@importknig

@importknig

Перевод этой книги подготовлен сообществом "Книжный импорт".

Каждые несколько дней в нём выходят любительские переводы новых зарубежных книг в жанре non-fiction, которые скорее всего никогда не будут официально изданы в России.

Все переводы распространяются бесплатно и в ознакомительных целях среди подписчиков сообщества.

Подпишитесь на нас в Telegram: https://t.me/importknig

Майкл Манн «О войнах»

Предисловие

В 2013 году я завершил работу над четвертым, заключительным томом книги "Источники социальной власти", а также над двумя работами, которые не вошли в эту книгу. Работая над этими работами, я понял, что, хотя я всегда подчеркивал роль военной власти в развитии человеческого общества, я никогда не рассматривал в систематическом виде ее основной механизм - войну. Поэтому в течение последних восьми лет я занимался широким изучением войн на протяжении всей истории человечества, добавив к этому немного предыстории.

Мое увлечение войной не связано с каким-либо личным опытом ее переживания. По семейным преданиям, я родился в подвале больницы во время последнего налета немецких бомбардировщиков на Манчестер во время Второй мировой войны. Если это так, то это был мой последний опыт войны. Призыв в армию в Великобритании был отменен за год до того, как я стал бы военнообязанным, а к тому времени, когда я стал американским гражданином, я был уже слишком стар для призыва. Я никогда не владел оружием и не стрелял из него. Некоторые социологи изучают самих себя - например, пишут о своей классовой, этнической или сексуальной идентичности. Но антропологов и других социологов, в том числе и меня, увлекает задача понять чужой образ жизни. Для меня одним из таких чужих образов была война.

Я должен поблагодарить пандемию Covid-19 за то, что она позволила мне в течение последних двух лет работы над этим исследовательским проектом сосредоточенно и удаленно работать не только с помощью великолепной библиотеки UCLA Young Research Library, но и с помощью интернет-ресурсов, предоставляемых JSTOR для журнальных статей, Z-Library для онлайнового доступа к большинству из многих книг, которые я искал, и Wikipedia, полезной для быстрой проверки дат и фактов. Но с самого начала я должен признать, что мое чтение было ограничено работами на английском или французском языках.

Я хотел бы поблагодарить своего литературного агента Элизу Капрон из агентства Сандры Дийкстры за ее поддержку и маркетинговые навыки. Я, как всегда, в интеллектуальном долгу перед Джоном А. Холлом, а также перед Рэндаллом Коллинзом и Синишей Малешевичем за их основополагающие работы о насилии, даже если я иногда с ними не соглашался. Я благодарю своих коллег из Калифорнийского университета и аспирантов семинара "Социология 237". Я отдаю дань уважения классическим авторам, писавшим о войне, от Сунь-цзы, Полибия и Ибн Халдуна до фон Клаузевица, Ардана дю Пика и Раймона Арона. Я должен поблагодарить множество археологов, антропологов и историков за их многочисленные эмпирические исследования, которые я с благодарностью разграбил. Я благодарю политологов за разъяснение теоретических вопросов. И я благодарю двух анонимных рецензентов моей рукописи за уместные критические замечания, которые я постарался учесть.

Ники Харт была моим постоянным спутником на протяжении более сорока лет. Без ее любви, поддержки, интеллектуального стимулирования и напоминаний о солнечной стороне жизни я не смог бы завершить этот довольно мрачный проект. На том же основании я хотел бы поблагодарить своих детей - Луизу, Гарета и Лору. Пусть им - и всему человечеству - повезет так же, как и мне, и им никогда не придется воевать или страдать в качестве мирных жителей во время войн.

ГЛАВА 1. Военная мощь и война

Люди ведут себя самым худшим образом, убивая и калеча друг друга в очень больших количествах. Об этом легко сожалеть. Геродот цитирует слова лидийского царя Креза, сказанные им в VI веке до н.э.: "Никто не настолько глуп, чтобы предпочесть войну миру; в мире сыновья хоронят своих отцов, а в войне отцы хоронят своих сыновей". В XVIII веке Бенджамин Франклин сказал: "Никогда не было ни хорошей войны, ни плохого мира". Ребекка Уэст в 1941 году выразилась более резко, описывая вооруженные конфликты в истории Югославии: "Иногда очень трудно отличить историю от запаха скунса". Но что определяет выбор войны или мира? Обусловлены ли войны человеческой природой, природой человеческого общества или другими силами? Рациональны ли войны? Приносят ли они вообще какую-либо пользу? В самом общем виде я отвечу так: в войнах есть элемент рациональности, но этот элемент в той или иной степени вплетен в эмоции и идеологию людей, особенно их правителей, а также в социальные структуры и культуру человеческих обществ. Эта комбинация часто подталкивает правителей к войнам, которые редко бывают рациональными и приносят пользу лишь небольшой части людей. Если бы люди и их правители были преимущественно рациональными существами, то войн было бы гораздо меньше - идеал, к которому стоит стремиться.

Я анализирую множество войн, отсюда и множественное число в моем названии. Большинство исследований войн проводилось историками и политологами, специализирующимися на международных отношениях (IR). Последние сосредоточили свое внимание на войнах с участием крупнейших европейских держав, начиная с 1816 года, что позволяет получить количественные данные о войнах. Их предпочтительным методом является статистический, но он также ориентирован на Европу и современность. В отличие от них, историки изучают войны во многих периодах и регионах. Они также напоминают нам, что войны не возникают как отдельные, независимые случаи, которые можно объединить в статистические модели. Они происходят последовательно, и опыт прошлого оказывает глубокое влияние на современность. Однако немногие историки осмеливаются заниматься сравнительным анализом различных регионов или периодов истории. Я осмеливаюсь делать это, опираясь на их подробный анализ.

Как сравнительно-исторический социолог, я рассматриваю последовательности войны и мира в нескольких регионах и периодах истории, выбранных потому, что они содержат хорошо документированные примеры с различной частотой войн: Рим, императорский Китай, монголы, Япония, средневековая и современная Европа, доколумбова и Латинская Америка, мировые войны, а также недавние войны в Америке и на Ближнем Востоке. Хорошо документированные - это значит, что существует большое количество письменных свидетельств, но многие общества не оставили таких свидетельств. Я сожалею, что по причинам длины, языка и личного истощения я обошел вниманием исторические войны Южной и Юго-Восточной Азии, а также классической Греции. Я не утверждаю, что мои данные являются репрезентативной выборкой войн. Это невозможно сделать, поскольку общее число войн остается неизвестным, а многие известные зафиксированы лишь в минимальной степени, как, например, колониальные войны. Я имею дело с последовательностями войн, поскольку войны редко происходят поодиночке, а прошлое сковывает настоящее. Это и есть тирания истории. Я привожу простые статистические данные там, где они доступны. Основное внимание я уделяю межгосударственным войнам, но поскольку они часто связаны с гражданскими и внегосударственными войнами (войнами с участием негосударственных соперников), я рассматриваю и их, где это уместно и где имеются данные. Военная мощь также используется для внутренних репрессий, которые были необходимым условием для того, чтобы правители вообще могли вести какие-либо войны, но я не буду подробно останавливаться на этих репрессиях.

В ходе истории война, очевидно, претерпела огромные изменения в вооружении, технике и организации. За последние несколько столетий смертоносность оружия росла в геометрической прогрессии, в ХХ веке к ней добавилась разрушительная сила авиации, а в XXI веке - кибервойна. Это потребовало серьезных изменений в военной организации и тактике. Организация государственных армий стала намного сложнее, а характер боя принципиально изменился. Свирепые убийства "тело в тело" частично уступили место "бездушным" убийствам на расстоянии. Солдаты больше не стоят в бою прямо. Если бы они стояли прямо, то были бы уничтожены. Современные солдаты рассредоточиваются небольшими подразделениями по большим полям сражений, ищут укрытия, живут под землей - вполне успешно, так как их потери не увеличились, несмотря на гораздо более смертоносное оружие. Военная медицина добилась значительного снижения числа умирающих от ран, что сопровождается более глубоким осознанием психических заболеваний. Однако оружие, особенно воздушное, увеличило число жертв среди гражданского населения, и теперь уже обычным делом стало определение всего населения страны как врага. В современный период политические и религиозные идеологии, оправдывающие войну, все глубже проникают в социальную структуру. Наконец, наши свидетельства значительно расширились в результате современного всплеска грамотности, добавившего к повествованиям летописцев более ранних периодов записи рядовых солдат и социальные опросы.

Напротив, причины войн и характер решений, принимаемых в ходе войны и мира, изменились гораздо меньше. Наибольшие различия наблюдаются между разными типами войн. Я выделяю агрессивные, оборонительные войны, а также войны с взаимными провокациями или эскалацией. Я также выделяю четыре основных типа агрессивных войн: (1) набеги, (2) использование военной мощи для изменения или укрепления режимов за рубежом с целью сделать их послушными, что является формой косвенного империализма, (3) завоевание и прямое господство над клочками пограничной территории и (4) завоевание и прямое господство над территориальными империями. Очевидно, что агрессивная война ведет и к обороне со стороны тех, на кого нападают, в то время как во многих войнах смешиваются элементы более чем одного типа. Важным является также различие между симметричными и асимметричными войнами, т.е. между войсками, близкими к равным по силе, и грубо неравными. Каждый из этих типов войн на протяжении веков имел определенные общие черты, что позволяет делать обобщения. Но есть исторический контраст между набегами и имперскими завоеваниями, с одной стороны, и сменой режимов и отторжением территорий - с другой. Первая пара за последние десятилетия практически исчезла с лица земли, а вторая продолжает существовать.

Как социолог я придерживаюсь двух методологических принципов: с одной стороны, необходимость аналитической и концептуальной строгости, которая неизбежно обобщает, с другой - необходимость постижения эмпирической реальности, которая неизбежно разнообразна. Между ними всегда существует напряжение, я надеюсь, творческое напряжение. Я начинаю с универсальных понятий и одного почти универсального предположения, лежащего в основе моего исследования. Я исхожу из того, что мы, люди, стремимся увеличить наши ценные ресурсы - материальные блага, удовольствия, знания, социальный статус и все остальное, что мы можем ценить, - или, по крайней мере, что достаточное количество нас делает это, чтобы придать человеческому обществу его динамизм, его историю. А для того чтобы сохранить или увеличить свои ресурсы, нам необходима власть, определяемая как способность заставить других делать то, что в противном случае они не стали бы делать.

Существует два различных аспекта власти. Во-первых, власть позволяет одним людям достигать своих целей путем доминирования над другими. Это "власть над" другими, называемая распределительной властью или доминированием, и она порождает империи, социальное расслоение, социальные классы, гендерное и расовое доминирование. Все это является движущей силой войны. Во-вторых, власть позволяет людям сотрудничать друг с другом, добиваясь того, чего они не могли бы достичь по отдельности. Это и есть "власть через" других, или коллективная власть. Развитие человечества было бы невозможно без коллективной власти, без сотрудничества людей для достижения своих целей, в то время как почти во всех известных обществах существовали распределительные властные отношения, т.е. социальное расслоение. Коллективная и распределительная власть тесно переплетены, особенно в сознании правителей, которые обычно утверждают, что их власть над другими осуществляется на благо всех, подобно тому как империалисты утверждают, что они несут блага цивилизации завоеванным народам - как это делали китайские, римские, европейские, советские, а теперь и американские правители.

