупным промышленным городом, а Генуя по-прежнему остается портом индустриализации Северной Италии).

Джонс считает, что "причиной столь незначительных эпизодов роста было, главным образом, чрезмерное стремление к получению ренты со стороны носителей политической власти"¹⁰. Например, историк экономики Шейлах Огилви приводит доказательства того, что средневековые гильдии купцов были убийцами роста, а не его творцами, как утверждают некоторые теоретики и историки неоинституционалистской школы. Она пишет:

Представители "конфликтной" точки зрения [в отличие от радужных неоинституциональных представлений о гильдиях] согласятся с тем, что существует веская экономическая причина, по которой гильдии, подобные купеческим объединениям, существовали так широко с XII по - в некоторых обществах - XIX век. Но не потому, что они увеличивали совокупный объем производства, гарантируя безопасность торговли или соблюдение контрактов. Напротив, они ограничивали конкуренцию и сокращали обмен, исключая ремесленников, крестьян, женщин, евреев, иностранцев и городской пролетариат из наиболее прибыльных отраслей торговли. Купеческие гильдии и ассоциации были так широко распространены и так живучи не потому, что эффективно решали экономические проблемы, делая всех лучше, а потому, что эффективно распределяли ресурсы среди влиятельной городской элиты, принося побочные выгоды правителям.¹¹

Жители беднейших стран, небезосновательно полагающие, что их экономика основана на нулевой сумме, считают, что лучше всего они могут продвигаться вперед за счет воровства, трансплантации, влияния, коррупции, поиска ренты. Жители богатых стран, напротив, считают, что лучший путь к прогрессу - это изобретательство и совершенствование, поэтому такие страны и стали богатыми, во всяком случае, до тех пор, пока государственные расходы не стали достаточно велики для того, чтобы рентоискательство снова взяло верх.¹² Но в любом случае "основные фазы роста" - это периоды, когда доход на человека увеличивался в 2 или максимум 3 раза, а не в 10 или 30 или 100 раз. Иными словами, экономическая история должна не акцентировать внимание, как это иногда делает Джонс, отдавая предпочтение континуистам, на специализации производства и регионов, которую мы небрежно называем "индустриализацией". Демограф и историк экономики Энтони Ригли отметил в 1988 г., что такое поразительное изменение, как Великое обогащение, не могло быть простым "продолжением" событий, начавшихся еще в Средние века, учитывая, что такие мудрые головы, как Юм, Смит, Мальтус, Рикардо и Милль, полностью пропустили то, что начало медленно происходить в XVIII и начале XIX вв.¹³ Сам протеанец Джонс хорошо выразил эту мысль:

Если бы идея прогресса эпохи Просвещения не влияла на практические дела, Англия могла бы стать обычной страной, по понятиям того времени, довольствующейся спокойной процветающей, но не насильственно прогрессирующей экономикой, как Соединенные провинции, Япония времен Токугавы или Венеция. Уровень жизни был бы намного выше достатка каменного века, но остановился бы на плато буколического процветания, а потенциал роста растворился бы в венецианских сумерках.¹⁴

Именно так. Проблема, как заметил Мокир, состоит в том, чтобы объяснить, почему не произошло "блуждание в сумерках", как это часто случалось в более ранних эффлоресценциях, как Голдстоун назвал ранние промышленные революции.

Век Просвещения, воспринятый как французский, не может быть объяснением, поскольку французы, если бы их не раздражала британская коммерция, продолжали бы очаровательно говорить в салонах об утопиях, продолжали бы изобретать военные устройства сомнительной гражданской пользы, такие как воздушный шар. Как заметила недавно одна французская бизнесвумен - правда, ссылаясь при этом на обычное понимание славы Франции в Люминевом веке, - французы "хорошо изобретают, но, сделав изобретение, они не знают, что с ним делать"¹⁵ Точно так же в конце XVII века внезапно практичные и коммерческие англичане, если бы не раздражение со стороны Голландии, скорее всего, остались бы не военно-морскими, не финансовыми, не буржуазными и бедными. Взрыв идей начался в Голландии, раздражая ее соседей.

Чтобы объяснить то, что мы пытаемся объяснить, мы должны представить себе его корни как сначала относительно недавний голландский рост улучшений, испытанных торговлей, а затем недавний британский или даже, в частности, шотландский рост, или промышленное Просвещение. Однако эти корни, как это часто случалось с предыдущими промышленными революциями, могли бы заглохнуть, если бы на этот раз они не сопровождались резким изменением идеологии. Обогащение Британии за счет Голландии произошло, прежде всего, за счет особого вида буржуазно-помещичьей идеологии. Огилви вновь приводит важнейший факт: гильдии, стремящиеся к получению ренты, были необычайно слабы в Голландии и Британии после 1500 г. по сравнению с Италией, Германией или Испанией.¹⁶ В Лондоне или Амстердаме можно было заниматься бизнесом относительно свободно, что является важнейшим условием входа, на которое обратил внимание перуанский экономист Эрнандо де Сото.¹⁷ Во Франции, начиная с XVI в., государство, напротив, жестко регулировало благосостояние буржуазии и искушало ее предложениями приобрести за готовые деньги не облагаемую налогами дворянскую мантию.

Голландская, а затем и британская идеология постепенно превратилась в идеологию совершенствования, свободную от монополизации гильдий и вмешательства самодержцев. Новая идеология сделала вполне благородным возиться простым людям с воздушными насосами и паровыми машинами, ткацкими станками и гончарными изделиями. Это подтолкнуло французов к тому, чтобы рекомендовать британцам и более ранним голландцам уважать индивидуальную инициативу, по крайней мере, среди либерального меньшинства французских мыслителей. Они с подозрением относились к интендантам, посылаемым из Версаля, чтобы регламентировать детали открытия фабрик, снабженных рулонами красной или, в наши дни, зеленой ленты. Лоренс Уайли сообщает о позиции одного французского бюрократа в 1950-х годах: "Если общественность говорит обо мне плохо, я безмятежно спускаю это на тормозах. Жалоба лишь показывает ценность моей должности и моих методов. Чем больше обсирают общественность, тем лучше служат государству". Голландская, а затем и британская буржуазия, ремесленники типа Уатта, Веджвуда или Аркрайта, вошедшие в высшую буржуазию, освободились от прежних ограничений, частично навязанных им самим, и стали обсуждать свои прогрессивные проекты с новой риторикой. При этом они стали выглядеть достойно. Их впервые назвали лучшими, полезными для нации в целом. А на домах, где они жили и работали, появились светло-голубые мемориальные доски.

Слава Богу, что есть буржуазная сделка, ее демократическая проверка удовлетворением потребителя и частная прибыль, которая так ясно сигнализирует о ее успехе. И слава Богу за то, что общество выигрывает от того, что рассуждает не о равенстве первых лиц, не о национальной славе, не об интересах аристократов, не о прелестных новинках техники, не о количестве душ, попавших в рай, а о коммерческих издержках и выгодах.

Слово "слава Богу" здесь не совсем орнаментально. Дух, которым проникнута эта книга, как заметил мне мой друг и соратник по епископальной церкви философ Роберт Сессионс, - это дух благодарности. Каждый день я благодарю себя за то, что родился в двадцатом веке в Соединенных Штатах - при всех признанных недостатках моей страны, - а не в каком-то другом времени и месте, куда меня могла занести случайность. Или, как мы с Сессией, верующие христиане, могли бы выразиться, в каком месте меня мог бы поселить Бог: в Испании XVII века, например, или в Германии 6000 года до н.э. (Для более решительных). (Перед наиболее ярыми атеистами из числа моих друзей я заранее прошу прощения за теологию - она сейчас прекратится. Но подумайте о том, что богословие, по крайней мере, привносит важные вопросы за стол переговоров. Стол для причастия).

Как христианин я верю в то, что у голодающего сироты в Калькутте такая же ценная душа, как и у пожилого профессора в Чикаго. Таково было основное убеждение матери Терезы, и поэтому, согласно некоторым враждебным отзывам, она считала оправданным пренебрегать только физическим здоровьем своих подопечных - ведь главное, чтобы души были на пути к вечной жизни. Это было средневековое богословие. В некоторых недружественных дискуссиях, например, Кристофера Хитченса, Тарика Али и, пожалуй, более правдоподобно редактора ведущего британского медицинского журнала "Ланцет", о детских домах и хосписах матери Терезы говорилось, что уровень смертности в них был заметно выше, чем в других. Детские дома Терезы оглашались криками о боли, вызванной отказом от опиатов, подкрепленным "теологией страдания". У нас с Сессиями, прогрессивных христиан, совершенно иное отношение к страданиям в этом подлунном мире.

Иными словами, мать Тереза, как и некоторые левые и правые, не считала, что экономический рост имеет значение. То, что имело значение для нее - и здесь нам не нужно опираться на враждебные рассказы, - и то, что по-прежнему имеет значение для многих левых и правых, - это только трансцендентные вещи, такие как вечная жизнь или светская утопия, или окружающая среда, или Британская империя. Эрика Хобсбаума, историка и британского коммуниста, либерал Майкл Игнатьев в 1994 г. спросил на телевизионном шоу, "можно ли оправдать убийство 15-20 миллионов человек [в СССР при Сталине]" в свете его вклада в создание коммунистического общества (то же самое можно спросить о голоде Мао в 1958-1962 гг. с сорока пятью миллионами жертв).²⁰ Хобсбаум, как и мать Тереза в другом ключе, немедленно ответил: "Да". В отличие от этого, трансцендентное, любимое нами с Сессиями, включает в себя желание Бога, чтобы реальные люди процветали в прошлом, настоящем и будущем. Мы благодарны (если придерживаться теологических терминов) за Божью милость на небесах, но и здесь, внизу, тоже.

Однако многие прогрессивные христиане, к сожалению, присоединяются к своим кузенам-атеистам слева и справа и не верят в благо буржуазной сделки, утверждая, что она, наоборот, была плоха для бедных. Однако в конечном счете, в третьем акте, буржуазная сделка позволила бедным подняться - если вы заботитесь о том, чтобы они поднялись, как, повторяю, не заботятся мать Тереза и многие другие религиозные консерваторы, и как заботятся Хобсбаум и многие другие противники западного либерализма в далеком утопическом будущем, считая, что вполне допустимо разбить несколько десятков миллионов яиц на пути к идеальному омлету.

В одной из формулировок Адама Смита, напротив, "буржуазная сделка" приводит к тому, что буржуа, преследуя прибыль, добивается цели, которая не входила в его намерения. Такой вариант "невидимой руки", кстати, не совсем справедлив по отношению к буржуа-предпринимателю или буржуа, поставляющему товары. Часто он действительно имеет в виду улучшение жизни своих клиентов. Спросите его. Или понаблюдайте за ним. Посмотрите на поведение персонала в Hobgoblin Music или в продуктовом магазине Trader Joe's. Можно утверждать, что жизнь, потраченная на то, чтобы понять, чего хотят покупатели, как доставить им товар без вреда для здоровья, как улучшить обслуживание и качество при меньших затратах, приводит буржуазию к этическим установкам, которые в чем-то превосходят этические установки надменной аристократии, завистливого крестьянства или горделивого духовенства. По крайней мере, так утверждал Смит.

Густавус Франклин Свифт из Чикаго был не первым, кто попробовал перевозить в рефрижераторных вагонах на восток не живой, а забитый скот. Но он был первым, кому это удалось в 1880 году. Крупные железные дороги воспротивились. Они зарабатывали слишком много денег на перевозке живого скота. Если бы у железных дорог была возможность обратиться к правительству с просьбой о том, чтобы оно в первом же законе запретило Свифту заниматься улучшением своего дела, чтобы "защитить рабочие места" на железных дорогах или "обеспечить общественную безопасность", они бы так и поступили, и творческое разрушение было бы задушено еще в колыбели. Свифт уговорил второстепенную железную дорогу Grand Trunk, проходящую между Чикаго и Детройтом, принять его новые холодильные вагоны. Затем он отправил мясо в Бостон, через Канаду, недоступную для коррумпированного Конгресса США. Его чикагские конкуренты братья Армур в 1883 г. скопировали его успех и еще лучше разыграли драму торговли и благосостояния. Цена на мясо для бедняков в Бостоне была сдержана, что стало третьим актом драмы улучшения, проверенной торговлей. (Драма не зависела от наличия сотен конкурентов, как это принято считать в экономике; для снижения цен было достаточно двух).

Подобные драмы непрерывно разыгрываются в местном рыночном театре с 1800 года. Таким образом, сталь, автомобили, кондиционеры и компьютеры, с точки зрения количества часов работы, затрачиваемых на их производство, стали намного дешевле и, как правило, лучше. Свифты и Армуры некоторое время получали прибыль, правда, тратя ее на Институт искусств, церковь Грейс в южной части Чикаго и благотворительную деятельность Джейн Аддамс на Холстед-стрит, но также на бриллиантовые безделушки и на пинкертонов для избиения профсоюзных активистов. Но миллионы простых людей выиграли от того, что мясо стало дешевле. Слава богу, что в стране царили конкуренция, сотрудничество и система цен, а не регуляторы и инженеры.

Европейцы стали считать себя наделенными Творцом, а не светским владыкой или государственным бюрократом, неотъемлемыми правами, прежде всего на свободу и собственность. Это была риторика совершенствования. Как заявил Том Пейн в 1776 г. в книге "Здравый смысл", "в наших силах начать мир заново". Мы можем сами решать, что делать со своей собственностью, и, если захотим, устроить на ней винокурню или хлопкоочистительный завод. Вернее, вы как частное лицо можете, без милостивого разрешения суверена, даже если этот суверен - демократическое и протекционистское "мы". Пейн также поддерживал политику свободной торговли и сдержанное республиканское правительство, поскольку, как он отмечал в том же памфлете, "правительство даже в своем лучшем состоянии - лишь необходимое зло, в своем худшем состоянии - непереносимое". В XIX веке за такую риторику европейцы, как ни странно, отплатили частично освобожденными рабами и частично освобожденными женщинами. В конце ХХ века люди от Филиппин до Украины стали рассчитывать на то, что их правительство будет иметь право голоса, как в торговле они имели право голоса, выраженное в долларах. Государство тоже отплатило им демократическим либерализмом, свободной прессой, выборами в Айове, конституцией ЮАР и всеми нашими радостями.

Нужно беречь достигнутый успех как от цинизма, так и от утопизма. Вполне можно опасаться "культурных противоречий капитализма", с ужасом или ликованием сформулированных Дэниелом Беллом, Карлом Поланьи, Йозефом Шумпетером, Максом Вебером, а до них Лениным и Марксом, да и многими либеральными противниками Ленина и Маркса. Беда либерального общества в том, что оно мало защищено от худших левых или правых догм, поскольку его главным принципом является плюралистический недогматизм. Это дает возможность критикам-монистам, которые в нелиберальном государстве, например, в России или Сингапуре, были бы немедленно преданы мученической смерти или посажены в тюрьму.

Традиционный иудаизм, хотя и не всегда прогрессивный, внутренне либерален, с его непрекращающимися спорами между школами Шаммая и Гиллеля. Советский премьер Никита Хрущев жаловался на евреев с точки зрения государственной веры. Его собственная вера имела монистический ответ на все вопросы и поэтому не нуждалась в обсуждении. Она имела идеальную защиту от критики - в ГУЛАГе или психиатрической больнице. Поэтому Хрущев жаловался, что евреи "все индивидуалисты, все интеллигенты. Они хотят говорить обо всем... и приходят к совершенно разным выводам!"²¹ Представьте себе: разные выводы-варианты, которые эволюционно отбираются по критерию выгоды, интеллектуальной или денежной. Как глупо, подумал Хрущев: мы уже знаем. Лешек Колаковский, будучи молодым и разочарованным поляком в 1956 г., когда польский коммунизм показал свою силу, в своем длинном перечне того, "чем не является [настоящий, честный] социализм", писал, что социализм - это не "государство, которое убеждено, что никто не может изобрести ничего лучшего", и не "государство, которое всегда лучше своих граждан знает, где лежит счастье каждого из его граждан"²².

Улучшение действительно может, вступая в противоречие с культурой, взрастить собственных гробокопателей. "Возможно ли, - спрашивал ранний либерал Маколей в 1829 г., - чтобы в лоне самой цивилизации зародилась болезнь, которая ее уничтожит? Возможно ли, что через две-три сотни лет несколько худых и полуголых рыбаков будут делить с совами и лисами развалины величайших европейских городов, будут мыть свои сети среди остатков гигантских доков?"І³ Как он отмечал, при демократии такой несчастный исход может произойти в результате сугубо краткосрочной, основанной только на благоразумии, на правилах интересов, на теории "люди знают, с какой стороны их хлеб - без этики", которую исповедуют утилитаристы среди нас.

Но мы не обязаны признавать утилитарную теорию, основанную только на благоразумии. Она плохо работает как описательная теория за пределами исследований крыс и голубей и некоторых узко экономических контекстов - она потерпела неудачу, например, в реалистических исследованиях международных отношений. Она поощряет неэтичную, потому что нечеловеческую этику, которую можно изучить, например, по записям президента Никсона в Овальном кабинете. Напротив, идеологии имеют значение для людей, и они могут меняться, и из них можно выбирать лучшие. Люди на самом деле открыты для того, чтобы узнать, что использование налоговой службы для преследования радикалов - это плохо, или что буржуазная жизнь может быть добродетельной, или что банкиры должны быть мудрыми, а не умными. Шведский профессор бухгалтерского учета Стен Йонссон (Sten Jönsson) возглавил группу аспирантов Гетеборгского университета, изучающих этику бухгалтерского учета в банковской сфере. Группа выступает за "уместного банкира"²⁴ "Уместность [в классической риторике ее называли "декорум", как у Харимана (2001)] - это морально-этическая концепция, ... которая относится к ценностям в контексте". Идеология, к лучшему или к худшему, учит этике.

Глава 57. И много полярных идей от левых

Некоторые проницательные ученые считают, что "капитализм" появился недавно, и считают так потому, что читали или, по крайней мере, поверили книге Карла Поланьи "Великая трансформация", вышедшей в 1944 году. Они защищают Поланьи и сейчас, спустя много десятилетий после того, как он, вдохновенный дилетант, рискнул заглянуть в экономическую историю, которая тогда едва ли была изучена с научной точки зрения. Возможно, они защищают его сейчас потому, что большая часть того, что он сказал - что идеология и риторика имеют значение - так очевидно верна и важна. Поэтому они верят в остальное, что он сказал, - в частности, в то, что общества не были организованы торговлей до XIX века, - убеждение, которое для историков экономики кажется очевидно ложным.

Скорее всего, дело в их политике. Эмоциональный шаблон выглядит примерно так: "Поланьи, такой же левый человек, как и я, говорит много правдивых вещей, причем красиво. Поэтому его рассказы о том, что происходило в экономической истории, должны быть правдой". Аналогичное отношение было и к Марксу до него. В последнее время достается и более красноречивым защитникам окружающей среды, таким как Уэнделл Берри. Люди хотят верить, что красота - это истина. Поддерживающая эмоциональная рамка у левых возникает из самой идеи исторического прогресса: "Мы должны быть способны на гораздо большее, чем этот жалкий капитализм". Это неправда, но она мотивирует.

Точно так же и на другой стороне политического спектра, также враждебной и невежественной по отношению к Великому Обогащению, консерваторы реагируют на своих заслуженных предков, таких как Томас Карлайл: "Карлайл - такой же правый человек, как и я, и говорит в увлекательном и наполненном идеями, хотя и не совсем красивом, стиле. Поэтому его рассказы о теплоте отношений между хозяином и рабом на Ямайке или лордом и крестьянином в веселой старой Англии должны быть правдой". Поддерживающая эмоциональная рамка справа возникает из самой идеи исторических корней: "Должна быть какая-то благородная причина существования иерархии, противоречащая этому вульгарному капитализму". Это тоже неправда, но она тоже мотивирует.

Энтузиасты как левого, так и правого толка ненавидят "рынок" и встревожены улучшением - левые потому, что в первом акте они видят, как проверенное торговлей улучшение отнимает работу у бедных, правые потому, что в третьем акте оно нарушает естественную иерархию. Таким образом, и те, и другие исходят из того, что торговля - это эксплуататорская новинка, и что (так называемое) усовершенствование не сделало ничего, кроме разрушения солидарности. Когда левые или правые находят особенно красноречивое выражение своего отвращения к торговле и улучшению, они, скорее всего, прекращают чтение.

Политолог Шери Берман, например, на первой странице своей книги 2006 г. признает свой долг перед Поланьи и далее излагает столь удобную для левых историю о том, что "только в XVIII веке [на самом деле Поланьи говорит о начале XIX] начали возникать экономики, в которых рынки были главной силой в производстве и распределении товаров". Вслед за Поланьи она утверждает, что до нового времени "решения о производстве и распределении товаров принимались не рынками, а теми, кто обладал социальной и политической властью".¹ Ее исторические утверждения фактически ошибочны. Если бы они были верны, реальная заработная плата не удвоилась бы после того, как Черная смерть убила треть рабочих в Евразии.²

Однако Берман, ссылаясь на Поланьи и на нашу с Санти Хеджибу статью, написанную в 1999 г. и подробно описывающую крупные фактические ошибки в экономической истории Поланьи, утверждает, что "капитализм означал конец мира, в котором положение и средства к существованию человека определялись прежде всего принадлежностью к определенной группе" - обществу статуса в противовес обществу контракта.³ И еще более правильно она говорит, что "ощущаемые неудачи... господствующих интеллектуальных парадигм порождают спрос на новые идеологии"⁴ Да, и это весьма беспокоит "многих марксистов, теоретиков рационального выбора и реалистов". ...господствующих интеллектуальных парадигм создают спрос на новые идеологии".⁴ Да, и это весьма тревожит "многих марксистов, теоретиков рационального выбора и реалистов, ... [для которых] идеологии лучше всего понимать как инструменты или "прикрытия""⁵ Именно на уровне идей происходило изменение общества, вызванное потребностью в замене институтов, считавшихся несостоятельными. Они "провалились" только относительно утопической версии прогресса, которая завладела социальным воображением Запада после 1848 г., несмотря на огромные реальные улучшения, происходившие в то время. Мы можем (всегда) сделать лучше, заявляют левые. Мы должны (всегда) принимать больше законов. Любая проблема (всегда) требует большего регулирования. Мы должны (всегда) стремиться к причудливому идеалу, ошибочность которого неоднократно доказывалась в ходе социалистических экспериментов, превращающих мнимое совершенство во врага действительного совершенства. Таким образом, ошибочное представление о несостоятельности капитализма в 1890-1930-е гг. послужило, как пишет далее Берман, стимулом для перехода к социал-демократии в Швеции и Голландии, Англии и Франции.

Прекрасная популярная история Соединенных Штатов Уолтера Макдугалла (2004 г.), в качестве еще одного недавнего примера, начинается с того, что Поланьи изображает Англию XVI в. как "зарождающееся рыночное общество". "Ни в одно время и ни в одном месте", кроме Англии, - заявляет Макдугалл (курсив которого в других местах используется более сдержанно), - "в столетие, предшествовавшее заморской экспансии Англии [т.е. в XVI веке], все общество было организовано на основе рыночного обмена". Основанием для такого поразительно устаревшего утверждения является вышедшая в издательстве Monthly Review Press книга Эллен Мейксинс Вуд, которую Макдугалл называет "марксистом-отступником". "Она, в свою очередь, - сообщает он, - превозносит идеи классической книги Карла Поланьи "Великая трансформация""⁶.

Однако на самом деле Египет, Вавилон, Китай, Греция, Рим, Галлия, Италия, арабский мир, Османская империя, тольтеки, Япония, земли викингов, Германия, Польша, Англия с древних времен до начала нового времени - это целые общества, на которые сильно влиял коммерческий обмен (это не означает, что другие институты, такие как семья, родство, царство, религия, иерархия, не оказывали влияния на работу общества, даже в экономической жизни, даже сейчас). В "Мено" Сократ около 410 г. до н.э. выступает, как он часто делал, против денежной оплаты за обучение добродетели, в данном случае добродетели благоразумия. Но он не сомневается, что испытание торговлей подходит для сапожников и швей: "Те, кто чинит старые сандалии и восстанавливает одежду, будут обнаружены в течение месяца, если они вернут одежду и сандалии в худшем состоянии, чем получили; если они сделают это, то вскоре умрут от голода"⁷ Афины были торговым обществом.

Поланьи не верил, что рынки имели значение в прежние времена, например, во времена Платона. Но факты, накопленные с 1944 г., говорят о том, что в Европе и Китае, Южной Азии и мусульманских странах, Африке и Америке существовали экономики, богатые рынками, хотя эти рынки регулярно презирались в риторике многих военных или священнических элит и регулировались в риторике гильдий высшей буржуазии, не дававшей покоя простолюдинам и их улучшению.

Даже историки, чьи подробные научные выводы противоречат поланистскому видению, при невнимательном рассмотрении могут скатиться в поланизм. Поскольку современный мир шокирующе богат (а это правда), то, по заключению историка Джойс Эпплби, "капиталистическая практика представляла собой радикальный отход от древних обычаев, когда она появилась на сцене в XVII в."⁸ И это несмотря на свидетельства о торговле, начиная с пещер, и городской оптовой торговле, начиная с Иерихона, и банковском деле, начиная с Израиля и Афин. Английский семнадцатый век - область научной специализации Эпплби, и уже давно она обнаружила, что "интеллектуальное участие в осмыслении смысла экономических изменений" - например, поразительные триста английских памфлетов, в которых обсуждалась логика денежной реформы 1690-х годов, - "блокирует возврат к старому образу мышления"."Это верно, и, по сути, соответствует вспомогательной (хотя и нематериалистической, а потому несколько противоречащей самой себе) идее Поланьи о том, что идеологические изменения в Англии около 1800 г. были тем, что поддерживало современный и отвратительный мир. (Мы с Эпплби показываем, что идеологические изменения произошли на полтора столетия раньше, чем думал Поланьи. Но изменения произошли).

Однако когда Эпплби немного рассказывает о более ранних экономиках, не относящихся к ее специализации, она становится откровенно поланистской. Люди склонны к этому. Поланьи дает выражение романтической истории XIX века, на которой нас всех воспитывали в школе и в кино. Когда мы выходим за пределы того, что знаем на самом деле, мы по понятным причинам возвращаемся к сказкам, особенно если эти сказки поддерживают то, что мы считаем политически верным. Такова человеческая природа, или социальная психология, или идеология, или риторика. Мы принимаем стереотипы о женщинах, чернокожих, средневековых крестьянах или баронах-разбойниках именно тогда, когда на самом деле мало что о них знаем.

"Капитализм", определяемый Эпплби в другом месте ее книги всего лишь как "система, основанная на индивидуальных инвестициях в производство рыночных товаров" (что характеризует любое общество, начиная с женщин в пещерах, изготавливающих на продажу проколотые раковины для ожерелий), "медленно вытеснил традиционные способы удовлетворения материальных потребностей общества" (но со 100 тыс. лет до н.э. не существовало "способа", не использующего рыночные товары, т.е. торговлю; и промышленная революция не была медленной, не по историческим стандартам). Эти утверждения являются научно ложными, если только "традиционные способы" в данном предложении не определяются как способы до 1700 г., что превращает их в тавтологию. Традиционные уклады не были "заменены", если иметь в виду инвестиции в "рыночные товары", поскольку не было полянского, доторгового времени.

Затем Эпплби возвращается к прямому полянизму. В прежние времена, заявляет она, "обычай, а не стимулы, побуждал к действию и диктовал течение работы в течение года". Обычаи имели значение, как и сейчас в офисах Google и General Motors. Но не только он "побуждал к действию" или "диктовал ход работы". Это делали рынки, рентабельность и медленный доиндустриальный процесс совершенствования. Посмотрите на открытые поля средневековой Англии.¹⁰ "Люди не распределяли между собой роли в социальном порядке", - продолжает она. "Задачи распределялись через наследуемые статусы домовладельца, арендатора, отца, мужа, сына, рабочего, жены, матери, дочери и слуги".¹¹ Да, так нам рассказывал в своих сладких сказках о старых временах, скажем, Карлайл. Но так "распределяются" задачи и сейчас, если иметь в виду те социальные роли, с которых традиционно начинают люди. Задача ухода за ребенком традиционно "возлагается" на мать, и только в результате перераспределения она перемещается в другое место, в обмен на деньги, заработанные вне дома, под влиянием феминистского идеологического импульса и изменения предложения торгуемых альтернатив по приготовлению пищи и уходу за ребенком. Эпплби (р. 1929), начавшая свою профессиональную карьеру после рождения троих детей, знает об этом. Точно так же во все эпохи задача найма рабочей силы "распределяется" между домовладельцами (или их крупными капиталистическими арендаторами). Но цены, устанавливаемые торговлей, как тогда, так и сейчас, отчасти определяют перераспределение таких социальных ролей: зажиточный крепостной в 1300 г., нанимающий рабочих для уборки урожая в своем большом хозяйстве, становится на время "капиталистом", или отец в 1400 г. передает хозяйство сыну, или дочь в 1550 г. переходит с полевых работ на молочные, когда цена становится подходящей.

Перераспределение - это третья категория Полани, противопоставленная домохозяйству и взаимности. Перераспределение иногда происходит даже в крупных экономиках. Посмотрите на государство всеобщего благосостояния после Бисмарка. Но Поланьи хотел, чтобы это было главной историей, до возникновения жалкого капитализма. "Перераспределение происходит внутри группы, - заявлял он, - в той мере, в какой при распределении благ (включая землю и природные ресурсы) они собираются в одних руках и распределяются в силу обычая, закона или специального центрального решения"¹². Примерами в работе Поланьи служат царская власть и социализм, но более глубокой моделью является семья, в которой мать перераспределяет пищу. Поланьи утверждал, что Древняя Греция, Китай и Индия, империя инков, Новое царство Египта, царство Дагомеи в Западной Африке и, в особенности, Вавилония Хаммурапи были организованы по принципу перераспределения. Он отверг экономическое видение торговли и рынков, управляющих такими вещами в широком масштабе, написав в 1944 г., опережая научные работы по этому вопросу, что "в целом можно утверждать, что все известные нам экономические системы вплоть до конца феодализма в Западной Европе были организованы либо на принципах взаимности, либо перераспределения, либо домохозяйства, либо какой-то комбинации этих трех принципов"¹³, а не, ради Бога, недавних и отвратительных рынков. Позднее Поланьи сгруппировал домохозяйство как частный случай перераспределения и включил "рынок" в качестве третьего типа "экономической интеграции". Он всегда утверждал, что так называемые рыночные цены не являются ничем подобным, а всего лишь "эквивалентами", определяемыми, скажем, кодексом Хаммурапи, а не спросом и предложением. И он утверждал, что так называемые купцы в таких обществах, в частности на древнем Ближнем Востоке, на самом деле были храмовыми или государственными служащими, а не чем-то вроде буржуазных торговцев современного благосостояния. Менталитет XVIII века до н.э., утверждал Поланьи, не был капиталистическим.

Подобные полянистские представления из вторых рук попали в такие работы, как "Ружья, микробы и сталь" (1997) Даймонда: "месопотамский храм был центром не только религии, но и экономического перераспределения", "большие общества могут функционировать экономически только при наличии перераспределительной экономики" и т.п.¹⁴ Но сказка о древнем антиэкономизме, как утверждаю я и многие другие исследователи этого вопроса, представляется ошибочной. Для далеких времен свидетельства не столь ошеломляющи, как для важности рынков в Англии и других европейских и неевропейских странах в течение столетий, предшествующих 1800 г., поскольку для 1800-1200 гг. до н.э. у нас нет такого подавляющего потока свидетельств, как для 1200-1800 гг. н.э. Тем не менее, начиная со времен Саргона, мы имеем достаточно много свидетельств по Месопотамии, меньше, но все же достаточно для Египта, а затем для Греции и Рима. А в последнее время мы стали получать все больше свидетельств из Китая, Южной Азии, Африки и Америки, причем большая их часть была собрана уже после того, как идеи Поланьи невинно сформировались, а иногда и в ответ на его красноречивую пропаганду.¹⁵

Иногда доказательства действительно работают в пользу перераспределительной модели. Майкл Маккормик утверждает, что поставки пшеницы в качестве уплаты налогов для анноны, которая, несомненно, была перераспределением, ежегодной раздачей хлеба с цирками населению Рима, а затем Константинополя, закончившейся наконец в Константинополе в 618 г. н.э., стали доминировать в торговле в западном Средиземноморье, когда более коммерческая торговля пришла в упадок. "Накануне гибели империи [то есть восточной империи] все больше и больше яиц [очень] позднего римского судоходства оказывалось в корзине анноны. Таким образом, во второй половине VII в. торговое мореплавание сократилось, сравнительно говоря, до самого низкого уровня за многие века". Однако такая постановка вопроса подчеркивает более широкую тему Маккормика: в период до и после "разрушения", в конце VI и начале VIII в., частные купцы мотались по Европе к северу и югу от Альп в поисках личной выгоды, совершенно не нуждаясь в государственном задании.

Но в основном факты свидетельствуют против доминирования перераспределения за пределами домохозяйства, то есть против якобы отсутствия реальной торговли, ориентированной на цену, и якобы наличия социализированного распределения. С древнейших времен распределение товаров между домохозяйствами осуществлялось не видимой рукой князя или жреца, а невидимой рукой цены и собственности. Для повседневной жизни мы сегодня больше всего знаем о древней Месопотамии с центром на территории современного Ирака, поскольку жители этого региона писали на дешевой и прочной глине, а не на дорогом резном камне или на папирусе, который быстро гнил во влажном климате. В 1920 г., к сожалению, в самом начале истории ассириологии (так называется изучение древней Месопотамии), немецкий экономист исторической школы Анна Шнайдер написала влиятельную книгу Die Anfänge der Kulturwirtschaft: Die sumerische Tempelstadt" ("Происхождение культурной экономики: шумерский город-храм"), в которой утверждалось, что экономика города Лагаш на юге Ирака строилась на основе перераспределения, осуществляемого жрецами местного храма. Поскольку Лагаш был единственным раскопанным на тот момент городом, причем крупным по меркам третьего тысячелетия до н.э., ее книга имела большое влияние. Шнайдер опиралась на статьи ассириолога Антона Деймеля, который в 1931 г. изложил свою теорию в собственной книге "Шумерская храмовая экономика во времена Урукагины и его предшественников" (Sumerische Tempelwirtschaft zur Zeit Urukaginas und seiner Vorgänger). В течение "многих лет, - писал в 1966 г. исторический географ Роберт М. Адамс, - существование так называемого храмового хозяйства считалось само собой разумеющимся на основании новаторской, но несколько неверно истолкованной и слишком обобщенной работы отца Антона Деймеля (Schneider 1920; Deimel 1931)"¹⁷.

Некоторые ассириологи продолжают сомневаться в том, что землевладение и землепользование было независимым от храма. О том, какой идеологический накал вызывает этот вопрос, можно судить по статье ассириолога Йоханнеса Ренгера из Свободного университета Берлина, написанной в 1979 году. Когда его коллеги обнаружили "большое количество юридических документов, свидетельствующих о частной собственности на поля". ...это означало [Ренгер язвит], что наконец-то можно продемонстрировать, что и в древности частное предпринимательство, инициатива и максимизация прибыли представляли собой высшую и наиболее зрелую форму социально-экономического развития человеческого рода!"¹⁸ Восклицательный знак гарантирует, что насмешливый, антибуржуазный тон Ренгера не останется незамеченным.

Проблема заключалась в том, что Деймел в 1931 г. опирался на глиняные надписи, собранные в этом самом храме, которые, как заметил недавно другой ассириолог, Дэниел Снелл, "вполне обоснованно свидетельствовали об озабоченности руководителей и сотрудников храма"."Если через четыре тысячи лет археолог обнаружит документы Департамента улиц и санитарии Чикаго, но не документы торгового общества, которое его окружало, он вполне может прийти к выводу, что Чикаго работал в основном за счет приказов дорожным бригадам устранять выбоины в Третьем квартале. Если бы она глубже вникла в эти документы и увидела сквозь их поверхностную риторику законность, она могла бы прийти к выводу, что экономика Чикаго в основном сводилась к выплатам олдерменам от дорожных подрядчиков, налоговых юристов и застройщиков. Ее вывод о секторе, который она изучила с такой проницательностью, не был бы ошибочным. Но дальнейший вывод был бы ошибочным - что вся экономика города работает в основном на принципах взаимности и перераспределения ("Где мое?" Ubi est mea). Чикаго - это в подавляющем большинстве коммерческая экономика, несмотря на всю ее перераспределительную коррупцию в сфере регулирования и государственных закупок.

"Следы храмовой теории сохранились в учебниках, - отмечает Снелл, - и оказали влияние на Поланьи и его последователей. Но в 1969 г. Игнас Гельб, в 1972 г. Клаас Веенхоф, а в 1981 г. Бенджамин Фостер поставили под сомнение даже эти следы.²⁰ Веенхоф показал, что месопотамские купцы были в основном независимы от государства или храма, то есть они были торговцами, "буржуа", если хотите. Фостер показал, что сомнительно, чтобы записи, которыми пользовался Деймел, вообще принадлежали какому-либо храму. "Мы больше не можем утверждать, - писал ассириолог Дж. Н. Постгейт в 1992 г., - что, поскольку храм собирал товары и распределял их среди своих иждивенцев, вся экономика функционировала посредством [поляновского] "перераспределения" или что жрецы контролировали все сельскохозяйственное производство и коммерческую деятельность"²¹. Экономист Моррис Сильвер уже давно и убедительно доказывает, что свидетельства еврейской Библии согласуются с антиполяновскими доказательствами²².

Поланьи продолжает жить в работах немногих ассириологов. Например, датский ассириолог Якоб Даль в своей докторской диссертации 2003 г. на кафедре ближневосточных языков и культур Калифорнийского университета повторяет предположение Поланьи о "безрыночной торговле", под которой Поланьи и его последователи, например марксистский классик Мозес Финли, подразумевали, что несколько неожиданно для экономиста, "отсутствие рыночных площадок"²³ Ни один экономист не станет полагать, что отсутствие физической агоры или форума свидетельствует о том, что экономика не была организована на основе рынков. Заказы по почте в Sears, Roebuck в 1914 году или в Amazon в 2014 году, с такой точки зрения, были бы "нерыночными". И по сей день во многих городах Ближнего Востока нет рынка европейского типа (иногда его называют souq, хотя носители арабского языка, похоже, не испытывают тех проблем, которые испытывают полянцы, применяя это слово к абстрактному понятию рынка без центрального места). Тем не менее, торговля в лабиринтах улиц (которые арабоязычные жители называют "тканевым суком", или suq, что иногда означает узкий переулок, уставленный магазинами тканей, а не открытое место на европейском плане центрального рынка) идет полным ходом. И действительно, само слово souq, которое теперь иногда применяется и к открытым пространствам, которые ищут европейские полянисты, происходит от аккадского "улица, узкое место".

И Поланьи продолжает жить, как я уже отмечал, в работах энтузиастов из левых политических кругов, которые являются его естественной родиной. Недавний пример - реанимация Фредом Блоком и Маргарет Сомерс его политической программы в книге "Сила рыночного фундаментализма: Karl Polanyi's Critique" (2014), в описании которой издатель смело утверждает, что рынки "не могут быть саморегулируемыми, поскольку требуют постоянного вмешательства государства. Более того, они сами по себе не могут обеспечить такие необходимые условия существования общества, как образование, здравоохранение, социальная и личная безопасность, право на получение средств к существованию"²⁴ Однако требуемые "постоянные действия государства" не так уж очевидно требуют 40 процентов национального дохода, которые тратят государства в среднем по ОЭСР. Для исполнения законов, направленных против силы и мошенничества, нужны суды (некоторые из них полностью частные, например, заранее оговоренные места для посредничества, или в средние века суды купцов). Право на получение средств к существованию" - обычное явление в торговых обществах, хотя ему регулярно препятствуют государства, благоприятствующие или "защищающие" те или иные группы населения - например, сантехников или врачей. Утверждать, что добровольные торговые сделки не могут обеспечить образование, здравоохранение, социальную и личную безопасность, - значит проявлять поразительную неосведомленность. Такие услуги предоставлялись во многих местах и во все времена, например, образование в Швеции начиная с 1990-х годов или католическое образование в США. Как финансируются такие необходимые для существования общества услуги - это отдельный вопрос. Многие, кто не согласен с левыми и Поланьи в их энтузиазме по поводу государственного обеспечения, то есть школ, управляемых государственной бюрократией, согласны с ними в том, что желательно облагать налогом таких людей, как Фред Блок, Маргарет Сомерс и я, чтобы оплачивать эти услуги.

Главная проблема Блока и Сомерса заключается в том, что они нигде не задаются вопросом "сколько?" - сколько может государство, сколько может рынок, сколько необходимо "постоянных действий государства" в противовес добровольным сделкам. Однако Блок и Сомерс вряд ли одиноки. И слева, и справа экономические системы обвиняются в "провалах", которые ни одна из сторон не берется измерить. Экономисты получают Нобелевские премии за то, что придумывают теоремы о том или ином "провале рынка", который, как они никогда не доказывают, достаточно важен, чтобы оправдать утопические схемы государственного вмешательства или возврата к традиционным обществам. Противники рынка свергают правительства под обещания изменить природу человека при социализме. Дискуссия длится бесконечно, потому что она никогда не подвергается количественной проверке.

Глава 58. И все же Поланьи был прав в отношении встроенности

Однако неудача Полани в поисках более раннего общества, полностью свободного от проклятых рынков экономистов и капиталистов, не означает, что его более фундаментальный тезис был ошибочным. Его качественный тезис, который можно проверить количественно, заключался в том, что даже анонимные рынки являются, как выражаются современные социологи, "встроенными", то есть рыночники тоже люди и заботятся о том, чтобы быть таковыми. Как я уже отмечал, в небезупречной в других отношениях "Протестантской этике" Макса Вебера аналогичным образом верно то, что "капитализм" был встроен в духовную жизнь. Адам Смит посвятил этому всю свою жизнь, хотя многие его последователи успели об этом забыть. Смит яростно выступал, как я уже отмечал, против того, чтобы Бернард Мандевиль (а до него Гоббс, а до него Макиавелли в "Принце") характеризовал людей как невоплощенных, рассчитанных только на благоразумие. Веберовское понятие verstehen, понимание смыслов в обществах, является столь же "научным", как и материалистический каузальный анализ датских звуковых пошлин и средневекового судоходства, и столь же необходимым для полностью научной социологии, истории или экономики. В конце концов, мы конструируем людей, а не атомные частицы или лабораторных крыс, и мы - люди, имеющие доступ к человеческим моральным чувствам.

В разных культурах и на протяжении всей истории человечества, утверждал Поланьи, материальный обмен имел значение, выходящее далеко за рамки удовлетворения индивидуальных потребностей. Именно так. Подумайте о своем вкусе к мебели, о том, что вы переобиваете кресло своего прапрадеда, пусть и неудобное, потому что оно означает семью. Поланьи утверждал, что торговля подтверждает и укрепляет социальные ценности более широкого сообщества. Да. Вспомните ваш газовый гриль для соседских посиделок в Виннетке, штат Иллинойс, или ваш плазменный телевизор для вечеринки по случаю Супербоула в Риверсайде, штат Калифорния. Как и Адам Смит за два века до него, Поланьи утверждал, что торговля имеет смысл.

В этом вопросе Поланьи был в чем-то прав - говорю это как экономист, который на протяжении десятилетий враждебно относился к подобным взглядам и не очень внимательно читал Поланьи и даже Адама Смита, ограничиваясь несколькими фрагментами. И все же я считаю оправданным отвергать антиобменную направленность работ Поланьи и особенно антиобменную тематику в других выдающихся работах его последователей, таких как классик Мозес И. Финли, политолог Джеймс К. Скотт, историк экономики Дуглас Норт или, на более низком научном уровне, многочисленные люди, находящиеся под влиянием Поланьи, которые не читали дальше "Великой трансформации" или, во всяком случае, некоторых слухов о ней. Никто из них не владеет фактами. Они считают, что торговля "возникла" недавно. На самом деле торговля возникла уже в древности, в двадцатом и девятнадцатом веках до нашей эры, как выразился Бэхлер, или, на худой конец, в восьмидесятом веке до нашей эры за пределами пещер наших далеких предков в Африке, говорящих на полном языке.

Однако "дополнительное нечто" Поланьи - то, что рынки являются встроенными, - не дает покоя даже гордым экономистам. Это, например, главный тезис настоящей книги, да и всех трех книг "Буржуазной эпохи". Заголовок: Давний антиполанист признает, что у Полани была правильная основная идея. Арьо Кламер разработал контекст рынков, довольно похожий на контекст Поланьи, но свободный от страстного и разрушающего доказательства отвращения Поланьи к торговле по взаимовыгодным ценам.¹ Рынок, агора, как говорит Кламер, где происходят взаимовыгодные сделки, занимает видное место во всех обществах. По бокам от него находятся частный ойкос - домашнее хозяйство, где воспитываются дети, и полис - государство, где осуществляется монополия на насилие. Кламер также указывает на то, что он называет третьей сферой, то есть третьей публичной сферой, помимо публичных сфер агоры и полиса, - культурное сообщество, в котором "люди реализуют такие социальные ценности, как сообщество, чувство идентичности, солидарность, соседство, страна, безопасность, общение, дружба и т.д."² Они реализуют свою идентичность как болельщики футбольного клуба "Аякс", как хорошие школьные друзья или как верные голландцы. Но они реализуют эти ценности в обществе с множеством рынков. Джеральд Гаус, ссылаясь на многочисленные эмпирические исследования, приходит к выводу, что "мы должны, как мне кажется, сопротивляться этому представлению о рынках как о простом инструментальном отношении к другим людям":

Рыночные отношения встроены в систему норм, которая опирается на нашу врожденную способность руководствоваться нормами и императивами. Если бы мы относились к людям чисто инструментально, то предпочли бы играть с ними в "догонялки" [как, собственно, и делают шимпанзе], а не в "обмен" - предпочли бы выхватить и убежать, а не обменивать свое добро на их добро.³

Это встраивание - барбекю, вечеринка Superbowl, Kaffeeklatsch, на которых женщины рассказывают историю своего племени, причем осмысленно. Но встраивание в социальные отношения происходит и на рынке. Вы, будучи человеком, устанавливаете отношения со своим авторемонтником, или строительным подрядчиком, или местным бариста из Starbucks. Это можно назвать, и Кламер так и делает, "разговором" культуры. Другими словами, Третья сфера зависит (как и другие сферы) от главного понятия Кламера - разговора - разговора о том, как быть американкой или голландским торговцем, или человеком, ценящим современное искусство, или руководителем, развивающим доверие в деловых отношениях. Акира Окадзаки из компании Japan Airlines в 1970-х годах месяцами играл в карты с рыбаками с острова Принца Эдуарда в Канаде, чтобы развить бизнес по доставке синекорого тунца на льду для рынка суши на родине.⁴ Говорите, говорите, говорите. Реализация социальных ценностей. Окадзаки обрел друзей. И занимался бизнесом на стороне.

Заметим, что ни Кламер, ни я не подразумеваем, что все разговоры будут приятными или не подверженными влиянию власти. Стандартное критическое замечание левых в адрес немецкого социолога/философа Юргена Хабермаса звучит так: "Но он забыл о власти". (Надо признать, что такое замечание левых всегда и по любому поводу говорит против их уверенности в своей правоте). На это можно ответить, что предположение о том, что все разговоры являются лишь витриной для материальной власти, само по себе является ненаучной догмой. Иногда это действительно так, как, например, в административном университете, когда декан делает вид, что слушает преподавателей. Но иногда человеческие разговоры имеют значение.

Антрополог Алан Пейдж Фиске разработал еще одну сбалансированную версию встроенности, которую можно частично соотнести с категориями Поланьи и Кламера - как все они, замечу, могут быть соотнесены с гораздо более древней европейской традицией семи главных добродетелей или четырех ростков этического характера в конфуцианстве. В своей работе "Структуры социальной жизни" Фиске говорит о "рыночном ценообразовании" как об одной из четырех "элементарных форм". Остальные три - общинный обмен (ты получаешь мясо, потому что принадлежишь к нашей толпе), ранжирование авторитетов (я - вождь, поэтому получаю больше мяса) и равенство (мы все вместе, поэтому давайте сделаем количество мяса абсолютно одинаковым для всех) - не предполагают цен, то есть обменных курсов между двумя различными видами, мяса на молоко, стрел на наскальные рисунки. Общество должно каким-то образом принимать решение о ценах, "коэффициентах обмена". В отличие от Поланьи, Фиске признает, что в любом обществе, где есть рынки - а я как историк экономики подтверждаю, что они есть в большинстве обществ, и культурный антрополог Фиске и культурный экономист Кламер считают так же - "рынок решает, руководствуясь спросом и предложением"."Фиск ловко подмечает, что последовательность этих четырех типов - община, авторитет, равенство, рынок - соответствует стадиям зрелости человека примерно до восьми лет, когда дети, наконец, выходят за рамки равенства по предметам и принимают обмен и его ценообразование: твоя лягушка на мой нож.⁶ Еще более остроумно он отмечает, что последовательность также соответствует в теории шкалирования категориальным шкалам (вход/выход), порядковым шкалам (выше/ниже), интервальным шкалам (одинаковые суммы) и шкалам отношений (например, температура по Фаренгейту).

Таблица 5. Фиске, Поланьи, Кламер и добродетели

Категории Поланьи

Сферы Кламера

Формы Фиска

Вопрос

Семь главных добродетелей

обеспечение

oikos

совместное использование

"Кто такие "мы"?"

любовь, воздержание

перераспределение

polis

авторитетное ранжирование

"Кто главный?"

мужество, вера

взаимность

не полное соответствие с Третьей сферой Кламера

рейтинг равенства

"Кто или что считается равным?"

справедливость, вера, надежда

современный рынок

агора

рыночное ценообразование

"Каковы коэффициенты обмена?"

prudence

Источник: Fiske (1991 [1993]), pp. 46-47; Polanyi 1944; Klamer 2011; McCloskey 2006, chap. 26, а в настоящей книге - chap. 20, fig. 3.

В таблице 5 показано, как ложатся друг на друга различные группировки. Торговля и ее буржуазия поддерживаются не только благоразумием, хотя очевидно, что благоразумие является ее центральной добродетелью, так же как мужество является центральной добродетелью ведения войны в идеальном аристократическом обществе, а вера/любовь - в идеальном христианском. Но в любом случае категории Кламера, Фиска и семь главных добродетелей решительно отвергают поланиевское представление о том, что торговля разъедает все человеческие ценности, являясь лишь современной патологией, которую можно вылечить, используя монополию государства на насилие для запрета или жесткого регулирования собственности и торговли. Категории отвергают Поланьи Марк I, принимая Поланьи Марк II, который встраивает экономическую жизнь в человеческую жизнь в целом. Аквинский и другие городские монахи XIII века, как я уже отмечал, были заняты таким встраиванием. Медиевист Джеймс Дэвис, обсуждая историографию малопонятной справедливой цены, отмечает, что "идеалом Аквинского был открытый рынок, участники которого осознавали свои социальные и моральные обязательства"⁷. Для современной жизни это тоже так - торговля является областью моральных обязательств, если только какой-нибудь заблуждающийся экономист не убедит нас в обратном.

Сам Поланьи хотел вернуть торговлю, за вычетом отвратительно буржуазных элементов. Однако в жизни всех настоящих буржуазных людей есть неторговые отношения, а сама торговля встроена. Анализ экономических последствий - научная программа гуманомики. Не видят встраивания только пародии на палочные фигуры, такие как "Мистер Денежные мешки" Маркса, "Пол Домби" Диккенса (до конца книги, когда он осознает свою человечность) или "Джордж Бэббит" Синклера Льюиса, а также бесконечные киношные насмешки над корпоративным конформизмом, организованные голливудскими продюсерами, преданными корпоративному конформизму.⁸ Считается умным насмехаться над бизнесменами как над палочными фигурами, основанными только на благоразумии. Да и сами буржуа часто не видят вкраплений в свою жизнь, по крайней мере, когда их вводят в заблуждение риторикой "жадность - это хорошо" и "кто умрет с наибольшим количеством игрушек, тот и выиграет".

Возможно, более подходящим словом для обозначения встраивания будет "запутывание", поскольку различные сферы говорят друг с другом и пародируют друг друга бесконечными сложными способами. Таков Homo loquens, человек говорящий с тех пор, как появился язык. Социолог Вивиана Зелизер в книге "Покупка интимности" (2005) и других книгах подробно описала переплетение коммерческих вопросов с третьей и другими сферами. Буржуазный человек, в конце концов, принадлежит к религии, племени или клану, всегда к семье и, как правило, к третьей сфере своего города. О такой "сложной встроенности" недавно писали экономисты Питер Боттке и Вирджил Сторр, а их учитель Людвиг фон Мизес писал о том же.⁹ Эти некоммерческие отношения часто радикально меняют сделки, которые заключает буржуа. Как говорит о главном герое романа "Будденбрук" Томасе Манне, в котором буржуа сталкивает сакральное и профанное: "Иногда, совершенно случайно, возможно, во время прогулки с семьей, [Том Будденбрук] заходил на мельницу поболтать с мельником, который считал это посещение весьма почетным [так используется древняя иерархия]; и совершенно мимоходом, в самом хорошем настроении, он мог заключить хорошую сделку"¹⁰ Хорошо для обоих.

Сотни лет после смерти Пророка община верующих мусульман, умма, была в меньшинстве в различных арабских завоеваниях за пределами Аравийского полуострова.¹¹ Вы по-другому обращались с соотечественником, живущим в доме ислама: он платил меньшие налоги, он не мог быть вашим рабом, он не мог брать с вас проценты. Подобные теории, что неудивительно, с течением веков несколько потрепались по краям, например, в вопросах начисления процентов или порабощения. Но сакральное имело значение.

Правда, торговля, как правило, осторожна, и в этом, если не во всем, проявляется радикальный эгалитаризм в вопросе о том, с кем иметь дело. На доллар нищего можно купить столько же хлеба, сколько и на доллар миллионера. В отличие от распределения по красоте, социальному классу, партийной принадлежности, расовым предпочтениям или бюрократическому указу, пекарю все равно, кому продавать буханку. Эта особенность торговли рекомендовала ее эгалитаристам среди истинных либералов в длинном ряду от Дэвида Юма и Адама Смита до Милтона Фридмана и Роберта Нозика и Дейрдре Макклоски. Благоразумие, как я уже говорил, действительно является главной добродетелью агоры, как мужество - полиса, а любовь - ойкоса. Но, повторяю, на торговлю могут влиять и другие мотивы, не только благоразумие, как это декларирует embedding/entangling. Пожилая мать покупает второй дом, чтобы в теплые месяцы быть поближе к детям, но беспокоится, разумно ли это, и ссорится с любимой дочерью из-за соотношения денег и привязанности в этом вопросе. Любовь и благоразумие переплетены. Купцы, изобретатели, руководители корпораций - тоже люди, причем профессионализированные, далеко не всегда презренные. Так же, как, по мнению Поля дю Гея, и их столь порицаемые бюрократические регуляторы - все они буржуа.¹²

Денежные цены кажутся неэкономистам весьма пристрастными. Славное небесное светило солнце не оплачивается деньгами, работа по дому не оплачивается, рабочие, производящие продаваемые на рынке вещи, которыми мы живем, не получают всех доходов, а многие части третьей сферы вообще не получают никакого денежного вознаграждения. Но экономисты в конце XIX века показали, что оплата по "предельной производительности" направляет многие вещи, которые на рынке имеют альтернативные издержки, в правильное русло - например, оплачиваемый труд. Замена монопольного патента на интеллектуальную собственность, которая не имеет альтернативных издержек при использовании, или взимание Национальным бюро экономических исследований (из всех институтов) платы за свои публикации по средним, а не по предельным издержкам, или блокирование государством путем защиты или централизованного планирования оплаты по предельной производительности приводят к плохим результатам. Выпуск сжимается. Направления неэффективны.

И все же неэкономисты правы, когда жалуются, что циничные экономисты знают цену всему, но не знают ценности ничего. Мы, как люди, хотим чтить священное. Правда, понятие "священное" время от времени меняется. Так, например, в современном либеральном мире воспитание бедных стало священным долгом примерно с тех пор, как начала угасать этика взятия своего креста. Мои левые друзья, как мне кажется, заблуждаются, считая, что государство - это милый и хороший инструмент для воспитания бедных. С другой стороны, некоторые из моих консервативных и либертарианских друзей так же ошибаются, полагая, что достаточно торговли. Недавно на конференции многих сотен либертарианцев на Барбадосе я сказал одному незнакомому мне человеку, выражая в непринужденной беседе святую обязанность, которую мы, либертарианцы, конечно, все признаем: "Мы должны помогать бедным". Он мгновенно ответил - как будто его ударили в живот - "Только если они помогут мне". Его либертарианство было отцовским. Но есть и материнская версия, в которой детей учат быть этичными людьми как в торговой, так и в неторговой части их жизни.

Буржуазная жизнь, еще раз говорю, включает и должна включать в себя некоммерческие сферы, так как полноценная человеческая жизнь должна включать в себя и сакральное. В этом Поланьи прав. Но рынки играют свою запутанную роль, и в большом городе торговля и управляющая ею буржуазия всегда играли большую роль, в последнее время с драматическими результатами в обогащении бедных. В этом Поланьи ошибался.

Глава 59. Улучшения, проверенные торговлей, демократичны в потреблении

Почему, однако, прибыль проверяется на благосостояние? В чем польза прибыли? Стоит остановиться на экономической теории и исторических фактах.

Торговое предложение приносит только "нормальную" прибыль, как говорят экономисты. Улучшение, напротив, приносит "сверхнормальную" прибыль. Но обе прибыли, утверждаю я, вопреки общепринятым сомнениям, приятны по своим последствиям, если сопровождаются свободой конкуренции и достоинством сотрудничества, которые в первую очередь вдохновляют на улучшение.

Экономическое совершенствование считается почетным только в буржуазную эпоху. Точнее, в аристократическую эпоху почетной была деятельность по "улучшению" без проверки на денежную выгоду. Как я заметил, никто не спрашивал, выгодна ли лучшая военная машина или улучшенный крестовый поход против мусульман по критерию того, сколько за это заплатит простой народ (ну, разве что буржуазные венецианцы, которые были верны, но и благоразумны, как в Четвертом крестовом походе). Если греческий огонь или осадная машина выигрывали битву для нынешней элиты, или если тевтонские рыцари силой дорогого оружия обращали балтов в христианство, это было достаточным испытанием. Затраты - нафиг.

Проверка экономической стоимости должна была быть далека от аристократических забот. В начале романа Толстого "Война и мир", опубликованного в 1869 г. по поводу вымышленного 1806 г., дворянка Анна Паловна Шерер с одобрением отмечает, что в аристократической России денежная рентабельность была в почете: "Англия с ее торговым духом не поймет и не может понять возвышенности духа Императора Александра".¹ Англия после 1700 г. регулярно становилась вульгарно-буржуазным примером, противопоставляемым возвышенному аристократическому или религиозному духу, как после 1200 г. примером была Венеция, а после 1600 г. - Голландия (и оба были плохими, буржуазными примерами, которые приводила возвышенная, аристократическая Англия, еще не ставшая в те времена буржуазной). Когда в 1767 г. Екатерина II продолжала пользоваться доходами от церковных земель, захваченных ее покойным мужем Петром III, митрополит Мацеевич отругал ее, заявив, что "у нас не как в Англии, чтобы жить и пробиваться одними деньгами"². За такие слова о Екатерине, уроженке Германии, а потому в России коммерчески подозрительной, он был посажен в тюрьму на всю жизнь.

Но чем же так замечательна Англия 1806 года с ее коммерческим духом? Если кратко, то вот что: вопреки современному антикоммерческому мнению неэкономистов, торговый тест и прибыль, свидетельствующая о его выполнении, демократичны и приносят пользу бедным людям.³ Майкл Уолцер в 1970-1971 гг. читал курс у философа-либертарианца Роберта Нозика и, хотя он коммунитарист, признал в своей книге, появившейся в результате этой встречи, что "рынок радикально плюралистичен в своих операциях и результатах, бесконечно чувствителен к значениям, которые индивиды придают товарам."⁴ Да. Социолог Говард С. Беккер в 2005 г. в обмене электронными письмами с французским социологом написал, что понятие "мир" Беккера следует противопоставить мерзкой игре во власть, характерной для "полей" Пьера Бурдье или любой другой социальной теории, ориентированной на механическое стремление без социализации, например, марксистской мысли до Грамши или нелиберальной теории игр экономистов:

Метафора "мир" - что, по-видимому, совсем не относится к метафоре "поле" - содержит людей, самых разных людей, которые находятся в процессе деятельности, требующей от них внимания друг к другу, осознанного учета существования других людей и формирования своих действий в свете действий других людей. В таком мире люди ... ... развивают свои направления деятельности постепенно, наблюдая за тем, как другие реагируют на их действия, и корректируя свои дальнейшие действия таким образом, чтобы они соответствовали тому, что делали и, возможно, будут делать другие. . . . В результате коллективная деятельность оказывается тем, чего, возможно, никто не хотел, но это лучшее, что каждый мог получить из этой ситуации, и поэтому все они, по сути, согласились на это.⁵

Это видение либеральной экономики со времен Адама Смита.

Наиболее наглядно это видно на стороне потребления (экономика - это круговой поток, поэтому есть и другая сторона - производство и занятость). На реальном рынке автобусных поездок или гамбургеров, прежде чем фирма решится поставлять свой продукт, необходимо представить себе вкусы, по крайней мере, выгодно большого числа простых людей, богатых или бедных. Упадок модели Greyhound для автобусов создал возможность для Stagecoach Group (компании, которая с 2003 г. эксплуатирует автобусные маршруты в Великобритании) ввести свою сеть в США в 2006 г. под названием Megabus. Она пользуется успехом у студентов колледжей и малообеспеченных слоев населения. White Castle, первая американская сеть ресторанов быстрого питания, появившаяся в 1912 году, с самого начала приносила прибыль. Простым людям нравились маленькие гамбургеры. Как и полюбившийся многим впоследствии McDonald's, White Castle обеспечивал простых людей дешевой и сытной едой.⁶ Толстый друг Попая из старых мультфильмов, Дж. Веллингтон Уимпи, поглощал гамбургеры White Castle дюжинами, а в 1930-х годах дал свою фамилию компании, которая стала первой сетью гамбургеров в Великобритании.

Я уже отмечал, что тест "прибыль в торговле" параллелен интеллектуальному тесту "открытого общества", по терминологии Карла Поппера. Как отмечают философы Дэвид Шмидц и Джейсон Бреннан, "возможно, свободу слова и свободу торговли целесообразно рассматривать как членов одной семьи. Оказывается, они могут идти рука об руку, даже если логически они разделимы"⁷ И искусство, и наука, и политика продвигаются на рынке - иногда на буквальном, денежном рынке, иногда на аналогичном рынке престижа без денежного вознаграждения. Открытое художественное или научное общество создает новинки, такие как современный симфонический оркестр или современный университет - продукты ранних стадий Великого Обогащения. Единственная альтернатива рынку идей - социализм идей, по Платону, централизованно планируемый мудрыми головами и, во всяком случае, жестокими руками, способными заставить людей принять этот план: Мы уже знаем истину, мы, Подлинные Философы, и поэтому мы должны изгнать заблуждающихся поэтов, риторов и демократических политиков.⁸

Мой друг и коллега, антрополог, профессор английского языка и левый социальный критик Ральф Цинтрон гулял со своей женой, моей подругой Джейн Николсон, по рыбацкому городку в Хорватии и заметил привлекательный остров, соединенный с материком дамбой. Они вышли на него, но у ворот их отпустил охранник, который объяснил (Джейн исключительно хорошо владеет языками и, вероятно, могла бы обратиться к нему на своем), что остров - это эксклюзивный курорт для очень богатых людей. Вам здесь не рады. Идя обратно, Цинтрон отметил контраст с обилием рекламы, которую они теперь видели на дамбе, обращенной наружу, к острову, приглашающей в различные рестораны и гостиницы города, открытые для бизнеса обычных людей и богатых людей с острова, если они соизволят приехать в город. Его поразило, что проверенное торговлей улучшение и прибыль - это гигантская машина сотрудничества для обеспечения остальных, мир Говарда Беккера.

Богатые, аристократы или князья церкви всегда имели свои не афишируемые курорты на закрытых островах. А вот у остальных есть миллионы предприятий, готовых нас обслуживать. Мне рассказывали, что когда одному академику из Советского Союза впервые разрешили приехать на конференцию в Швейцарию, он вышел из гостиницы в местную аптеку и разрыдался горькими слезами. Только тогда он в полной мере осознал размеры рога изобилия, остановленного господством коммунизма на родине, рога изобилия, бесконечно чувствительного к тем смыслам, которые люди придают товарам.

О коммерческом испытании для обеспечения потребления сигнализирует денежная прибыль. Когда нечто, испытанное в торговле, становится популярным, оно приносит кому-то прибыль. (А на аналогичном рынке идей в искусстве, науке и политике проверенное понятие приносит аналогичную прибыль в виде славы или власти). Торговля и прибыль подразумевают друг друга, поскольку обе стороны получают взаимную выгоду от торговли, которая называется прибылью. Если многие люди любят Post-Its или "Звездные войны", то корпорация 3М или 20th Century Fox получают прибыль. Согласно списку богатейших людей журнала Forbes, Джордж Лукас в 2013 году стоил 3,9 млрд. долларов, в основном за счет "Звездных войн", что является показателем того, насколько его фильмы понравились людям. Поэтому нельзя выступать за "людей, а не за прибыль", если вы хотите, чтобы демократическое преимущество улучшений проверялось готовностью достаточного количества обычных людей платить за них, заставляя других людей делать то, что поможет им, как говорит Беккер, "в середине дела, которое требует от них внимания друг к другу": получать поездки на автобусе, гамбургеры, кино, пластик, самолеты, продукты, электропилы, анестезию, выключатели света, дешевые шурупы для дерева, коммерческие спутники и экономистов со здравым смыслом.