В томах "Источники социальной власти" я выделял четыре источника власти: идеологический, экономический, военный и политический. В эту схему я также внес три корректировки. Во-первых, я различаю политическую власть, осуществляемую внутри страны, и "дипломатическую", мирную геополитическую власть, осуществляемую за рубежом. Во-вторых, я объединяю идеологии и эмоции, поскольку и те, и другие превосходят эмпирическое знание. Идеологии и эмоции "заполняют пробелы" между фрагментами научно и эмпирически устанавливаемого знания. Мы не обладаем объективным знанием о мире, поэтому действуем с помощью обобщенных смысловых систем (таких как либерализм, консерватизм, национализм, религия или семейные ценности) и эмоциональных привязанностей. Эти два понятия взаимосвязаны, поскольку сильные идеологии приводят к сильным эмоциям. В-третьих, я рассматривал эти четыре источника власти как средства достижения тех целей, которые ставят перед собой люди. Я и сейчас так считаю, но теперь я прямо добавляю, что власть может рассматриваться как самоцель, о чем я расскажу чуть позже.

Контроль над этими властными ресурсами является основным способом побуждения других людей к действиям, которые в противном случае они бы не совершили. Идеологическая, экономическая, военная, политическая и геополитическая власть является основным средством достижения желаемых целей. Поэтому, чтобы объяснить войну, мы должны понять, почему люди выбирают войну, а не используют экономический обмен, общие идеологии сотрудничества, мирную политику или геополитику для достижения желаемых целей. На самом деле, большее количество споров разрешается или сглаживается этими средствами, не приводя к войне. Геополитика включает в себя два различных элемента: влияние географической, экологической среды на действия человека, как подчеркивали авторы конца XIX века, и международные отношения между государствами и сообществами, как подчеркивают современные политологи. Возможно, выбор войны - не совсем верное слово. Правители могут чувствовать себя скованными ролью воина, которая, по их мнению, от них требуется. Война - это просто то, что римские сенаторы, монгольские ханы, французские короли или американские президенты привычно делают, когда чувствуют себя ущемленными или ощущают возможность. Действительно, в определенных ситуациях им часто кажется, что у них нет иного выбора, кроме как вступить в войну.

Насколько мы можем судить, подавляющее большинство людей на протяжении всей истории человечества предпочитали мир войне. Они считали, что могут достичь желаемых целей лучше путем экономического обмена, общей идеологии или дипломатии, чем с помощью военной силы. Поэтому я пытаюсь объяснить исключения, объяснить войну.

Рациональность войны

Рациональны ли войны? Основной вопрос заключается в том, достигают ли войны желаемых и желанных целей. Если да, то войну можно назвать рациональной, если нет, то иррациональной. Однако следует различать рациональность средств и рациональность целей. Рациональность средств относится к эффективному принятию решений, взвешенному и расчетливому, балансирующему между целями и средствами, возможно, после некоторых дебатов, в соответствии с наилучшей информацией, известной на данный момент, и когда средства войны представляются адекватными для достижения желаемых целей. Иррациональность средств проявляется тогда, когда решение о войне принимается поспешно, неосведомленно, по эмоциональным или идеологическим причинам, а средства предсказуемо оказываются неадекватными для достижения поставленных целей. Часто цели, достигаемые с помощью войны, не достигаются. Но это может произойти по многим причинам, не все из которых были предсказуемы на момент принятия решения о начале войны. Война оказалась ошибкой, но она не была очевидна заранее - ошибкой, но не иррациональной.

Поэтому я добавляю правовой принцип разумного человека или стороннего наблюдателя. Мог ли такой человек предположить, что война достигнет своей цели? Очевидно, что правители, развязывающие войны, всегда считают это рациональным поведением. Так думал Адольф Гитлер, когда вторгся в Россию, объявил войну Соединенным Штатам и уничтожал евреев. Но так думали немногие другие, в том числе и многие его генералы. Суждение о рациональности остается за современниками или более поздними учеными, в том числе и за мной. Здесь можно не соглашаться, но обвинение в нерациональности может быть выдвинуто в том случае, если эти наблюдатели на основании имеющихся данных приходят к выводу, что желаемые цели не могли быть достигнуты, какими бы ни были последующие обстоятельства войны. Например, именно такой точки зрения придерживался я незадолго до американского вторжения в Ирак в 2003 году, о чем я написал в своей книге "Непоследовательная империя". 1 При благодушном предположении, что главной целью администрации Буша была замена автократии Саддама Хусейна демократическим государством, американские войска не имели значительных иракских союзников, разделяющих это желание, и совершенно не готовились к противостоянию межконфессиональным разногласиям среди иракцев. Как я и предсказывал, американцам пришлось пойти на сделку с одними сектантскими группами, чтобы получить власть над другими, и в результате получилась беспорядочная этнократия, а не упорядоченная демократия. Это была иррациональная война, которая велась ради иллюзорной цели. Так же, как и украинское вторжение, начатое президентом Путиным в 2022 году. Но в большинстве войн безрассудство не столь очевидно. Можно спорить о нерациональности средств.

Судить о рациональности целей проблематично, поскольку в конечном счете это предполагает решение вопроса о том, приносит ли война "пользу" и для кого. Выгода - вопрос спорный. Гитлер разработал чрезвычайно эффективную программу уничтожения евреев, шесть миллионов из которых были убиты всего за четыре года, - рациональность средств, возможно, не имеющая себе равных во всей истории. Гитлер и его приверженцы считали, что этот геноцид был также рационален как цель, поскольку они боялись, что само существование евреев угрожает самой цивилизации. Но практически никто больше не верил в это и не считал эту цель рациональной в смысле принесения какого-либо общего блага. Для нас Гитлер кажется маниакальным в своем стремлении к этой цели. Но это крайний случай, и вопрос о том, приносит ли та или иная цель "пользу" и кому, часто является спорным.

Несколько более безопасным представляется более узкий материалистический взгляд на рациональность, характерный для теоретиков реализма и марксизма. Они рассматривают войну в основном как цель экономической выгоды или геополитического выживания (или того и другого), причем вероятная прибыль или надежное выживание в результате войны могут превышать или не превышать ее стоимость. В этом расчете участвуют четыре элемента: взвешивание (а) затрат в деньгах и (б) жизнях против (в) вероятности победы и (г) вознаграждения, которое может быть получено в результате победы. В своих исследованиях я пытаюсь оценить, в какой степени учитывается каждый из этих элементов. Подобный военно-экономический компромисс представляет собой инструментальную рациональность, как ее определял Макс Вебер. Если издержки предсказуемо превышают прибыль, война будет материально нерациональной. Однако даже такое измерение затруднено, поскольку экономическая прибыль, количество жертв и шансы на победу не совпадают, и нет возможности подсчитать, сколько смертей стоит столько прибыли, сколько шансов на победу. Если человеческая жизнь считается священной, то, возможно, ни одна смерть не стоит любой прибыли - позиция пацифистов.

Однако существует и промежуточная позиция, когда можно применить принцип пропорциональности. Как мы увидим, солдаты в бою часто пытаются ее применить: они согласны рисковать своей жизнью, если их не используют как пушечное мясо и если есть большая вероятность победы. Если они считают, что это маловероятно, они будут пытаться нарушить приказ, взбунтоваться или дезертировать. В соответствии с принципом пропорциональности мы могли бы решить, что, например, двадцать одна самая страшная по числу погибших война и зверства в истории, и каждая из которых привела к гибели более трех миллионов человек, не может считаться рациональной, даже если она принесла прибыль агрессорам. Но сколько смертей стоило бы этого? Удовлетворительного ответа на этот вопрос не существует. Великие завоеватели могут не обращать внимания ни на жизнь "вражеского" населения, ни на жизнь своих войск. С их точки зрения, выбор войны рационален, поскольку выгоден им и их окружению. Но нам может показаться, что эта выгода недостаточно распространена, чтобы быть оправданной. Как минимум, мы должны тщательно оценить, какие выгоды получает та или иная часть людей, и в соответствии с этим судить о том, насколько рациональна та или иная война. Хотя мы увидим, что в этом отношении войны значительно различаются, в целом мы увидим, что большинство из них нерациональны с точки зрения таких средств и целей.

Однако войны могут быть направлены и на достижение желаемых, но нематериальных целей, таких как слава, честь, удовлетворение гнева, месть, идеология. Власть также может быть самоценной целью. Фридрих Ницше писал: "Что есть добро? То, что усиливает в человеке чувство власти, волю к власти, саму власть. Что есть зло? - То, что проистекает из слабости. Что такое счастье? - Ощущение того, что сила возрастает, что сопротивление преодолевается. Не довольство, а еще большее могущество; не мир любой ценой, а война.

Командиры могут получать внутреннее удовольствие от доминирования над другими людьми, независимо от того, какие еще преимущества они могут получить. Они получают удовольствие от эмоций, которые вызывают у подчиненных и покоренных народов, - от обожания и восхищения, уважения и зависти до ненависти, страха и полного ужаса. Чингисхан, по преданию, сказал: «Самое большое счастье для человека - преследовать и побеждать своего врага, захватывать все его имущество, оставлять его замужних женщин плакать и причитать, ездить на его мерине, использовать тела своих женщин как ночную рубашку и опору, смотреть на их розовую грудь и целовать ее, сосать их губы, которые так же сладки, как ягоды их грудей».

Политкорректность не позволяет современным лидерам говорить подобные вещи, однако власть остается опьянением, которое, возможно, не нуждается в ином оправдании. Как сказал философ и политолог Раймон Арон: "Удовлетворение от amour-propre, победы или престижа не менее реально, чем так называемое материальное удовлетворение, например, приобретение провинции или населения". Эти удовлетворения в какой-то мере невыразимы, их нелегко оценить количественно. Кроме того, они могут принести не пользу, а бедствие всему народу. Стремление "государственных деятелей" к статусу, престижу и почету для себя и своего государства является важным источником войны, независимо от того, какие еще выгоды они могут от этого получить. Более того, чувство восторга и наслаждения властью может даже просачиваться в широкие слои населения, как это, вероятно, происходило у римлян и монголов и происходит сегодня у многих американцев, гордящихся военной мощью своей страны, которая, как им кажется, повышает их собственное эго.

Когда господство и слава являются желанными целями, это может соответствовать второй форме рациональности Макса Вебера - ценностной рациональности, которую он определял как "веру в ценность ради нее самой некоторой этической, эстетической, религиозной или иной формы поведения, независимо от перспектив ее успеха. . . . Чем больше ценность, на которую ориентировано действие, возводится в статус абсолютной ценности, тем более "иррациональным" в этом [инструментальном] смысле является соответствующее действие. Ведь чем более безоговорочно актор посвящает себя этой ценности ради нее самой, ... тем меньше он подвержен влиянию соображений о последствиях своего действия".

Его термин "ценностная рациональность" может показаться парадоксальным, но он, безусловно, подходит к гитлеровскому извращению рациональности. Многие влиятельные группы могут руководствоваться ценностями, преобладающими над всем остальным, - ценностями ненависти, славы, чести или идеологических преобразований. Правители, преследующие такие цели, могут точно рассчитать средства для их достижения. Но являются ли эти цели "рациональными"? Выгоды, которые они приносят, обычно распределяются очень неравномерно, больше всего выигрывает небольшая элита. Они могут свидетельствовать о безграничных амбициях, не имеющих места для отдыха, - о болезни бесконечного стремления, по выражению социолога Эмиля Дюркгейма. Главная проблема безграничного стремления к завоеваниям - количество загубленных жизней. Война - это своеобразная деятельность: она рассчитана на убийство очень большого количества людей, и это, безусловно, требует очень высокого уровня обоснования. Таким оправданием принято считать самооборону, но мы увидим, что это довольно эластичное понятие.