В 2013 году совокупное состояние шести наследников Сэма и Джима Уолтонов составило 107,3 млрд. долл. (что в два раза превышает состояние Билла Гейтса); в 2014 году, по оценкам Forbes, чистый капитал Уолтонов был еще выше - 150 млрд. долл. Богатство Гейтса было заработано на розничной торговле программным обеспечением, в которой высока норма прибыли. Богатство же Уолтонов было заработано в сфере розничной торговли мягкими товарами и особенно бакалеей, в которой Walmart сейчас лидирует, и в которой норма прибыли невелика: для Walmart она составляет около 3,5% от валового дохода.⁹ Walmart делает что-то правильное - не в том смысле, как утверждают противники Walmart, что он недоплачивает своим сотрудникам, а в том, что живые силы входа и выхода в предложении и принятии работы не позволяют Walmart этого делать, даже если бы она этого хотела (по словам Беккера, Walmart должна "сознательно учитывать существование других и формировать свои действия в свете действий других"; а в начале 2015 года Walmart повысила свою начальную заработную плату выше, чем конкуренты). Компания Walmart поступила правильно, впервые введя контроль товарных запасов с помощью штрих-кодов и массовые, но согласованные покупки в интересах своих покупателей, с небольшой маржой для наследников Уолтона. Предложенная инновация, например, новая машина или реорганизация снабжения, не прошедшая проверку долларовыми голосами людей, - это всего лишь милый трюк, непрактичная фантазия инженера, навязанный вкус священнослужителя или субсидируемый проект политического деятеля, мост в никуда.

Все это не означает, что огромное унаследованное богатство или смехотворное вознаграждение руководителей не имеет вины, если оно заработано в результате коррупционных сделок или используется для покупки дурацких яхт и политической власти. Как заявляет Уоррен Баффет, "идея о том, что вы сдаете огромные позиции в обществе только потому, что кто-то вышел из правильной утробы матери... [является] почти неамериканской."¹⁰ Адам Смит, сторонник равного достоинства личности, отвергал поклонение прибыли или поклонение богатым людям, получающим ее, даже если они действительно заработали прибыль, продавая товары клиентам, а не просто унаследовали от папы портфель облигаций или владение акциями. Против такого поклонения он разразился целой главой "Теории нравственных чувств".¹¹ Так и Псалмопевец, гневно осуждая "уповающих на богатство свое и хвалящихся множеством богатства своего" (49:5). Поклоняться людям, получающим прибыль (прибыль, которая просто говорит нам о том, какие виды деятельности пользуются или не пользуются демократической популярностью), все равно что поклоняться предсказаниям синоптиков (которые просто говорят нам о том, каким будет завтрашний день с эстетической точки зрения). То, что Уолтоны богаты, не делает их достойными восхищения людьми, несмотря на несомненную коммерческую хватку Сэма и его брата Джима. Люди с Уолл-стрит, связанные с Адамом Смитом, которые поклоняются таким богачам, как Баффет или Уолтоны, и защищают высокие компенсации для великих менеджеров, таких как Джек Уэлч, бывший сотрудник General Electric, чьи выплаты в 2001 году составили 417 млн. долларов, не понимают этической точки зрения ни старика Уоррена, ни старика Смита, ни старого псалмопевца.¹²

Но если возникает прибыль - во всяком случае, если эта прибыль не связана с политическими льготами, как в случае с сахарной промышленностью или ветряными электростанциями, - экономика формулирует то, на что стоит обратить внимание. Она говорит: "Делайте больше этого. Люди хотят этого достаточно сильно, чтобы платить за это". Если случается убыток, она говорит: "Не делайте этого. Люди не будут за это платить". Это выражается в долларовых голосованиях обычных людей, в демократическом понимании того, что люди в совокупности готовы платить. Это не один человек, один голос, и богатые действительно получают больше голосов. И поэтому для некоторых целей - особенно для голосования за представителей - голосование в долларах было бы неприятно, хотя по циничной правде оно имеет место. Но на рынках при долларовом голосовании богатые, по крайней мере, не могут указывать бедным, что им покупать; в то время как при персональном избирательном праве тирания большинства, иногда покупаемая богатыми, действительно может заставить бедных купить, скажем, войну или субсидию богатым. Голоса в долларах в любом случае лучше, чем воля раджа или даже большинство планов бюрократа. Торговое общество не будет, если его не принудит государственная власть, строить пирамиду или Тадж-Махал, потому что простые люди не готовы платить за такие вещи. Торговая экономика будет платить Джеку Уэлчу сумасшедшие суммы, но в основном по той же причине, по которой неторговые общества платят своим королям и чиновникам коммунистической партии сумасшедшие суммы - не за долларовые голоса народа, а за клубность комитетов по компенсациям. Национальная слава, а точнее, слава королей, политиков и их жен, не может быть обеспечена прибыльной фирмой иначе, как путем государственной закупки, которая сама по себе не проверяется денежными заявками реальных граждан, поскольку средством для государственной закупки является принудительное налогообложение. Тест государственной закупки - это в лучшем случае результат голосования большинства за предпочтения меньшинства, в худшем - результат своекорыстной воли элиты. Тест корпоративного комитета по вознаграждениям - это в лучшем случае трезвая оценка добавленной стоимости Уэлча, в худшем - результат самовосхваления элиты и поклонения герою из корыстных побуждений.

В отличие от этого, критерий прибыльной фирмы таков: заплатит ли достаточно большое число простых людей за данный товар больше, чем стоит его производство? Если общество регулярно производит продукцию, которая стоит дороже, чем люди готовы за нее платить, то оно движется назад и становится беднее. Исключением из теоремы об обратном движении являются случаи, когда правительство, благотворительная организация или фирма в собственных интересах предоставляют нерентабельные товары, обладающие мощным и желательным побочным эффектом, который не может быть уловлен рынком. Стандартными примерами, оправдывающими государственное обеспечение, являются вакцинация (хотя в Индии XVIII в. "вариоляторы" бродили по Индии, заражая деревни оспой, и деревни платили за эту услугу) или маяки (хотя в Великобритании XIX в. плата за такие услуги взималась в ближайшем порту).¹³ Более знакомым примером является побочный эффект от одного магазина, создающего пешеходный трафик для других магазинов, который был социально выгодной моделью торгового центра. Его более новая форма - покупки в Интернете (творчески разрушающая торговые центры) - является еще одним примером: каждый новый человек или фирма присоединяются к нему по частным причинам, давая переток в более полную и, следовательно, более коммерчески ценную сеть. Это противоположно плохому побочному эффекту от присоединения еще одного автомобиля к пробке.

Человек с улицы, да и многие ученые, не являющиеся экономистами, правильно понимают, что экономика - это кругооборот товаров и услуг. Он понимает, что такое "цепочки поставок", как их называют в бизнесе, и может оценить замечание Адама Смита о пальто:

Шерстяное пальто... является результатом совместного труда множества рабочих. Пастух, сортировщик шерсти, шерсточесальщик или чесальщик, красильщик, чесальщик, прядильщик, ткач, набивальщик, нарядчик и многие другие должны соединить свои различные искусства. . . . Подумаем только, какое разнообразие труда требуется для того, чтобы создать эту простую машину - ножницы, которыми пастух стрижет шерсть. Рудокоп, строитель печи для плавки руды, заготовщик леса, выжигатель древесного угля... . .¹⁴

Это общепринятая мысль. За сто лет до Смита французский теолог-янсенист Пьер Николь (1625-1695) писал, что это

Таким образом, это замечательное изобретение, которое люди нашли для того, чтобы обеспечить всех теми благами, которыми не могли бы пользоваться самые великие короли, сколько бы у них ни было чиновников и богатства, если бы не существовало этого [гражданского] общества [l'ordre politique]. Без этого изобретения, сколько богатства, сколько слуг понадобилось бы человеку, чтобы пользоваться теми преимуществами, которыми пользуется парижский буржуа с доходом в 4 тыс. ливров? . . . Он может с полным правом сказать, что на него работает миллион человек... так как все они готовы служить ему, и ему нужно только приказывать им, добавляя оговоренное вознаграждение".

Но только экономисты после Смита и их попутчиков понимают функцию противоположного и точно уравновешивающего направления потока - денежных платежей за товары и услуги, приносящих прибыль. Денежные платежи сигнализируют о том, что должно быть сделано. Если такие платежи не поступают в достаточном количестве, экономика переключает свое внимание на какую-то другую деятельность. Вопреки мнению большинства людей, прибыль не составляет гигантской доли национального дохода - обычно она не превышает 15%, если не смешивать рутинную выплату процентов с вознаграждением за мелкие или крупные созидательные разрушения. Но ее сигнальная функция стоит того. Переключение внимания, вызванное изменением прибыли на капитал, вложенный в нефтяные скважины или мебельные магазины, является демократическим благом, поскольку оно реагирует на то, что богатые и бедные люди действительно готовы платить, бесконечно чувствительно, опять же, к значениям, которые люди придают товарам. Экономист Томас Соуэлл (Thomas Sowell) делает в этом вопросе неоспоримое доказательство, сравнивая "капиталистическую" прибыль с социалистической неэффективностью:

Если при капитализме есть видимые издержки - прибыль, которых нет при социализме, то при социализме есть невидимые издержки - неэффективность, которая при капитализме вытесняется убытками и банкротством. Тот факт, что в капиталистической экономике большинство товаров более доступны, означает, что прибыль обходится дешевле, чем неэффективность. Иначе говоря, прибыль - это цена, заплаченная за эффективность.¹⁶

Люди часто считают прибыль, полученную предприятием, произвольным налогом, подобным налогу на ресторанное питание, взимаемому государством, или кражей. Избавьтесь от налога или воровства, говорят они. Вместо этого отдайте их рабочим, которые, в конце концов, приготовили еду. Экономист отвечает: хорошо, отдайте прибыль рабочим, если можете, как в кооперативном ресторане, или в компании взаимного страхования, или в товариществе врачей или адвокатов. Законов против этого нет. Не стесняйтесь. Но, добавит экономист, все равно подсчитывайте прибыль, кто бы ее ни получал. Если кооперативный ресторан не приносит прибыли, значит, альтернативные издержки, связанные с затратами на поваров, холодильники и рыбу, отвлеченную из других ресторанов для приготовления блюд, превышают денежную стоимость, которую клиенты вкладывают в эти блюда. Представьте себе ресторан, производящий плохую еду, которая, когда о ней становится известно, приносит мало прибыли, например, "итальянский" ресторан, использующий консервированный соус для спагетти, или "рыбный" ресторан, использующий замороженные рыбные палочки. Нерентабельный ресторан должен закрыться, а входы в него пусть используют другие рестораторы. Мы, как общество, становимся лучше благодаря такому правилу положительной прибыли. Единственное разумное исключение из этого правила для обычных товаров, повторюсь, - это когда есть какой-то другой источник ценности, который можно добавить на чашу весов, - "экстерналия", как говорят экономисты с 1950-х годов, или, говоря более доходчиво, благодетельный "спилловер", благо, которое не может быть обеспечено добровольной сделкой или положительным побочным эффектом от добровольной сделки. Фактически говоря, такие исключения, похоже, редки - точнее, ни один экономист не доказал, что их много в экономике, хотя многие уверенно утверждают, что они есть и что нынешний экономист знает, где именно они находятся.

Конечно, некоторые люди страдают от применения правила прибыли, в частности, ресторатор, посчитавший хорошей идеей открыть заведение с плохой кухней, которое, к несчастью, оказалось плохой идеей с социальной точки зрения. И все же в таком испытании (а это один из ответов на убеждение, что все предприятия должны быть кооперативами, принадлежащими работникам, и ни одно из них не должно приносить прибыль одному начальнику) есть справедливость. Она, положившая деньги на стол, должна по справедливости расплатиться за свою ошибку, связанную с неправильным распределением общественных поваров и рыбы. Если она не платит, потому что государство поддерживает ее бизнес, защищая от налогов и регулирования других людей, то она выживает, чтобы ошибиться еще раз. С помощью торгового теста ее побуждают выйти из бизнеса и заняться чем-то другим. Это, как я заметил, жесткое правило, но, очевидно, необходимое для того, чтобы экономика была справедливой и процветающей. Уволенный из нерентабельного ресторана повар находит работу в прибыльном ресторане. Оптовая рыба продается вместо этого компании Legal Seafood и в итоге используется с точки зрения всего общества - то есть приносит прибыль.

В этом случае клиенты в буквальном смысле получают то, за что платят. Точнее, они получают больше того, за что платят. В каждой добровольной сделке они получают "излишек потребителя", о котором я уже говорил, - прибыль от торговли на стороне потребителя, а прибыль предприятия - это "излишек производителя" на другой стороне. Когда в 2013 г. был закрыт испанский производитель бытовой техники Fagor, филиал огромной группы Mondragón, кооператив рабочих, любимый умеренными левыми всего мира, он оказался должен более миллиарда евро - это показатель того, насколько его расходы превышали перспективный поток доходов, а также показатель того, что он не смог создать достаточно потребительского и производственного излишка, а также показатель того, что его нужно было срочно закрыть, говоря демократическим языком.

Большие и маленькие трагедии экономики, ориентированной на прибыль, необходимы для того, чтобы она стала лучше. То же самое верно в науке и искусстве, хотя и не в отношении денежной прибыли. Многие эксперименты проваливаются, и мы получаем выгоду от лучших идей для операций, картин и рыбных ресторанов, которые удаются потому, что на них перераспределяются ресурсы.

Торговля, проверенная временем, - самая альтруистическая из экономических систем, потому что все направлено на удовлетворение потребностей обычных покупателей. Как сказал в свое время опоссум Пого: "Мы встретили покупателя, и он - это мы".

Глава 60. И освобождение в производстве

То же самое, замечает экономист, происходит и с наемным трудом. (Теперь мы говорим о производственной стороне экономики, о другой стороне точно сбалансированного колеса богатства).

Рассмотрим "зарплатное рабство" - одну из левых экономических догм. (Экономические догмы правых, как правило, не лучше. Проблема заключается в догмах, то есть в страстных убеждениях, принимаемых некритически.) Выбор работать за зарплату на ужасной работе вместо того, чтобы, скажем, голодать, не имеет ничего общего с "рабством". Рабыне не платят столько, сколько готовы заплатить за ее труд другие люди. А вот прачка - да. Рабочий обувной фабрики также получает ту сумму, которую готовы заплатить другие, но косвенно, поскольку владелец фабрики, покупающий его труд, затем продает обувь потребителям. При рабстве, напротив, хозяин раба получает всю зарплату и все время.

Действительно, в "традиционных" обществах, таких как Англия XVI века, предпринимались попытки ограничить мобильность рабочей силы - ведь мобильность работника - это залог его свободы. Это неудивительно, ведь законы устанавливали лендлорды. Полностью свободный труд, как утверждает Роберт Стейнфельд, пришлось изобрести, и он стал таковым особенно в XVIII-XIX вв.¹ В теории права Поланьи был прав, утверждая, что полностью свободный труд появился лишь в поздний период. Такие правовые формы, как "слуга в хозяйстве", позволяли крестьянам разыскивать и наказывать работника, ушедшего до окончания годового контракта. Насилие над подмастерьями было обычным явлением. Тем не менее контракт существовал, и на ярмарке найма сельскохозяйственные рабочие могли уйти от плохого хозяина. Если говорить более глубоко, то давно известно, что в средневековой Англии даже номинально закабаленные люди могли переезжать и переезжали.²

Свободный работник может быть беден - это несчастный результат неразвитости экономики, в которой он работает, или результат того, что он слишком ослаблен малярией, чтобы работать. Лекарство от этого - развитие экономики, гарантированный доход за счет налогов на нас с вами или, что еще лучше, лечение малярии. Однако ничего хорошего не получится, если объединить понятие "бедность" с понятием "рабство". Оплачиваемый рабочий, как и владелец фабрики, не раб, поскольку он получает зарплату пропорционально тому, насколько хорошо он служит другим людям. Раб - нет. Раб получает "зарплату" в размере прожиточного минимума, если хозяин считает, что голодать ему невыгодно, но не пропорционально производительности. Оплачиваемый труд - это удовлетворение потребностей других людей в обмен на заработную плату. Рабство, напротив, - это насильственное извлечение, а не обмен, и оно не имеет ничего общего с удовлетворением кого-либо, кроме владельца, насильственно отнимающего продукт другого человека.

Рабство, погромы, расовые бунты, да и вообще государственное принуждение, осуществляемое полицией и армией, явно ухудшают положение людей, во всяком случае, по мнению самих людей. Возьмем налоги (пожалуйста). Роберт Хиггс, специалист по истории рабства и истории налогов, отмечает, что аргументы в защиту рабства идут параллельно аргументам в пользу налогов.⁴ Никто не идет добровольно в рабство, так же как никто не платит налоги добровольно.⁴ Налоги платятся, может быть, охотно, гордо, патриотично, но не как добровольный, непринужденный вклад в благородные проекты государства. Представьте себе, что правительство приходит с шапкой в руке и требует, чтобы вы отдали 20 процентов своего дохода на организацию вторжения в Ирак. Поступления от налогов могут быть использованы, а могут и не быть использованы на цели, которые мы по размышлении одобряем. В отличие от этого, при добровольной покупке каждый цент идет на такие цели, во всяком случае, в соответствии с нашим суждением о расходовании этих центов (мы можем ошибаться в своих целях; но государство, использующее наши деньги, все равно скорее всего так и поступит). Однако налоговая сторона деятельности государства всегда делает нас хуже, во всяком случае (опять же) при индивидуальном рассмотрении и, следовательно, при рассмотрении как системы стимулов к выполнению обязательств. Если бы не было наказаний, подкрепленных монополией на насилие, вы бы не платили налоги.

То есть никто не выбирает, чтобы армия, полиция или налоговая служба заставляли его платить налоги в США в 2016 г. или чтобы он был призван на службу в королевский флот в 1806 г., если отбросить гоббсовские фантазии о свободно избранном Левиафане. Никто добровольно не выстраивается в очередь, чтобы подвергнуться водяной доске в ЦРУ или чтобы за ним шпионили в АНБ. Однако люди выстраиваются в очередь, чтобы получить оплачиваемую работу. Рабочие в Индонезии тысячами выстраиваются в очередь, чтобы сделать обувь Converse для Nike. Заработная плата делает даже ужасно бедных людей - по мнению самих бедных - лучше, чем они могли бы жить при еще более ужасных альтернативах, таких как попрошайничество на улице. Заработная плата выплачивается и принимается добровольно за то, что она приносит удовлетворение покупателям. Жаль, что индонезийская экономика в прошлом была настолько плоха, что для очень бедных индонезийцев такая работа выглядит удовлетворительной сделкой (решение: пусть проверенная торговлей система улучшений работает в течение поколения или двух, как в Сингапуре или Гонконге, которые в 1950 году были индонезийски бедными, а сейчас имеют средний реальный доход немного ниже и намного выше, чем в США).⁵

И Маркс с левых позиций, и Карлайл с правых, среди многих других, подозревавших о Великом обогащении до того, как оно стало столь очевидным, называли оплачиваемый труд "рабством". Это было частью аргументации Карлайла, нашедшей отклик на американском Юге в условиях рабства, что по сравнению с ужасами "свободного" наемного труда в Северной Америке и Северной Британии фактическое рабство в Британской империи, начавшее прекращаться в 1833 г., было на самом деле благом, а не плохими дарки, играющими на банджо в счастливом рабстве. Литературный критик Уолтер Бенн Майклс утверждает, что в романе "Хижина дяди Тома" Гарриет Бичер-Стоу считала наихудшим свойством этого института подверженность рабов влиянию коммерческих сил, не зависящих даже от любящего хозяина (например, когда хозяин разоряется или умирает). Майклс отмечает: "В той мере, в какой критика рабства [Стоу] превращалась в критику "южного рынка", она неизбежно должна была представлять собой и отречение от свободного труда. Больше всего Стоу боялся понятия рынка человеческих качеств"⁶ Это то, чего всегда боялась левая клирика, да и большая часть правой клирики тоже. В сущности, они боятся человеческого достоинства и соответствующего риска свободного труда. Они хотят, чтобы общество представляло собой заботливую, стабильную, предсказуемую семью, где папа зарабатывает, а мама распределяет. Стоу хотела, чтобы каждый был защищен в любящей семье, и в этом корень юношеской привязанности к социализму. Позвольте нам, виноватой, потому что привилегированной клике, позаботиться о вас, о грустно-детских смуглянках, бедняках или индонезийских рабочих обувных фабрик.

Если бы бедность была рабством, то были бы определены люди, ответственные за такое ужасное состояние, а именно рабовладельцы, как это происходит, скажем, в случаях сексуального рабства девушек из Юго-Восточной Азии и Восточной Европы. Тогда мы все могли бы объединиться, чтобы остановить рабство и сделать бывших наемных рабов в тридцать - сто раз лучше, если бы они были освобождены в США или Нидерландах. Но для взаимовыгодных зарплатных сделок не существует такого класса злобных рабовладельцев, которых следовало бы наказать и экспроприировать, во всяком случае, если мы заботимся о благосостоянии бедных, потерявших работу.

Остановка людей от ужасной работы посредством запретов, защит или минимумов, оправдываемых теплым, хотя и ошибочным чувством, что за второй порцией капучино они тем самым проявляют щедрость по отношению к бедным (с приятными небольшими затратами для себя), - отнимает у бедных то, что сами бедные рассматривают как возможность улучшения. Это кража сделок, которые хотят заключить бедные. Например, "потогонные цеха" в нью-йоркской швейной промышленности, в которых недолго работали родители свободолюбивого экономиста Милтона Фридмана, в третьем акте приводят к образованию детей и внуков в колледжах. Так было, например, в случае родителей Фридмана. Метафора "третьего акта", которую я так часто использую, или метафора Бастиата "видимое и невидимое", несет в себе философский смысл. Например, политический философ Джон Томаси утверждает, что в соответствии с этикой мы должны заботиться не только о людях, которые находятся на сцене в первом акте (если предположить, что ложная политика действительно приносит им пользу, что является ошибочным предположением), но и о будущих поколениях.⁷ Однако, конечно, даже в первом акте потогонные цеха Нью-Йорка были лучше, чем оставить родителей Фридмана копать еду на городской свалке или сидеть в России в ожидании следующего погрома. Именно поэтому люди выстраивались в очередь, чтобы получить работу в потогонных цехах.

Левое употребление и его политика дошли до наших дней, как, например, в Кратком оксфордском словаре 1999 г., где "раб по найму" определяется как "человек, полностью зависящий от дохода от работы по найму", с пометкой "неформальный" - но не "ироничный", "шутливый" или, лучше, "экономически неграмотный".Таким образом, Джуди Пирсолл, редактор "Краткого Оксфорда", живущая, возможно, в хорошем двухквартирном доме в Лондоне NW6 и ездящая на старом Volvo, является "рабом". Возможно, вы сами являетесь рабом. Я, безусловно, раб. Мы все "рабы", хотя всем нам платят пропорционально обменной стоимости товаров и услуг, которые мы производим для других, и никто из нас не обязан неоплачиваемой службой какому-либо начальнику (за исключением, как мы с Хиггсом заметили бы, государства через налогообложение или призыв - фактическое рабство, которым восхищается большинство левых и большая часть правых). Такая прогрессивная или консервативная терминология "наемного рабства" подобна тому, как если бы обмен грубыми словами назывался "словесным изнасилованием". Нам нужны термины для обозначения физического насилия, связанного с реальным рабством и реальным изнасилованием, или, если на то пошло, с реальным налогообложением, подкрепленным широкими полномочиями налоговой службы по совершению насилия. Мы не должны удешевлять их, применяя к вине среднего класса в NW6 или Morningside Heights.

Оскар Уайльд в 1891 г. заявляет, что "социализм [о котором он знал только содержание лекции Джорджа Бернарда Шоу] избавит нас от этой гнусной необходимости жить для других", под которой он подразумевает не только благотворительность, но и оплачиваемый труд: "Человек, которому приходится делать вещи для использования другими людьми, с учетом их нужд и желаний, не работает с интересом и, следовательно, не может вложить в свою работу то, что в нем есть лучшего"⁹ Даже владелец собственности не освобождается от этого, продолжает Уайльд, поскольку собственность "предполагает бесконечные претензии к человеку, бесконечное внимание к делу, бесконечные хлопоты". Подумайте об этом. Рабочий, капиталист, домовладелец - все мы "рабы", поставляющие вещи для других. Страшно.

В этом весьма метафорическом и неточном смысле мы действительно "порабощены", причем к нашему общему благу. Вслед за Гегелем многие интеллектуалы заявили, что капитализм заставляет людей работать на других и делает работника, таким образом, "объектом", а не "субъектом". Так говорили и Маркс, и Хайдеггер, и Сартр, поскольку "быть для других" - это "неаутентично". Если я принимаю на себя социальную роль, например, продаю вам жареный во фритюре батончик "Марс" из своего магазина "Рыба и чипсы" в Эдинбурге, я обращаюсь с вами как с объектом, и вы, отдавая мне свои деньги, обращаетесь со мной точно так же. По словам философа Роджера Скрутона, следование кантовскому принципу подчинения этическому закону по отношению к другим "запускает нас на тот путь к "буржуазному" порядку, по которому так неохотно ступают придирчивые интеллектуалы"¹⁰.

Хотя дорога заканчивается проверенным временем улучшением.

Глава 61. И поэтому буржуазная риторика лучше для бедных

Буржуазная переоценка была событием этическим. Северо-Западная Европа стала уважать результаты торговли в обоих смыслах слова "честь". Это обеспечивало достоинство создателей и давало возможность результатам происходить, как при "соблюдении" контракта. Но laissez faire был этичен и в другом смысле.¹ Это было решение рассматривать торговлю как этически привилегированное явление, что означало даже в экономической жизни прекратить привилегировать иерархию ("Отойди, плут") и начать привилегировать обмен ("Цена есть цена"). Когда товаров мало, их нужно как-то распределять, и иерархия - это, как правило, неприятный способ сделать это. Преданность своему господину, характерная для феодальных, клановых или клиентских обществ, должна была быть отменена. Любовь или преданность, говоря риторическим языком, теперь не должны были иметь к этому никакого отношения.

Такие основополагающие человеческие качества, как любовь и верность, сохранялись и в буржуазную эпоху, менее рефлексивная риторика которой утверждала, что они отходят на второй план "ради дела". Во времена Шекспира, скажем, или во Флоренции эпохи Кватроченто "друзья" обычно рассматривались как союзники в борьбе за сохранение статуса в иерархии. Современное буржуазное общество в большей, а не в меньшей степени привержено светской и бескорыстной версии добродетели любви.² Но в любом случае речь идет о риторике, о социологически оправданном образе жизни, а не о порой непоследовательном поведении, как, например, у Бена Франклина. Обреченный герой Стрингера Белла в сериале "Прослушка" всегда говорит в своей буржуазной манере: "Бизнес есть бизнес". Как отмечали Маркс и Энгельс в "Манифесте", "буржуазия... . безжалостно разорвала пестрые феодальные узы, связывавшие человека с его "естественным начальством"". Такая якобы риторика отчужденной, нераспутанной торговли была тем, что французские и английские консерваторы, такие как Бальзак, Карлайл, Дизраэли, Флобер, Диккенс и Рёскин, ненавидели в буржуазии и всех ее произведениях, хотя на самом деле буржуазия вела себя иначе. По выражению их противника Маколея, консерваторы, такие как Карлейль, вместо этого говорили "о царствовании королевы Елизаветы как о времени, когда Англия была действительно веселой Англией, когда все классы были связаны братским сочувствием"³.

Иерархия, хотя в теории она была все менее оправдана, на деле не исчезла, даже на позднем этапе игры. Мужчины, старейшины, профсоюзные сантехники, миллионеры, чиновники, белые, американцы, люди среднего возраста, граждане, начальники, привилегированные мещане города и по сей день властвуют над женщинами, несовершеннолетними, несоюзными работниками, нищими, подданными, черными, иностранцами, молодежью, нелегалами, рабочими и деревенщинами. Иерархия - это действительно мерзкая штука, приводящая, например, к защите рабочих мест людей среднего класса и среднего возраста, а значит, к массовой безработице среди молодежи в Испании и Южной Африке. Представители Чикагской школы экономики в 1970-х годах вместе с историками "новых левых" того времени отмечали и презирали "старое доброе золотое правило": Кто владеет золотом, тот владеет им.

Но после буржуазной ревальвации такая иерархия все реже перевешивала результаты торговли, и особенно иерархия не перевешивала в таком важном вопросе, как улучшение. Значение имела риторика. Новая риторика оправдывала разрешение на прогресс, проверенный торговлей. Марксисты называют принятие такого улучшения "ложным сознанием", мошенничеством. Идеологии действительно являются аферами, как хорошими, так и плохими. В психиатрии ложное сознание называется "отсутствием инсайта". Если вы, как пациент, не согласны с идеологией психиатра, то, как говорят, у вас такой недостаток.⁴ Но если массы в демократическом обществе не принимают улучшения, то они могут быть под руководством популистов, большевиков или фашистов восстать и убить гуся. Это еще одна афера с худшими последствиями. Убийство золотого гуся никогда не приносило бедным пользы.

Например, левый социолог Чарльз Лемерт утверждал, что ложное сознание среди рабочих - это пример того, что великий левый социолог К. Райт Миллс называл недостатком "социологического воображения". Лемерт спрашивает: "Почему так происходит, что угнетенные люди, которые явно обладают способностью понять свое положение, так часто не могут этого сделать?"⁵ Он имеет в виду, что если вы как бедный человек не понимаете общество - не понимаете, например, марксовой аксиомы, что труд по своей сути является эксплуататорским, - то вы будете соглашаться на несправедливые сделки. Вы будете ошибочно полагать, что вам платят так плохо, потому что это все, чего вы заслуживаете по этическим соображениям, или, как стали говорить экономисты в конце XIX века, потому что ваша низкая зарплата соответствует вашему реальному, низкому предельному продукту. Вы не поймете слащаво-ошибочного утверждения левых, что вам платят $8,50 в час, а не $15,00 в час, потому что торговля трудом по своей сути эксплуататорская, и боссы крадут разницу в виде прибавочной стоимости, которую вы можете изъять у системы обратно, если только организуетесь.

Таким образом, рабочие, не обладая достаточной проницательностью, поддаются на уговоры "буржуазной сделки". Босс говорит: "Позвольте мне, рабочие, заняться улучшением, проверкой рентабельности, что может привести к закрытию того или иного завода и, к сожалению, к безработице для некоторых из вас. Я вам глубоко сочувствую. В обмен на это, в долгосрочной перспективе, я сделаю вас всех богатыми. (В рукаве, про себя, в соответствии с марксистской теорией: Ха, ха, лохи!) Рабочие, говорят левые, ошибочно принимают ложное утверждение о созидательном разрушении. Проснитесь, рабочие! Встаньте, узники голода!

Но предположим, что "буржуазная сделка" состоятельна. Тогда фальшь в сознании объясняется не тем, что у введенных в заблуждение пролетариев не хватает социологического воображения, а тем, что у самих левых социологов не хватает экономического воображения. Политика меняется на противоположную. Рабочие всего мира, объединяйтесь: требуйте проверенного торговлей прогресса в условиях режима частной собственности и получения прибыли. А еще лучше - стать буржуа, как считают значительные группы трудящихся в богатых странах, приближающиеся к 100% в США, если судить по самоидентификации в качестве "среднего класса". В таком случае было бы по меньшей мере странно называть "ложным" сознание, которое повысило доходы бедных рабочих в реальном выражении в 30 или 100 раз, как это было с 1800 года по настоящее время. Вот почему с научной точки зрения крайне важно осознать масштабы Великого обогащения и почему я постоянно повторяю это. Если вы поймете эту научную истину и запечатлеете ее в своем сердце, то ваше отношение к экономике и ее истории изменится.

Если рабочих "одурачили", приняв "Сделку", то за такой способ одурачивания дадим два с половиной "ура" - с вычетом половины "ура" потому, что "одурачивать" что-либо недостойно. Два с половиной "ура" за новое господство с 1800 года буржуазной идеологии и распространение принятия "буржуазной сделки".

Обложение налогом богатых, получающих доход от проверки рентабельности, для помощи бедным, которые выполняют работу, на первый взгляд кажется прекрасной идеей. Когда буржуазный ребенок впервые осознает, насколько бедны люди в соседнем квартале, ему, естественно, хочется открыть свой кошелек, а еще лучше папин кошелек. Именно в таком возрасте - четырнадцать-шестнадцать лет - мы формируем политическую идентичность, которую потом редко пересматриваем перед лицом более поздних доказательств. В древнем обществе рабов у ребенка рабовладельца не было такой вины, потому что бедняки были обречены на рабство. Но как только естественность иерархии ставится под сомнение, как это было в XVIII веке в северо-западной Европе, принятие социализма кажется очевидным. Наши семьи, как я уже отмечал, - это маленькие социалистические экономики с мамой в роли центрального плановика. Давайте переделаем общество, - предлагает щедрый подросток, - в одну большую семью из 320 миллионов человек. Наверняка переделка решит проблему бедности, подняв бедным большие суммы, например, те 15-20% доходов, которые сейчас ежегодно воруют начальники.

Равенство естественно в доме, где есть один источник дохода - отец или, в последнее время, мать - и задача "распределения" доходов. Папа может по этическим соображениям получать больше еды, если он работает в шахте и нуждается в дополнительных калориях, чтобы выдержать десятичасовую смену в угольном забое, но в остальном распределение естественно и этически равно. Шведский политический девиз, начиная с 1920-х годов, - "национальный дом".