Поэтому я буду осторожно подходить к вопросу о рациональности войны, стараясь отличать средства от целей, ошибки от нерациональности, затраты от выгод, шансы на победу и социальные ограничения. Я пытаюсь оценить, кто выиграл и кто проиграл от обсуждаемых мною войн - для кого именно война была рациональной в смысле выгодной? Ответ часто почти ни для кого.

Определение военной мощи

Человеческие общества включают в себя конфликты и сотрудничество между людьми, обладающими различной идеологической, экономической, военной, политической или геополитической властью. Именно они обеспечивают ключевую динамику человеческой истории, направленную на развитие все более сложных и мощных обществ. Конфликты могут быть относительно мирными - с использованием сочетания идеологической, экономической или политико-дипломатической силы, или военными - с применением военной силы. Военная мощь может достигать желаемых целей и при простой угрозе, без последующей войны. Китайский военный стратег Сунь Цзы в VI веке до н.э. писал: "Высшее военное искусство - покорить противника без боя". Война - лишь один из способов достижения целей, и мы должны задаться вопросом, в каких обстоятельствах человеческие группы прибегают к военной силе для достижения своих целей.

Поэтому первая из трех дополнительных тем этой книги касается причин войны - когда, где, кем и почему выбирается война, а не мир. Если мы хотим достичь идеала Иммануила Канта о вечном мире, нам необходимо знать, чего следует избегать, что в противном случае может привести к войне. Я посвящаю восемь глав исследованию причин и рациональности войн на протяжении всей истории человечества.

Вторая дополнительная тема касается кульминации войны, сражений, и их цены в виде смерти или увечий. Я сосредоточен на изучении того, как солдаты - обычно мужчины - побуждаются к такому риску. Почему они сражаются, несмотря на высокую вероятность того, что в итоге погибнут или будут искалечены физически или психологически? Мало кому из солдат нравится сражаться, так как же они справляются со своими доминирующими психическими состояниями в бою, которыми являются страх и отвращение? Многие утверждают, что у солдат есть моральные устои, которые влияют на их поведение в бою. Управление страхом, отвращением и моральными качествами рассматривается еще в трех главах. В основном они посвящены войнам со второй половины XIX века до наших дней. Увы, такое сужение фокуса необходимо, поскольку это были единственные войны, в которых большинство солдат были грамотными и, соответственно, оставили письменные документы. Я должен извиниться перед моряками за исключение их опыта, но эта книга и без них достаточно длинная. Листовкам все же уделяется некоторое внимание, хотя, очевидно, только в ХХ и ХХI веках.

Третья дополнительная тема посвящена вопросу о том, имел ли место спад войны на протяжении всей истории человечества, или только в современную эпоху, или вообще только после окончания Второй мировой войны. В главе 10 я скептически анализирую все эти утверждения. Никаких долгосрочных или краткосрочных тенденций в частоте войн выявить не удается. Но это не обычная военная история. Я пренебрегаю тактикой, оружием, боевыми формированиями и т.п., за исключением тех случаев, когда они влияют на ответы на вышеупомянутые вопросы.

Военная власть - это социальная организация смертоносного насилия. Она принуждает людей к действиям, которые в противном случае они бы не совершили, угрозой смерти или серьезных увечий. Прусский военный теоретик Карл фон Клаузевиц говорил: "Война, таким образом, - это акт силы, направленный на то, чтобы заставить нашего противника исполнить нашу волю". Военная сила - физическая, яростная, непредсказуемая. Несмотря на позитивные призывы в армию и роль армии в ликвидации последствий стихийных бедствий, главная цель военных - убивать людей. Поскольку смертельная угроза страшна, военная сила вызывает характерные психологические эмоции и физиологические симптомы. Эмоциональный накал подходов к войне, самих войн и реальных боевых действий гораздо выше, чем относительно прагматичное спокойствие экономик и государств, а идеологии бывают как горячими, так и холодными. Клаузевиц добавил к этому высокий уровень случайности: "Война - это царство неопределенности: три четверти факторов, на которых основываются действия на войне, окутаны туманом большей или меньшей неопределенности. . . . Война - это царство случайностей". По его мнению, это связано с "трениями" в сражении, когда ничего не идет по плану. Герцог Веллингтон говорил, что война - это "угадывание того, что находится по ту сторону холма". Эти генералы говорят о случайном элементе в войне, который, очевидно, угрожает нашим шансам прийти к общей теории войны.

Таковы отличительные черты военной власти, выделяющие ее из трех других источников власти. Это не означает отрицания часто тесной взаимосвязи между политической и военной властью, и я в основном рассматриваю межгосударственные войны. Но важную роль будут играть и войны между сообществами, не имеющими государств, и гражданские войны, и негосударственные партизанские силы, и противоречия между военной и политической властью, проявляющиеся, например, в переворотах и "переворотоустойчивости" правителей, сознательно ослабляющих свои вооруженные силы, чтобы защититься от собственных генералов. Нельзя сливать эти две формы власти воедино.

В вооруженных силах преобладает рутинизированное принуждение. Ранг - это все. Военная власть обеспечивает наиболее жесткую форму классовой структуры в человеческих обществах. Те, кто имеет более высокий ранг, должны подчиняться в такой степени, которая неизвестна в идеологических, экономических или политических организациях. Солдаты формально подписывают свою свободу воли. Они не могут свободно уйти, если война им не по вкусу. Они находятся в условиях жесткой военной дисциплины, которая призвана подавлять стремление к трусости или бегству. В их жизни доминируют приказы, какими бы неприятными и глупыми ни казались офицеры, какими бы жестокими ни были строевые занятия и дисциплина. Если они не подчиняются, их ждет физическая расправа, а иногда и смерть.

Есть и исключения. Партизаны и другие менее формальные военные формирования, такие как племенные и некоторые феодальные войска, более свободны в том смысле, что могут оспаривать приказы и даже принимать решения об уходе из боя, если они их не устраивают. В современных армиях также существуют письменные кодексы поведения, которые в принципе ограничивают власть высших чинов. Однако нужно быть очень смелым, чтобы ссылаться на такие кодексы в отношении своих офицеров. Даже в современных государственных армиях есть различия - например, между жесткой дисциплиной прусских войск XVIII века и более покладистыми американскими армиями наших дней. Тем не менее, армии обладают принципиально принудительной силой как внутри, так и снаружи, создавая военную культуру, в которой для нижних чинов выбор, рациональный или иной, может быть весьма ограничен.

Однако вооруженные силы имеют двойственную организационную форму, сочетающую в себе кажущиеся противоположности - иерархию и товарищество, жесткую дисциплину и крепкую дружбу, особенно в элитных полках. Эти сочетания культивируются командирами для того, чтобы солдаты не реагировали на страх рационально - бегством, как это могли бы сделать вы или я. Командиры также могут давать алкоголь или наркотики, чтобы заглушить чувство опасности у солдат. Это опять-таки характерно для организаций, применяющих смертоносную силу. Но военная власть, применяемая извне, над вражескими солдатами и гражданским населением, - это самая карательная, страшная и произвольная власть из всех возможных.

Вооруженные силы зависят от других источников силы: экономических ресурсов и материально-технического обеспечения их развертывания; идеологического морального духа, основанного на различных сочетаниях солидарности, лояльности, патриотизма и веры в то, что война справедлива и может быть выиграна; и политических ресурсов в виде призывной рабочей силы и доходов. Однако военная мощь после мобилизации имеет в конечном счете автономное существование, поскольку только она может уничтожать жизни и территории. В основном же она играет эпизодическую роль. В мирное время, а это большая часть времени, она может ограничиваться казармами, караулами, парадами и учениями. Она может дремать в виде отдельной военной касты, живущей своими общинами на задворках общества. Во многих племенных или феодальных обществах, а также в среде партизан "армии" вообще практически не существовали вне военного времени. Однако при угрозе войны военная мощь выходит на авансцену взрывными вспышками, устрашающими, разрушительными и непредсказуемыми.

Четыре источника власти - это идеальные типы, и большинство реальных организаций сочетают в себе элементы более чем одного из них. Некоторые экономические организации обладают смертоносной властью, как, например, системы рабского труда, а в идеологических организациях ересь может караться смертью. Существуют и менее жесткие формы принуждения: уволенный работник может попасть в "черный список" других работодателей, а тот, кто выходит из идеологического движения, может подвергнуться социальному остракизму. Если вы живете в данном политическом сообществе, то волей-неволей являетесь его гражданином-субъектом, на которого распространяются его законы и наказания. Во многих государствах применяется смертная казнь, во всех - принудительный штраф, тюремное заключение или физическое воздействие на нарушителей закона. Все формы организации власти применяют то или иное принуждение, многие из них применяют физические наказания, а некоторые убивают. Но армии гораздо более последовательно и смертоносно принуждают как внутри, так и снаружи, поскольку потери несут все. Рамзи Макдональд, лейбористский премьер-министр Великобритании в 1920-х годах, заметил: "Мы слышим, что войну называют убийством. Это не так: это самоубийство". Это и то, и другое.

Есть и более благотворные стороны военной организации, проявляющиеся в энтузиазме призывников, теплом товариществе, красивой форме, знаменах, зажигательных духовых оркестрах, вере в дело, за которое стоит бороться, и патриотизме. Но на войне все это вторично по сравнению со смертью. Энтузиазм, проявленный при поступлении на службу, редко сохраняется надолго. Эта книга не о славе военной истории. Война - это ад, и военные готовят солдат для ада. Солдаты сами приходят к пониманию этого. Гражданские люди часто этого не знают.

Еще одно определение. Милитаризм - это преобладание в обществе военных элит, идеологическое превознесение военных достоинств над идеологией мира, широкая и агрессивная военная готовность. Милитаризм бывает разным: в одних обществах он выражен в высокой степени, в других - в гораздо меньшей, а значит, и вероятность развязывания войн ниже.

Лишь немногие правила сдерживают военную мощь. "Правила ведения войны" трудно обеспечить даже в эпоху Женевских конвенций и Международного уголовного суда. Судебные процессы по военным преступлениям до сих пор проводились только против проигравших войну. Основным обвинением, предъявленным нацистским лидерам в Нюрнбурге, было развязывание агрессивной войны, что в принципе было запрещено и Уставом ООН, и последующими международными договорами. Однако агрессивная война исчезла как обвинение из процессов по военным преступлениям, которые сосредоточились на двух других преступлениях - преступлениях против человечности и геноциде. Поскольку войны США сегодня носят преимущественно агрессивный характер, ни один американский политик не может согласиться с предъявлением такого обвинения. Распространились также многочисленные нормы, касающиеся "справедливой" и "несправедливой" практики ведения войны, но было и много нарушений. Нормы особенно касаются обращения с сослуживцами, с пленными, с гражданским населением, особенно со стариками, женщинами и детьми, но и они часто нарушаются. Относительная скудость правил и норм не похожа на экономическую или идеологическую власть и тем более на политическую власть, ядром которой является закон. Война - наименее законоподобная, наименее предсказуемая сфера человеческих действий, что затрудняет как принятие рациональных решений, так и анализ причинно-следственных связей.

Определение войны

Война - это смертельно опасный конфликт между двумя группами, организованными враждующими государствами или сообществами, либо враждующими сообществами внутри стран, раздираемых гражданской войной. Хотя межгосударственные и гражданские войны часто анализируются отдельно, в реальности примерно в трети войн они смешиваются. Но насколько масштабным должен быть вооруженный конфликт, чтобы считаться войной? Не дуэль, не драка и даже не просто стычка между враждующими патрулями. Но где же провести черту? И нужно ли это делать? Большинство политологов придерживаются исследовательского проекта "Корреляты войны" (Correlates of War, CoW), в рамках которого с 1816 года ведется статистика войн. В нем война определяется как вооруженный конфликт, в результате которого в течение двенадцатимесячного периода погибает тысяча и более человек. Я не буду жестко придерживаться этого определения, более того, в последнее время политологи стали добавлять и меньшее количество погибших. Сразу предупреждаю: для обозначения потерь используются два разных термина - потери и смертность (или летальный исход). Потери - это более широкий термин, под которым понимаются все солдаты, выбывшие из боя в результате смерти, ранения, пленения или пропажи без вести. К сожалению, в некоторых источниках, указывающих потери, не совсем понятно, о чем идет речь.

Установление необходимого минимального числа погибших облегчает количественный анализ, а тысяча погибших имеет то преимущество, что в нее включаются только значимые войны, но любая пороговая цифра должна быть лишь приблизительным ориентиром. Конфликт между двумя малыми странами, в результате которого погибло всего пятьсот человек, несомненно, является для них столь же значимым, как и пять тысяч погибших в бою между двумя большими странами. Кроме того, многие виды применения военной силы не являются войной в том смысле, в каком она определена выше, но при этом предполагают применение или угрозу применения смертоносной силы. Поэтому политологи ввели промежуточную категорию между войной и миром - "военизированные межгосударственные споры" (МВС), под которыми понимаются конфликты, в которых угроза, демонстрация или применение военной силы, не являющиеся войной, одним государством прямо направлены против правительства, официальных представителей, официальных сил, собственности или территории другого государства. Их интенсивность варьируется от простых угроз до боевых действий, не превышающих тысячи жертв. Гэри Гоертц и его коллеги отмечают, что отсутствие войны не обязательно означает мир. Во время холодной войны не было боевых действий между американскими и советскими войсками, но не склонен называть это "миром". Поэтому они перечисляют пять категорий растущих конфликтов, не являющихся войной. Они имеют отношение к вопросу о том, наблюдается ли в новейшей истории спад войны, поскольку спад может выражаться в переходе по этим категориям к меньшей степени насилия, а не к полному миру.

Статистический анализ частоты войн и потерь возможен только в современный период - хотя приблизительные цифры более доступны. Но статистика имеет свои ограничения. Все войны считаются за одну, независимо от их масштаба (если число жертв превышает тысячу человек), а две мировые войны по своим масштабам превосходят двадцатый век. Их объяснение, вероятно, будет гораздо более значительным, чем объяснение большого числа менее значительных конфликтов. Выделение их как отдельных случаев также не учитывает того факта, что войны происходят последовательно, каждая из них влияет на следующую. Тяжесть конфликта может быть измерена числом погибших или пострадавших, однако качество оценок сильно различается. Потери среди гражданского населения не включаются в измерение войны по КС, и их часто невозможно подсчитать. Количественные оценки также не учитывают исторические и географические особенности. Войны разных эпох и экологий, вероятно, отличаются друг от друга. Наиболее очевидное различие во времени - экспоненциально растущая смертоносность оружия, требующая серьезной адаптации. Как заметил Уилл Роджерс, "нельзя сказать, что цивилизация не прогрессирует, но в каждой войне она убивает вас по-новому". Каждое место и период имеют свои особенности, что делает обобщение сложным.

Исторические документы предвзято повествуют о войне, а не о мире. Война захватывает, мир скучен. Можете ли вы "рассказать" о мире? Он не меняется. Сохранились великие памятники - замки, триумфальные стелы и арки, статуи воинов, картины сражений, которые часто считаются великими произведениями искусства, в то время как мирные крестьяне и рабочие оставляют мало следов. Поскольку летописи пишут победители в войнах, они подавляют опыт проигравших и восхваляют славу, а не позор войны. Однако в наши дни рассказы победителей подвергаются сомнению. Ревизионизм стал необходимым условием для получения степени кандидата исторических наук, а статуи воинов и рабовладельцев активно сносятся. Увы, это запоздалая критика. Есть периоды и регионы, для которых не существует письменных свидетельств и тем более статистики войн, как, например, для большей части доколониальной Африки. Имперские державы вели учет своих погибших, но не считали погибших туземцев. Особенно сложны оценки смертности гражданского населения, вызванной не только войной, но и косвенными причинами - недоеданием и болезнями. Мы можем оценить, хотя и в разной степени в разные периоды и в разных регионах. Но теперь я перехожу к общепринятому обобщению: война универсальна, потому что такова природа человека.

ГЛАВА 2. Является ли война универсальной?

НАСКОЛЬКО ШИРОКО РАСПРОСТРАНЕНА ВОЙНА? Неужели мы обречены повторять из поколения в поколение замечание Платона о том, что "только мертвые видели конец войны"? Возможно, война жестко заложена в человеческой природе или в человеческом обществе. Во всех сложных обществах существовали специализированные группы вооруженных людей, и почти все они создавали армии. Но все ли они воевали? Существует две основные группы результатов по этому вопросу: существовала ли война среди очень ранних человеческих обществ, и вариации частоты войн в пространстве и времени. Оба они убедительно свидетельствуют о том, что война не является генетически запрограммированной природой человека.

Древнейшие человеческие общества

Большая часть споров касается самых ранних обществ, в которых, по мнению многих, еще со времен философа Жан-Жака Руссо, не было войны. Другие поддерживают высказывание Ибн Халдуна, сделанное в XIV веке: "Войны и различные виды борьбы всегда происходили в мире с тех пор, как Бог создал его. Это нечто естественное для людей". 1 Спор продолжается и сегодня.

Археологи - наши первые свидетели. До обнаружения стоянки в Судане вдоль реки Нил, датируемой примерно 10 тыс. лет до н.э., они не находили никаких останков, указывающих на организованные военные действия. На этой стоянке двадцать четыре из пятидесяти девяти хорошо сохранившихся скелетов были найдены в непосредственной близости от частей оружия, что, возможно, свидетельствует о групповом бое, но не является окончательным доказательством. Более ясным было обнаружение двадцати семи скелетов в Натаруке (Кения), датируемых 8000 г. до н.э. Двенадцать из них хорошо сохранились, а десять свидетельствовали о смерти от удара копьем, стрелой или дубиной. Тела не были должным образом погребены, что позволяет предположить, что это была не вражда внутри одной общины, а небольшая война между конкурирующими группами. 2 Натарук в то время находился рядом с озером Туркана в богатой ресурсами местности, поэтому это могла быть борьба между группами за права на орошаемые земли или рыболовство. Однако нет никаких сведений о том, кем были жертвы и были ли они там поселены.

В Австралии наскальные рисунки свидетельствуют о поединках между отдельными людьми, датируемых 8000 г. до н.э.; есть рисунки групповых столкновений, датируемых 4000 г. до н.э. В Центральной Европе неорганизованные массовые захоронения людей, предположительно погибших в бою или при казни, относятся к периоду 5600-4900 гг. до н.э. В Испании наскальная живопись также свидетельствует о росте организованного насилия с шестого по третье тысячелетие до н.э., что связано с появлением земледелия, усложнением общества и появлением военачальников, которых можно определить по их погребальным вещам и которые командовали группами воинов. Археологи, изучающие ранний бронзовый век, начиная примерно с 3000 г. до н.э. в Европе, сопоставляют повреждения на скелетах с найденным оружием того времени и делают вывод о том, что это была смерть в бою. Для чуть более позднего периода на Балканах, по оценкам, оружие и доспехи составляли около 5-10% от общего количества бронзовых останков. Однако в Центральной Азии до 3000 г. до н.э. нет никаких четких свидетельств войны. В Америке первые свидетельства относятся к 2200 г. до н.э. В Японии вплоть до 800 г. до н.э. только около 4% скелетов обнаруживают следы насильственной смерти, и не известно ни одного случая групповой гибели от насилия. Как отмечают Хисаси Накао и его коллеги, столь значительные различия между человеческими сообществами позволяют предположить, что война не заложена в нашей природе.

Мы не можем с уверенностью утверждать, что это были первые случаи ведения войны, поскольку такой аргумент основывался бы на отсутствии более ранних находок. Возможно, в будущем будут найдены более ранние свидетельства войны. Однако в настоящее время представляется вероятным, что минимально организованные военные действия начались где-то после 8000 г. до н.э., в некоторых регионах мира гораздо позже, и, вероятно, они были связаны с оседлым земледелием. Как ранее заключил Уильям Экхардт в своем обзоре литературы, "война была функцией развития, а не инстинкта".

Антропологи давно оспаривают эти вопросы. Лоуренс Кили утверждал, что ранние общества охотников-собирателей были чрезвычайно воинственными. Но Брайан Фергюсон проанализировал один за другим ранние примеры Кили, утверждая , что они были выбраны вишнево. Он пришел к выводу, что лишь некоторые сообщества регулярно вели военные действия. Азар Гат защитил Кили, собрав данные по двум группам - австралийским аборигенам и народам тихоокеанского северо-запада Канады и США. По его словам, они представляют собой "лаборатории", в которых первобытные народы, наблюдаемые западными людьми, были еще "незагрязнены" насилием западного империализма. Загрязнение затрудняет обобщение опыта современных охотников-собирателей на опыт доисторических охотников-собирателей. Недавно возникшие воинственные группы, такие как современные яномами в Бразилии, по-видимому, в значительной степени развили свою свирепость в ответ на западный колониализм. Однако Гат утверждает, что две его незагрязненные группы были жестокими, возможно, более жестокими, чем современные общества, поскольку большая доля мужчин погибла в результате насилия.

Гат рассматривает охотников-собирателей Австралии, используя оценки антропологов по уровню убийств в различных регионах. Численность погибших на войне приводится за периоды от десяти лет до трех поколений, однако оценки общей численности мужского населения, очевидно, являются одномоментными и не учитывают ежегодное дополнительное вступление в возраст молодых мужчин. Если пересчитать их с учетом этого, то уровень насильственной смертности среди мужчин составит 5-10%. Эти цифры все равно достаточно высоки и сопоставимы с показателями современных войн. Однако если в группе из сорока человек, состоящей из двенадцати мужчин боевого возраста, археологи откопают троих, чьи раны свидетельствуют о насильственной смерти, то этот показатель составит 25% - выше, чем в современных армиях, но, возможно, является артефактом малого числа.

Военные группы охотников-собирателей обычно насчитывали не более тридцати человек, а войны были эпизодическими и непродолжительными. Она должна была быть непродолжительной, поскольку в ней участвовали практически все здоровые взрослые мужчины общины, а если они уходили в поход, то семьям не доставалось ни мяса, ни рыбы. Поэтому перед началом нападения мужчины отправлялись на охоту, чтобы обеспечить семью пищей на время отсутствия, но она должна была быть короткой. Гат утверждает, что в войне, в которой участвовали все взрослые мужчины, при неудачном исходе вооруженного столкновения могла погибнуть большая часть взрослого мужского населения. Наибольшая смертность практически никогда не наблюдалась во время генеральных сражений, которые часто прекращались при первой же жертве. Напротив, наибольшее число погибших приходится на внезапные засады. Элемент внезапности мог привести к разгрому и резне с последующим включением большинства женщин и детей побежденных в состав победителей. По доле погибшего населения эти эпизоды в наше время превзошли только геноциды, в которых также уничтожались женщины и дети. Однако это были достаточно редкие события, не характерные для обычных стычек аборигенов.