Но нация - это не дом. В Великом обществе - как назвал его Хайек в преддверии президента Джонсона, имея в виду большое общество, управляемое торговлей, в отличие от маленькой группы или семьи, управляемой равным распределением. Источником дохода является не только отцовская зарплата, спускаемая на ребенка как манна, но и многочисленные специализированные обмены с незнакомыми людьми, которые мы совершаем каждый день: миллион мужчин Николь, работающих над изготовлением шерстяного пальто Смита. Равенство "распределения" не является естественным для такого общества, ни для общества 9 млн. шведов, ни, тем более, для общества 320 млн. американцев.

И в некоторых важных аспектах равенство улучшается благодаря этике торговли. Свободный вход разрушает монополии, которые в традиционных обществах делают одно племя богатым, а остальных - бедными. Беспрепятственная возможность рабочих предлагать себя для трудоустройства уничтожает различия между одинаково производительными рабочими в хлопчатобумажном текстиле. И, как я уже отмечал, говоря о колебаниях Роберта Фроста между преподаванием и фермерством, между профессором, преподающим с тем же скудным оборудованием, которое использовал Сократ, - местом для рисования диаграмм, песком в Афинах (Греция) или доской в Афинах (Джорджия) и толпой студентов, и пилотом авиакомпании, работающим с лучшими плодами технологической цивилизации. Пилот производит в тысячи раз больше стоимости услуг по перевозке в час, чем греческий рулевой в 400 году до н.э. Профессор, если ему очень повезет, производит на один студенческий час столько же озарений, сколько Сократ. Но равенство физической производительности не имеет значения в свободном, великом (то есть большом, торговом и мобильном) обществе. Главное - это вход и выход в профессию. Некоторые профессора могли бы стать пилотами авиакомпаний, а некоторые пилоты - профессорами, и этого достаточно, чтобы даже такие работники, как профессора, производительность которых за последние двадцать пятьсот лет не выросла, получили равную долю лучших плодов.

Однако, отметив этот в высшей степени эгалитарный результат общества улучшений, проверенных торговлей, как быть с последующим "распределением" плодов? Почему бы нам - можно мягко спросить, кто это "мы"? - не изъять высокие доходы профессора и пилота авиакомпании и не распределить их среди дворников и уборщиц? Ответ заключается в том, что заработная плата - это не просто произвольный налог, налагаемый на остальных. Такой налог - это то, чем было бы неравенство в семье, когда Золушка из чистой злобы получала бы меньше еды, чем ее сестры. Дифференциация заработной платы в большом торговом обществе, напротив, приводит к удивительно сложному, хотя и во многом незапланированному и спонтанному разделению труда, дальнейшие действия которого определяются дифференциалом, то есть прибылью в том или ином ремесле или занятии. Если врачи зарабатывают в десять раз больше, чем уборщицы, то все остальное общество, добровольно оплачивающее труд врачей и уборщиц, громко говорит: "Если некоторые уборщицы могут стать врачами, то ради бога, переведите их на работу врачами!

Если мы сводим "Великое общество" к семье путем жесткого налогообложения высоких доходов, то мы разрушаем сигнальную систему. Люди блуждают между уборкой и врачеванием, не имея таких сигналов о том, какую ценность представляет для них очередной час работы. Ни врачевание, ни уборка не приносят пользы, если мы управляем обществом по семейному плану "от каждого по способностям, каждому по потребностям". Мы превращаемся в неспециализированное общество домашнего хозяйства и теряем огромный выигрыш от специализации и накопленной изобретательности, передаваемой в процессе обучения ремеслу и постоянно совершенствуемым роботам, применяемым к каждому, гвоздодерам и компьютерам, которые делают мастеров-плотников и мастеров-школьных учителей все лучше и лучше в обеспечении дома и образования для других.

Эффективность, следовательно, требует дифференциации заработной платы. Однако суть дела заключается не в эффективности, а в поразительном росте изобретательности после 1800 г., хотя, безусловно, прибыль предприятий и разница в заработной плате способствовали входу и выходу, что и составляет тест. Увеличение пирога на 900-900% при примерно неизменной его доле, приходящейся на бедных, затмевает выгоды для бедных от любого перераспределения данного пирога. Перераспределение, хотя оно и снимает вину буржуазии, не является главным преимуществом для бедных. Главным преимуществом для бедных стал экономический рост.

Социальная арифметика показывает, почему. Если бы 15 или около того процентов прибыли (не считая процентных платежей и земельной ренты) в американской экономике были немедленно переданы рабочим, получающим 60 или около того процентов дохода, то рабочие (включая некоторых удивительно высокооплачиваемых "рабочих", таких как звезды спорта и пения, а также руководители крупных компаний) стали бы жить примерно на 25 или около того процентов лучше, прямо сейчас. Но только на один раз. Экспроприация - это не 25-процентный выигрыш каждый год и навсегда, а только один раз, поскольку нельзя экспроприировать одних и тех же людей из года в год и ожидать, что они придут с теми же суммами, готовые к экспроприации снова и снова. Разовая экспроприация повышает доход рабочих на 25%, а затем их доход возвращается к прежнему уровню или, в лучшем случае (если прибыль может просто перейти в собственность государства без ущерба для ее уровня, чудесным образом, а затем распределяется среди остальных святыми и мудрыми бюрократами без липких пальцев и друзей-благодетелей) продолжает расти теми же темпами, что и экономика (опять же неестественно предполагая, вопреки свидетельствам коммунистических экспериментов от Нью-Хармони, штат Индиана, до сталинской России, что экспроприация доходов капитала не снижает темпов роста пирога).

Или, если говорить об экспроприации путем регулирования, то если бы конгресс принял закон, предписывающий десятичасовую оплату за восьмичасовой труд, то доходы той части рабочего класса, которая его получила, выросли бы, опять же, один раз, на 25%. Так будет и в первом акте, при том же неестественном предположении, что пирог не уменьшится, когда менеджеры и предприниматели выйдут из убыточной деятельности. Такое перераспределение кажется хорошей идеей, если только не учитывать, что при таких ставках начальство, получающее прибыль, будет менее охотно нанимать людей.

Вот еще одна идея по поводу трансферта доходов: Если мы заберем тревожно высокую долю доходов, получаемых в США 1%-ной верхушкой, которая в 2010 году составляла около 22% национального дохода, и отдадим ее всем остальным, мы, как Остальные, станем жить лучше на 22/78, или чуть более 28%.

Или еще один вариант. Предположим, что те 15% национального дохода, которые составляют прибыль, могут быть заработаны людьми, управляющими экономикой, владельцем маленького магазинчика по соседству, в той же мере, что и злоумышленниками, обладающими огромными богатствами. Но предположим, что те, кто получает прибыль, из евангелия богатства и следуя католическому социальному учению, решили, что они сами должны жить скромно, а все свои излишки отдавать бедным. Экономист Дэвид Коландер утверждает, что "мир, в котором все богатые люди ... [верили], что их долг - раздать большую часть своего богатства перед смертью", мир "сильно отличался бы от... нашего мира"⁶ Но подождите. Все 15 процентов повысят доходы остальных - и привилегированные немногие из них будут университетскими профессорами, получающими стипендии Гуггенхайма, или левыми, получающими премии "гениев" Макартура, - но не в такой степени, в какой их повысил современный экономический рост. И даже евангельский расчет богатства предполагает, что вся прибыль достается "богатым людям". Владелец магазина "Ма и Па" получает прибыль, но не является богатым.

Дело в том, что 25 или 28-процентное увеличение доходов за счет разовых перераспределений на два порядка меньше и гораздо менее эффективно для помощи бедным, чем 900 или 2900 или 9900-процентный рост производительности труда с 1800 года. Иными словами, очень бедные слои населения могут стать немного лучше, один раз, когда их доходы увеличатся в 1,25 раза или около того за один год, если экспроприировать экспроприаторов или убедить их отдать все свои деньги бедным. Но они и их предки стали жить в радикально более производительной экономике, где реальная зарплата к настоящему времени выросла в 10, 30 или 100 раз. Если мы хотим сделать так, чтобы люди, не являющиеся начальниками или бедняками, стали жить лучше на значительную величину, то накапливающаяся выгода от Великого обогащения всегда выигрывает у разового перераспределения.

Упор председателя Мао на классовую войну загубил те успехи, которые поначалу были достигнуты его китайской революцией за счет преодоления помещичьего строя и предоставления женщинам некоторой свободы. Когда в 1978 г. его наследники перешли к "социалистической модернизации", они (по недосмотру) взяли на вооружение проверенные торговлей преимущества и за тридцать лет добились роста реальных доходов на душу населения в 20 раз - не на 25%, а на 1900%.⁷ Антиуравнительный лозунг Дэн Сяопина гласил: "Пусть сначала разбогатеют одни". Это "буржуазная сделка" - улучшение, обусловленное прибылью в первом акте, которое приводит к гигантским выгодам для бедных в третьем акте.

Социалистическая экспроприация или христианская благотворительность, если правильно признать их разовый характер, оказываются поразительно менее эффективными, чем кажется на первый взгляд. Даже если исходить из необоснованного предположения, что экспроприация не повлияет на размер пирога, все равно это лишь одноразовое обогащение. Более разумным способом распределения трофеев было бы вложение экспроприации или благотворительности в фонд, который бы постоянно использовался в интересах эксплуатируемых работников. Предположим, что единовременная сумма составляет, скажем, 30 процентов национального дохода - земельная реформа. Предположим, что, по грубому приближению, все население продолжает зарабатывать путем неэкспроприации оставшиеся 70%. Мы предполагаем, что, вопреки социалистическим фантазиям о беззатратной экспроприации, 30%, заработанные начальством, исчезнут навсегда, потому что начальство больше не будет выполнять предпринимательские или управленческие функции - проверять социальную рентабельность, решать, что делать, которые играют все большую роль по мере того, как мы все лучше умеем производить товары и услуги с меньшими затратами ручного труда. Но мы принимаем социалистическую фантазию, многократно подтвержденную историческими экспериментами, о том, что установление нулевого вознаграждения за физический или земельный капитал не снижает производительности труда. (На самом деле, как это было в СССР, она снижается за счет грубого перераспределения такого капитала. А что делать, спрашиваю я своих любимых социалистических фантазеров, с отдачей капитала на принадлежащую теперь крестьянам землю или на принадлежащий рабочим человеческий капитал?) Предположим, что норма прибыли на фонд экспроприации составляет 5% в год. Доходы бедняков (то есть тех 70%, которые волшебным образом не сократились в результате социалистических мер) повысились бы по сравнению с тем, что было бы при (30 × .05), деленном на 70, или на 2,1%. Хорошо, и не одноразово. Но это все равно намного ниже тех 7-10%, которые ежегодно достигаются в Индии и Китае, если дать возможность зарабатывать прибыль. И, будучи фиксированной суммой дохода на единовременно вложенную сумму, ее значение будет падать и падать как доля дохода работников во все более и более производительной экономике.

Если выйти за рамки фантастики, то экспроприация прибыли полностью убила бы прогресс. Так и произошло, повторяю, исторически. Правда, как отмечает Томас Пикетти, в США и Великобритании в течение многих десятилетий после 1920-х годов были очень высокие предельные ставки налогообложения.⁸ Это научный вопрос, приведет ли изъятие 30 процентов национального дохода, которые я представил себе в рамках земельной реформы, к сокращению 70 процентов, зарабатываемых остальными. В крайних случаях, таких как социализм с централизованным планированием, похоже, что да, если не в случае (немногих) хорошо управляемых земельных реформ. Возможно, нам удастся избежать восстановления 90-процентных предельных налоговых ставок - чтобы, как утверждает Пикетти, сократить высокие вознаграждения руководителей, которые сегодня составляют ничтожную долю ВВП. А может быть, и нет. На самом деле у богатых есть налоговые юристы и бухгалтеры, которые занимаются уклонением от налогов. Действительно, в марксовой и некоторых самуэльсоновских теориях (которые все зависят от накопления капитала), если боссы не сохраняют свои незаконно нажитые доходы, то механизм накопления останавливается.

Но есть и менее пагубные способы сокращения вознаграждения руководителей, которые кажутся нам оскорбительными или вызывают зависть, чем отчуждение прибылей, которые определяют развитие компании, и последующая передача полученных средств королям и королевам-философам в Париже или Вашингтоне для справедливого перераспределения их в пользу мусульман в пригородах Парижа или бездомных, спящих на решетках отопления в Вашингтоне. Заметим, что на самом деле такое сладкое перераспределение - это не то, на что большинство правительств тратит большую часть своих налоговых поступлений. Национальная оборона не ориентирована на бедных. Австралия и Новая Зеландия приближаются к идеалу перераспределения. А вот Соединенные Штаты с их пышными зарослями корпоративного благосостояния и налоговыми сделками для наших дорогих друзей - очень богатых людей, обходящимися, по данным консервативного фонда "Наследие", примерно в 100 млрд. долл. в год, - нет. Правда, "социальное обеспечение", как в США называют пенсии по старости, составляет значительную часть расходов федерального правительства США, но даже такие пенсии, поддерживаемые за счет налогов, достаются в большей степени обеспеченным, чем бедным.

Если предположить, что наша общая цель - помощь бедным, как это, безусловно, должно быть с точки зрения этики, и если у ученых кадров клерикалов есть социологическое воображение, то их выступление за уравнительные ограничения и перераспределения и отказ от свободы, стимулирующей рост, можно считать в лучшем случае бездумным. Возможно, если учесть то, что сегодня известно экономическим историкам о Великом обогащении, но что левая и многие правые клерикалы отказываются признать, это можно считать даже неэтичным. Представители левой клики, такие как Тони Джадт, Пол Кругман или Томас Пикетти, уверенные в том, что они сами идут по этическому пути, противостоящему злобному эгоизму тори, республиканцев или "Союза за народное движение", на основании таких данных могут быть сочтены сомнительно этичными. Они одержимы идеей первоочередных изменений, которые мало чем помогут бедным, а зачастую могут нанести им серьезный ущерб, и одержимы злобной завистью к потреблению очень богатых. Они готовы задушить налогами тех, кто получает высокую зарплату или прибыль, проверенные торговлей улучшения, которые в долгосрочной перспективе оказывают гигантскую помощь бедным. Это интеллектуальное преступление. Галилей в пьесе Бертольта Брехта говорит об этом следующим образом: "Я говорю вам: тот, кто не знает истины, просто идиот. Но тот, кто знает ее и называет ложью, - преступник. Убирайтесь из моего дома!"⁹.

Производительность экономики в 1900 году была низкой, а в 1800 году - еще ниже. Единственный способ серьезно улучшить положение основной массы населения и беднейших слоев - это сделать экономику намного более производительной. Доля, приходящаяся на рабочих, была примерно постоянной (в одном отношении в течение XIX - начала XX века доля труда росла, поскольку земельная рента, некогда составлявшая треть национального дохода, неуклонно падала в своей доле). Эта доля определялась, по выражению таких экономистов, как американец Дж. Б. Кларк и швед Кнут Викселль в конце XIX века, предельной производительностью труда. И поэтому, согласно аргументам экономистов, даже самые бедные работники должны были участвовать в росте производительности труда за счет этих коэффициентов, или 10, или 30, или 100. И они так и делали. Потомки ужасно бедных 1930-х годов, например, живут гораздо лучше своих предков. Радикальное созидательное разрушение накапливало идеи, как, например, железные дороги созидательно уничтожили ходьбу и дилижансы, или электричество созидательно уничтожило керосиновое освещение и ручную стирку одежды, или университеты созидательно уничтожили литературное невежество и низкую производительность в сельском хозяйстве. Великое обогащение в третьем акте требует не накопления капитала или эксплуатации рабочих, а буржуазной сделки.

Джаред Даймонд в своей недавней книге высоко оценивает "восстановительное" правосудие в Папуа-Новой Гвинее, когда маленький мальчик, спустившись с автобуса, перебегал улицу на пути грузовика компании и погиб.¹⁰ Формальный закон обвинил в неосторожности водителя грузовика, которого после долгих проволочек формальный закон страны западного образца признал полностью невиновным. Фактической неосторожностью взрослых на месте происшествия была неосторожность водителя автобуса, который знал, что мальчик встречает своего дядю на другой стороне оживленной улицы, или самого дяди, который не удосужился перейти улицу, чтобы встретить автобус на безопасной стороне. Западное деликтное право, применяемое должным образом, предъявило бы обвинение водителю автобуса или дяде, что имело бы типично буржуазный результат - создание будущих стимулов для людей, которые могут реально повлиять на результат, проявлять осторожность, в отличие от водителя грузовика, который внезапно обнаружил маленького мальчика перед своим грузовиком на второй передаче. Формальное общее право, как и сама экономика, ориентировано на будущее.

В итоге по неформальному праву папуасов Новой Гвинеи, ориентированному на прошлое, грузовая компания и водитель грузовика (по западным понятиям, полностью невиновные) понесли ответственность за "извинительные разговоры" и "извинительные деньги", как выразились выразительные фразы на языке ток-писин. Даймонд описывает сцену восстановления, когда владелец компании выплачивает из своих якобы глубоких карманов деньги, говоря родителям: "Эти деньги - ничто по сравнению с жизнью вашего сына, но я даю их, чтобы показать, как мы сожалеем".

Даймонд по понятным причинам восхищается тем, как церемония восстанавливает отношения, нарушенные в результате несчастного случая, охлаждая горячие головы в семье мальчика, которые в противном случае обратились бы к насилию. (Общество Папуа - Новой Гвинеи, этикой которого восхищается Даймонд, необычайно жестоко). Но восстановление отношений - это эгалитарный идеал, характерный для обществ, подозрительных по отношению к буржуазной сделке и подозрительных по отношению к реализуемому ею перспективному созидательному разрушению. В реальном случае издержки восстановления легли не на те стороны, "не на те" с учетом правила ответственности, которое благоприятствовало бы процветанию будущего общества. В традиционных и социалистических обществах основное внимание уделяется прошлому. Асемоглу и Робинсон отмечают, что когда в Сомали появился автомобиль, племена стали требовать компенсацию кровью, если в аварию попадал член другого племени, независимо от буржуазных стимулов избегать аварий в будущем.¹¹ В Южной Азии, когда кто-то из большой семьи добивается успеха в бизнесе, его более отдаленные родственники приходят к нему домой и ожидают поддержки. Даже в полностью буржуазном обществе предприниматель ожидал бы, что его так использует, скажем, брат, или, по крайней мере, чувствовал бы ответственность за то, чтобы найти ему работу. Но в небуржуазном, традиционном обществе речь идет об очень дальних родственниках, очень многочисленных. "Мы - твои четвероюродные братья, от твоей прапрапрабабушки светлой памяти". Здесь правит прошлое, а не будущее". Вынужденная щедрость предпринимателя по отношению ко всем первым-четвертым двоюродным братьям и сестрам накладывает налог на буржуазное предпринимательство, как и вынужденная щедрость по отношению к дотационно-перераспределительным схемам государства, не говоря уже о менее достойных проектах.

Подобный эгалитарный принцип лежит в основе левого мышления с его излюбленной риторикой: поделиться, восстановить, застраховать, уравнять, сгладить, смягчить, компенсировать. Безусловно, это хорошие слова. Мы хотели бы слышать их в повседневной жизни маленькой семьи, маленького офиса или других мест любви и солидарности, где уже найдены средства прогресса. Правда, мы не хотели бы слышать плохие слова, ассоциирующиеся с солидарностью в традиционном обществе: родовые практики, такие как женское обрезание, подчинение старосте, убийство чести, семейное насилие, сексуальная доступность женщин для изнасилования: в 2013 году 62% опрошенных мужчин в Бугенвиле (Папуа - Новая Гвинея) "признались, что совершили изнасилование, причем более четверти из них - за последний год"."Не хотелось бы слышать и сравнительно плохие слова, которые на самом деле ассоциируются с чистыми социалистическими обществами и некоторыми тираническими капиталистическими: покорность партии, подавление мобильности, отсутствие открытий, убийство журналистов.

В любом случае, хорошая риторика солидарности отличается от риторики, характерной для рыночных отношений буржуазного общества, отмеченных такими словами, как благоразумие, попытка, сделка, обогащение, авантюра, стимул, выигрыш, проба сил, изобретательность, совершенствование, прогресс. Буржуазная эпоха, как я уже отмечал, эгалитаристская, восхищающаяся справедливостью равного достоинства и свободы простолюдинов. Если риторика солидарности с традицией, устремленной назад, или утопической солидарности с социализмом возобладает над риторикой благоразумия, устремленного вперед, буржуазный курс может быть остановлен. Папуасы Новой Гвинеи останутся гордыми традиционерами. Британские шахтеры останутся гордыми представителями рабочего класса и убедят правительство продолжать добывать уголь, который стоит дороже, чем его можно продать. В результате они и все остальное общество останутся бедными, и с каждой выплатой "жалких" денег или с каждой тонной нерентабельного угля народ как общество будет становиться все беднее. Если мы останемся на этапе "ранжирования равенства" Фиска, то никогда не перейдем к более позднему этапу "рыночного ценообразования" с его удивительной способностью давать, при отключении аристократической иерархии, экспертного центрального планирования и буржуазного монополизма, Великое Обогащение. Принуждение к равенству в первом акте экономической драмы останавливает рост производительности в третьем акте и возвышение бедных. Другими словами, laissez faire, laissez passer сопровождает буржуазную сделку.

В 2012 году американский посол в Международном союзе электросвязи ООН высказал мнение, что для Интернета и его участников лучше оставить торговлю в покое: "Естественный путь, по которому мы движемся, довольно хорош", - сказал он журналистам. "Значит ли это, что нет вещей, которые можно улучшить? Безусловно. . . . Но если выбирать из двух вариантов, ... давать предписания ... и оставлять все открытым, то лучше оставить все открытым"¹³ Так казалось с 1800 года до настоящего времени.

Часть 10. То есть риторика нас создала, но может с легкостью нас и не создать

Глава 62. После 1848 года клерикалы перешли на антисоветскую позицию

В начале 1990-х годов я стоял в книжном магазине в Эванстоне (штат Иллинойс), который очаровательно назывался "Большие надежды", и разговаривал с его владельцем Труманом Метцелем. Это был замечательный магазин, демонстрирующий, как мне казалось, буржуазную добродетель. Благодаря сочетанию благоразумия и мужества, называемому предприимчивостью, Метцель поддерживал в наличии малоизвестные книги университетских издательств. Например, мои. Это была политика, которая через десять лет, при новом владельце, привела к закрытию магазина под давлением больших магазинов и особенно Amazon (где все мои книги, дорогие друзья, стоят готовые к покупке). Если подумать, то, возможно, Метцель был не так уж и благоразумен.

В общем, я ему говорю: "Знаешь, с 1848 года есть только два известных европейских романа, в которых бизнесмены на работе изображены хоть сколько-нибудь сочувственно. Первый - это повесть Томаса Манна о северогерманской купеческой семье "Будденбруки" [1901]. А второй..." Тут я сделал паузу, вернее, заикание, которое люди иногда интерпретируют как паузу для эффекта. Другой покупатель, стоявший рядом, подхватил: "А вторая - это история любви между преподавателем университета и управляющим директором Дэвида Лоджа "Хорошая работа" [1988]".

Бинго. Только эти две книги, во всяком случае, среди канона лучшего, что было придумано и известно в мире, были единственными, которые я мог вспомнить в то время, с героями-бизнесменами. Возможно, есть и другие, но они малоизвестны. Так, Уилла Кэтер, которой я впоследствии восхищался, хорошо пишет о бизнесменах. А от экономиста Роберта Лукаса я узнал о романе В.С. Наипола "Дом для мистера Бисваса", герой которого, журналист, по крайней мере, отвергает традиционный для Тринидада обычай четвероюродных братьев являться за подачками и хочет прежде всего иметь свой дом, который он заработал. О бизнесменах, кстати, говорит и европейская литература, включая американскую, австралийскую, англо-индийскую и другие ответвления. Но доля таких разговоров поразительно мала по сравнению с долей жизни, занятой бизнесом. Кэрол Шилдс была в числе немногих романистов, заявивших, что "романист должен давать своим героям работу". Она ссылалась на критика Эмму Аллен, которая "считает, что великая радость детективной беллетристики заключается в том, чтобы наблюдать, как герой-рабочий занят каждую минуту". Шилдс жаловалась: "Я читала романы о профессорах, которые никогда не заходят в аудиторию. Они всегда в академическом отпуске или на конференции на Гавайях".¹ Она имела в виду, например, ранние академические романы Дэвида Лоджа, такие как "Меняя место" (1975) и "Мир тесен" (1985). Любви на родине или похоти на Гавайях в художественной литературе уделяется больше внимания, чем благоразумию или справедливости на работе. Храбрость на поле боя занимает больше места в искусстве и литературе, чем предприимчивость на рынке. Герои Генри Джеймса в романе "Послы" (1903 г.) финансируют свои заграничные похождения за счет некоего производства в Новой Англии. Но Джеймс упорно отказывается сообщить нам, в чем заключалось это, несомненно, ужасающе вульгарное производство.

То же самое можно сказать и о художниках, причем наиболее ярко это проявилось после того, как индустриализация стала играть важную роль в нашей жизни. Большинство импрессионистов изображали мужчин и женщин на отдыхе, даже если это были работающие мужчины и женщины, как, например, в картине Ренуара "У мулен де ла Галетт" 1876 года. Они редко показывали людей за работой. На упомянутой мною картине Кайлеботта, изображающей парижский перекресток, почти все спешащие под моросящим дождем фигуры - буржуа, ни одна из них не работает. Смутно прорисована работающая женщина, которая видна чуть правее жемчужной серьги изображенной на первом плане буржуазки, приближающейся под защитой зонтика своего мужа. Однако Кайлеботт, будучи состоятельным человеком, на самом деле был привязан к теме труда, как, например, в картине "Планировщики полов", представленной на второй выставке импрессионистов в 1876 году. Золя, одобрявший импрессионистов, тем не менее, сказал о картине Кайлеботта, что "столь точная живопись... делает ее буржуазной", что не было комплиментом. Систематическим исключением среди импрессионистов является Дега, который, будучи выходцем из богатой семьи, в своем огромном творчестве вновь и вновь обращался к людям всех сословий за работой. Его балерины - половина его работ (обратите внимание на это слово) - не маленькие буржуазные девочки в классе, а профессионалы, работающие за зарплату. Его знаменитая статуя одной из них, созданная в 1881 году, была скорее антропологическим экспонатом, чем обычной скульптурой. На самом деле моделью послужила одна из "крыс" - оплачиваемых подростков-танцоров кордебалета, принадлежащих к рабочему классу. Эта работа совсем не похожа на обычное для скульптуры почитание сакрального. Напротив, "Мыслитель" Родена (1879-1889) или даже "Бургомистры Кале" (1884-1889) - группа из шести буржуазных фигур, предлагающих себя в качестве заложников воинам-аристократам.

И когда в живописи, романах, а затем и в кино место действия время от времени переходит к человеку за работой, буржуазный человек последних полутора веков подвергается порицанию. Когда-то на буржуазный рынок романисты смотрели благосклонно. Я уже упоминал роман Алессандро Мандзони "Обрученные" (второе издание, 1842 г.) в качестве примера. Середина XIX века стала закатом сочувствия к бизнесмену и его коммерческим силам, солнце которого впервые взошло в нидерландской живописи за три века до этого. В "Моби Дике" (1851), по крайней мере в лице первого помощника Старбака, можно усмотреть либеральный взгляд на бизнес. Но "Уверенный в себе человек" (1857), также написанный Мелвиллом, - нет. Чарльз Диккенс превратился в антибуржуазного писателя в романе "Домби и сын" (1848) и в политического романиста в романе "Тяжелые времена" (1854), так и не вернувшись к своей прежней искренности в отношении получения небольшой прибыли. С 1848 года, с того самого момента, когда бизнесмен вступил в свои права, романисты не отстают. Марк Твен, сам будучи бизнесменом, считал буржуа ворами (впрочем, он считал таковыми почти всех - комичных лжецов, дураков и мошенников). В романах Золя "Жерминаль" (1880 г.) и "Дамский рай" (1883 г.) владельцы угольных шахт и магазинов мягких товаров выставлены в качестве злодеев. Эта тема достигает своего апогея в романах Бута Таркингтона "Великолепные Амберсоны" (1918), Синклера Льюиса "Главная улица" (1920) и, прежде всего, в романе Льюиса "Бэббит" (1922), который до сих пор дает некоторым канцеляристам единственное близкое знакомство с американским деловым человеком. И так продолжалось вплоть до фильмов об Уолл-стрит (1987, 2010).

Аналогичным образом обстояло дело и в других видах искусства и в других видах литературы. В 1910 году Джордж Бернард Шоу вспомнил о Великом обращении 1848 года:

Первая половина XIX века презирала и жалела Средневековье. . . . Вторая половина не видела надежды для человечества, кроме как в восстановлении веры, искусства, человечности средневековья. . . . Ибо именно так чувствовали люди и так говорили некоторые из них в начале Великого преобразования, породившего сначала такие книги, как "Памфлеты последнего дня" Карлайла, "Тяжелые времена" Диккенса, ... а затем и социалистическое движение.²

Живопись Голландии XVII века, как я уже отмечал, напротив, прославляла буржуазную добродетель, чего нельзя сказать о Пикассо и Диего Ривере - хотя вспомним Нормана Рокуэлла, презираемого элитой клерикалов. Британское движение "Искусство и ремесла", возникшее в 1860-х годах, прославляло рабочих и их мастерство, а не боссов и их машины. Джон Рёскин восхвалял готику в архитектуре как труд пролетариев, а не как игру элиты, которую он презирал в архитектуре Возрождения. В 1866 г. он писал: "Давайте же вместе поинтересуемся, на какие игры тратит свою жизнь играющий класс в Англии. Первая из всех английских игр - зарабатывание денег"³. Он так и не понял, что "зарабатывать деньги" можно только производя товары и услуги, за которые другие люди готовы отдать свои деньги.

Вряд ли найдется английский или французский интеллектуал XIX в., который не был бы одновременно сыном буржуа и не был бы сурово враждебен всему буржуазному. Отец Рёскина занимался импортом вина, один дед был успешным оптовым торговцем, другой держал питейное заведение. Поэт Артур Хью Клаф, сын торговца хлопком из Чарльстона (Южная Каролина), считал, что может с усмешкой относиться к тому, что он называл декалогом бизнесмена (1862 г.): "Ты не должен красть; пустой подвиг, / Когда так выгодно обманывать. ... . . / Ты не должен жаждать, но традиция / Одобряет все формы конкуренции"⁴ У Аддисона, Стила, Дефо и Лилло за полтора века до этого, или у Бена Франклина и Сэмюэла Джонсона за столетие до этого, или у Джейн Остин за полвека до этого, как мы видели, или даже у раннего Диккенса в "Пиквикских книгах" (1836-1837), тон иной, гениально терпимый к буржуазному прожектерству.

В сознании церковников после Великого преобразования произошло нечто странное, заслуживающее понимания. Как сказал бы марксист, культурная надстройка с 1848 года вступила в противоречие с материальным базисом. Независимо от того, подходит ли для этого неизбежная тенденция противоречить самой себе или какое-то менее изящное объяснение, утрата веры в буржуазию в час ее триумфа имела серьезные последствия не только в экономике, но и в политике.

Отцы и сыновья находились в состоянии войны: Клаф против своего отца, Тургенев против своего. Как отмечает Франко Моретти, в ранневикторианской литературе (он рассматривает романы 1840-1850-х годов Диккенса, Дизраэли, Гаскелл, а также роман Дайны Крейк "Джон Галифакс, джентльмен", 1856) "когда два поколения сталкиваются друг с другом, старшее оказывается более буржуазным, чем младшее":

Я не припомню другого жанра, кроме античной трагедии, где бы столь горькое проклятие связывало два последовательных поколения. И посыл этого сюжета безошибочен: было только одно буржуазное поколение, и теперь оно исчезает, извращенное или преданное своими собственными детьми. Его время ушло.⁵

Посыл тот же, что и в "Будденбруках". Ханно, сын этически буржуазного торговца зерном и городского советника, несет в себе художественный дар, унаследованный от матери (как ни парадоксально, переехавшей в Любек из глубоко буржуазной Голландии), который обрекает его на гибель.

Социолог Грэм Петерсон предлагает правдоподобное объяснение, которое, как представляется, в деталях соответствует фактам. "В первом акте идеологической революции, - пишет он,

новое продвижение ереси и девиантности атаковало рутину, условности и аристократические элиты. Во втором акте идеологической революции тот же самый импульс к ереси и девиантности атаковал первое поколение еретиков. И этот цикл продолжается - еретики становятся конвенциональными и подвергаются нападкам со стороны своих детей-подростков.⁶

Иными словами, с тех пор как в начале XIX века был сломан пирог обычаев, во всех сферах - от музыки до политики - возобладал цикл, когда один авангард сменяет другой.

В этом (и в некоторых других вопросах) я изменил свое мнение. Я начал заниматься экономической историей в возрасте двадцати четырех лет, будучи только что подготовленным экономистом-самуэльсонианцем, доказывая историку Дэвиду Ландесу, что, по моему зрелому мнению, культура была тривиальна по сравнению с "данными" технологиями и вкусами. В том 1966 г., недавно обращенный изучением экономики к марксизму в стиле Джоан Баэз, поющей народные песни, я, тем не менее, был полон решимости в марксистско-самуэльсоновском стиле делать упор на материальное, а не на духовное, на самуэльсоновские силы цены и благоразумия в противовес тому, что я называл социологией, о которой, надо сказать, я знал очень мало.