Ричард Г. Кимбер приходит к выводу, что «аборигены, по-видимому, не отличались от других народов Земли тем, что, несмотря на в целом гармоничную ситуацию, конфликты все же случались». Он также подчеркивает, что европейские поселенцы в Австралии совершили гораздо больше массовых убийств аборигенов. Ллойд Уорнер предположил, что смерть молодых мужчин позволила сохранить полигинные браки. Мир привел бы к серьезному конфликту между изголодавшимися по сексу молодыми мужчинами и вождями кланов, которые, как правило, имели более одной жены. Полигиния была распространена среди австралийских аборигенов, но не встречалась у большинства других охотников-собирателей. Кэрол Эмбер и Мелвин Эмбер согласны с Гатом в том, что австралийские аборигены были довольно воинственными, как и рыбацкие общины северо-запада Канады, что объясняется закреплением поселений вокруг естественных гаваней, которые создавали здоровый профицит. Калусы из южной Флориды представляли собой более экстремальный пример воинственной рыбацкой общины, совершавшей масштабные рабовладельческие набеги и способной содержать триста постоянных воинов.

Дуглас Фрай и Патрик Сёдерберг проводят более широкое глобальное исследование двадцати одного простого общества охотников-собирателей. В двадцати из них медианный уровень летальности за период от одного до трех лет составил всего три случая. Из этих инцидентов в 64% случаев один убийца и одна жертва - убийство или драка. Лишь в двенадцати случаях из этих двадцати группировок были убиты представители другой группировки. Таким образом, войны между группами были редки, а убийства - более распространены. Ни одна из этих двадцати групп не была австралийской. Исключительной была двадцать первая группа. На ее долю пришлось не менее 76% (тридцать восемь из пятидесяти) от общего числа межгрупповых споров, и это при семи сериях связанных между собой убийств, тогда как на долю остальных двадцати групп пришлось только две серии убийств. Девиантной группой оказались тиви из северной Австралии. Таким образом, коренные жители Австралии были достаточно агрессивны, в то время как в других местах охотники-собиратели воевали редко или не воевали вообще. Возможно, причина в том, что это были клановые общества, порождающие более крупные социальные единицы, резко отграниченные от других кланов. Гат опроверг утверждение Руссо о том, что первобытные народы по своей природе были мирными, но он не показал, что они были очень воинственными. Войны были редки.

По рассказам антропологов, живущих во внутренних районах Новой Гвинеи и не имевших контактов с белыми людьми, некоторые ранние войны были на редкость смертоносными. Мужчины двух групп встречались на поляне, , иногда по предварительному соглашению, и вставали в параллельные линии лицом друг к другу, находясь на расстоянии выстрела из лука или метания копья. Они кричали и размахивали оружием, а затем бросали или стреляли. Когда один или, возможно, несколько человек попадали в цель, бой прекращался, мужчины расходились, а жертву уносили в деревню. Ни одна из сторон не была способна к координации действий, необходимой для завоевания другой стороны или захвата ее территории. Рабы были бесполезны в их экономике, а увеличение территории имело лишь предельную ценность. У этих сообществ не было ни мотивации, ни возможности вести войну. Ритуальные бои были способом выплеснуть обиду и продемонстрировать свою честь и храбрость в относительно безопасной обстановке. Агрессивное поведение могло перерасти в насилие, но это ритуально регулировалось, чтобы не допустить того, что можно назвать войной.

Такие ритуалы могли быть более успешными, чем любые достижения дипломатов истории или современных международных институтов посредничества в конфликтах, спонсируемых ООН и другими организациями. На протяжении тысячелетий войны удавалось избегать, отчасти непреднамеренно, поддерживая смешанную экономику садоводства и охотничьего собирательства, из которой редко выходили войны, отчасти сознательно избегая развития классов и государств, развивая только то, что антропологи называют "ранговым" неравенством статуса без наследуемого неравенства материальных ценностей или политической власти. Если бы мы могли обойтись без классов и государств, то, вероятно, не было бы больше войн, что, конечно, утопическая перспектива.

Наиболее вероятный вывод состоит в том, что в догосударственных сообществах существовало межличностное насилие, но лишь изредка велись войны. Кристофер Кокер утверждает обратное, но только путем слияния двух подходов. Организованные войны могли возникнуть сначала в стационарных рыболовецких и сельскохозяйственных поселениях, дававших значительные излишки, и усилились с появлением классов и государств. Кит Оттербейн считает, что оседлое сельское хозяйство нормализовало организованную войну, но этому способствовали вооруженные банды, унаследованные от прежних групп охотников на крупную дичь. Война разрасталась, когда народы оказывались запертыми в пределах плодородной экологии, такой как болота и речные долины, и уже не могли убежать от нападавших без больших жертв. Их земли стоило защищать, а чужаки считали, что на них стоит нападать.

Ранние государства были окружены мобильными "варварами", которые занимались охотой и собирательством, добывали пищу, занимались подсечно-огневым садоводством или скотоводством. Джеймс Скотт отмечает, что в течение очень долгого времени большая часть населения Земли жила в таких общинах и лишь небольшое меньшинство - в государствах: первые воюющие шумерские государства появились "только около 3100 лет до н.э., более чем через четыре тысячелетия после первого окультуривания и оседлости", поскольку преобладала смешанная, децентрализованная экономика. Для объяснения появления государств и войн он подчеркивает рост зерновых культур, которые созревают все одновременно и очень заметны, их невозможно спрятать. Поэтому их можно облагать налогами, конфисковывать и складировать. Вооруженные бандиты могли делать это силой и становились праздным правящим классом, живущим за счет чужих излишков, которому помогали вооруженные свиты, городские стены, административная документация, войны за приобретение рабов - все это служило для того, чтобы загнать людей в клетку под свою власть. Так начинались почти все мировые цивилизации. Другие антропологи с этим не согласны, считая зернохранилища свидетельством коллективного пользования ресурсами. Дэвид Грэбер и Дэвид Венгроу предположили, что в ранних городах-государствах относительно эгалитарные и в некоторой степени "демократические" политические институты - такие как городские советы, ассоциации соседских кварталов и политические собрания, в которых участвовало много женщин, - чередовались с институтами, воплощавшими более сословное неравенство, аристократию, монархию и патриархат. Мы не можем определить, кто вел больше войн, хотя угрозы со стороны внешних народов часто заставляли эгалитарные группы брать под свою защиту вооруженных людей. Если этим людям удавалось удержать власть или побеждали пришлые "владыки-походники", уже имевшие в своем составе королей и аристократию, то в истории появлялись династические империи, а масштабы войн возрастали.

Таким образом, более 95% из 150 тыс. лет жизни человека на Земле прошло до появления воюющих государств. Это означает, что война не запрограммирована в нас генетически. Биология - не судьба; на войну нас обрекают не гены, а общество. Севильское заявление о насилии 1986 года, подписанное выдающимися учеными в области биологии, психологии, этологии, генетики и других наук о человеке, заявляет, что война не имеет генетической основы, что мы не унаследовали склонность к войне от наших животных предков и что в природе не существует предрасположенности к агрессивному поведению. Гены некоторых расовых групп также не предрасполагают их к более или менее воинственному поведению. Генетики показали, что, несмотря на поверхностные различия между человеческими сообществами в форме носа, цвете кожи и т.д., люди удивительно похожи по последовательности ДНК. В настоящее время около 85% генетической изменчивости человека обнаружено внутри расовых групп и лишь около 15% - между ними. Малешевич подробно критикует эссенциалистские генетические и биологические объяснения насилия, а также объяснения в терминах универсальных, стабильных и биологически единообразных человеческих эмоций, имеющих отношение к насилию.

Можем ли мы получить ответы на вопросы от наших ближайших родственников? Гориллы не агрессивны. В руандийском лесу я сидел в метре от группы горилл , не чувствуя опасности. Они игнорировали мое присутствие, хотя огромный самец серебристой спины, проходя мимо меня, задел мою руку. Но у человека больше общих генов с бонобо (обезьянами) и шимпанзе. Бонобо гораздо менее агрессивны, чем шимпанзе, но люди более разнообразны, чем те и другие. Когда отношения между человеческими группами ухудшаются, они могут стать гораздо более жестокими и в гораздо больших масштабах, чем отношения между шимпанзе. Когда отношения между людьми хорошие, они очень хорошие, сопровождаемые гораздо большей отдачей от соседских отношений, чем это удается бонобо. Люди не просто общаются и занимаются сексом, как мирные бонобо. Они торгуют, проводят сложные церемонии и генерируют те формы сотрудничества, которые привели к их уникальному социальному развитию. «Когда речь идет о межгрупповых отношениях, мы превосходим наших близких родственников как на положительном, так и на отрицательном конце шкалы». Кокер отмечает, что не менее семидесяти видов животных проявляют агрессию по отношению к представителям своего вида, но только человек ведет организованные военные действия. При этом только человек придумывает сложное, гибкое, кооперативное разделение труда. Крайняя вариабельность насилия и сотрудничества, по-видимому, характерна для нашего вида.

Люди различаются по склонности к насилию. Все мы знаем агрессивных людей, другие - кроткие и мягкие. Мы увидим, что некоторым солдатам нравится насилие, по причинам садизма или героизма, но большинство солдат к нему не склонны. Во многих областях социального поведения личностные различия не имеют большого значения. Рост капитализма зависит не от нескольких человек с ярко выраженными личностными качествами, а от большого количества предпринимателей и рабочих, чьи личностные различия будут стремиться нивелировать друг друга. Но решения о войне и мире принимаются небольшим количеством людей, иногда одним монархом, диктатором, премьер-министром или президентом. В силу занимаемой ими влиятельной социальной роли их личности существенно влияют на результаты войны и мира. Аттила Гунн был склонен к войне, тогда как Эдуард Исповедник предпочитал мир, а история белой Америки - это история от одного безумного короля Георга III до другого, Дональда Трампа. Подобные идиосинкразии ограничивают возможности общей теории.

Однако какой бы ни была склонность человека к насилию, сотрудничество играет более значительную роль в развитии общества. Те, кто сражается, погибают, а те, кто сотрудничает, выживают и процветают - мирный вариант выживания сильнейших. Как и большинство поведенческих характеристик, эта включает в себя противоположности - мы можем иметь склонность к насилию, но также имеем склонность к сотрудничеству (как и к любви и ненависти, интроверсии и экстраверсии и т.д.). Гэт выделяет сотрудничество, конкуренцию и насильственный конфликт как три фундаментальные формы социального взаимодействия и говорит, что человек выбирает между ними. Он предлагает парадокс, согласно которому война является одновременно врожденной и необязательной, что означает, что она находится близко к поведенческой поверхности и вызывается с относительной легкостью. Стивен Пинкер разделил человеческую природу на внутренних "ангелов" и "демонов". Для принятия решений о войне и мире я предпочитаю метафору равновесия. Человек находится в центре. Если их поведение отклоняется в одну сторону, мы получаем войну; если в другую - мир. Но вопрос в том, что склоняет их в ту или иную сторону?

Рэндалл Коллинз в своей блестящей книге "Насилие" немного склоняется в сторону мира. Используя множество эмпирических описаний насилия, взятых в основном из современных драк, он предполагает, что большинство людей не любят насилие и не очень хорошо в нем разбираются. Конфронтация редко приводит к реальному физическому насилию. Драки, которые все же вспыхивают, как правило, представляют собой борьбу хулиганов со слабыми и не похожи на те, что показывают в кино. Они неуклюжи, неточны, неистовы, в них больше маханий руками и пощечин, чем сильных ударов. Очевидцы редко оказываются втянутыми в драку, как это часто бывает в кино. Он добавляет, что на войне солдаты боятся переходить "на личности", и у них возникают проблемы с кишечником при такой перспективе. Насилие "трудно", говорит он, потому что "люди жестко настроены на взаимодействие и солидарность", и эта склонность "сильнее, чем мобилизованная агрессия". Таким образом, большинство людей придерживаются блефа и упреков. По словам Коллинза, чтобы проявить насилие, большинству людей необходимо преодолеть страх и напряжение, и это происходит либо в ритуализированных встречах, где на первый план выходит статус, как на дуэли, либо в необычных ситуациях, когда людей "засасывает" в то, что он называет "туннелем насилия", когда искажается обычное восприятие, учащается пульс, поскольку организм наполняется кортизолом и адреналином, и происходит движение вперед по туннелю, создаваемому быстро сменяющими друг друга событиями. Одним из примеров является "паника вперед", особенно характерная для микроконфликтов, в которых хулиганы без жалости нападают на слабых, но встречающаяся и в войнах, когда одна армия дрогнет и начнет бежать, подбадривая другую, которая бросится вперед и начнет неистово убивать. Именно паника, заключает он, приводит к большей части смертоносности войны.

Тем не менее Коллинз подстраховывает себя, используя принцип "социальной эволюции" - рост военных силовых организаций. В армиях были разработаны методы, позволяющие заставить людей сражаться, даже если они боятся: захватывающая пехотная фаланга, вечные учения, культивирование esprit de corps, офицерская иерархия, поддерживаемая военной полицией. Поначалу война между племенами сводилась к коротким стычкам и включала в себя много ритуального неповиновения, но гораздо меньше действий. Таким образом, способность к насилию росла мере роста постоянной социальной организации. Насилие не является первобытным, и цивилизация не усмиряет его; ближе к истине обратное, считает Коллинз. Цивилизация делает убийство более легким, более организованным, более легитимным и более эффективным, добавляет Малешевич. Однако армии являются высокоэффективными организациями только до того, как они сталкиваются с врагом. Затем начинается настоящий ад. Бои хаотичны и страшны, солдат видит, что враг пытается его убить, бежать некуда (как в уличной драке), и его собственное выживание становится непредсказуемым. Страх, гнев, неуверенность овладевают сознанием, разум подчиняется эмоциям. Когда во время паники одна из сторон бежит вперед, у победителей внезапно пробуждаются самые кровожадные чувства - страх и неуверенность. Гнев накатывает на тех, кто виновен в страхе и гибели товарищей. Их поход вперед, сопровождаемый победными криками, усиливает эмоциональную ненависть. Для Коллинза серьезное насилие нуждается как в жестком социальном контроле, так и в необычных ситуациях.

Вариации частоты войны: пол и регион

Вооруженные силы были в подавляющем большинстве мужскими. Когда мы видим массовые армии Рима, Китая, Японии, доколумбовой Америки, Европы и других стран, мы должны представлять себе их как плотные фаланги мужчин, в которых нет ни одного женского лица. Высшие офицеры были пожилыми людьми, а рядовые - молодыми мужчинами. Нормы воинского поведения, маскулинность и мачизм, усилили гендерный перекос. Чувство чести, столь важное на войне, было маскулинным, "быть мужчиной". В иррегулярных партизанских отрядах на протяжении всей истории были женщины, но в регулярных вооруженных силах воевали мужчины. Среднестатистический мужчина физически сильнее и быстрее среднестатистической женщины, поэтому мужчины в среднем становились лучшими солдатами в боевых столкновениях, которые продолжались на протяжении большей части истории. Предположительно именно поэтому армии были мужскими, и, возможно, именно поэтому патриархат, закрепляющий мужское доминирование, стал нормой в человеческих обществах. Мужчины были вооружены, женщины - нет. В более ранних охотничье-собирательских и садоводческих обществах, где не было войны, существовало относительное равенство между полами. Возможно, существовали воительницы-амазонки, хотя это и не доказано, но женщины в основном преобладали среди обитательниц лагерей. В последнее время многие женщины выполняют не боевые функции: работают санитарами, водителями, клерками, поварами, операторами компьютеров. Так неужели война - это только часть мужского генетического склада?

Однако сегодня женщины в равной степени могут стрелять из пушек, управлять танками, самолетами и беспилотниками, и все больше их становится солдатами. В Первую мировую войну многие женщины служили во всех армиях в качестве некомбатантов, а некоторые погибли, выполняя свой долг. Но в 1917 году Временное правительство Керенского в России, нуждаясь в солдатах, создало пятнадцать женских боевых частей. Первый русский женский батальон смерти, состоявший из добровольцев, был отправлен на фронт и сражался с большим энтузиазмом, чем его изможденные войной товарищи - призывники-мужчины. Поскольку мужчины хотели окончания войны, они ненавидели этих женщин, которые, казалось, хотели ее продлить. Второй "батальон смерти" был расформирован в связи с изменением политики правительства Керенского, но около пятисот женщин по собственной инициативе ушли на фронт. Также был сформирован женский казачий отряд легкой кавалерии, а еще один отряд был направлен на защиту штаба Временного правительства в Зимнем дворце. Через несколько месяцев он был разгромлен преимущественно мужчинами-большевиками. Ветераны таких подразделений затем сражались на обеих сторонах в Гражданской войне в России, но не в женских частях. Россия лидировала в мире по числу погибших женщин.

В межвоенный период женщины участвовали в гражданских войнах в Финляндии, Испании и Ирландии, как, вероятно, и в более ранних гражданских войнах. Во Второй мировой войне тысячи женщин сражались в рядах Красной армии и сербского сопротивления. Славянские женщины по-прежнему лидировали в убийствах! В союзной с японцами Индийской национальной армии "Рани из Джанси" был женский полк. В других странах воевали немногие. Британские и немецкие власти во время Второй мировой войны разрешили женщинам обслуживать зенитные батареи, но не нажимать на курок, что было уделом мужчин. Во время войны во Вьетнаме более ста тысяч женщин сражались за PLF (Вьетконг) и NVA (Северовьетнамская армия), особенно в качестве партизанок и в доставке грузов по тропе Хо Ши Мина. Они несли большие потери. Начиная с 1970-х годов около десятка регулярных армий в принципе допускали женщин практически на все роли, но на практике женщины воевали редко. Поскольку современное убийство редко требует больших мышц (за исключением пехоты, переносящей груз весом до сорока пяти килограммов), то вопрос о том, когда женщины станут равноправными убийцами, является лишь вопросом времени. В американских и британских ВВС уже есть женщины-беспилотники. Мы обнаруживаем, что якобы мужские и мачистские чувства, возможно, не являются обязательными чертами милитаризма, хотя они постоянно присутствовали в армиях прошлого. Женщины будут участвовать в военных злодеяниях, как это уже происходит в некоторых гражданских войнах. Война не запрограммирована генетически в человеке или только в мужчине. Но в культурном и количественном отношении она пока явно мужская.

Человеческая природа солдат в значительной степени (хотя и не полностью) не имеет значения. Важно то, что они подчиняются приказам. Поначалу они всегда напуганы, часто предпочитают бежать, чем сражаться, но обычно сражаются, и лишь немногие дезертируют. Они не запрограммированы на это генетически; они сражаются, потому что они социализированы, обучены и дисциплинированы, и потому что они зажаты в своих военных формированиях, особенно на поле боя. Очевидно, однако, что существуют и личностные различия. Некоторые солдаты храбрее или злее других.

Преувеличение частоты и масштабов войн широко распространено. Ибн Халдун отмечал, что в его время летописцы сильно преувеличивали размеры армий, потому что сенсации продавались. В Интернете существует устойчивый миф (источник которого неясен) о том, что из якобы 3 400 лет истории человечества только 268 были полностью мирными. Это странно. Кто может знать об этом? Но даже если бы это было правдой, это означало бы, что каждые пятнадцать месяцев где-то в мире один спор переходил в войну. Подавляющее большинство человеческих групп в любой год жили бы в мире. Ученые приводят оценки количества войн в Европе за несколько столетий, которые колеблются между 1,1 и 1,4 войнами в год. Это опять-таки означает, что где-то в Европе происходило чуть больше одной войны, так что почти все ее очень многочисленные государства находились в состоянии мира. Аналогично и с оценками для исторического Китая. Хотя сложные общества, содержащие государства и социальные классы, склонны к войне, количество лет войны в них значительно превышает количество лет мира, и их конфликты с гораздо большей вероятностью разрешались дипломатическим путем, либо оставались в виде запущенных язв без войн.

Что касается войн с 1816 года, то мы можем опираться на статистические данные, которые показывают значительные различия между странами и регионами. Согласно критерию КС, предусматривающему не менее одной тысячи погибших в боях за один год, с 1816 года произошло шестьдесят шесть межгосударственных войн. Из этих единственных или основных воюющих государств 54% были европейскими. Однако это преуменьшение. Если добавить сюда семьдесят одну колониальную войну, которую вели европейцы против народов без гражданства, то их вклад возрастет до 68%. Но и это еще неполный учет колониальных войн. За сорок три года, с 1871 по 1914 год, англичане, французы и голландцы провели, вероятно, не менее сотни военных столкновений с местными силами - примерно 2,5 войны в год. Таким образом, европейцы, вероятно, совершили более 80% всех войн с 1816 года, что является удивительной диспропорцией, учитывая, что в начале и в конце этого периода на долю европейцев приходилось лишь 15% мирового населения.

Европейцы были родом с Марса. Эван Луард отбросил статистику войн в Европе еще на четыре столетия назад, до 1400 года, а Джек Леви - до 1494 года. Они показывают, что склонность европейцев к войне оставалась довольно высокой на протяжении полутысячелетия. В период с 1400 по 1559 год Луард обнаружил в среднем 1,4 войны в год, с 1559 по 1648 год - 1,25, а с 1648 по 1789 год - всего 0,29, но это были в основном крупные войны между великими державами, которые привели к большому росту жертв. За такими средними показателями скрываются большие различия между странами. В крайнем случае, Швеция и Норвегия после 1816 года вообще не вели войн, но в предыдущие века Швеция вела много войн, что указывает на различия между временными периодами и странами. В массивах данных, полученных после 1816 года, ни один континент или регион не был столь воинственным, как Европа. В Латинской Америке с 1833 года было всего около двенадцати таких межгосударственных войн.