Я не беру назад ни одного из своих расчетов по экономической истории тех дней, расчетов, которые до сих пор кажутся мне красивыми и верными. По-прежнему верно, что викторианская Британия не провалилась, а средневековые крестьяне не были неосмотрительны. Я не более терпеливо, чем полвека назад, отношусь к предположению, что люди игнорируют гигантские, очевидные возможности для получения прибыли. Согласно историческим фактам и экономической логике, это не так. Предполагать бездоказательно, что они это делают, мне кажется нечестивым отношением к возвышенным мертвецам с их соловьями и псалмами, считая их в ретроспективе идиотами. Это даже плохая социология.

Разрешение противоречия между "только благоразумием" и "только культурой" лежит в понятии "буржуазная добродетель", и особенно в социологии отношения к ней людей. Когда в начале 1990-х годов я впервые планировал выступить с докладом на эту тему в Институте перспективных исследований в Принстоне, секретарь позвонила мне в далекую Айову, чтобы узнать точное название доклада. Услышав название, она рассмеялась и воскликнула: "Буржуазная добродетель! Это же оксюморон, не так ли?". Ее реакция хорошо передает суть проблемы. Историкам экономики, экономистам и другим инстинктивным материалистам, а также условно антикапиталистически настроенным левым людям разговор об этике покажется дезориентирующим. Но мы не сможем правильно увидеть экономику, пока не столкнемся с ее реальными достоинствами и реальными пороками, и особенно с реальными этическими теориями, с помощью которых общество говорит об экономике. (И точно так же, напоминаю я своим прогрессивным христианским друзьям, мы не сможем правильно увидеть добродетели, пока не столкнемся с реальной экономикой. Даже для церкви одной из величайших добродетелей является бережливость, ведущая к обогащению бедных и устойчивому балансу епархии).

"К концу XIX века, - отмечает историк Юрген Кокка, - капитализм уже не рассматривался как носитель прогресса"⁷ Этические аргументы против "капитализма" были подведены преподобным Г. Х. Уильямсом из Оксфорда в статье "Этика" одиннадцатого издания Британской энциклопедии в 1910 году: "Неспособность индивидуализма "laissez-faire" в политике привести к всеобщему процветанию и счастью, на которые рассчитывали его сторонники, заставила людей усомниться в эгоистической основе, на которой был построен его этический аналог". Даже в 1910 г. ошибка преподобного Уильямса была фактической. Проверенное торговлей улучшение к тому времени начало приносить всеобщее процветание и счастье. Однако клерикалы, такие как Уильямс, уже давно, как отмечал Шоу, ополчились против буржуазии. "Как зверствует буржуа, / особенно мужчина", - пел Д.Х. Лоуренс в 1929 г.⁸ Как выразился Оден десятилетие спустя:

Он [буржуа] никогда не получал полной поддержки;

Сколько бы голосов он ни купил, ...

Но в самый полдень и арку

О его огромном триумфальном шествии

Стояли пророки, осыпая его проклятиями.

И проповеди, и сатирические стихи. . . .

BLAKE выкрикивал оскорбления, ROUSSEAU плакал. . . .

В то время как Бауделайр сходил с ума, протестуя

Этот прогресс неинтересен.⁹

Литературовед Кэтрин Галлахер отмечает, что "идеология, которая чаще всего ассоциируется с промышленной буржуазией, - laissez-faire entrepreneurialism - с самого начала была в обороне..."¹⁰.

Антикапитализм появился по многим причинам. Одной из них, как ни странно, стала фотография, переданная с помощью недорогой газетной печати фотографий. Она дала нам, например, фотографию Льюиса Хайна, на которой маленькая девочка стоит перед работой на хлопчатобумажной фабрике. Как сказала активистка Сара Клегхорн в 1915 г.: "Поля для гольфа расположены так близко от фабрики, что почти каждый день дети рабочих могут выглянуть и увидеть, как играют мужчины". Другой причиной было отвлеченное христианство, проявившееся, например, в том, что многочисленные дети протестантских священников пополнили ряды американского прогрессивизма. А новый престиж социальных наук и проведение статистических исследований привели к убеждению, что людей можно спроектировать, и результаты будут лучше, чем у торговли, основанной на прибыли.

Но антикапитализм появился отчасти еще и потому, что тестирование торговли нарушило общественный порядок, не обогатив поначалу простых людей. В конце концов, он обогатил их, и обогатил впечатляюще, но слишком поздно в XIX веке, чтобы вытравить из клерикалов чувство, что индивидуализм laissez-faire в политике потерпел неудачу. Когда появились профсоюзы, бисмарковское государство всеобщего благосостояния, прогрессивизм и социализм, они соответствовали большому росту реальной заработной платы и создавали впечатление, что вызвали его, тогда как на самом деле он был вызван ростом производительности труда в результате улучшений, проверенных торговлей. И по сей день прогрессисты считают, что без минимальной зарплаты и профсоюзов наша зарплата упала бы до 2 долл. в час. Их антиэкономическая нелогичность заключается в том, что без установленного государством минимума произойдет "гонка на дно". Этот аргумент игнорирует конкуренцию между боссами, которая обеспечивает заработную плату, равную тому, что работники производят на периферии.

Реальная заработная плата в Великобритании росла, как показано в табл. 6. Проблема заключалась в том, что резкая отдача сначала была отложенной - отметим ускорение только в 1850-1880 годах, затем замедление, а затем более значительное ускорение в ХХ веке. Замедление в конце XIX века, хотя и умеренное, породило идею социализма. История "Дает слишком поздно / То, во что не верится, а если и верится, / То лишь в памяти, переосмысленной страстно".

Таблица 6. Годовой реальный заработок работников Великобритании в расчете на одного человека резко, но с замедлением вырос

Коэффициент увеличения

через 30 лет

через 90 лет

за 180 лет

1820-1850

1.37

1850-1880

1.53

1820-1910

2.73

1880-1910

1.30

1820-2000

10.5

1910-1940

1.40

1940-1970

1.65

1910-2000

3.84

1970-2000

1.67

Источник: Оценка Грегори Кларка, приведенная в журнале Measuring Worth, http://measuringworth.com/datasets/ukearncpi/result2.php.

Историк Майк Раппорт подводит итог трагедии 1848 года: "В долгосрочной перспективе, - пишет он, - верно, что капитализм резко повысил общий уровень жизни в Европе. Поэтому с учетом ретроспективы... [наказание] радикалов за нетерпение к ограничениям зарождающегося либерального порядка в 1848 г. представляется вполне оправданным". Это снова "Буржуазная сделка" и третий акт. "При большей терпимости в 1848 г. ...либеральный порядок [на континенте] выжил бы, и уже через поколение ... {Континентальные европейцы могли бы наслаждаться и конституционным правлением, и богатством, созданным зрелой индустриальной экономикой". При этом он приводит слова Александра Герцена, сказанные им в Париже во время революции 1848 года: "Как убедить рабочего терпеть голод и нужду, когда общественный строй изменяется в неощутимой степени?"¹¹ Как и следовало ожидать, в богатых регионах нового заселения - Австралии, Канаде, Аргентине и прежде всего в США - поворот против буржуазных добродетелей был менее резким, чем в Старой Европе.

Глава 63. Клерикалы предали буржуазную сделку и одобрили большевистскую и бисмарковскую сделки

Стэнли Фиш, изучающий поэзию Мильтона и упомянутый мною публичный интеллектуал, шокирует своих коллег, хвастаясь тем, что является самым высокооплачиваемым гуманистом в мире, и нарядным автомобилем Jaguar въезжает на парковку Летней школы критики и теории, к скандалу антиконсюмеристски настроенных профессоров литературы в нахлобученных на локти твидах Harris. Фиш с удовольствием делит сцену со своим другом Дэвидом Лоджем, чтобы быть выставленным в качестве оригинала для творения Лоджа, Морриса Зеппа, высокобуржуазного американского профессора литературы в ранних академических романах Лоджа. Скандалом своего исключения Фиш доказывает справедливость правила: "Никакой коммерции, пожалуйста: мы - представители духовенства".

Духовенство - это придаток буржуазии. Измена клерикалов во Франции и Англии, как я уже отмечал, была изменой их отцам, в основном буржуазным. Так было и в Германии, где Маркс был сыном юриста, а Энгельс - сыном фабриканта, хотя совершенство немецкой системы высшего образования давало сыновьям шорников и ткачей больше возможностей стать профессорами, чем университеты во Франции или Англии. А позднее американские прогрессисты, отстаивавшие секуляризованный, но тем не менее христианский идеал государственной политики, были, как я только что сказал, сыновьями и дочерьми протестантских священников, сами происходивших из буржуазных корней - внуки и внучки, выступившие против своих буржуазных дедов.¹

Это загадка. В своей работе "Богема против буржуа: Французское общество и французский литератор в XIX веке" (1964) Сезар Гранья задал вопрос: "Что есть в духовной жизни современного общества, что может объяснить такую интеллектуальную обидчивость, своеволие и ожесточение" среди клерикалов по отношению к буржуазии? ² Его ответом было то, что с тех пор называют "апорией проекта Просвещения", а именно конфликт между свободой и рационализмом в современной жизни. Буржуазия воспринимается такими представителями клерикализма, как Бальзак, Диккенс, Лоуренс, Сартр, как воплощение рационализма. А рационализм, по мнению клерикалов, - это плохо.

Граня, вероятно, был прав. Нетерпение к расчету, как я уже отмечал, стало признаком романтика, обращенного к средневековым добродетелям, начиная с иронии Сервантеса. Однако современные люди, о которых пишет Гранья, заблуждались. Они приняли буржуазную жизнь так же, как мятежный сын принимает жизнь своего отца. Марк Твен: "Когда я был четырнадцатилетним мальчиком, мой отец был настолько невежественным, что я с трудом выносил присутствие старика. Но когда мне исполнился 21 год, я был поражен тем, как многому научился старик за семь лет". Жизнь буржуазного отца не всегда рутинна. Она часто бывает творческой. То, что с XVIII века увеличило доход на человека в богатых странах по меньшей мере в десять, а скорее всего в сто раз, - это изобретательность, подкрепленная коммерческой смелостью, а не рациональная наука. Диккенс ошибался, полагая, что в производственной жизни нужны только факты. Производство зависит от предприимчивости и целеустремленности, далеких от холодной рациональности. Вебер ошибался, считая, что современное государство воплощает принципы рациональности в бюрократии. Тот, кто считает, что крупная современная бюрократия работает "как армия", не имеет большого опыта работы ни в крупной современной бюрократии, ни в армии. Армии не работают как машины, а крупные современные бюрократии опираются на лояльность, далекую от механически рациональной. Фрейд ошибался, утверждая, что современная жизнь заставляет выбирать между принципом реальности и эротизмом. Бизнесмен без эротического влечения, сублимированного в должной мере, мало чего добьется.

Странно, что церковники не вникают в суть деловой жизни. В европейском романе позднего периода его истории бизнесмен, если только он в конце концов не проявляет аристократических или христианских достоинств, почти всегда оказывается картонным дураком. "Человек должен трудиться, / Человек должен работать. / Исполнительный директор - это / Динамичный придурок", - воспевал Огден Нэш в конце этой традиции. Интеллектуалы Запада чутко улавливали бизнес и его ценности.

Экономика, как наука о бизнесе, также была отвергнута, что привело к дополнительной подростковой насмешке над тем, что парень не совсем понимает. В начале XIX века такие писатели, как Маколей или Манцони, читали и понимали новую политическую экономию, признавали силу сотрудничества, входа, арбитража, дефицита и созидательного разрушения. Но более поздние интеллектуалы воспринимали экономику как факультет разума, противостоящий свободе, которую они так любили, и это заблуждение поощрялось разговорами классических экономистов о "железных законах". Или же они представляли бизнесменов как просто искателей особых милостей от Конгресса (так Твен и Уорнер в "Позолоченном веке", 1873 г.). К концу XIX века экономика полностью исчезла из разговора. С 1890 г. ни один интеллектуал не стыдился быть полностью невежественным в вопросах экономики, особенно буржуазной экономики, которой восхищался Маркс, которую он использовал и не использовал. Редкий интеллектуал или романист - Дэвид Лодж, повторяю, или Уилла Кэтер - способен увидеть в бизнесмене нечто иное, чем Другого, которого государственное насилие под надзором клерикалов заставляет отдавать свои незаконно нажитые доходы пролетариату с соответствующими отвлечениями для университетских профессоров и стипендиатов.

Перемены назрели. Восхищаться буржуазными добродетелями - это не значит купиться на рейганизм или "десятилетие Я". Мы должны поощрять проверенное торговлей улучшение, а затем и проверенное торговлей предложение, которое является надеждой для бедных всего мира и в любом случае составляет существенную часть нашей сущности, даже если мы профессора литературы. Такой буржуазный труд не обязательно должен быть эгоистичным, несправедливым или в чем-то еще неэтичным. Аристократический, клубный капитализм, довольный собой, или крестьянский, хваткий капитализм, презирающий себя, - оба лишены добродетелей. Ни один из них не работает. Они ведут к монополии и экономическому краху, к отчуждению и революции. Нам нужен демократический, проверенный торговлей бетчермент типа Whole Foods, который будет воспитывать сообщества хороших горожан в южной части Лос-Анджелеса, так же как и в Айова-Сити. После изобретения улучшений нам нужно демократическое, проверенное торговлей повседневное снабжение. Мы поощряем такие хорошие вещи, начиная разговор о буржуазных достоинствах или, во всяком случае, прекращая банальный и невежественный разговор, в котором без размышлений и доказательств принимается, что экономика развращает.

Можно придумать мужчин и женщин для подражания. Учитывая то отвращение, с которым художественная литература, начиная примерно с 1830 года, относилась к бизнесменам, лучше, чтобы эти модели были нехудожественными. Бенджамин Франклин, как я уже говорил, является хорошим примером - или так считали враги "капитализма". Гранья пересказывает яд, который я отметил в отношении Франклина в работах Д.Х. Лоуренса, Стендаля и Бодлера: "В стиле Франклина, - пишет Лоуренс, - поднимающаяся буржуазия приходит на смену колеблющейся аристократии".³ Стыдиться быть буржуа на протяжении двух столетий было равносильно тому, чтобы стыдиться быть американцем. Такие чихатели на Франклина, как Бодлер и Лоуренс, были известны как антидемократы и антиамериканцы. Диккенс ненавидел Соединенные Штаты так же сильно, как он ненавидел бизнесменов. Хайдеггер выступал против американизма, а его хозяин Адольф говорил: "Мои чувства против американизма - это чувства ненависти и глубокого отвращения". Америка, объясняют Ян Бурума и Авишай Маргалит, в том, что они называют "оксидентализмом", воспринимается как "бескорневая, космополитичная, поверхностная, тривиальная, материалистичная, расово смешанная, зависимая от моды" - все обычные претензии к буржуазии и многие претензии к евреям.⁴

Но Америка - не единственное буржуазное общество. Германия тоже является буржуазной страной, хотя в интеллектуальных кругах ее предпочитают не считать таковой. Итальянцы - известные горожане. А Китай, имевший на протяжении веков крупнейшие города, наверняка похоронил в своей истории буржуазную традицию, противопоставленную традициям крестьянина/помещика или ученого/бюрократа. Миф о давности превратил достоинства, вытекающие из городской торговли, в достоинства позорного парвеню. Пора признать реальную экономическую историю и начать оценивать класс торговцев и изобретателей без предрассудков.

Буржуазная сделка, говорю я, торжествовала вплоть до 1848 года. Как резюмирует мою мысль австралийский экономист Джейсон Поттс:

Макклоски считает, что слова, которые мы используем для обозначения экономической деятельности, имеют значение, поскольку несут в себе этические оценки. Ее точка зрения заключается в том, что сдвиг в этих этических оценках, в риторике, был причиной роста современного процветания современного мира, но что этот сдвиг может также обернуться тем же самым процессом, повторным введением налога на бесчестье [фраза, которую Поттс заимствует у Дональда Будро], связанного с нетерпимостью к коммерческой деятельности или ощущением ее унизительности.⁵

После 1848 г. буржуазный курс и его этическая поддержка подверглись атаке со стороны двух альтернатив. Большевистский курс, то есть социализм централизованного планирования и государственная собственность на имущество, был впервые представлен в 1830-1840-х годах, а затем активно реализован после 1917 и особенно после 1945 года. Сен-Симон, Фурье, Маркс, Энгельс, Бернштейн, Каутский, Шоу, Веббс, Ленин, Троцкий, Сталин, Грамши, Лукач, Мао и другие считали, что "природа человека при социализме" изменится в соответствии с утопическим видением французского Просвещения под руководством нас в партии или нас из экспертного духовенства. Это представление противоречило идее шотландского Просвещения о том, что человеческая природа стабильна, что люди в равной степени, хотя и несовершенно, рациональны и должны быть предоставлены как свободные и достойные взрослые люди для принятия собственных решений.⁶

В 1989 году "большевистская сделка" в значительной степени завершилась. В 1974 году, перед самым его завершением, Лешек Колаковский в открытом письме, отвечая на стостраничное открытое письмо, присланное ему британским историком-марксистом Э.П. Томпсоном, заметил, что большевистское решение всех проблем - это государственная собственность на средства производства, что позволило бы избавиться от отвратительной концентрации власти в собственности, принадлежащей буржуазии. Процитируем еще раз дальновидного Маколея, который в 1830 г. выступил против протосоциализма Роберта Соути: Соути, а затем и Томпсон, предлагали "устранить бедствия, возникающие в результате накопления богатства в руках нескольких капиталистов, путем накопления его в руках одного крупного капиталиста, у которого нет никаких мыслимых мотивов использовать его лучше, чем у других капиталистов, - всепожирающего государства."Даже такие западные марксисты, как К.Л.Р. Джеймс, в конце концов, в оправдание очевидных грехов СССР и маоистского Китая заявили, что восточный "коммунизм" на самом деле является "государственным капитализмом", причем, по общему признанию, всепожирающим.

Но на самом деле коммунизм, который практиковался в Восточной Европе, Китае и некоторых других печальных местах, не был "капитализмом". Это не была система улучшений, проверенная торговлей, с ее огромным разнообразием человеческих проектов, каждый из которых имеет свое почетное поле - лучший розничный банкир в Чикаго, самые чистые бобовые поля в округе Джонсон, самый прибыльный автосалон в Берлине. Социалистическое государство сводит общество к одному большому проекту, поэтому социализм имеет смысл в войне за выживание, например, в Великой Отечественной войне. В однопроектном обществе почет можно получить, только обратившись в Центральное бюро, в стиле абсолютных монархов или ректоров университетов. Джон Томази заметил, что особое достоинство проверенного торговлей улучшения состоит в том, что оно дает людям множество проектов и множество полей чести.⁸ Тираническая или даже демократическая, но централизованная экономика пожирает всех в одном.

В отношении социализма Колаковский также высказывал более тонкую мысль. Даже концептуально, одним инструментом - отменой частной собственности - невозможно достичь всего того, чего мы, свободные люди, хотим, разве что в "левацком раю, [в котором] все совместимо и все улажено, ягненок и лев спят в одной постели. ... . . Мы хотим технологического прогресса и хотим совершенной безопасности для людей; [но] давайте посмотрим, как можно совместить то и другое"⁹ Мы хотим, отмечает Колаковский, всех трех: равенства, свободы и эффективности. Я бы сказал, что нам нужны достоинство, свобода и улучшение. Но при этом, по мнению экономиста, любые три цели "ограничивают друг друга и могут быть реализованы только путем компромиссов". . . . Попытки рассматривать какую-либо из этих ценностей как абсолютную... неизбежно приведут к разрушению двух других". Например, "абсолютное равенство может быть установлено только в рамках деспотической системы", что с 1880 года часто ускользало от внимания высших либералов, которые любили оправдывать свое пристрастие к государственному насилию в области регулирования и принуждения тем, что в демократическую эпоху, в конце концов, мы, избиратели, и есть государство. Например, "мы" вели войну с наркотиками, разрушая семьи и кварталы бедных людей, без жалоб слева со стороны высших либералов или справа со стороны чернокожих церковников. Или, продолжает Колаковский, "эффективность как высшая ценность снова требует деспотизма [в централизованном планировании], а деспотизм неэффективен выше определенного уровня технологий", - еще один момент, который ускользнул от энтузиастов регулирования и планирования.¹⁰ Томас Балог, британский экономист венгерского происхождения, консультировавший лейбористских политиков после "Спутника", уверенно предсказывал, что "российское производство на душу населения превзойдет британское в начале 1960-х годов и американское в середине 1970-х годов.В учебнике по экономике Пола Самуэльсона (а затем и Уильяма Нордхауса) в каждом издании, начиная с 1950-х годов и вплоть до 1980-х годов, приводился график, на котором одинаково утверждалось, что (согласно каждому изданию, с использованием одного и того же графика) в ближайшие пятнадцать лет советская система приведет к технологическому прогрессу, превосходящему американский.¹²

Тонкость Колаковского в отношении компромиссов можно выразить в том, как мыслил об экономической политике голландский экономист Ян Тинберген (1903-1994). У Тинбергена это было математическое предложение. Для каждой цели (три цели, скажем, достоинство, свобода и благосостояние) социальному инженеру нужен отдельный рычаг или инструмент (Тинберген называл цель целью, а рычаг - инструментом). Только по чудесной случайности, потянув за один рычаг (например, отменив частную собственность), можно оптимально достичь всех трех целей. Можно видеть математический характер теоремы Тинбергена. Каждый рычаг может оказывать на каждую из трех отдельных целей просчитываемое воздействие той или иной величины. Но для достижения каждой из целей должно быть не менее трех рычагов с разным воздействием. Требование, чтобы эффекты были разными, вытекает из математики векторного умножения, да и вообще из здравого смысла. Так, достоинство предпринимателей может поддерживать прогресс, как это было, а также может в политической сфере защищать свободу, во всяком случае, для предпринимателей. Но если говорить о цели, которой больше всего восхищаются левые, то она, как говорят, оставляет под вопросом равенство. Точно так же свобода, понимаемая как равное применение закона, может подорвать неравные привилегии (подумайте, как такая свобода отразится, скажем, на китайских детях, поступающих в университеты, чьи перспективы теперь зависят от того, являются ли они детьми партийных чиновников), что хорошо для равенства, но, возможно, не является лучшим путем к улучшению, по крайней мере, в краткосрочной перспективе.

Если сделать социализацию всей частной собственности единым и универсальным рычагом, это не будет наилучшим образом способствовать достижению трех целей, разве что в левацком раю, где агнец и лев спят в одной постели. (Мы предполагаем, что коммунистические правительства Восточной Европы и Китая на самом деле хотели добиться достоинства, свободы и улучшения жизни простых людей, отбрасывая многочисленные доказательства того, что это не так). "Большая часть того, чему мы учимся в жизни, - терпеливо объясняет Томпсону Колаковский, - это то, какие ценности совместимы, а какие взаимоисключающие". Идеальная национальная безопасность, как американцы в очередной раз убедились на примере новостей 2013 года об Управлении национальной безопасности, исключает максимальную свободу. Но "большинство утопистов, - продолжает Колаковски, - просто неспособны понять, что существуют несовместимые ценности".¹³ Благо должно быть единым, говорил Платон (его аспирант Аристотель не соглашался), так же говорили Берк о традиции, Бентам о пользе и Маркс об отмене частной собственности.

Теорему Колаковского-Тинбергена часто подчеркивал другой либерал славянского происхождения, Исайя Берлин. В 1955-1956 гг. Берлин отмечал, что равенство, даже у такого убежденного сторонника, как маркиз де Кондорсе, по иронии судьбы посаженный в 1794 г. за вдохновленную им революцию в тюрьму, переименованную в Bourg-l'Ėgalité, недавно переименованную из Bourg-la-Reine [Город Королевы], где он вскоре умер, почти всегда сопровождается другими целями, которые модифицируют его на практике. В Берлине речь идет о "счастье, добродетели, справедливости, прогрессе в искусстве и науках, удовлетворении различных моральных и духовных ценностей, среди которых равенство, какого бы рода оно ни было, является лишь одной":

Кондорсе, по-видимому, не беспокоит вопрос о том, не вступает ли стремление к равенству в противоречие с необходимостью искать другие цели, поскольку, как и многие мыслители его времени, он слишком легко считал само собой разумеющимся, что все хорошее непременно совместимо. . . . Другим оставалось подчеркнуть тот факт, что в обычной жизни идеалы ... вступают в конфликт [даже] в рамках одного и того же общества и, достаточно часто, с моральным опытом отдельного человека.¹⁴

Аналогичным образом поступает и этика добродетелей: добродетели не взаимозаменяемы и не сводимы к одной. Перед человеком стоит трагический выбор.

Другой, антибольшевистской альтернативой буржуазной сделке является бисмарковская сделка, провозглашенная в 1881 г. и торжествующая после 1889 г., первого года существования пенсий по старости в Германской империи. Схема Бисмарка по переманиванию у своих врагов, т.е. у будущих большевиков-сдельщиков и вообще у левых, - это и есть истоки современного социального государства. (Александр Герцен в 1855 г., говоря о "богадельне реакции", вероятно, имел в виду благотворительных предшественников таких консервативных обходов политики рабочих). В Великобритании его триумф датируется учреждением в 1911 г. обязательного страхования по безработице (которое Бисмарк планировал, но не смог заставить Рейхстаг отнестись к нему серьезно), а более основательно - докладом Бевериджа 1942 года. В Соединенных Штатах Америки она берет свое начало с 1933 года и "Нового курса". Сделка заключается в том, что государство всеобщего благосостояния заменит вам или вашей семье добровольное обеспечение старости, безработицы или медицинского обслуживания, и вы станете воспринимать нынешнее государство как своего благородного и доброжелательного повелителя.

На самом деле "замена на добровольное обеспечение" была значительной, и не только в страховании по безработице. Как утверждает университетский администратор Теренс Кили, так было и с университетами Великобритании, которые до Первой мировой войны были независимы от государства. Только после инфляции войны, а затем послевоенных налогов, утверждает Кили, частные взносы в британские университеты иссякли. Стал распространен клич: "Я отдал в контору", т.е. "Я заплатил за университеты государственными налогами и поэтому не хочу делать частные взносы". Это замечание Кили позволяет понять, почему континентальные университеты, финансируемые государством, с момента своего основания получали так мало помощи от миллионеров или выпускников, в отличие от Японии или США с их частными университетами, а теперь еще и частными фондами даже для государственных университетов. После 1919 г. университеты в Великобритании "все больше понимались как государственная обязанность", как это всегда было во Франции, Германии и Италии.¹⁶

То же самое касается и других направлений развития государства всеобщего благосостояния. Накануне принятия британского закона о национальном страховании от безработицы 1911 г. из двенадцати миллионов человек, на которых он распространялся, девять миллионов уже имели добровольные договоренности, в частности, через "дружеские общества"¹⁷. Вспомним поколение миллениалов, живущих с родителями. Остальное обеспечивают соседи, местные органы власти и добровольные благотворительные организации, которые вытесняют бисмарковское обеспечение налогоплательщиков. Чистый выигрыш может быть небольшим.

Точно так же государственная поддержка минимальной заработной платы, законов о лицензировании, строительных норм и правил, профсоюзной исключительности, войны с наркотиками, инфляции и военных авантюр вытесняет людей из сферы занятости и подрывает обеспечение семьи, местных властей или благотворительных организаций. Экономист Томас К. Леонард пишет о гнусном происхождении минимальной заработной платы столетие назад, в рамках евгенической программы по изгнанию женщин, иммигрантов и чернокожих из рабочей силы. "Прогрессивные экономисты... считали, что потеря рабочих мест, вызванная минимальной заработной платой, является социальным благом, поскольку она выполняет евгеническую функцию избавления рабочей силы от "нетрудоспособных"".¹⁸ В отличие от предоставления бедным дополнительного дохода, чтобы поднять их до достойного уровня (например, с помощью налогового кредита на заработанный доход), за что выступают истинные либералы и сочувствующие консерваторы, минимальная заработная плата была специально разработана, чтобы сделать бедных еще беднее. В соответствии с "бисмарковской сделкой" государство, породив социальную проблему, решает ее, превращая многих бедняков и профессоров в подопечных государства и, как надеются политики, превращая их также в надежных избирателей и ярых сторонников той или иной политической партии, получившей кредит доверия.

В 1867 г. и Бисмарк в Пруссии, и Дизраэли в Великобритании разыграли карту консерваторов, чтобы переиграть левых, распространив право голоса на многих представителей рабочего класса. Экономист Фредерик Тоскани убедительно доказывает, что консервативные правительства хотели подорвать влияние раздражающе либерального и несговорчивого духовенства, чей человеческий капитал быстро становился надежным средством поддержки, обратившись через его голову к рабочим.¹⁹ Предполагалось, что в конечном итоге - хотя это и не произошло на первых выборах Дизраэли по новым правилам - рабочие будут голосовать за консерваторов и националистически, как "ангелы в мраморе", вопреки своим очевидным классовым интересам. Уже в 1871 г. Бисмарк сформулировал социально-экономическое следствие этого трюка, разыгрываемого левыми: "Действия государства - это единственное средство задержать социалистическое движение. Мы должны осуществить то, что представляется оправданным в программе социализма и может быть реализовано в существующих рамках государства и общества"²⁰.

Современный пример - ЮАР, где высокая заработная плата профсоюзных активистов защищена высоким, установленным государством минимальным размером оплаты труда и установленной государством невозможностью уволить человека, если он каким-то образом устроился на работу. Такая система препятствует замене дешевой и безработной рабочей силы на профсоюзную и наемную, что обеспечивает правительству расположение профсоюзов. Южноафриканское объединение профсоюзов COSATU, будучи откровенно коммунистическим (хотя и имея за плечами почетную историю борьбы с апартеидом), например, выступило против программы государственного субсидирования занятости молодежи. В результате высокий уровень безработицы (официально 25%, для молодежи - 70%) компенсируется небольшими дотациями к доходам тех, кто без работы сидит в хижинах в глубинке Восточного Кейпа или Квазулу-Наталь. Из благодарности безработные регулярно голосуют за партию, которая выписывает им чеки - до сих пор, со времен демократии, этой партией был Африканский национальный конгресс (к слову о почетной истории), правда, с постепенно уменьшающимся большинством.

Как сказал Бисмарк в отставке прогермански настроенному британскому журналисту, историку и государственному служащему Уильяму Х. Доусону, "моя идея состояла в том, чтобы подкупить рабочие классы - или я должен сказать, завоевать их? - чтобы они рассматривали государство как социальный институт, существующий ради них и заинтересованный в их благосостоянии"²¹."Я буду считать большим преимуществом, когда у нас будет 700 тыс. мелких пенсионеров [в то время почти все население Германской империи старше 60 лет], получающих пенсию от государства, особенно если они принадлежат к тем классам, которым в противном случае нечего терять от потрясений", например, потрясений против монархии, в пользу социал-демократов или против планов Бисмарка по установлению мира в Европе.ІІІ Историк А. Дж. П. Тейлор писал в 1955 г., что "социальное обеспечение, безусловно, повсеместно сделало массы менее независимыми, но даже самый фанатичный апостол независимости не решился бы демонтировать систему, которую изобрел Бисмарк и которую скопировали все другие демократические страны. . . . Три четверти века спустя даже образованные люди ставят безопасность выше свободы".²³ Хотя государство всеобщего благосостояния в последнее время испытывает финансовые трудности, оно по-прежнему пользуется большой популярностью в большинстве богатых и некоторых бедных стран. Бисмарковская сделка кажется надежной.

В первом акте драмы, благодаря товарищу Ленину и графу Бисмарку, небуржуазные "левые" и "правые" выглядят неплохо. Но к третьему акту они выглядят уже не так хорошо. Консервативный премьер-министр Великобритании с 1957 по 1963 год Гарольд Макмиллан совершил бисмарковскую победу над лейбористами, построив большое количество государственного жилья, которое через двадцать лет другой консерватор, Маргарет Тэтчер, во время своего заигрывания с либертарианскими и антибисмарковскими идеями, распродала по бросовым ценам заселившим его беднякам.

Глава 64. Антиконсюмеризм и про-богемность были плодами реакции антибеттеризма

Когда в 1848 г. духовенство впервые столкнулось с Великим обогащением, оно, естественно, предположило, что новые богатства должны были быть получены старым способом - путем современного воровства или наследования от древнего воровства. Беспрецедентные масштабы Великого обогащения не были очевидны в 1830-1840-х годах и еще не перечеркивали старую историю нулевой суммы. Реальная заработная плата в Великобритании и Франции росла, но не скачкообразно, как это произошло в третьей четверти XIX века.

Поэтому следовало ожидать, что в романах того времени богатые люди представлялись ловкими ворами, одержимыми скрягами, удачливыми наследниками или коварными любовницами жен таких людей. Производительность, взаимовыручка, Великое обогащение, взаимовыручка, буржуазная сделка - все это не имело ничего общего. Таким образом, у Диккенса каждый герой начинает с бедности, а заканчивает богатством от наследства, а не от покупки идей по дешевке и продажи их подороже тем утомительным буржуазным способом, который в третьем акте приносит пользу всем нам. Буржуазный герой Бальзака 1835 года, прер Горио, продает товар, который должен вызывать у его читателей улыбки превосходства, - вермишель (разновидность спагетти, но более смешно звучащая по-итальянски и по-французски, поскольку verme и ver - слова, означающие "червяк"), и по-идиотски предан своим вероломным дочерям. Сам Бальзак, как впоследствии Марк Твен, был неудачливым бизнесменом, презиравшим бизнесменов. Эжен де Растиньяк, амбициозный юноша с юга Франции (как и отец Бальзака), в серии романов, где он появляется, развращен модной игрой в адюльтер в Париже времен Реставрации и Июльской монархии. Так амбициозный, но бедный парень добивается успеха в экономике с нулевой суммой, принятой левыми и правыми в 1835 году.

Историк Питер Гэй в пятом томе своего потрясающего портрета сексуальной и культурной истории европейской буржуазии отмечает, что с 1800 г:

Художники всех жанров все чаще делали объектом своего порицания само общество. ... . . Разве буржуазия XIX века не любила деньги и не ненавидела искусство? Разве она не отличалась от прежнего благородного, одухотворенного обществом патрициата настолько, что стала фактически новым классом? ... Поэтому творческие личности считали своим долгом ненавидеть буржуазию и занимать агрессивную позицию, которая доставляла им удовольствие, когда они мобилизовывались на спасение святого дела честного искусства, честной музыки и честной литературы. . . . Таков модернистский миф, который продолжает формировать наше представление об отношении викторианского среднего класса к высшим вещам.¹

Более опасным, чем эти ранние мифы клерикалов, является их сохранение и развитие в течение длительного времени после 1848 года. Например, уже в начале своего существования клерикалы стали заявлять, что обычные люди заблуждаются в торговле и поэтому нуждаются в экспертной защите и контроле - ощущение, характерное для "модернистов", как выражается Гей в своем личном словаре. Это ощущение сохранилось, как одно из ряда бусинок беспокойства по поводу "провалов рынка", которыми с 1848 г. навязчиво занимались и левые, и правые. Ни одна из этих тревожных возможностей, как выяснилось, не имеет большого веса по сравнению с Великим обогащением за счет свободы и достоинства.

Посмотрите на теорию "консьюмеризма". До появления письма К. Золя и многие другие романисты выражали красноречивую тревогу по поводу консьюмеризма. Позднее анализ консьюмеризма становился все менее сочувственным по отношению к тому, что хочет леди или джентльмен, и все более апокалиптическим. В частности, американское духовенство долгое время считало, что "капиталистические" траты просто ужасны. В 1985 году историк Дэниел Горовиц утверждал, что с 1920-х годов клерикалы в США находятся в тисках "современного морализма" в отношении расходов. Традиционный морализм XIX века с тревогой взирал из среднего класса на рабочих и иммигрантов, пьющих пиво, повинующихся ирландским священникам и другими способами демонстрирующих свою утрату добродетели. Но у традиционных моралистов, таких как комиссар труда США Кэрролл Д. Райт, "не было никаких принципиальных сомнений, - пишет Горовиц, - в справедливости и эффективности экономической системы - их вопросы касались ценностей рабочих и иммигрантов, а не ценностей капитализма"².

Напротив, современный моралист в эпоху социализма после 1917 г., в стиле Торстейна Веблена и Синклера Льюиса, смотрит с клерикальной высоты на средний класс. Поэтому, замечает Горовиц, "в основе большинства версий современного морализма лежит критика, иногда радикальная и всегда состязательная, экономики", которой средний класс специализируется на управлении. Горовиц вежлив со своими собратьями по американскому духовенству - Вебленом, Льюисом, Бутом Таркингтоном, Стюартом Чейзом, Линдами, Гэлбрейтом, Рисманом, Маркузе, Лашем, Беллом, Чомски, Берри, Шором - и не говорит прямо, что их критика просто ошибочна. Однако он замечает, что "осуждение других людей за их расточительность и отсутствие Культуры - это способ подтвердить собственную приверженность".

Такие антибуржуазные, антирыночные, антидемократические, антипрогрессивные теории преследуют нас до сих пор, например, в образе богемного Художника или чистосердечного Философа. Опера Джакомо Пуччини "Богема" была произведением так называемого реализма в музыке, веризмом, противопоставленным мифическим темам Верди и Вагнера. Но это был "веризм", который романтизировал - сравните с "Мистериями" (1862). В основу оперы, премьера которой состоялась в Турине в 1896 году под руководством молодого Артуро Тосканини и которая в последующие месяцы была поставлена по всему миру от Буэнос-Айреса до Лос-Анджелеса, лег сериальный роман Анри Мюрже, написанный пятью десятилетиями ранее ("Сцены из жизни Богемы", 1846-1848), переписанный (с соавтором) в 1849 году как успешная сценическая пьеса ("Жизнь Богемы"), а в 1851 году опубликованный как книга. Место действия - жизнь художников Левого берега (например, самого Мюргера в молодости) в 1830-е годы. Таким образом, опера - это реприза богемного мифа на позднем этапе его истории. Это романтизм в реалистическом обличье, как и "Тоска" (1900), и "Мадам Баттерфляй" (1904), и многое из современного искусства - от школы Эш-Кана до "Бонни и Клайда".

В 1920-е годы, как сообщает поэт Арчи, перевоплотившийся в литературного таракана (он печатает, бросаясь головой вниз на клавиши, но весит слишком мало, чтобы пользоваться клавишей shift), кошка Мехитабель заявляет:

я живу на

сгущённое молоко и

синтетический джин

для vie de boheme

восклицательный знак

нет ничего буржуазного

о тех людях

которые приняли

я в арчи я

были там

в неделю и имеют

еще не видел их

ложиться спать

только в дневное время⁴

Слово "богема" происходит от французского слова, обозначающего цыган, которые таинственным образом приплывали из Восточной Европы - скажем, из Богемии. К XIX веку во французском и английском языках оно приобрело современное значение "отъявленный социальный бунтарь", "хиппи", как мы позже стали говорить. Идеал богемы, по мнению либреттистов Пуччини Луиджи Иллики и Джузеппе Джакозы, с которыми он также написал оперы "Тоска" и "Баттерфляй", - жить бедно, но как принц, то есть праздно, не производя ничего, за что мир готов платить, а лишь собирая ренту или хотя бы объедки со столов тех, кто собирает ренту или работает, чтобы заработать на жизнь. Ценность человека заключается не в том, что он делает для других, а в том, что он формирует себя - как художник или герцог, а не как вульгарный буржуа, производящий товары и услуги в интересах других. Вспомним Уайльда: "Человек, который вынужден делать вещи для использования другими... не может вложить в свою работу то, что в нем самом есть лучшего". Теория современного художника - аристократическая и романтическая, как в нашумевшей несколько десятилетий назад программе голландского государства всеобщего благосостояния по закупке складов с непродаваемыми картинами самопровозглашенных художников.

Четыре юноши-богемы в опере - драматург/поэт (тенор: взбалмошность con brio), музыкант (баритон), художник (баритон) и философ (basso profundo). В остро комической завязке последнего акта, перед приездом больной Мими, богемные юноши чтут аристократические условности, посылая их по очереди наверх: шикарный обед ("вчерашний ужин" из дешевого хлеба с небольшим количеством селедки), воображаемый вызов к королю ("Il Re mi chiama al minster", в некоторых постановках переиначенный как Коллин, поднимающийся, чтобы облегчиться в горшок), официальные танцы двора (Родольфо принимает Марчелло за свою даму в кадрили) и эмблему аристократии времен ее первых сомнений в себе, которая к 1896 году еще серьезно практиковалась в основном в славянских странах, - поединок:

ШОНАРД. Что за манеры у лакея!

КОЛЛИН [схватив печные щипцы, как меч]. Если ты не признаешь возмущения, отстегни свою сталь!

ШОНАРД [схватив палитру Марчелло, как щит]. Хорошо: вызов [ставит себя в позицию для дуэли]. Я хочу пить твою кровь!

КОЛЛАЙН. Один из нас будет выпотрошен.

ШАУНАРД. Приготовьте носилки.

КОЛЛАЙН. Подготовить кладбище.⁵

Родольфо и Марчелло тем временем весело танцуют вместе, напевая: "Пока идет бой, / Кружится и подпрыгивает крестьянский танец". Входит Мюзетта с реальностью на буксире.

Большинство зрителей воспринимают все это как просто развлечение. Но в драматическом прочтении это не удается. При всей прекрасной музыке и попытках острословия, богемная жизнь показана как не имеющая этического стержня, во всяком случае, взрослого. Это детская жизнь, Питер Пэн и потерянные мальчики, переведенные на взрослые стандарты пьянства и распутства. Это уход Рипа Ван Винкля от взрослых обязанностей по содержанию фермы, детей и, прежде всего, жены, романтическая мечта о том, чтобы пуститься в странствия и всегда оставаться мальчишками, мечта о приятельском кино, о дорожном кино, о неженатых мужчинах в пути. Так, фильм Рене Клера "У нас свобода" (1931 г.) или пародия на "Богему" в исполнении "Трех бугаев" - "Ви, ви, месье" (1937 г.).

Ни один из представителей молодой богемы в "Богеме" не работает ни на работе, ни даже в заявленном им искусстве, разве что неумело и неудачно. И это говорит молодой, уже коммерчески успешный музыкант, только что победивший конкурента в быстром и деловитом создании оперы по роману. (Кстати, когда Мюргер сам написал роман, он уже обратился к буржуазной респектабельности и отошел от мальчишеской жизни без гроша в кармане). Как заметил Исайя Берлин, "труд в романтизме священен как таковой не в силу своей социальной функции, а потому, что он есть наложение индивидуальной или коллективной личности, то есть деятельности, на инертный материал"⁶ Труд - это Искусство-идентичность, а не просто мещанское служение другим.

Два буржуа в опере - помещик Бенуа и богатый статский советник Альциндоро - существуют для того, чтобы их обманывали. Любому художнику, показному нищему, позволено получать бесплатный ночлег и бесплатную еду, обманывая тех, кто зарабатывает на жизнь трудом. Как смешно! Работать за то, что тебе готовы заплатить простые люди, - это игра в лоха. Родольфо и его друзья-мальчишки живут как бомжи Дхармы: режут стулья на топливо, продают пальто ломбардщикам, делят подачки и выигрыши. Во втором действии Родольфо весело говорит: "У меня есть дядя-миллионер: Если он уйдет к милому Господу, / Я хочу купить [тебе, Мими,] ожерелье гораздо красивее"⁷ В том же акте нелепая фигура Парпиньоля - либреттистский вариант глубокомыслия, - продает игрушки детям на одной стороне сцены, а на другой - в ресторане - деликатесы молодым хиппи-бездельникам, с их буржуазной жертвой на буксире. В конце концов, игрушки купят матери. А жертва богемы останется со счетом за еду. Маленький мальчик громко хнычет: "Хочу трубу, лошадку!". На что Родольфо спрашивает: "А ты, Мими, что хочешь?". Мими: "Пудинг"⁸ Бесплатные игрушки, бесплатный пудинг. Вот в чем смысл жизни, а, ребята? Эй, где "Миллер Лайт"? Давайте зажигать. Сюжет "Богемы" - это жизнь как вечеринка братства.

Так спасается этическая состоятельность сказки. Если считать, что Родольфо и Марчелло, их приятелям и подружкам около двадцати лет, то сюжет с братской вечеринкой имеет смысл, и мы потакаем ему, отдавая должное нашей собственной нерастраченной юности.⁹ Самым известным представителем богемы XIX века (и вторым по популярности французским поэтом) был Артюр Рембо, который в конце юности (1870-1873) подражал выдуманной к тому времени роли беспутной богемы - правда, участвуя при этом, в неигровом распитии абсента, курении опиума и кулачных боях с Верленом по Парижу и Лондону, а также писал стихи, например, около своего шестнадцатилетия - стихотворение под названием "Богема" (Ma Bohème): "Я уходил, засунув руки в рваные карманы / ... Я путешествовал под небом, Муза! И я был твоим вассалом"¹⁰ Это очаровательно, если воспринимать стихотворение как шестнадцатилетнее. Поэт, испаряющийся в огромных облачных символах высокой романтики на седьмом десятке лет, не вызовет нашего сочувствия. Мы снисходительно относимся к двадцатидвухлетнему Китсу, тем более что знаем, что через несколько лет он умрет. В опере проблема в том, что тридцатипятилетнему певцу, исполняющему роль Родольфо и ведущему себя как двадцатилетний, трудно сопереживать. Это проблема оперы - кастинг на голос и кастинг на внешность. Двадцатилетний тенор не может заполнить зал Лирик-оперы ни своим голосом, ни жаждущими поклонниками.

Характерно, что пуччиниевская богема с презрением относится к обмену или оплате как основе жизни. Во втором акте, в суматохе торговцев, богемный мальчик-бас-философ Коллин произносит Odio il profano volgo, "Я ненавижу вульгарную толпу", что публика образованных, но суетливых и буржуазных пьемонтцев 1896 г. сразу бы поняла как отсылку к оде Горация против коммерции: Odi profanum vulgus - а если они не очень понимали своего Горация, Коллине поможет привести цитату (al par d'Orazio).¹¹ В третьем акте Родольфо собирается бросить умирающую Мими, потому что... ну, она умирает, и это очень, очень пугает мальчика из братства (Ma ho paura, / Ma ho paura: "Но я боюсь, но я боюсь").¹² Параллельный эпизод в оригинальном романе трактуется как критика мальчиков. Но не в опере. Родольфо неубедительно объясняет: "Моя комната - убогая каморка", вредная для ее здоровья. И тогда он говорит: "Увидимся, Мими, мы уходим, чтобы разыграть трактирщика". Одна лишь любовь ее не оживит: Non basta amor, non basta amor.

Такая "любовь", проходящая путь от первого знакомства до восторженного "Te amos" за несколько минут сценического времени в первом акте, не лечит туберкулез. Мальчишеской голове Родольфо не приходит в голову, что работа - делать что-то для других в обмен на деньги, которые эти другие зарабатывают, делая что-то еще для других, - позволит обеспечить теплый очаг и лекарства для его "возлюбленной". Мужчины занимались такой работой со времен проклятия Адама. И столько же времени мальчики их избегают. До самого конца опера представляет Родольфо этически пустым и по-мальчишески веселым. Мими на смертном одре осторожно вытягивает из него частичное признание в том, что Родольфо в первом действии немного обманул ее, спрятав ключ от комнаты. Но, как обычно, именно она выполняет этическую работу. Даже когда она умирает, он не может заставить себя поступить с ней по-взрослому. В своем мире фантазий он - маленький мальчик (по выражению Мими, mio bel signorino, "мой маленький красивый кавалер"). Ее последнюю просьбу - дать ей муфту, чтобы согреть руки, - исполняет не богемный любовник Родольфо, а другая разумная женщина оперы - Мюзетта, которая уже заложила свои серьги, чтобы вызвать врача. Именно она, а не Родольфо, отправилась на поиски и вызволение умирающей на улице Мими. Мими по ошибке разрешает Родольфу поблагодарить себя за подарок ("Ты! Расточитель! Спасибо. Но это было дорого").¹³ В богемном мифе с 1848 года именно мужская ответственность уклоняется от работы. Женщины делают то, что должно быть сделано. Парни сидят, обсуждают последнюю корриду и курят. Время от времени они пишут натюрморт, стихотворение в свободном стиле или рассказ о рыбалке.

С тех пор "Богема" пользуется бешеной популярностью у буржуазных оперных зрителей. В том-то и дело, что в либретто заключена буржуазная линия против буржуазии, популярная с 1848 года. Популярность "Богемы" привела в смятение музыкального критика предыдущего поколения Иосифа Кертмана (1924-2014). Он считал Пуччини ("Тоска", "Богема", "Мадам Баттерфляй", шедевр "Турандот") и его современника Рихарда Штрауса ("Розенкавалер", шедевр "Саломея") катастрофическими исказителями традиций Верди и Вагнера, их "объединяет бесчувственность... фальшь насквозь,... недраматичность [самое страшное слово в кермановском лексиконе], ибо их образное царство - это царство эмоционального ханжества". В 1952 г. он предсказал, что "такие произведения, как "Турандот" и "Саломея", исчезнут с оперной сцены", оставив Верди и Вагнера незапятнанными их карликовыми последователями.¹⁴

Сейчас, глядя вниз из своей оперной Валгаллы, Кертман, должно быть, раздосадован до предела. Пуччини и Штраус с их этически фальшивыми историями процветают. Зрелище по-прежнему собирает ряды чикагской высшей буржуазии, каждый вечер скупающей постановки "Богемы" в Лирическом театре, одетые соответственно своему рангу. "Извините, мэм, - говорит женщина на кассе, - норковые шубы мы не принимаем". Буржуа и буржуазки восторженно хлопают тенору, исполняющему высокое си в "Che gelida manina". И они без утомительной цензуры пропускают через себя тексты песен с их антибуржуазной этикой. На вопрос "Кто я, кто я?" отвечают: "Я поэт. Что я делаю? / Пишу. А как я живу? / Я живу". Если бы сыновья присутствующих банкиров и бюрократов делали подобные заявления, их бы отправили на психиатрическую экспертизу или на юридический факультет. На самом деле мать Рембо постоянно возвращала его домой в Шарлевиль, чтобы он просох.

Либретто само по себе иногда приглашает к критике "Жизни богов" (опять же, в большей степени романа). Но зрителям оперы это приглашение не предлагается. Пуччини и его либреттисты могли бы откровенно прославить богему, заставив буржуазию в зрительном зале еще раз задуматься о своем скучном выборе - жить хорошо, делая хорошо. Бросайте все и переезжайте на Таити, трусы. Или же они могли откровенно нападать на художественных/литературных бездельников, поздравляя буржуазный выбор взрослой жизни и коммерции. Так Рембо перед своим двадцать первым днем рождения резко оставил художественную жизнь и стал, что удивительно, руководителем строительных проектов, торговцем шкурами, кофе и мускусом, торговцем оружием и работорговцем, правда, в экзотических местах Ближнего Востока и Африки, а не в буржуазном Шарлевиле. Бизнесменом он, судя по всему, не был. Но именно эта профессия значилась в его визитной карточке до самой смерти в возрасте тридцати семи лет, и он не стыдился ее.

Либретто Пуччини блуждает между ними. Фильм "Мулен Руж" (2001) имеет тот же сюжет, что и "Богема", и ту же этическую путаницу. Герой - бездельник с претензиями на литературное искусство, героиня - шлюха. Мими в опере не такая рабочая девушка, но в любом случае она имеет доход. Буржуазный бизнесмен в "Мулен Руж" то грозен, то очарователен. Даже Джим Бродбент, лучший актер на свете, не может полностью справиться с этой ролью. Этическая пустота - вот что имел в виду Керман, говоря о сцене из "Штрауса" как о "солидности валентинки за пятьдесят центов"; или о либретто "Тоски" Пуччини, "маленького потрепанного шокера": "Если бы Джойс Килмер [из "Стихи пишут такие дураки, как я. / Но только Бог может сделать дерево"] или Альфред Нойес ["Дорожник подъехал верхом, верхом к дверям старого трактира"] вздумали сделать грандиозную поэтическую драму по "Тоске", это было бы нечто аналогичное в средствах языка".

Когда Керман говорил, что Пуччини "недраматичен", он имел в виду, что его произведения не имеют этического содержания и, следовательно, не способны увлечь людей в их реальной жизни - во всяком случае, увлечь людей с дневной работой и серьезным отношением к жизни. Как говорили Роджер Эберт и Джин Сискел, мы не переживаем за Родольфо и поэтому не можем вникнуть в сюжет "Богемы". (Музыка - другое дело.) А вот Мими нам небезразлична. Она, как и мадам Баттерфляй, зарабатывает на жизнь и является всего лишь жертвой трусливых мальчишек. Точно так же героиня/проститутка в "Мулен Руж" обладает хотя бы честностью и мастерством в ремесле куртизанки. Писатель-мужчина/герой в "Мулен Руж", напротив, - человек досужий, потому что заблокирован, не публикуется, не имеет идей. Вот вам и буржуазные сроки и профессиональное отношение к писательству.

Керман сказал о Пуччини, что его драмы "развратны". За такую этическую критику в 1952 г., в период расцвета оскаровского уайльдовского убеждения, что "не существует такого понятия, как нравственная или безнравственная книга. Книги бывают хорошо написанными или плохо написанными. Вот и все". Английский поэт и критик Мэтью Арнольд, напротив, заявил в 1880 году, что "в поэзии [возвышенного сорта Арнольда, то есть без шуток]... . дух нашей расы найдет... с течением времени и по мере того, как другие средства [а именно море веры] будут отказывать, свое утешение и пребывание"¹⁶ Этическая проблема истории "Богемы", пересказанной в "Мулен Руж", "Бездельниках Дхармы" и других многочисленных плодах поздней буржуазной культуры, заключается не в пошлости, которая мягка, а в отсутствии этического смысла за пределами поздравительной открытки. Роман "История О" (1964) ужасно порнографичен, но антиэтичен и потому леденяще драматичен. Она остается с читателем, как остается со слушателем музыка вальса Мюзетты. Но ничто в сюжете оперы не имеет значения и не остается.

Большинство наблюдателей большой оперы ответят Кертману и его ученику Макклоски: "Ничего удивительного: вы ведь не ожидаете драмы, не так ли? Ведь пение музыки - это уже чудо, не так ли?" Буржуазная публика с 1896 г. была некритично, но безучастно очарована, как не была бы очарована, если бы настоящий Родольфо явился на работу (маловероятная перспектива) на их конфетную фабрику или в бухгалтерскую фирму.

Около 22.00 они собирают свои шубы и оперные бокалы, после продолжительных аплодисментов, довольные. Они наблюдали за игрой мальчиков, отказывающихся от буржуазной жизни, и ничто в опере не трогает их дольше, чем взятие этого высокого C.¹⁷.

Глава 65. Несмотря на сомнения клерикалов

Ни правые традиционалисты, ни левые прогрессисты не довольны современным миром. Они смотрят на Великое Обогащение с желтухой. Они сомневаются в том, что жизнь людей стала намного лучше, чем в прежние времена, особенно во втором, духовном смысле слова "обогащение". Правое крыло, например, сожалеет о том, что люди уже не так связаны друг с другом, как это было в традиционных деревнях (что не разделяют жители традиционных деревень, живущие сегодня в Шанхае, Йоханнесбурге и Лос-Анджелесе).

Некоторые сомнения левых и правых порождены ностальгией (греч. - "боль возвращения домой"). Не то чтобы в прошлом не было ничего такого, о чем можно было бы сожалеть и к чему хотелось бы вернуться. В конце концов, "штормы созидательного разрушения" (если воспользоваться ярким, но тревожным выражением, описывающим проверенные торговлей улучшения, которое Шумпетер популяризировал из книги Зомбарта 1913 г.) подразумевают разрушение. Например, современные беспроводные телефоны раздражают нас, стариков. Мы постоянно их выключаем, случайно натыкаясь ухом на какой-то таинственный переключатель, и поэтому предаемся ностальгии по разрушенным тяжелым телефонам 1940-х годов с нормальным циферблатом. Однако современные телефоны и телефонная связь радикально дешевле, чем в 1940 или даже 1990 году, о чем можно судить по тому, как бедные страны, перейдя на сотовые телефоны, смогли отказаться от инфраструктуры медных кабелей. С появлением безлошадной повозки на современных дорогах, покрытых асфальтом или бетоном, мы лишились удовольствия иметь настоящую лошадь - дышащее, потеющее млекопитающее, которое человек мог любить. Однако уничтоженная теперь лошадь влечет за собой большие расходы на километр пути и большее загрязнение городов, чем автомобиль. (Тем не менее, некоторые люди, особенно мужского пола, похоже, любят свои безлошадные повозки в Top Gear так же сильно, как их прадеды любили своих лошадей). Дикая местность на севере штата Нью-Йорк, которую в XIX веке изображали художники школы реки Гудзон, сегодня застроена летними домиками, Макдональдсами и пересекается межштатными автомагистралями. Тем не менее, такие вульгарные проявления современности открывают доступ к сельской местности большему числу горожан, чем раньше. ("Как добраться до Катскиллов?" - "Перестать заниматься спортом").

Многих настораживает тот факт, что сами города стали значительно больше и многочисленнее. При этом в городах расходуется значительно меньше углеродного топлива на человека, чем в пригородах или сельской местности, а встревоженные церковники зачастую сами находятся в многоэтажных зданиях в центре города. В 2008 г. впервые более 50% людей жили в городах, в девятнадцати городах с населением более 10 млн. человек и в четырехстах городах с населением более 1 млн. человек и далее.¹ Мы можем с ностальгией вспоминать покрытые розами домики и танцы на маевках в сельской местности, но люди во всем мире голосуют ногами в пользу городов. Деревни звучат прекрасно, пока вы не поселитесь в них и не обнаружите, что все знают о ваших делах и довольно часто хотят в них вмешаться. При зарплате $3 в день и ниже деревни становятся невыносимыми. Старое утверждение левых о том, что людей выталкивают из сельской местности в города, было неоднократно доказано историками экономики как миф.² Людей не выталкивают, а тянут: как записали Нора Байес (1919), Эдди Кантор (1923) и др.: "Как ты удержишь их на ферме / После того как они увидят Паре?" Научные основания для ностальгии клерикалов можно подвергнуть сомнению, причем по пунктам. Старый дом в Кентукки, по которому мы тоскуем, был убогим, если только вы не были рабовладельцем.

И если созидательное разрушение, порождающее раздражающие новинки, подвергается коммерческой проверке, то мы, по крайней мере, можем быть уверены, что в целом масса людей предпочитает именно это, в своей вульгарной, массовой манере. Есть подозрение, что консерваторам, как левым, так и правым, не очень нравится "масса" и ее плохо информированные предпочтения. Давайте мы о вас позаботимся, - взывают они. Пусть традиция, воспеваемая мудрыми старцами, или планирование, осуществляемое мудрыми экспертами, направляют вас, о вы, печально заблуждающаяся масса. А за сценой древние лорды и уютные монополисты с восторгом взирают на такое консервативное теоретизирование клерикалов, уверенные, что их рента будет сохранена.

Или же клерикалы призывают нас "защищать рабочие места производителей", не обращая внимания на долларовые голоса гораздо более многочисленных потребителей. Такой протекционизм в отношении рабочих мест - одна из многочисленных ошибочных тем в ненависти левых к Walmart. Историк Джеффри Блейни рассказывает о приходе железной дороги в города австралийского буша в XIX веке: "Владельцы маленьких городских пивоварен с тремя работниками внезапно осознали, что бочки пива, дешево доставляемые по новой железной дороге из большого города, перебивают местные бочки и вскоре могут закрыть их". Правило двух третей, обусловленное эффектом масштаба в массовом производстве пива и хлеба, более или менее гарантировало такой исход. Точно так же "водители и владельцы телег с быками и конных почтовых карет часто проклинали железные дороги". Но "на каждого проклинающего гражданина приходилось десять ликующих"³ Вот в чем суть: созидательное разрушение полезно для общества в целом, если смотреть на него демократически.

Если отнестись к этому с пониманием, то недовольство правых и левых богатым современным миром можно рассматривать и как вполне объяснимое устремление к настоящему. Сосредоточенность на наших сегодняшних бедах сопровождается смутной ностальгией по прошлому. Это похоже на то, как если бы мы стояли слишком близко к пуантилистской картине, например, к "Воскресному дню на острове Гранд-Жатт" Жоржа Серата, выставленной в зале Художественного института. С близкого расстояния мы видим точки только как точки и сетуем на их беспорядок. Мы тоскуем по настоящим телефонам и любимым лошадям на родине. Но если отойти подальше, то беспорядок превращается в привлекательную сцену: многие, очень многие люди теперь живут широкой жизнью. Нынешняя история, так прискорбно разрушающая точки воспоминаний о часах радости, утраченных, увы, как слишком ранняя юность, открывает свои привлекательные стороны, если смотреть на нее в более отдаленной перспективе. Эти привлекательные стороны - массы людей, живущих сейчас гораздо лучше, чем два века назад, и массовая демократия. Глобальные северяне слева, рассматривающие Великую рецессию как последний кризис капитализма (если, повторяем, забыть все предыдущие диагнозы последнего кризиса) или сетующие на якобы медленный рост реальной заработной платы в богатых странах с 1980 года (если, повторяем, ошибочно заниматься экономической наукой, игнорируя, например, резко возросшее качество товаров) и выступающие поэтому за все большее и большее регулирование рынков, стоят слишком близко к этой картине.

Тем не менее - и сейчас я буду раздражать своих друзей из числа правых - в таких странах, как Швеция или США, слишком закрытый взгляд глобальных северян и ошибочная политика, к которой он приводит, не вызывают серьезного беспокойства. Неэффективность - не главная проблема. Проблема в том, что не удается разрешить увеличение кривых предельного продукта при улучшении, проверенном торговлей. Если вы уже богаты, то идите и стойте так близко к картине, как вам хочется. Я не буду сильно беспокоиться о вас. Страны после Великого Обогащения могут довольно небрежно относиться к точной экономической эффективности, потому что они все равно останутся довольно богатыми и будут использовать большинство лучших улучшений, почти независимо от того, насколько плохо они устроили свои дела. Посмотрите на неэффективность Италии в сравнении с честностью Новой Зеландии, и обратите внимание на их очень похожие доходы на душу населения.

Иными словами, неуклюжая система социальной защиты, или бесплатное высшее образование, обогащающее богатых детей, или дальнейшее регулирование чрезмерно зарегулированных отраслей, таких как пищевая, банковская или жилищная, или любые другие меры типа "социализм-лайт", столь популярные в капиталистических по сути странах, таких как Швеция или США, не приводят к значительному обнищанию. Крайним случаем было централизованное планирование и полная государственная собственность, которые действительно значительно снизили доходы коммунистов. Однако даже доходы поляков до 1989 г. фактически не падали. У поляков появились (убогие) автомобили и (одноканальные) телевизоры, благодаря перетоку проверенных торговлей улучшений из "капиталистических" стран. Я уже показал, что точная эффективность, достигаемая путем уравнивания предельного продукта и предельных альтернативных издержек, не является формулой Великого обогащения. А вот теплый прием проверенных торговлей улучшений - да, и он приводит к тому, что кривые предельного продукта увеличиваются в десять, тридцать или сто раз.

В 1917 г. норвежцы приняли "закон о торможении", в котором в явной форме выразили консервативно-лево-правое беспокойство по поводу "капитализма", которое испытывали тогда и испытывают сейчас социал-демократы и политические реакционеры: "Всякое стремительное развитие опасно. ... . . Множество новых фабричных центров должны иметь время, чтобы мирно устроиться и научиться руководить и развивать свое частное поведение и поведение местных общин"⁴ Такой закон может остановить увеличение масштабов. В 1917 году в диких Соединенных Штатах это было бы невозможно. Однако к настоящему времени экологические возражения против таких проектов, как строительство трубопровода Keystone XL, привели к появлению тормозных законов даже на второй родине свободы действий. Левые и правые объединяются в противостоянии будущему - одни потому, что это не запланированное будущее, а другие потому, что оно не идентично прошлому.

В 2013 году, например, некоторые компании в США с блеском использовали преимущества смартфонов. Компания Uber X предлагала пользователям смартфонов поездки на обычных автомобилях (как и компании Lyft и SideCar). Компания Square предложила торговцам возможность обрабатывать кредитные карты с помощью телефона. Компания Airbnb предложила жителям Нью-Йорка использовать частные дома в качестве гостиниц. А компания Aereo позволяла мобильным устройствам принимать сигнал местного телевидения. Однако все четыре проекта подверглись резкой атаке со стороны американских регуляторов, этих героев прогрессивных и консервативных врагов прогресса. Неудивительно, что регуляторы, получающие хорошую зарплату из ваших налогов и гордящиеся тем, что защищают потребителей, были обеспокоены тем, что электронная революция нарушит прибыль обычных такси, банков с кредитными картами, гостиниц и владельцев авторских прав на телепрограммы.⁵ Регуляторы не задавались вопросом, является ли созидательное разрушение лучшим для массы людей, или они как регуляторы, иногда непреднамеренно, несут воду для монополий такси, кредитных карт, гостиниц и телестанций.

Дело в том, что, несмотря на пронзительные предупреждения правых о "дороге к крепостному праву", Норвегия и США, тем не менее, позволили масштабированию произойти, и в результате оказались в числе стран с самыми высокими доходами в мире, и вполне счастливы от этого. Доходы на душу населения в странах с высоким уровнем доходов находятся на исторически странных уровнях - "стиральной линии" или даже "сушильной линии". И это несмотря на огромные различия в том, насколько хорошо или плохо страны устроили свои государственные дела. Прирост от просто более эффективной организации не пропорционален. Этот количественный факт является еще одним доказательством того, что в "Буржуазном достоинстве" утверждается, что Великое обогащение было связано с идеями и улучшениями, достоинством и свободой, а не с любимым экономистами точным равновесием спроса и предложения, которое, например, должны обеспечивать "хорошие институты".