В XIX веке войны между африканцами, вероятно, участились, а их масштабы, безусловно, возросли, поскольку африканские лидеры под влиянием западного империализма завоевывали собственные империи. Мы знаем, что некоторые из них, например, в королевстве зулусов, были кровавыми, но количество жертв неизвестно. Тем не менее после ухода колониальных держав межгосударственные войны в Африке практически не велись (хотя гражданские войны там случались). До этого времени лидером в ведении войн была Европа, за ней на некотором расстоянии следовала Азия, затем Ближний Восток, а Латинская Америка и Африка отставали. Коэффициент межгосударственных войн в Африке и Латинской Америке в постколониальный период в 3-5 раз меньше, чем в среднем по миру. Мой предварительный вывод состоит в том, что другие континенты и страны в современную эпоху в большей степени пришли с Венеры, чем с Марса, хотя и не полностью, поскольку лишь немногие известные общества были полностью свободны от войн в течение длительных периодов времени.

Во все периоды истории нам известны как воинственные, так и относительно мирные случаи. В древней ближневосточной истории мы, пожалуй, можем противопоставить воюющие шумерские города-государства, а затем шумерские династии более мирным египетским Древнему и Среднему царствам. Этому есть два вероятных объяснения. Во-первых, экономические богатства Египта были защищены от военных хищников пустынями, и поэтому государствам не приходилось вкладывать значительные средства в строительство укреплений; с другой стороны, богатства шумерских городов были открыты для нападения с прилегающих равнин и холмов, и поэтому они строили значительные укрепления. Но, во-вторых, Египет был в основном единым царством, чему способствовала экология долины Нила, в то время как Шумер, хотя и представлял собой единую культуру, был разделен на города-государства, периодически воевавшие друг с другом.

Археологи больше не верят в "мир майя". Майя доколумбовой Центральной Америки, судя по их картинам, скульптурам, и текстам (ныне расшифрованным), были крайне склонны к войне. Оружие, несколько укреплений и изображения насилия были найдены на минойском Крите, но они редки, и насилие, похоже, было скорее ритуальным, чем убийственным. Грэбер и Венгроу связывают это с тем, что они считают политическим доминированием женщин в минойском обществе.

Цивилизация долины Инда, возможно, была самой мирной из всех. За столетие раскопок были обнаружены два крупных и несколько мелких городов со сложной системой водоснабжения и канализации, стандартизированными весами и мерами, грамотностью, но не было найдено ни дворцов, ни храмов, ни армий, ни войн, ни доспехов, ни оружия (кроме предназначенного для охоты на животных), ни скелетов со следами насильственной смерти. Мы имеем изображения людей и богов, сражающихся с дикими животными, но не сражающихся с другими людьми или богами. Архитектура городов свидетельствует об относительно эгалитарном и высококооперативном обществе, которое вело активную торговлю с Месопотамией и Индией, но, по-видимому, не вело войн. При упадке и крушении цивилизации не обнаружено ни пепелищ сгоревших зданий, ни цитаделей, которые мы связываем с боевыми действиями. Более вероятной причиной краха представляется морское и речное наводнение. Не исключено, что будущие раскопки или успешная расшифровка письменности позволят обнаружить еще больше насилия, но на данный момент эта цивилизация является самым долгоживущим исключением из повсеместного распространения войны. Отчасти это можно объяснить экологией, поскольку окружающие земли были относительно бесплодны, на них проживало мало людей и не было серьезных соперничающих государств, а немногие частично укрепленные поселения находились на морском побережье, куда издалека могли приплыть пираты. Это не объясняет, почему, по-видимому, не было и гражданских войн. Существовало несколько отдельных городов, но не было никаких свидетельств конфликтов между ними.

Были и более документально подтвержденные, но более короткие периоды мира. В течение 250 лет, начиная с 1637 г., Корея была мирным "королевством-отшельником", не поддерживавшим отношений с другими странами, за исключением отправки посольств с данью в Китай и открытия одного порта для японских купцов. Еще более ста лет Корея не вела внешних войн, хотя несколько раз подвергалась нападениям. Япония также была самоизолированной и мирной в течение 250 лет с начала 1600-х годов. Швейцария не объявляла войн с 1531 г., хотя пережила короткие гражданские войны, а в некоторых наполеоновских войнах иностранцы воевали на швейцарской территории. Швеция не воевала с 1814 года. Таким образом, между регионами и периодами существовали значительные различия.

После Второй мировой войны в Европе произошел резкий разворот. С тех пор западноевропейцы, как и африканцы и латиноамериканцы, практически не участвовали межгосударственных войнах, в то время как Ближний Восток, Азия и США взяли на себя военное лидерство. Более того, если исключить Великобританию и Францию, то участие западноевропейцев в войнах в этот период практически отсутствовало. Остальные европейцы вдруг оказались с Венеры. До 1945 г. можно было думать, что война структурно запрограммирована в европейском обществе, но то же самое поколение, которое устроило самую катаклизмическую из всех войн, переключилось на мир - действительно, это отчасти объяснимо. Таким образом, "европейский характер" не является ни изначально воинственным, ни изначально мирным. Он менялся в зависимости от социальных и геополитических условий.

Аналогичные временные различия мы находим и в Китае. Здесь мы имеем исторические записи, начиная с VIII века до н.э. В период с 710 по 221 год до н.э. (дата основания единой империи Цинь) войны происходили в 75% из этих 489 лет, в среднем около 1,6 войны в год. Эти цифры сопоставимы с показателями Европы эпохи военного времени. Китайцы тоже были с Марса. После 221 г. до н.э. войны в Китае пошли на убыль, хотя и с большими различиями между регионами. Были и гражданские войны, в которых оспаривалась династическая преемственность. Но по мере упадка Китайской империи поднималась Япония, а поскольку Россия также вела экспансию на Дальнем Востоке, войны там значительно оживились. После 1945 года в Японии вновь установился мир, в то время как в некоторых других странах Восточной Азии происходили войны. Соединенные Штаты также ведут неровную политику, причем пик их военной агрессии приходится на последние десятилетия. А вот с Канадой войны не было с 1812 года.

Заключение

При таких географических и исторических контрастах причины войны не кроются в эволюции сущностного человеческого характера, как утверждает Кокер. Косвенно, конечно, человеческая природа имеет значение, поскольку она порождает вспыльчивость и агрессивную идеологическую приверженность, но они распределены по-разному. Напротив, причины войны кроются в различиях социальных ролей, классовых и государственных структур, институтов и культур, которые смещают баланс войны и мира и соотношение убийств в ту или иную сторону. Я исследую это в главе 4 и далее, используя исторические повествования о шести относительно хорошо задокументированных случаях. Я выбрал один случай, когда войны были частыми - древний Рим; два случая, когда они начались часто, но затем стали реже - древний Китай, средневековая и современная Европа; один случай, где наблюдались большие колебания - от позднего средневековья до современной Японии; один случай, где межгосударственные войны сначала были обильными, а затем стали редкими - доколониальная и постколониальная Латинская Америка; и один случай, где происходят самые последние и самые глобальные войны - Соединенные Штаты. Там, где это возможно, я рассматриваю и их колониальные войны. К этим примерам я добавляю краткое описание постколониальной Африки, в которой межгосударственные войны были редки, а гражданские - обычны. Я надеюсь, что такое разнообразие, в сочетании с глобальным охватом, защитит меня от возможных обвинений в модернизме, европоцентризме или подборе примеров под определенную теорию. Это также позволяет мне объяснить, почему в одни времена и в одних местах было гораздо больше войн, чем в других. Но сначала я исследую, как другие рассматривали причины войны.

ГЛАВА 3. Теории причин войны

ПРИЧИН ВОЙНЫ много. Это и мотивы, и силы противоборствующих сторон, и желаемые цели, и доступные средства, и характер спорных вопросов, и эскалация взаимодействия, и более широкий контекст - экологический, геополитический, исторический, - который может привести к перерастанию спора в войну. Все это должно присутствовать в объяснении войны.

Мотивов для ведения войны было много. Экономические мотивы включают захват богатств, земли и рабочей силы, свободной или несвободной, получение дани, диктат условий торговли, смешанное экономико-сексуальное овладение женщинами. Политические мотивы направлены на укрепление внутриполитической власти правителя, вознаграждение своего клана и клиентов, перекладывание внутренних конфликтов на внешних врагов. Геополитические мотивы направлены на повышение статуса в геополитической системе, оказание помощи находящимся под угрозой союзникам, соплеменникам или единоверцам за рубежом, предотвращение предполагаемой угрозы со стороны других, месть за нанесенные ранее обиды или поражения. Военные мотивы включают в себя удовольствие от навязывания террора, уверенность в победе и самооборону. Идеологические мотивы включают агрессивный национализм, навязывание другим религиозных или политических идеологий, милитаризм, воспринимаемый как желательный кодекс поведения, стремление к возмещению нанесенного ущерба, мести, чести, статуса или славы с помощью войны. Все эти мотивы ориентированы на достижение цели и предполагают определенную степень рациональности и расчета.

Количество и разнообразие мотивов поражает, причем, как правило, они возникают не по отдельности, а в комбинациях, меняющихся по мере спуска к войне . Спуск добавляет взаимодействие между правителями и их вооруженными силами. Как заметил Клаузевиц, война "не есть действие живой силы на безжизненную массу... но всегда столкновение двух живых сил", а часто и более чем двух. 1 Одни лишь мотивы не дают представления о причинах войны, поскольку для достижения большинства желаемых целей существуют альтернативные средства. Например, богатство можно получить путем мирного сотрудничества и экономического обмена, угроз или торгового эмбарго, но не войны. Почему же иногда вместо этого выбирается война? Среди исследователей войны нет единого мнения на этот счет.

Политическая власть: внутри обществ и государств

Кто именно принимает решения о войне и мире? Мы говорим о Риме против Карфагена, о китайцах против монголов или о США против Ирака. Это неизбежные упрощения, но не стоит приписывать мотивы государствам или нациям. Лица, принимающие решения, - это всегда конкретные люди, и почти всегда это небольшие котерии правителей и их советников. У людей есть мотивы и эмоции, у институтов - нет. В элитах часто встречаются противоборствующие группировки "войны и мира" - "Händler und Helden" Вернера Зомбарта, купцы и герои. Они спорят о достоинствах войны и мира, войны и торговли, наступления и обороны. Их борьба часто решает, будет ли война или мир.

В сложных обществах, где существует разделение труда, ведение войны обычно поручается профессиональной касте воинов. У воинов есть свои мотивы, которые могут быть как более, так и менее воинственными (поскольку они, как правило, знают об ужасах и ограничениях войны). Некоторые генералы могут предпочитать не войну, а атмосферу страха, чтобы, не рискуя жизнью, получить большие ресурсы. Политические правители могут, наоборот, опасаться, что их генералы могут устроить переворот или восстание, и поэтому они могут намеренно ослаблять их, снижая вероятность агрессивной войны; это постоянно происходило в императорском Китае (см. главу 6), а также было важно для недавнего Ближнего Востока (см. главу 14).