По выражению экономиста Салима Рашида:

Говорить о поддержании правопорядка в свободном народе с помощью поощрений и наказаний очень легко. Епископ Уорбертон давно заметил, что просто невозможно собрать достаточно большой фонд, чтобы вознаграждать всех граждан каждый раз, когда они говорят правду; точно так же, если полицейские силы достаточно малы, чтобы их можно было содержать за счет добровольного налогообложения, то вероятность избежать разоблачения будет значительной, и каждый "рациональный" человек... будет время от времени становиться преступником.⁶

Но в целом это не так. Он цитирует Юма: "Несомненно, что самолюбие, когда оно действует по своей воле, вместо того чтобы побуждать нас к честным поступкам, является источником всех несправедливостей и насилия; и человек никогда не сможет исправить эти пороки, не исправляя и не сдерживая естественные движения этого влечения"⁷ Нам нужны моральные чувства, возникающие из инстинктивного сочувствия, которого лишены социопаты и Макс У. Рашид отмечает, что Хайек "настолько убежден, что максимизирующий расчет не сохранит систему частной собственности, что дошел до утверждения, что современная цивилизация "полностью является результатом того, что религии учат морали собственности, честности и семьи""⁸ Изменилась этика, а не институты.

Шведские, голландские и некоторые американские люди доброй воли тянутся к социализму, когда слышат слова "загрязнение", "корпорация" или даже "рынок". О стойкости регуляторного рефлекса Милтон Фридман сетовал в 1989 году:

Основная посылка: социализм - это провал. Даже пожизненные коммунисты сегодня принимают это положение. . . . Второстепенная предпосылка: капитализм - это успех. Экономики, использующие капитализм - свободные частные рынки - в качестве основного способа организации экономической деятельности, доказали способность сочетать всеобщее процветание и высокую степень свободы человека. . . . Заключение: США нужно больше социализма.⁹

Поразительно, но американский экономист левого толка Роберт Хейлбронер (1919-2005) в преклонном возрасте отчасти согласился с Фридманом. В том же 1989 году, в год переломных моментов, Хейлбронер писал: "Менее чем через 75 лет после официального начала соревнование между капитализмом и социализмом закончилось: капитализм победил. . . . Капитализм организует материальные дела человечества более удовлетворительно, чем социализм"¹⁰ Он не испытывал энтузиазма по поводу такого исхода, и его похвала "капитализму" была с большой долей иронии. И все же вот он: еще один материал.

Переход от 1 или 3 долларов в день к "стиральной машине" и особенно к "сушильной машине" требует приверженности либеральным ценностям. Жестко применяемый неомеркантилизм, или неокамерализм, или неопопулизм, или неоантибуржуазизм, или любая другая нелиберальная альтернатива убивает улучшение. Такие политические идеи заметно уступают по результатам неолиберализму и буржуазному курсу. А с научной точки зрения "сделка" лучше, чем любая другая, отражает то, что произошло в действительности с 1800 года по настоящее время.

Левые долгое время считали наоборот. Бакунин писал в 1869 г.: "Как только [буржуа] овладели источником власти", в 1830 г. во Франции, например,

Они начали понимать, что их буржуазные интересы не имеют ничего общего с интересами масс, что, напротив, они радикально противоположны, и что власть и исключительное процветание класса собственников должны поддерживаться страданиями и социально-политической зависимостью пролетариата.¹¹

Результат завоевания власти буржуазией оказался на самом деле противоположным тому, что ожидал Бакунин. Буржуазная сделка привела к прекращению страданий и социальной и политической зависимости пролетариата. Огромное количество нас стало буржуями, и даже те, кто не стал ими, стали зарабатывать в реальном выражении в десять или сто раз больше. Интересы буржуазии и масс в третьем акте совпали. Когда американского рабочего лидера конца XIX века Сэмюэла Гомперса спросили, в чем заключается его философия, он ответил не "планирование", не "регулирование", не "социализм", не "равенство", а буржуазное обещание: "больше".

Убийство улучшения, "большего", идиотски высокими тарифами, чудовищно коррумпированным регулированием, бездумным централизованным планированием или налогообложением на почве зависти действительно приводит к обнищанию страны, препятствуя облегчению страданий и социальной зависимости. Но плохими институты делают не формальные правила, а их этическое или неэтическое воплощение, дух, die Geist. Если бы центральные планировщики были сплошь неподкупными гениями доброй воли, то и центральное планирование могло бы работать неплохо - в домашнем хозяйстве, еще раз говорю, оно часто работает, в чем и заключается инстинктивная основа его привлекательности. А компания - это объект планирования, как бы сгусток сознательного контроля, по выражению экономиста Денниса Робертсона, плавающий в пахте незапланированных рынков. Если бы регламенты и законы о торможении, пусть и обременительные, соблюдались по справедливости и сдержанности, сдобренной любовью, потери для среднего дохода были бы невелики.

Это вопрос убывающей отдачи от этического поведения. При низком уровне этического поведения, как сейчас в Малави или когда-то в СССР, потери дохода от зла велики. Но при высоком уровне этического поведения, как, например, в Миннесоте, предельный выигрыш от дополнительного этического поведения невелик. Итальянский пример показывает, что уровень неэтичного поведения и коррупции должен быть достаточно высоким, чтобы нанести значительный ущерб силам входа, выхода и совершенствования в частном секторе, если частный сектор достаточно велик. Италия, как я уже говорил, и как говорят сами итальянцы, богата, несмотря на свое правительство. Один итальянский комментатор заметил, что его страна похожа на судно Costa Concordia, посаженное на мель в 2012 году капитаном Франческо Скеттино, - прекрасный корабль с безответственным идиотом во главе.

В Индии до 1991 г. при "Лицензионном радже" уровень безрассудства, невоздержанности и несправедливости был настолько высок, что страна оставалась нищей: 1-2 доллара в день против 80 долларов в день в Италии. Индийский владелец фабрики, желающий переместить станок внутри своего предприятия, должен получить разрешение на строительство и заплатить взятку проектировщику. Мой знакомый градостроитель из Чикаго отмечает, что даже в США для такого перемещения может потребоваться разрешение городских властей в связи со строительными нормами и правилами. Тем хуже для строительных норм и правил, которые диктуются сантехниками и электриками как схемы защиты рабочих мест, что делает невозможным, как я уже отмечал, строительство дешевого жилья для бедных. Но проблема Индии при "лицензионном радже" или Чикаго при старой городской машине заключалась в том, что чиновники, выдававшие разрешения, брали взятки.

Или вспомним Венесуэлу, которая в 2013 г. после многих лет неослабевающей идиократии при популизме Чавеса-Мадуро, когда бензин поставлялся государством по цене полцента США за галлон, потребовала экстренных поставок продовольствия из Колумбии, недавно вышедшей из состояния экономической идиократии. В 2014 г. Венесуэла все еще субсидировала сотни сельскохозяйственных коммун, которые раздавались надежным левым избирателям, независимо от того, разбираются ли они в сельском хозяйстве или нет. Аналогичную сельскохозяйственную политику с такими же плачевными результатами проводил Мугабе в Зимбабве.

В ХХ веке клерикалы глобального Юга, как в Индии, Венесуэле и Зимбабве, позаимствовали слишком близкий, ностальгический взгляд на современный экономический рост у своих братьев и сестер-клерикалов глобального Севера, начиная с Руссо, Маркса и Бакунина и заканчивая Гарольдом Ласки и Дэвидом Харви, и стали, как и они, считать, что проблема заключается в рынках, прибыли, собственности и проверенном торговлей улучшении (экономический секрет: они и есть решение). Так поступил и замечательный поэт-коммунист Пабло Неруда в Чили, и не столь замечательный основатель арабского фашизма в его баасистской форме, философ и социолог Мишель Афлак.

Такое заимствование социалистических, фашистских или слащаво-регулятивных тормозящих законов у Севера нанесло ущерб действительно бедным слоям населения, проживающим в основном на Юге. Неосторожная социальная политика Севера после Великого обогащения, такая как субсидирование убыточных почтовых отделений, национализация аптек, противодействие Walmart, введение минимальной заработной платы, промышленное планирование или тарифная защита местной промышленности, была воспринята клерикалами Юга как прекрасные идеи для начала социализма в Индии, уменьшения неравенства в Латинской Америке или улучшения связей в арабских странах. Но они не сработали так, как было заявлено. В то же время при жестком применении они обрекали действительно бедные страны на страдания, связанные с доходами образца 1800 года. Энтузиазм Ганы, принявшей западный социализм под руководством Кваме Нкрумы (1909-1972 гг.), "африканского Ленина" и фигуры, которой до сих пор восхищаются западные левые, привел к снижению ее доходов. Гана, некогда одна из самых богатых экономик Африки, стала одной из самых бедных. Сейчас, при более рациональном управлении, дела у нее обстоят несколько лучше, хотя по среднему реальному доходу она все еще находится на 148-м месте из 185 стран, выше Бангладеш, но ниже Индии.

Против оптимизма по поводу экономических и культурных возможностей наших внуков с негодованием выступают семь старых пессимизмов, а теперь еще и восьмой новый.

Старый пессимизм 1848 года гласил, что бедные по мальтузианской логике обречены оставаться бедными. Пессимизм 1916 г. говорил, что только европейцы генетически способны выбраться из нищеты с зарплатой $3 в день. Пессимизм 1933 г. говорил, что в любом случае выход закончен, поскольку наступил окончательный кризис капитализма. В 1945 г. говорилось, что с улучшением ситуации покончено и наступает стагнация, когда избыточные сбережения неизбежно тянут доходы вниз. А в 1968 г. - что все равно, выйдя из (не окончательного) кризиса и обнаружив, что технологического застоя на самом деле не было, мы впали в развращающий наши души консюмеризм.¹² Старый пессимизм 1980 г. говорил, что консюмеризм в странах ядра, хотя он вроде бы и не развратил и не обездолил пролетариат, зависит от армии эксплуатируемых на южной периферии. А не такой уж старый пессимизм 1990-х годов - он был сформулирован в Великобритании еще в 1890-х годах перед лицом "немецкого [торгового] вторжения" - гласил, что Старая Европа и (не)Соединенные Штаты обречены на падение в турнирной таблице, и вот, вся наша вчерашняя пышность / Одинакова с Ниневией и Тиром.

Семь старых пессимизмов, до сих пор пылящихся в блогах и газетных передовицах как левых, так и правых, вбитых в головы большинства бдительных людей как очевидные истины, не подлежащие фактической корректировке и оправдывающие, если их оспаривают, горячее негодование, не подкрепленное научными доказательствами, оказались ошибочными. Ни у кого из них никогда не было для этого особых доказательств, от 1800 до настоящего времени. Их неуязвимость для научных доказательств говорит о том, что они проистекают из предварительного, фиксированного и эмоционального убеждения в том, что проверенное рынком улучшение существенно несовершенно. Задача состоит лишь в том, чтобы обнаружить это несовершенство, а затем предоставить государству возможность его устранить.

Пессимизм остается дико популярным, плоской версией экономической истории. Большинство людей, например, считают Чарльза Диккенса хорошим историком промышленной революции (к которой дорогой Чарльз был невежественно враждебен). Они заведомо повторяют клише, что Бальзак знал о французском обществе больше любого социолога, хотя совершенно ничего не знал ни о его экономике, ни об экономике вообще. Если более искушенные, они хватаются за "Коммунистический манифест" 1848 г., который при всей своей энергичности в основном содержит исторические и экономические ошибки - хотя эти ошибки вполне объяснимы, если учесть, что он был написан в самом начале профессионализации научной истории и научной экономики.

Точно так же и справа седобородые историки, начиная с греков и Эдварда Гиббона, рассказывающие о взлетах и падениях империй, принимают за голос истории. Последние версии этого голоса игнорируют или отрицают преобразующий характер Великого обогащения и заявляют, что "как Рим" мы (белые люди) обречены на упадок. Запад преследуют жуткие страхи о "нумеро-уно" Китае (точно так же, как не так давно страхи о "нумеро-уно" Японии). Антиориентальный расизм? Конечно, нет). Однако такие перемещения вверх и вниз по турнирной таблице ни на йоту не отменяют обогащения. И никогда не уменьшали. Богатые страны, такие как Австрия или Австралия, группируются среди чистокровных лошадей далеко впереди, и остаются там независимо от того, борются ли они за буквальное "лидерство" всего лишь на 10% по сравнению с остальными, чтобы быть поставленными рядом с Великим обогащением в 2900% и более.

Правое крыло беспокоится о рейтинге национальной мощи так же, как левое - о рейтинге индивидуальных доходов. Но в деле улучшения положения бедных рейтинг не главное. Главное - уровень. Современный экономический рост не связан с рейтингом седьмого пессимизма и не вызван исключительной национальной силой, способной творить насилие. В конце концов, отсталая Россия в 1812 и 1941-1944 годах отразила нашествие технологически развитой и мощной в военном отношении Западной Европы, как это было в Северной войне со Швецией в 1709 году. Великое обогащение - это необратимый приход бедных к "стиральной машине", а затем и к "сушильной машине", вызванный их собственными усилиями, ставшими продуктивными благодаря принятию "буржуазной сделки" - позволить буржуазии внедрять инновации для долгосрочного блага всех нас. Не национальный ранг.

Новый, восьмой пессимизм нашего времени заключается в том, что распад окружающей среды необратим. Обычно он сопровождается возрождением первого, согласно которому ограниченность ресурсов ведет к обнищанию населения. Новая/старая пара, вероятно, тоже окажется ошибочной. В 1960-1970-е годы экологи уверяли нас, что озеро Эри мертво, ушло в прошлое, лишилось жизни, метаболические процессы стали историей, присоединилось к хору невидимок, короче говоря, стало бывшим озером. Они говорили, что его загрязненный упадок стал необратимым. Теперь в нем плавают люди.

Связанное с этим возрождение первого, мальтузианского пессимизма хорошо иллюстрирует странная карьера биолога-бабочки Пола Эрлиха (р. 1932). В 1968 г. на первой странице книги "Бомба населения" он заявил: "Битва за то, чтобы накормить все человечество, закончена":

В 1970-1980-е годы сотни миллионов людей умрут от голода. . . . В столь поздний срок [1968 г.] ничто не может предотвратить существенного повышения уровня смертности в мире. . . . Ничто не может быть более обманчивым для наших детей, чем наше нынешнее богатое общество. Они унаследуют совершенно другой мир. . . . Сегодня мы вовлечены в события, ведущие к голоду и экокатастрофе.¹³

Ни один из научных прогнозов Эрлиха не оказался даже приблизительно верным. Индия сегодня является нетто-экспортером зерна. Уровень смертности в мире с 1960-х по 2000-е годы снизился на треть. Уровень рождаемости в мире снижается до половины или трети от прежнего уровня. В Бангладеш среднее число детей на одну жену, как я уже отмечал, снизилось до 2,2 с 6 тридцать лет назад, и так во всем мире.¹⁴ Гораздо больше людей, чем в 1968 году, живут в благополучных обществах и сами являются благополучными. Рост численности населения в мире сопровождается резким увеличением доходов на одного человека. Во всем мире резко сократилось неравенство. Крайняя бедность резко сократилась. Голод стал редкостью. И, возвращаясь к восьмому вопросу, экологическому пессимизму, следует отметить, что в настоящее время тратятся огромные средства на то, чтобы избежать экокатастрофы, и это приносит определенные положительные результаты, хотя предстоит сделать еще больше.

Однако спустя почти полвека после того, как он сделал несколько худших научных предсказаний своего поколения, обогнав в этом отношении даже гордых физиков, упустивших темную материю, и гордых экономистов, упустивших Великую рецессию, люди по-прежнему прислушиваются к словам Эрлиха, приглашая его, например, в программу NPR "Научная пятница" и ловя на себе его взгляды. Это замечательное выступление, которое стоит разлить по бутылкам и продавать. Эрлих с 1960-х годов снова и снова продает одно и то же ошибочное предсказание, которое озвучивают все восемь пессимизмов: небо падает, небо падает. Мы так восхищаемся пессимистическими рассказами, что продолжаем слушать, радуясь тому, что мы в курсе.

О стойкости даже самого старого, мальтузианского пессимизма, любимого Эрлихом, можно судить по анонимным однозвездочным рецензиям, появившимся недавно на сайте Amazon.com на книги экономиста-оптимиста и научного мучителя Эрлиха Джулиана Саймона (1932-1998). В своей враждебности к Саймону авторы рецензий - часто это самоуверенные ученые-физики и биологи, не имеющие отношения к экономике или экономической истории, - опираются на Мальтуса, на невычислительную математику и на возмущенные утверждения о фактической ошибке или неактуальности. Например: "Джулиан Саймон - идиот: Как биолог, я должен отметить, что идеи господина Саймона смехотворны. ... . . Простой факт заключается в том, что ЛЮБОЙ уровень роста в закрытой системе неустойчив". Акцент на словах "ЛЮБОЙ уровень роста" свидетельствует об обращении к математике как логике, не поддающейся фальсификации, но от этого не становящейся истиной как экономическая или любая другая наука. Как я уже отмечал, при нынешних 7,2 млрд. человек или прогнозируемом пике в 10 млрд. человек численность населения Земли на порядок ниже ее несущей способности. А рассерженному биологу надо напомнить, что сама жизнь является локальным исключением из Второго закона термодинамики именно потому, что она не является замкнутой системой. Или вот еще гневное замечание другого явного ученого: "Томас Мальтус всегда был логичен, только с задержками для своих наихудших сценариев. . . . Неизвестно, понимал ли Саймон [в 1971 г. при первом издании своей новаторской книги The Ultimate Resource (резюме: не нефть, а человеческое творчество)], что добыча нефти в США уже достигла пика в 1970 г."¹⁵ Но сценарии Мальтуса не были "наихудшими". Они должны были быть средними, и после 1798 г. они оказались ложными. Правда, добыча и запасы нефти в США действительно достигли пика в 1970 году. Но какое значение имеет одна часть мировой добычи на едином рынке? И сейчас в США добыча нефти благодаря гидроразрыву пласта движется к своему старому рекорду. В 2015 году добыча нефти в США превысила добычу в Саудовской Аравии. Даже если не принимать во внимание основной американский энергоноситель - уголь, общее количество энергии, извлекаемой из добываемых в США нефти и газа, давно превысило прежние максимумы.

Мировой "пик нефти" до сих пор не наступил, спустя десятилетия после того, как его уверенно предсказали ученые-физики и биологи, презревшие экономическую науку. Мировая добыча сырой нефти выросла с 1970 года более чем на 40%. Например, палеонтолог Найлс Элдридж в 1995 г. с одобрением цитировал геолога из Колумбийского университета, который в 1960-х гг. на основании "простых измерений объемов больших осадочных бассейнов" предсказал, что запасы нефти в мире закончатся в середине 1990-х гг.¹⁶ Ах, да, простые измерения. На самом деле после 1960-х годов во всем мире "доказанные запасы нефти" росли - чудо, если не понимать, что "доказательство" само по себе является экономической деятельностью. А цена на нефть с поправкой на общую инфляцию не росла. И все же Элдридж в 1995 г. не смог извлечь из своих ошибок, а также из аналогичных ошибок Эрлиха и Римского клуба, которые Элдридж также с одобрением цитировал, должного урока для экономики.

Пессимизм, основанный на наиболее тревожных тенденциях сегодняшнего дня, - это, конечно, весело. Но с 1800 года он стал плохим прогнозом.

Глава 66. С этической точки зрения важно не равенство результатов, а положение рабочего класса

Левые прогрессисты и правые консерваторы протестуют. "Но в те дорогие, мертвые старые времена мы были равны". Нет, не были, с тех пор как было изобретено земледелие, после чего неподвижные бандиты стали называться жрецами, а аристократы взяли на себя командование. Литература охотников-собирателей, с ее сказками о койоте и сюрреалистическими приключениями простых аборигенов, эгалитарна, по крайней мере, если поставить ее рядом с аристократическими богами земледельцев, явно намеревающихся мучить людей. Возможно, богословы-аграрии говорили что-то о своих помещиках. А равенство нас, простых крестьян, заключалось в полном, ужасающем страдании, в хождении по пруду с водой до подбородка. Это было равенство двух наводнений в День Святой Елизаветы в Нидерландах, в 1404 и 1421 годах, когда целые деревни в одночасье исчезли под водой, или Бенгальского голода 1943 года, когда погибло полтора миллиона одинаковых душ.

"Но мы были счастливы". Что ж. Это было "счастье" постоянного террора, болезней всех возрастов, мертвых детей, жестокой иерархии, порабощенных и замалчиваемых женщин, 5-процентной грамотности. И в любом случае главная цель человеческой жизни - это не счастье кошачьего типа, смакующего рыбный ужин на солнечном подоконнике в конце июня, хотя такие удовольствия время от времени приятны.¹ Не является главной целью и счастье коллективного типа в празднике или тамаше традиционного дня празднования, или в Суперкубке, или в Нюрнбергских митингах, хотя они время от времени приятны (или неприятны) для посещения. Дело в том, что $3 в день не дают возможности реализовать жизненные силы по линии совершенства, процветания человеческой жизни. Реализация жизненных сил включает в себя открытие магазина одежды в той же мере, что и открытие книги художественной литературы. Ошибочный предрассудок клерикалов состоит в том, что только нерыночная и особенно некоммерческая деятельность является по-настоящему творческой. Большинство людей не могут писать стихи Фроста или собирать витражи Шагала, но, повторяя слова Томази, в экономике свобода реализации жизненных сил открыта для гораздо более широкого круга людей.² Либерал Исайя Берлин определял свою восхитительную "негативную свободу" как "количество путей, по которым человек может идти, независимо от того, хочет он этого или нет".³ Марк Твен, правда, заметил, что человек, который не хочет читать или открывать магазин, не имеет никакого преимущества перед тем, кто не умеет. Но, по крайней мере, у грамотного и раскрепощенного человека есть альтернативный путь, если он когда-нибудь проснется настолько, чтобы встать на него. В традиционном или тоталитарном обществе, по крайней мере, есть только два пути - конформизм или разбой.

Левые считают, что имеет большое значение тот факт, что неравенство, как они утверждают, в последнее время увеличилось. Они считают, что в долгосрочной перспективе бедные в мире становятся все беднее. Они ошибаются по обоим пунктам. (По поводу тех же предполагаемых фактов правые порой испытывают тревожное ликование: "Я свое получил". Но такая реакция также ошибочна как с фактической, так и с этической точки зрения.)

Действительно, богатые стали богаче. Но и бедные тоже, и для них это имеет большее значение. Миллионеры, не говоря уже о миллиардерах, имеют ограничения по использованию своего огромного богатства на любые цели. В основном богатство стоит на месте, как прогулочные яхты в марине. А доходы, получаемые от финансового, физического и человеческого капитала богатых, не могут обеспечить сильно неравномерное потребление, скажем, брюк, которые, в конце концов, приходится надевать на одну ногу, или репетиторства по французскому языку, которое, по крайней мере, на этот час исключает тренерство по крикету. Поэтому экономический рост, как бы неравномерно он ни накапливался в виде богатства или получаемого дохода, радикально более эгалитарен в своем потреблении.

К настоящему времени в богатых странах и все чаще в бедных достигнуто равенство в потреблении. Как предсказывал в 1901 г. американский экономист Джон Бейтс Кларк, "типичный рабочий увеличит свою заработную плату с одного доллара в день до двух, с двух до четырех и с четырех до восьми [что в реальном выражении дохода на одного человека является точным до настоящего времени, хотя и не учитывает радикального улучшения качества товаров и услуг]. Такие доходы будут значить для него бесконечно больше, чем любой возможный рост капитала для богатых. . . Именно это изменение принесет с собой постоянное приближение к равенству подлинного комфорта".⁴ "Равенство подлинного комфорта" произошло, например, в США, и продолжало происходить, а теперь фактически и в перспективе происходит во всем мире. Дональд Будро перечисляет предметы, которые в 1965 году могли иметь лишь немногие американцы, такие как Говард Хьюз (он представляет миллиардеров того времени), а сейчас есть у каждого американца среднего класса - ночная доставка посылок, автоматически открывающиеся двери автомобилей, международные телефонные звонки, широкоэкранные телевизоры в доме, международная кухня, автомобиль для всех членов семьи старше 15 лет, заграничные отпуска, посудомоечная машина, быстро проявляемые фотографии (теперь мгновенно и по электронной почте), центральный кондиционер, не говоря уже о вещах, недоступных даже богатому, но печальному Говарду в 1965 г. - мягкие контактные линзы, виагра ("чтобы резвее скакать по роще Купидона", - говорит Будро) или, что более актуально для Хьюза, лексапро и паксил от депрессии.⁵

Равенство подлинного комфорта необычайно возросло и продолжает расти даже в последнее время. Подумайте, если говорить совсем серьезно, об улучшениях в медицине, о гораздо более широком доступе к высшему образованию, о приближении к равным правам, если не сказать совершенным, для геев, женщин, афроамериканцев, инвалидов, а теперь даже для лиц, не имеющих пола. Например, рост продолжительности жизни с 1970 г. среди богатых и бедных, если перевести его в долларовый эквивалент, равен довольно значительному росту виртуального дохода.⁶ Роберт Фогель в 1999 г. убедительно доказывал, что неравенство, имеющее главное значение в такой богатой стране, как США, сейчас - это не материальное потребление, а культурное преимущество.⁷ Скромная американская семья, например, родители Мишель Обамы, если они с лазерной точностью уделяют внимание образованию, может обеспечить своим детям обучение в колледже и даже в юридической школе. Так пусть же у нас будут богатые страны, способные дать такие преимущества своим детям.

Однако левые, вместо того чтобы сосредоточиться на повышении абсолютного уровня бедных, предлагают отбирать богатства у обеспеченных, даже если производительность вполне обеспеченного врача или фантастически обеспеченного нефтяника на самом деле помогает нынешним бедным, давая им замену тазобедренного сустава или газовое отопление. Иностранная помощь имеет такое сомнительное с этической точки зрения обоснование. Левые будут ссылаться на опросы общественного мнения, показывающие (как будто это не очевидно, хотя и неэтично), что люди завистливы и, в конце концов, предпочтут отнять деньги у миллионеров, а не повысить доходы всех. Не облагайте его налогом. / Не облагайте меня налогом. / Налог на того босса / За деревом. Зависть, как я уже отмечал, имеет давнюю историю. В традиционных обществах никто, кроме вождя или высокопоставленного хозяина поместья, долго не возвышался над остальными макаками, что поддерживало этический императив среди соплеменников и крестьян - не подавать виду, что ты преуспеваешь, даже если можешь, и с подозрением относиться к колдовству тех, кто это делает. Это был механизм зависти, помогавший опускать людей вниз, до 3 долларов в день.

Эгалитаризм, который мы, Homines sapientes, так хорошо усвоили за сотни тысяч лет всемирного охотничьего собирательства, является частью нашей человечности, и, конечно, не позорной частью. В кругу друзей или в семье мы имеем все основания восхищаться им. Вспомните Джареда Даймонда и его новогвинейцев. Но когда это правило распространяется на более широкие слои общества, правило "никаких высоких маков" убивает проверенное торговлей улучшение, особенно если оно предполагает, что высокий рост одного мака вызывает низкий рост другого. Индийский эпос "Махабхарата", окончательно оформившийся около времен Христа, провозглашал, что поведение, "от которого один человек получает прибыль, огорчает другого"⁸ Нет, не так, не сейчас, в буржуазную эпоху с положительной суммой. Однако отголоски разговора с нулевой суммой можно найти и сейчас. Это приводит к тому, что пирог становится маленьким, а бедные - несчастными.

Социал-демократический историк Тони Джадт в своей последней книге спрашивает: "Что делать с теми благами, которые люди всегда ценили, но которые не поддаются количественной оценке? Как быть с благосостоянием? Что такое справедливость или равенство? Что делать с исключениями, возможностями или их отсутствием, или потерянной надеждой?"⁹ Действительно, что делать. Но чтобы преодолеть все его опасения, объектом этики должен стать уровень положения бедного человека, а не его ранг. Достойный уровень доходов, достигнутый в основном за счет экономического роста, а не за счет субсидий и перераспределения, имеет значение для личного достоинства. Он поддается количественной оценке и разумной государственной политике. Адам Смит отмечал, что в его время бедняку в Англии было бы стыдно появиться на публике без кожаных ботинок.¹⁰ Такой уровень дохода был необходим в то время для присутствия в обществе. Именно поэтому приятное определение счастья не успевает за масштабами достойной человеческой жизни. Более богатые люди не обязательно намного "счастливее" (хотя на самом деле немного: разве вам не хотелось бы получать 500 тыс. долл. в год?). В современных Соединенных Штатах отсутствие легкового или грузового автомобиля кажется недостойным. Если посмотреть на это с международной точки зрения, то многие бедные люди, ездящие на "кланкерах" в США, выглядят богатыми. Когда советские власти выставили голливудскую экранизацию "Гроздьев гнева" 1940 г. в качестве доказательства того, как несчастны бедняки в "капиталистической" Америке, это не помогло. Советских зрителей поразило то, что семья Джоадов спасалась от голода не пешком, а на грузовике.

Левые долгое время предсказывали, что "капитализм" приведет к обнищанию людей. Когда стало очевидно, что такая атака на то, как мы живем сейчас, не убедительна, учитывая очевидное обогащение бедных людей даже в странах третьего мира, левые перешли к сетованиям на то, что "капитализм" наносит людям духовный ущерб. Когда и эта тема оказалась исчерпанной, они перешли к экологии. В последнее время она настаивает на зле любых различий в личных или региональных доходах. Иными словами, левые хотят считать "капитализм" отвратительным, независимо от доказательств. У меня есть близкий друг-марксист, который говорит мне: "Я ненавижу рынок". "Но, Джек, - говорю я, - ты же любишь покупать антиквариат... ...на рынке". "Мне все равно. Я ненавижу рынок".

Хорошо, выйдем за пределы исчисляемых доходов людей, их масштабов в чисто материальном плане. Заметим, однако, что "те блага, которые люди всегда ценили, но которые не поддаются количественной оценке", в богатых современных экономиках стали доступны в изобилии. Исключения снижаются, когда богатое общество может тратить значительные средства, например, на высшее образование, как это делает современная Великобритания. Конфуций говорил: "Сначала сделайте людей богатыми, а потом дайте им образование", потому что невозможно дать им образование, если они зажаты в желудочной нищете.¹¹ В 1900 г. мальчик или девочка шли работать в четырнадцать лет (или на фермы в более низком возрасте), им везло, если они получали ученичество, и умирали в упряжке или на службе. Переживание имманентности природы более доступно в обществе, где есть автомобили и досуг, чтобы ездить на них в национальные парки, чем в бедных обществах, которым угрожала зубастая и когтистая природа, природная грязь, природные морозы и природные стаи волков. Волчьи стаи бродили в природе вплоть до XIX века даже в урбанизированных Нидерландах.

Вместе с Джадтом можно представить себе множество прекрасных и ничем не ограниченных утопий, совершенно равных, но при этом каким-то образом еще и совершенно свободных, совершенно творческих и совершенно продуктивных. Таким образом, можно сделать недостижимое лучшее врагом достижимого хорошего. Но заметьте, что большая часть мира хочет всего лишь надеяться на то, что Британия или Соединенные Штаты, или более широко - европейский, а теперь и восточноазиатский уровень производительности. Иммигранты, полные надежд, стоят у входа в Чуннель на континентальной стороне, или Рио-Гранде на мексиканской стороне, или Средиземного моря на тунисской стороне, ожидая своего шанса перейти в достижимое будущее материального благополучия на уровне, в десять или тридцать раз превышающем уровень их родных стран, - в грубое равенство брюк, надеваемых по одной штанине за раз, и в привлекательную, если не гарантированную возможность приобрести в конце концов тридцать брюк из лучшей шерсти. Профессор-антиколониалист, судья и верховный муфтий Египта Мухаммад Абду (1849-1905 гг.) заметил о контрасте между относительно богатой и либеральной Францией и своим отчаянно бедным и недемократическим Египтом: "В Париже я видел ислам, но не видел мусульман". То есть он видел там достижимое приближение к обществу справедливости и равенства, рекомендованному в Коране, но последователей Пророка в Париже тогда жило немного. "В Египте же, напротив, "я вижу мусульман, но не вижу ислама"¹².

Гаус отмечает, что наши предки, охотники-собиратели, были эгалитарными в той мере, в какой мы только в последние несколько столетий в богатых странах восстановили равенство путем создания подлинного комфорта, например, резким увеличением продолжительности жизни богатых и бедных. Оседлое земледелие в эпоху неолита привело к появлению городов и, в конечном счете, грамотности. Начиная с 9000 г. до н.э. в Турции, например, протоиндоевропейский язык распространялся новыми земледельцами на запад, восток и север.¹³ Но земледельческие общества не обеспечивали достоинства для всех. Земледелие породило жесткую социальную иерархию: жрецы, воины, купцы/бюрократы, крестьяне и неприкасаемые - на санскрите брамины, кшатрии, вайшьи, с[h]удры, изгои. "Равенство" - это, собственно, равное достоинство, приписывание людям, скажем, двойного рождения, или предоставление им права голоса, или организация экономики, в которой даже бедняки могут купить себе кожаные ботинки или старый пикап. Равное достоинство простых людей, то есть автономия - никаких наследственных владык, а начальство только добровольное - впервые была воспринята англичанами несколько серьезно в XVII веке, в противовес различным видам "гетерономии" (правления другими), таким как теономия (правление Богом, как хотел в XVII веке Мильтон) или стасономия (правление статусом, как хотели в XIX веке Бальзак, Диккенс и Карлайл). Ранее, в елизаветинской Англии, "люди без хозяина" вызывали ужас. В XVIII веке, напротив, идея автономии восторжествовала, во всяком случае, в среде прогрессивного духовенства, а затем стала ведущей идеей романтизма, а-ля Виктор Гюго, до сих пор популярной версией которого является "Я - хозяин своей судьбы: / Я - капитан своей души", переделанная Фрэнком Синатрой и Сидом Вишсом под "Я сделал это по-своему". Хотя сторонники эгалитаризма утверждают, что рынки "порабощают" людей, и поэтому людей может спасти только принудительное освобождение маршем, которое с удовольствием обеспечивают брамины, находящиеся сейчас у власти, laissez faire позволяет вам самим управлять своей жизнью.

Равенство в малой группе - это инструмент против доминирования, "нормативное сопротивление запугиванию", по выражению Гауса. Метание камней делает группу соплеменников или, тем более, соплеменниц равной любому вождю, подобно тому, как револьвер 38-го калибра уравнивает применение силы. Не будет никакого возмездия со стороны родственников, если его брату поручат убить хулигана, или если мы все соберемся вместе, чтобы пострелять из лука или побросать камни.¹⁴ Люди, по сравнению с другими человекообразными обезьянами, необычайно искусны в метком метании, что можно видеть на примере Давида против Голиафа, оснащенного пращой, или аутфилдера, не играющего в "Кабс", который попадает в отсекающего человека. Метание камней в охотничье-собирательской группе обеспечивает равенство достоинств. Как сказал археолог Кристофер Боэм (на которого опирается Гаус), "для того чтобы ранние люди могли регулярно питаться мясом крупной дичи, необходимо было ввести решительную систему политического эгалитаризма... [и] делать это без излишних конфликтов, когда смертоносное оружие было доступно всем. . . . Такова моя гипотеза происхождения морали."¹⁵ "Смертоносным оружием" были, например, у людей позднего каменного века недавно изобретенные лук и стрелы или сотнями тысяч лет ранее ахейские ручные "топоры", которые использовались для разделки самого мяса или метания в падальщиков, а также в высокомерных потенциальных начальников.¹⁶

Гаус не слишком беспокоится о тревоге Хайека - о том, что древние распределительные чувства равенства подорвут высокопродуктивную буржуазную сделку.¹⁷ Я согласен. В аграрных обществах было много начальников, даже централизованных, и они были непродуктивны для бедных, потому что начальники забирали излишки по принуждению. Однако когда в XVII веке вынужденная иерархия начала скрипеть, восстанавливая доаграрное равенство, общества северо-западной Европы стали допускать то, что оказалось чрезвычайно продуктивным равным достоинством в современной, невооруженной форме. Люди хотят достоинства даже больше, чем они говорят, что хотят равенства доходов. И в современной экономике они его добиваются. Если мы будем упорно игнорировать равенство подлинного комфорта, если мы будем проводить популистскую политику против неравенства доходов первого действия, которое дает обогащение бедным в той же мере, в какой оно дает безделушки богатым, мы можем убить достоинство и материальный комфорт для всех остальных. Так уже было, причем неоднократно.

Зависть - сопутствующая опасность. Будучи ненасытной и разрушительной для сотрудничества, ей лучше не потакать. Можно, если захотеть, погубить свою душу, завидуя другим: "Желаю быть похожим на того, кто более богат надеждой, / Подвигом, как он, друзьями одержим, / Желаю искусства этого человека и размаха того". Левый популизм, движимый завистью, охлократия по-гречески, власть толпы, беспокойство Хайека, может нанести серьезный вред, если ему потакать. В чешской народной сказке рассказывается о том, как Иисус и Святой Петр, переодевшись, путешествуют, прося у крестьянских семей еды и крова на ночь. Наконец, щедрая крестьянская пара дает им ночлег. На следующее утро путешественники открывают свои личности, и Иисус говорит: "В награду за ваше благословенное милосердие вы можете получить все, что пожелаете". Муж и жена некоторое время совещаются шепотом, а потом муж обращается к Иисусу: "У нашего соседа есть коза, которая дает молоко для его семьи..." Иисус предвосхищает: "И вы хотите взять козу для себя?" "Нет. Мы хотим, чтобы ты убил козу соседа".

Срежьте эти высокие маки. Не считайте себя кем-то особенным. Так возник современный закон Янте, о котором я уже упоминал (спросите любого скандинава). Историк интеллекта Генри К. Кларк заметил, что срубать высокие маки - это, по выражению Адама Смита, "необщительная страсть", нежелание сотрудничать, убежденность в том, что мое положение впереди вашего важнее, чем назойливый и, вероятно, самообогащающий проект нашего предполагаемого взаимного улучшения, который вы постоянно предлагаете.¹⁸ Правая версия нулевой суммы также поддерживает иерархию и была хорошо понятна в Чехии и других странах до 1800 года. Любой ценой мы должны сохранить то распределение доходов, с которого начали. Нельзя допускать никаких нарушений, даже если [в стиле Джона Роулза] тем самым значительно повышается уровень подлинного комфорта беднейших слоев населения. Испанская пословица гласит: "mal de muchos, consuelo de tontos", т.е. широко распространенное зло утешает глупцов, давая им почувствовать, что в конце концов они равны и им некому завидовать.

Потакание пороку зависти проявляется во многих аргументах левых. Джадт, например, оправдывает налогообложение богатых тем, что оно "снижает социальную напряженность, порожденную завистью". Возможно, было бы лучше, как мы с Генри Кларком, искренне посоветовать людям не потакать пороку зависти. Зависть приводит к множеству мертвых козлов, мертвых душ и мертвых экономик. В конце концов, тот же самый аргумент "социальной напряженности, порожденной" пороком другого, используется для оправдания секвестра женщин в консервативных странах - не только в консервативном исламе; Испания давно стала такой страной. Ортодоксальный иудаизм придерживается той же логики "спасения парней" в отношении женского стыда. Прикройся, дорогая, чтобы какой-нибудь мужчина не возбудился, увидев твою голую руку. Мы должны одевать женщин в чадру, чтобы уменьшить мужское напряжение, порожденное пороком похоти. Надо урезать доходы даже достойных богачей, чтобы снизить социальную напряженность, порожденную пороком зависти.

Повышение в ходе Великого обогащения реальных доходов населения до уровня, превышающего в десять, тридцать или сто раз уровень, существовавший в мире до 1800 года, в расчете на одного человека, имеет все шансы распространиться в ближайшие пятьдесят лет на все остальное человечество. Наши двоюродные братья бедняки унаследуют землю. У них будет достаточно средств для подлинного комфорта и полноценного участия в жизни общества. В последнее время почти для всех нас это становится все лучше и лучше, причем во все большем количестве мест. Через несколько поколений почти все бедняки мира поднимут себе, дом для г-на Бисваса.

Все, что может его остановить, - это связывание улучшений, скажем, коррупционной красной лентой, экологической зеленой лентой или эгалитарной белой лентой. Или, что более прямолинейно, если мы последуем совету некоторых правых, мы можем достать черную ленту и начать стрелять себе в ноги и в головы, как это сделали мудрые и реалистичные, генетически особенные, инструментально рациональные и очень современно мыслящие и разочарованные европейцы в начале августа 1914 года, втянув в ссору всех остальных и отбросив на десятилетия назад первое обогащение. Давайте не будем.

Глава 67. Изменение риторики сделало современность и может ее распространить

Поразмышляйте, пожалуйста, над тем, к чему мы пришли.

Однажды произошли большие перемены, уникальные для Европы, особенно после 1600 года в странах, расположенных вокруг Северного моря, и прежде всего в Голландии в XVII веке, а затем в Великобритании в XVIII и особенно в XIX веке. Экономист Роберт Э. Лукас-младший говорит об этом следующим образом: "Впервые в истории уровень жизни масс простых людей начал устойчиво расти. Невозможно переоценить новизну открытия, что человеческое общество обладает таким потенциалом для устойчивого улучшения материальных аспектов жизни всех его членов, а не только правящей элиты"¹.

Реализация этого потенциала зависела от буржуазной идеологии, принятой целыми обществами, а не только самой буржуазией. Предвестниками этой идеологии были ганзейские города Любек, Берген, Данциг, некоторые торговые города южной Германии, процветающие малые города Фландрии и Брабанта, Барселона, гугенотские оплоты Франции, особенно северные города Италии - Венеция, Флоренция, Генуя и другие. Она была опробована и в неевропейских странах - например, в конце XVII в. н.э. в Ōсаке или, кажется, во II в. до н.э. в Карфагене, или "Тире, городе боевых стен, / где купцы были князьями, / а торговцы - самыми почетными людьми на земле" (Ис. 23: 8). Но новая идеология сохранялась на более обширных территориях после провинции Голландия и после XVIII века и после Северной Британии - то есть, если быть точным в отношении каждого места, "Голландии" в точном смысле северо-западных Низких стран, а также северной и средней Англии и части низменной Шотландии, причем Амстердам и Лондон оказывали финансовые и торговые услуги таким производственным местам, как Вестфалия и Ланкашир. Затем она распространилась по всему миру.

Перемена, буржуазная переоценка, была приходом цивилизации, уважающей бизнес, принятием буржуазной сделки. Большая часть элиты, а затем и большая часть неэлиты северо-западной Европы и ее ответвлений стали принимать ценности обмена и совершенствования и даже восхищаться ими. Или, по крайней мере, государство не пыталось блокировать эти ценности, как это энергично делалось в прежние времена. Тем более это не было сделано в новых Соединенных Штатах. За ними последовали элиты, а затем и простые люди во многих странах мира, в том числе, что удивительно, в Китае и Индии. Они взяли на себя обязательство уважать буржуазию - или, по крайней мере, не презирать ее, не облагать налогами и не регулировать.

Не все приняли буржуазную сделку, даже в США. В этом-то и кроется проблема: он не завершен, и его могут подорвать враждебное отношение и неуклюжие правила. В Чикаго, чтобы открыть небольшую мастерскую по ремонту швейных машин, нужно получить лицензию на ведение бизнеса за 300 долларов, но вы не можете делать это у себя дома из-за зонирования, политически организованного крупными розничными торговцами. Антибуржуазные настроения сохраняются даже в таких буржуазных городах, как Лондон, Нью-Йорк и Милан, выражаясь за неоаристократическими обеденными столами и на неосвященнических редакционных совещаниях. Один из журналистов в Швеции недавно заметил, что когда шведское правительство рекомендовало наносить зубную пасту на щетку на два сантиметра, ни один журналист не пожаловался:

[Журналисты... с большой профессиональной гордостью относятся к пресс-релизам или новым сообщениям любых коммерческих структур с максимальным скептицизмом. И это справедливо. Но остается загадкой, почему к подобным материалам относятся по-другому только потому, что они исходят от государственной организации. Нетрудно представить себе реакцию СМИ, если бы компания Colgate выпустила пресс-релиз, призывающий население использовать зубную пасту не менее двух сантиметров дважды в день.²

Буржуазия далеко не безупречна с этической точки зрения. Вновь терпимая буржуазия регулярно, я еще раз говорю, пыталась создать себе новую аристократию, которую должно защищать государство, как это предсказывали Адам Смит и Карл Маркс. И все равно даже в благополучных землях на берегах Северного моря старая иерархия, основанная на сословном или духовном звании, не просто исчезла 1 января 1700 года. В 1773 г. Оливер Голдсмит выступил с критикой новых сентиментальных комедий на лондонской сцене, считая их слишком увлеченными простыми торговцами ("Лондонский купец" - более ранняя, трагическая версия), которых он находил унылыми с фальшиво-аристократической высоты, впоследствии характерной для духовенства (сам он был беспутным сыном ирландского священника).Он счел более удачным показать публике, состоящей из торговцев и их жен, недостатки аристократов или, по крайней мере, дворян и их слуг, как в "Женитьбе Фигаро". Рассказы о до- или антибуржуазной жизни странным образом доминировали в высоком и низком искусстве буржуазной эпохи. Романы Флобера и Хемингуэя, поэзия Д'Аннунцио и Элиота, фильмы Эйзенштейна и Пазолини, не говоря уже о богатой плеяде ковбойских фильмов и шпионских романов, - все они воспевают крестьянско-пролетарские или аристократические ценности. Нам, буржуям, пришлось нелегко.

Жесткость была в основном не материальной. Она была идеологической и риторической. Так, по крайней мере, утверждают некоторые историки и социологи, и даже некоторые экономисты - Адам Смит, Джон Стюарт Милль, Йозеф Шумпетер, Альберт Хиршман и др. Современный мир, как понимают многие историки экономики, был создан не торговлей, не империей и не эксплуатацией периферии. Это была именно периферия. Патрик О'Брайен подсчитал, что даже в 1790 г. только 4% европейской продукции шло на экспорт, а в 1590 г. этот показатель был бы гораздо меньше.⁴ Империализм был обычным делом в Афинской, Сунской, Могольской или Испанской империях, но эти империи, которые тоже были торговыми империями, не создали современный мир. Его создателем не была и классовая борьба, хотя Маркс и Энгельс мудро подчеркивали ведущую роль буржуазии.

Но и Великое обогащение не произошло от того двигателя накопления, который анализировали марксистские и самуэльсоновские экономисты. Эти анализы достойны того, чтобы их иметь, поскольку в своей научной области они немного раскрывают - и своими недостатками они также показывают, как много в жизни человека зависит от идей и риторики. Некоторые современные экономисты-марксисты, например, утверждают, что улучшение Великого Обогащения произошло в результате циничной борьбы за власть на рабочем месте, и что ткацкие станки с паровым приводом и тому подобное - это всего лишь изобретение боссов, чтобы разбить прото-объединения и дисциплинировать рабочую силу.⁵ В этом что-то есть. Но не очень много. А современные экономисты-самуэльсонисты говорят, что обогащение произошло благодаря разумному разделению труда, или накоплению капитала, или росту отдачи от масштаба, или расширению международной торговли, или снижению транзакционных издержек, или мальтузианскому давлению на поведение. Во всем этом тоже есть что-то. Но не много. Ограниченность аргументов марксистов и самуэльсонианцев, основанных только на благоразумии, показывает, насколько важны другие добродетели, помимо благоразумия. В кратком изложении для экономистов: То, что произошло в промышленной революции 1750-1860 гг. и особенно в Великом обогащении после 1800 или 1848 г., было в основном делом рук не Карла Маркса и не Пола Самуэльсона, а Смита и Милля, Шумпетера и Хиршмана. И в качестве резюме для всех остальных: не материя, в основном, а идеи.

Создателями современного мира компьютеров и замороженной пиццы стали новые идеи в области машин и организаций - в особенности те, которые появились в XVIII веке и позже, такие как прялка, страховая компания и автобан, а также новые идеи в области политики и общества, такие как американская конституция и британский средний класс. Новые идеи возникли в какой-то скромной степени из материальных причин, таких как инвестиции в образование и разделение труда, и даже из любимых самуэльсоновскими "теоретиками роста" в современной экономике - экономии на масштабах и инвестиций в человеческий капитал, переименованных в тезис о том, что ничто не приносит успеха так, как успех. Все верно. Но передовые достижения XVIII и XIX веков в Европе и ее филиалах возникли главным образом благодаря изменению того, что Смит в 1759 году назвал "моральными чувствами". Уникальный либерализм стал тем, что освободило улучшение положения равных, начиная с Голландии в 1585 г., а столетием позже - в Англии и Новой Англии. Улучшение в значительной степени было вызвано изменением этической риторики экономики, особенно в отношении буржуазии и ее проектов.

Как видим, слово "буржуа" не обязательно должно означать то, что под ним понимают консерваторы и прогрессисты, а именно: "обладающий основательно испорченным человеческим духом". Типичный буржуа рассматривался романтиком-консерватором Томасом Карлайлом в 1843 г. как атеист с "омертвевшей душой, пропитанной грубым идолопоклонством чувства, для которого попасть в ад равносильно тому, чтобы не делать денег"⁶.С другой стороны, влиятельный левый историк США Чарльз Селлерс в 1996 г. рассматривал новое уважение к буржуазии в Америке как чуму, которая в период с 1815 по 1846 г. "приковала товарное человечество к неустанным конкурентным усилиям и отравила более аффективные и альтруистические отношения социального воспроизводства, которые для большинства людей перевешивают материальное накопление"⁷."Однако, вопреки мнению Карлайла и Селлерса, буржуазная жизнь на самом деле в основном кооперативна и альтруистична, а когда она конкурентна, это хорошо для самых бедных среди нас. Мы должны иметь ее больше. Я присоединяюсь к мнению философа Ричарда Рорти, который считает себя "постмодернистским буржуазным либералом"⁸.

Это, однако, не означает, что нужно любить порок жадности или считать, что жадности достаточно для экономической этики. Подобная макиавеллистская и мандевилевская теория подорвала этическое мышление буржуазной эпохи. Особенно сильно это проявилось в последние три десятилетия в таких тусовках умников, как Уолл-стрит или экономический факультет. Благоразумие - великая добродетель среди семи главных добродетелей. Но жадность - это грех только благоразумия, т.е. признанная добродетель благоразумия, когда она не уравновешивается остальными шестью, становится пороком. Это центральная мысль Макклоски, "Буржуазные добродетели", 2006 г., или, скажем, Смита, "Теория нравственных чувств", 1759 г. (настолько оригинален и современен Макклоски).

Буржуазная эпоха также не привела к отравлению добродетелей. В недавнем сборнике мини-эссе на вопрос "Разрушает ли свободный рынок моральные качества?" Майкл Уолцер ответил: "Конечно, да". Майкл Уолцер ответил: "Конечно, да". Но затем он мудро добавляет, что любая социальная система разъедает ту или иную добродетель. (Сравните, Монтескье в 1748 г. отмечал: "Торговые законы, можно сказать, улучшают нравы по той же причине, что и разрушают их. Они развращают самые чистые нравы". На это жаловался Платон; и мы каждый день видим, что они отшлифовывают и облагораживают самые варварские"⁹ И то, и другое, хотя насчет "самых чистых" у меня есть некоторые сомнения). То, что буржуазная эпоха, безусловно, склонила людей к мысли о том, что жадность - это хорошо, - пишет Уолцер, - само по себе не является аргументом против свободного рынка. Подумайте о том, как демократическая политика также разрушает моральный облик. Конкуренция за политическую власть оказывает на людей огромное давление... заставляя их выкрикивать ложь на публичных собраниях, давать обещания, которые они не могут выполнить"¹⁰. Или подумайте о том, как даже мягкий социализм оказывает на людей огромное давление, заставляя их совершать грехи зависти, или жадности, или насилия, или экологической неосмотрительности. Или подумайте о том, как предполагаемые аффективные и альтруистические отношения социального воспроизводства в Америке до предполагаемой коммерческой революции заставляли людей во всем слушаться своих мужей и вешать надоедливых квакеров и анабаптистов.

Иными словами, любая социальная система, чтобы не раствориться в войне всех против всех, нуждается в усвоении этики ее участниками. Она должна иметь какие-то средства - проповедь, кино, прессу, воспитание детей, государство - чтобы замедлить коррозию морального облика, во всяком случае, по тем стандартам, которые устанавливает общество. Буржуазная эпоха установила более высокий социальный стандарт, чем другие, отменив рабство и предоставив право голоса женщинам и бедным. В отношении дальнейшего прогресса коммунитарист Уолцер возлагает надежды на старый консервативный аргумент - этическое воспитание, вытекающее из законов с добрыми намерениями. Можно сомневаться, что государство, достаточно сильное для того, чтобы обеспечить соблюдение таких законов, будет долго оставаться неподкупным. Во всяком случае, вопреки распространенному с 1848 года мнению, приход буржуазной, уважающей бизнес цивилизации не развратил человеческий дух, несмотря на соблазны. Более того, она его возвысила. Уолцер прав, когда сетует, что "высокомерие экономической элиты в последние десятилетия просто поражает"¹¹. Но это высокомерие проистекает из умной теории о том, что жадность - это хорошо, а не из морализированной экономики обмена, которую Смит, Милль и Маршалл видели вокруг себя и которая продолжает распространяться и сейчас.

Буржуазная эпоха не отбросила, как утверждает историк Селлерс, рапсодируя о мире, который мы потеряли, жизни "прочных человеческих ценностей - семьи, доверия, сотрудничества, любви и равенства"¹². Такие хорошие жизни могут быть и фактически живут в гигантских масштабах в современном буржуазном городе, освобожденном от холодного рабства и маленьких тиранов полей. В романе Алана Патона "Плачь, любимая страна" Джон Кумало, выходец из деревни в Натале, а ныне большой человек в Йоханнесбурге, говорит: "Я не говорю, что мы здесь свободны". Чернокожий человек в условиях апартеида в ЮАР в 1948 году вряд ли мог так сказать. "Но, по крайней мере, я свободен от вождя. По крайней мере, я свободен от старого и невежественного человека"¹³.

И христианство, и социализм ошибаются, противопоставляя сельский Эдем развращенному Городу Человека. Популярный поэт сентиментальной революции Уильям Каупер в 1785 г. выразил, как я уже отмечал, клише, восходящее к эллинистической поэзии: "Город запятнал деревню; и пятно это, / Как пятно на одежде весталки, / Тем хуже для того, что оно запятнало". Нет, этот городской, буржуазный мир, в котором мы живем, не утопия. Но и не ад. В христианстве учение о том, что мир есть ад, - это неоплатоническая ересь, гностическая ересь Маркиона, против которой был направлен Символ веры апостолов. Во всяком случае, наш специфически буржуазный мир не должен быть признан адом только на основании насмешливого и исторически неинформативного определения "буржуазный". Суждение должно зависеть от фактического исследования, а не от самых невежественных клише о политике левых, правых и средних в Европе с 1848 года по настоящее время.

То есть риторика - это то, что у нас есть для изменения наших убеждений, если мы не достаем оружие или не действуем импульсивно (или, что то же самое, действуем в соответствии с нашими всегда уже известными функциями полезности). Американский ритор и философ Ричард Маккин (1900-1985; учитель Рорти и великого редактора Дугласа Митчелла и др.) отличал низшую риторику, как убеждение, излагающее уже известную позицию, от высшей риторики, которая исследует позиции в реальном разговоре. И хотя попытка убедить кого-то сладкими речами в уже известной позиции, безусловно, не является злом - в конце концов, это лучше, чем кричать, стрелять или загонять в бантустаны, - творчество Запада в XVIII-XIX веках возникло на основе другой, более высокой риторики, риторики хорошего разговора. "Австрийские" экономисты, такие как Израэль Кирцнер или Фридрих Хайек (оба вызывают презрительный фырк у самуэльсонианцев), называют это "открытием". Джордж Шекл, еще один экономист, над которым фыркает самуэльсоновская ортодоксия (которая делает много необоснованных фырканий), мудро заметил: "То, что еще не существует, не может быть известно сейчас. . . . [Мы] не можем претендовать на знание, пока признаем новизну".

В некоторых случаях открытие предполагает денежные выплаты, в ходе которых обе стороны обнаруживают взаимовыгодную сделку. Смит утверждал, что "предложение шиллинга, которое нам кажется столь простым и понятным, на самом деле является предложением аргумента, убеждающего человека поступить так-то и так-то, поскольку это в его интересах"¹⁵ Но открытие предполагает и другие формы ненасильственного убеждения. Шумпетер (который был австрийцем только в этническом смысле и не был союзником Мизеса) называл это предпринимательством, которое требует сделок, сладких бесед и открытий на каждом шагу. Изучите раздел "Бизнес" на стеллажах книжного магазина в аэропорту, и вы обнаружите, что треть книг посвящена риторике, то есть тому, как убедить сотрудников, банкиров, клиентов, самого себя.

По выражению американского литературоведа Уэйна Бута, риторика - это "искусство исследования того, во что, по мнению людей, они должны верить", "искусство выявления веских причин, нахождения того, что действительно заслуживает согласия, поскольку любой разумный человек должен быть убежден", "искусство выявления обоснованных убеждений и совершенствования этих убеждений в совместном дискурсе"."Между рациональным объектом всеобщего согласия [например, теоремой Пифагора на евклидовой плоскости] и произвольным [например, что ваниль лучше шоколада] лежит область разумного и оправданного, то есть область предложений, способных убедить [например, в успехе проверенного торговлей прогресса] с помощью аргументов, вывод которых не является неоспоримым, большую часть аудитории, состоящей из всех граждан"¹⁷."¹⁷ Логически верно, что на более высоком уровне экономический закон, например, "кривые спроса наклоняются вниз", не совпадает с этическим законом высокого уровня, например, "поступай с другими так, как ты хотел бы, чтобы поступали с тобой". На таком уровне невозможно вывести "должен" из "есть" или, тем более, "есть" из "должен".¹⁸ Но в науке и в обычной жизни мы живем в основном на среднем уровне, на котором позитивное и нормативное пересекаются. Когда экономист утверждает, что свободная торговля полезна для нации, он, с одной стороны, сочетает экономические предложения более низкого уровня ("законы", если хотите) о форме кривой производственных возможностей с явно этическими предложениями, с другой стороны (этический закон, например, известный экономистам как критерий Хикса-Калдора, гласящий, что фактические потери защищенных отраслей следует игнорировать, если они хотя бы теоретически могут быть компенсированы в денежном выражении за счет выигрышей других). То есть и в науке, и в обычной жизни мы живем обоснованными убеждениями, не поддающимися оспариванию - одним словом, риторикой.

Мы, европейцы, уже несколько столетий странно стыдимся риторики. Поэтому мы придумали для нее многочисленные эвфемизмы (потому что без нее, пусть даже в замаскированном виде, невозможно жить вдумчиво), такие как "метод" в определении Декарта, или "идеология" у Маркса, или "деконструкция" у Жака Деррида, или "фреймы" у Эрвинга Гофмана, или "социальное воображаемое" по определению Жака Лакана и Чарльза Тейлора - "то, что придает смысл нашей практике, - пишет Тейлор, - своего рода репертуар"."Шаблоны" английского профессора Джеральда Граффа и "диалог" физика Дэвида Бома - это еще одно из десятков изобретений колеса античной риторики.²⁰ Необходимость в таких изобретениях возникла потому, что в XVII веке такие философы, как Бэкон, Декарт, Спиноза и Гоббс, возродили с помощью своей убедительной риторики платоновское, антириторическое представление о том, что ясные и отчетливые идеи каким-то образом достижимы без человеческой риторики. (Этому противоречили и сам Платон, силой своей риторики утверждавший недостижимый идеал антириторики Истины, и Бэкон, Декарт, Спиноза и Гоббс в своем красноречии против красноречия).

Полностью согласное, обладающее Истиной, предсказуемое, застойное, утопическое, рабовладельческое, тираническое, антиколониальное, иерархическое, абсолютно равноправное, зомбированное, генно-доминирующее или централизованно планируемое общество не нуждается в риторике, поскольку все вопросы уже решены. Достаточно действовать, следуя своей ДНК, традициям спартанства, бэконовскому методу, генеральному волеизъявлению, партийной линии (партийности), взглядам Табо Мбеки на СПИД или чему-то еще, что велит твой повелитель или твоя функция полезности. Правило таково: Не размышлять. Не обсуждать. Просто делайте это. Никакой риторики.

Для многих целей это правило не является безумным. Действительно, инновационное общество зависит от негласных знаний, разбросанных по экономике, а экономика зависит от возможности объединения таких негласных и привычных знаний невидимыми руками. Как сказал Хайек, "цивилизация позволяет нам постоянно извлекать выгоду из знаний, которыми мы по отдельности не обладаем. . . . Эти "инструменты", которые выработал человек... в значительной степени состоят из форм поведения, которым мы привычно следуем, сами не зная почему".²¹ Вы набираете текст на компьютере, не понимая машинного языка или того, что такое "реестр". Вы едете на своем автомобиле в химчистку, не зная точно, как работает его двигатель и что такое "нагнетатель". "Цивилизация развивается, - писал Альфред Норт Уайтхед в 1911 году, - за счет расширения числа важных операций, которые мы можем выполнять, не задумываясь о них"²².

Но в отсутствие новых убеждений правила, привычки, операции, знания, институты - словом, инструменты обогащения, материального и духовного, - никогда не изменятся. Компьютер застыл бы в том состоянии, которого он достиг в 1965 году. Автомобили никогда не перешли бы на водородное топливо. Финансовые рынки никогда не стали бы инновационными. Милль называл исчерпание продуктивных убеждений "стационарным состоянием", которым он, скорее, восхищался, как прекращением больной спешки современной жизни: "Самые богатые и процветающие страны очень скоро достигли бы стационарного состояния, - писал он, - если бы не было сделано никаких дальнейших улучшений в производительных искусствах"²³ В его время производительные искусства взрывались улучшениями (чего Милль не замечал; он не имел привычки бродить по северным фабрикам, как это делал в 1870-х годах молодой экономист Альфред Маршалл). От производственного взрыва зависело другое главное наслаждение Милля - свобода дискуссии - риторика во всей ее полноте. Как это обычно бывает, милый Милль противоречил сам себе (примерно так, как это делают сегодня радикальные экологи), когда восхищался неподвижным состоянием, но при этом восхищался и свободной риторикой, которой суждено было всегда его нарушать.

Именно огромные изменения в таких видах производительного искусства с 1700 г. по настоящее время, ускорившиеся в конце XIX в., и сделали нас современными. Как я уже показал, это не просто вопрос науки и границ познания. Только после появления британского электричества, а затем телеграфа в 1840-х годах, или немецкой органической химии, а затем искусственных красителей и лекарств в 1890-х годах, итальянского радио и связи с массами в 1920-х годах наука начала всерьез возвращать свой долг технологии. Именно "начала". До конца ХХ века экономика не принимала в этом участия.²⁴ До конца ХIХ века наиболее важные изменения в технике имели мало общего с научной теорией. Железные дороги. Взаимозаменяемые детали. Канализация в городах. Железные корпуса кораблей. Сборочные линии. Битумное покрытие. Классическим примером является паровая машина. Хотя открытие атмосферы, несомненно, сыграло свою роль в создании раннего парового двигателя, большинство его усовершенствований было делом техники, высокого и низкого мастерства машинного производства. Восточная наука, возможно, с таким же успехом могла стать основой промышленной революции, и до конца XVII века она была явно лучше европейской. Правда, в основе европейских разработок лежал научный метод навязчивых расчетов и экспериментов. Но до недавнего времени основная масса технологических изменений не была прикладной наукой, за редкими исключениями, такими как громоотводы Франклина на церковных шпилях или предохранительные лампы Хамфри Дэви и Джорджа Стефенсона в угольной промышленности.

Уже после теоретического обоснования паровой машины Карно, как выразился в 1917 году Лоуренс Джозеф Хендерсон, наука термодинамика была больше обязана паровой машине, чем паровая машина - науке. Маргарет Джейкоб убедительно доказывает, что идеальная причина действует раньше материальной. Паровая машина, сама по себе являющаяся материальным следствием идей XVII века о "весе воздуха", в 1740-х годах вдохновила новые идеи о машинах вообще. Однако сомнительно, что изобретатель "атмосферного" парового двигателя Ньюкомен, ремесленник, знакомый с насосами, много знал о высокой науке.

Не наука создала современный мир. Это сделали технологии в руках вновь освобожденных и уважаемых приборостроителей и лудильщиков.²⁵ (Джейкоб ненавидит слово "лудильщики". Она хочет, чтобы героем была высокая наука). Перегрев в комбинированных судовых двигателях и магистральных локомотивах, ставший практикой, наконец, в конце XIX века, можно отнести к теории, но его основной принцип - это принцип работы скороварки. Историк технологий Дэвид Эдгертон говорит о "шоке старого", то есть о непредсказуемом и творческом использовании, часто скромными потребителями, старых технологий, например, использование оцинкованного железа в крышах хижин в фавелах.²⁶ Это тинктура, почти в буквальном смысле.

Рутина торговли, накопления или эксплуатации не объясняет такого творчества в совершенствовании мастерских, доводки, потрясения старого. Мы должны сосредоточиться на том, как меняются привычки, как люди представляют себе новые технологии, совершенствуя их в ответ на экономическое давление и особенно в ответ на новую культуру чести, и придумывая новые способы использования старых технологий. В 1600-1800 гг. с ускорением массового роста изменилось то, как люди общались друг с другом, что привело к изменению их мышления в отношении технических, а затем и социальных проблем. Другими словами, общество открытого поиска зависит от риторики и в политике, и в науке, и в экономике, независимо от того, почитается ли слово "риторика" или нет.²⁷ И поскольку такие общества риторически открыты, они становятся интеллектуально творческими и политически свободными. В результате сделки, как я утверждал, они становятся удивительно богатыми. Эта история не может быть в основном связана с институтами, которые мало изменились до 1789 или 1832 года. Речь идет о социальной этике, которая изменилась. Риторико-этическая переоценка - это то, что начало происходить на пути к цивилизации, уважающей бизнес, но не отвергающей добродетели, сначала в некоторых разрозненных городах Европы в средние века, затем в северо-западной Европе и ее ответвлениях, но, наконец, в полностью современной форме, потенциально, повсеместно.

Одним словом, ревальвация произошла из риторики, которая обогатит и обогатит мир.