Историки часто подчеркивают влияние народных масс на принятие решений о войне и мире, но я отношусь к этому скептически. Массы редко участвуют в принятии таких решений, поскольку у них отсутствует интерес - в обоих смыслах этого слова - к внешней политике. "Народное" давление может создать влиятельные группы давления или мобилизовать толпу, но лишь в редких случаях - народные массы. Некоторое давление может возникнуть снизу, но в большинстве случаев оно организуется группами давления, преследующими особые интересы, или разжигается средствами массовой информации , которые продают военную лихорадку, или студентами, которые любят устраивать демонстрации. Есть некоторые общества с доминированием воинов, например, монголы или ранние арабы-мусульмане, а также несколько идеологических войн, в которых массовое движение оказывает давление на правителей. Однако Герман Геринг, лидер такого массового движения, в 1946 году перед казнью в камере Нюрнбергской тюрьмы в споре с американским юристом Густавом Гилбертом отверг эту возможность:

Геринг: Конечно, народ не хочет войны. Зачем бедному крестьянину рисковать своей жизнью на войне, если лучшее, что он может получить от нее, - это вернуться на свою ферму целым и невредимым? Естественно, простой народ не хочет войны - ни в России, ни в Англии, ни в Америке, ни, тем более, в Германии. Это понятно. Но, в конце концов, политику определяют руководители страны, а потащить за собой народ всегда просто, будь то демократия или фашистская диктатура, или парламент, или коммунистическая диктатура.

Гилберт: Есть одно отличие. В демократическом государстве народ имеет право голоса через своих избранных представителей, а в США только Конгресс может объявлять войны.

Геринг: О, это все хорошо, но, есть голос или нет, народ всегда можно заставить подчиняться лидерам. Это легко. Достаточно сказать, что на них напали, и обвинить пацифистов в отсутствии патриотизма и в том, что они подвергают страну опасности. Это работает одинаково в любой стране. 2

Геринг был прав, хотя его слова не очень-то способствовали его шансам на выживание! Даже в США президент и его советники могут манипулировать войной. Война - это спорт правителей. Для масс главным проклятием является война, а не то, кто в ней побеждает. Однако институционализированные властные отношения приводят к тому, что массы идут за своими правителями в бой, иногда даже с энтузиазмом. У них нет альтернативных источников знаний, кроме тех, что им сообщают правители о злодеяниях врага, и они, как правило, заранее не знают, насколько страшной окажется война, ведь войны - это нерегулярные события. Молодым людям война заранее представляется мужским приключением. Для солдат реальность наступает только в первом бою, а для гражданского населения, мужчин и женщин всех возрастов, - только в ходе длительных, дорогостоящих войн или когда война идет в их собственных полях и городах. Войны могут быть лишь поверхностно популярны, но этого достаточно, чтобы начать их, а затем они затягивают в ловушку всех. Солдаты могут попасть в ловушку военной иерархии, поля боя, собственных ценностей или чувства долга "выполнить работу". Бывший президент Герберт Гувер в своей речи в 1944 году заявил: "Старшие мужчины объявляют войну. Но сражаться и умирать должна молодежь". Война - это заговор старых правителей с целью убийства молодых. Война также обычно была мужским занятием, хотя женщины, как правило, считали войну необходимой и призывали своих мужчин воевать, позоря их, если они этого не делали. Лишь немногие женщины были пацифистками; скорее, их не просили воевать.

Редкий интерес населения к внешней политике привлек циничные взгляды на войну как на политический инструмент, используемый высшим классом. В XVI веке Томас Мор в своей "Утопии" дал этому выражение: "Простой народ идет на войну не по своей воле, а побуждаемый к ней безумием королей". 3 Марксисты выдвигают современную версию: война - это стратегия правящего класса, направленная на перекладывание внутренних классовых конфликтов на внешнего врага. Однако Леви приводит доказательства того, что такое случается редко, а Джеффри Блейни утверждает, что правительство, ослабленное внутренними противоречиями, может захотеть сплотить вокруг себя флаг, придумывая внешние угрозы, но вряд ли пойдет на объявление войны. 4 Вместо этого он обнаружил в период 1816-1939 годов, что нация, ослабленная внутренними противоречиями, с большей вероятностью подвергнется нападению со стороны других. Кроме того, правителям опасно вооружать своих подданных. Победа в войне 1914-18 гг. могла бы способствовать укреплению власти Габсбургов и династии Романовых, что и предполагалось теми, кто настаивал на войне. Но поражение привело к революции, когда рабочие и крестьяне взяли в руки оружие, о чем предупреждали раскольники при обоих дворах. В краткосрочной перспективе "военная лихорадка" действительно ослабляет классовую напряженность, а быстрая победа легитимизирует правителей, но длительные военные действия приводят к успеху (да и то не всегда). Сегодня споры между ядерными державами не могут рационально перерасти в войну, но нагнетание страха перед другой стороной полезно для сохранения своего правления. Современная террористическая угроза, как правило, преувеличена, но она приводит общество в состояние постоянной готовности к угрозе, усиливая государственную власть и урезая гражданские права, но при этом не подвергая риску большой войны.

Марксисты правы в том, что решения о войне принимает правящий класс, в результате чего гибнут другие классы. Они также правы в том, что при докапиталистических способах производства с экономическими излишками они обычно изымались у непосредственных производителей силой в виде несвободных трудовых статусов, таких как крепостное право, корветный труд, рабство, и все это под контролем военной силы. Это было необходимо для того, чтобы правители могли жить в роскоши или вообще вести войны. Но являются ли войны рациональной стратегией господствующих классов для предотвращения классового конфликта? Правители должны быть уверены в том, что быстро выиграют войну, хотя мы увидим, что излишняя уверенность в победе - нормальное явление. Возможно, правители чаще всего вступают в войну, чтобы продемонстрировать соперничающим элитам свою политическую силу. Более типичным могло быть раздувание конфликта внутри правящих классов, а не между ними.

Раньше политологи утверждали, что демократические государства не воюют, но это не так. Институционализированные демократии редко страдают от гражданских войн, поскольку имеют рутинизированные избирательные процедуры для смены режима, в то время как монархии и диктатуры периодически страдают от кризисов преемственности, а демократизирующиеся общества в этнически плюралистических странах уязвимы к гражданским войнам и этническим чисткам, как я показал в своей книге "Темная сторона демократии". Аргумент "демократического мира" был модифицирован в утверждение, что демократии не воюют против других демократий. Леви утверждает: "Отсутствие войн между демократиями как ничто другое приближается к эмпирическому закону в международных отношениях". Но это происходит оттого, что внимание сосредоточено на войнах между крупными представительными демократиями, в основном западными, в период после 1816 года. При этом игнорируются более ранние демократии, ведущие войны, такие как некоторые греческие города-государства и некоторые ранние шумерские города-государства - весьма несовершенные демократии, да, но и наши тоже. В современных колониальных войнах участвовали многие туземные народы, у которых была прямая демократия, где вся община или все мужчины принимали решение о войне или мире, и каждый имел право не воевать. Такие группы часто воевали друг с другом. Любопытен противоположный случай - Лига ирокезских народов, воплотившая в себе "Великий закон" о мире, действовавший с 1450 по 1777 год. В течение этого времени народы сохраняли политическую автономию и сами определяли свою политику. При этом отдельные государства вели войны против чужаков, убивая, мучая, а иногда и поедая их, но никогда не воевали друг против друга или коллективно, как лига. Наконец, что бы ни говорили конституции, в большинстве современных демократических государств решения о войне чаще принимаются исполнительной властью, чем парламентом или тем более народом.

Однако политология породила "триумфалистскую" демократическую школу, считающую демократии не только более мирными, но и более успешными в тех войнах, которые они ведут. Однако Александр Даунс утверждает, что Дэн Райтер и Аллан Стэм объединяют тех, кто подвергся нападению (так называемые цели), и тех, кто присоединился к войне позже (присоединившиеся), и что они исключают войны, в которых нет победителя. Если разделить цели и присоединившихся, а также исключить ничьи (поскольку они свидетельствуют об отсутствии успеха), то демократические государства, будь то инициаторы, цели или присоединившиеся , не имеют ни большей вероятности выиграть, ни большей вероятности проиграть войну. Другие политологи утверждают, что демократические государства воюют более эффективно, имея более крупную экономику, более сильные альянсы, более эффективное принятие решений, большую общественную поддержку и более высокий моральный дух солдат. Майкл Деш подверг эту точку зрения жесткой критике, не обнаружив существенной связи между военным потенциалом и типом режима. Он заключает: "Хорошая новость заключается в том, что, вопреки мнению некоторых пораженцев внутри и вне американского правительства, демократия не является помехой для государства в выборе и эффективном ведении войны. Плохая новость, однако, заключается в том, что демократия не является таким большим преимуществом, как утверждают триумфаторы. В общем, тип режима почти не имеет значения. В двадцатом веке армии авторитарной Германии, Советского Союза, Китая и Вьетнама имели более высокий моральный дух, чем их демократические противники. Если добавить к этому исламистских боевиков (см. главу 14), то идеологическая мораль компенсировала технологическое превосходство противостоящих им армий.

Экономические цели, военные средства

Важной причиной войны является стремление к материальной выгоде, а средством - военная мощь. Расчет отношений между ними занимает доминирующее положение в теории. Но почему же война выбирается для того, чтобы стать богаче? Война обходится дороже в деньгах и жизнях, она более рискованна, так как может привести к поражению или дорогостоящей ничьей, и у нее появляются враги. С другой стороны, победа может принести немедленное вознаграждение в виде дани, но это может продолжаться только до тех пор, пока вы можете обеспечить ее соблюдение. Завоевание и прямое правление могут дать более надежное владение ресурсами, особенно географически фиксированными, такими как плодородные почвы, минералы или гавани, но управление ими требует больших затрат. Рабы, обычно приобретаемые в результате войны, позволяют эксплуатировать ресурсы более интенсивно, чем свободный наемный труд. Рабство, однако, имеет свои издержки, связанные с необходимостью принудительного контроля и отсутствием гибкости труда (рабов не уволишь, когда дела идут плохо).

В набегах обычно присутствовали сексуальные мотивы. Налетчики, как правило, насиловали женщин или уводили их в жены, наложницы или рабыни. Мотивами были удовлетворение сексуального желания, доминирование или повышение уровня воспроизводства победителей, что делало их группу сильнее. Изнасилование также легко совершается вооруженными людьми. В современных войнах изнасилования по-прежнему распространены; действительно, самое большое количество известных изнасилований за одну кампанию было совершено солдатами Красной Армии в 1945 г., которые изнасиловали около 2 млн. немецких женщин. Хотя сегодня изнасилования все еще распространены, увод женщин в плен происходит гораздо реже, за исключением негосударственных армий. В ранних обществах для захвата добычи, рабов и женщин с территорий, которые налетчик не мог стабильно контролировать, часто было достаточно набега, а не полномасштабной войны.

На протяжении большей части истории победители получали военные трофеи - земли, добычу, рабов, женщин. При условии, что война была не слишком дорогостоящей и они выживали, правители и большинство солдат получали выгоду, и война могла быть рациональной для них с точки зрения целей. Это был "капитализм добычи" Вебера - рискованный, но прибыльный. Но население дома от этого могло и не выиграть. Европейская экспансия в мир была рациональной с точки зрения целей для многих младших сыновей и поселенцев, но не для большинства населения. Вероятно, только две европейские страны - Голландия и Британия - получили чистую долгосрочную прибыль от своих колоний.Восприятие прибыли было главным, однако, и чрезмерный оптимизм был нормальным явлением среди тех, кто затевал войны. Конкистадоры, солдаты, купцы, владельцы плантаций и поселенцы, непосредственно участвовавшие в колониальных авантюрах, могли получить большую прибыль, если выжили в сражениях и болезнях. Риск был велик, но и потенциальная прибыль тоже, хотя финансисты, остававшиеся дома, работали лучше. Немногие американцы извлекли материальную выгоду из последних войн. Многие, а может быть, и большинство оборонительных войн в случае успеха имеют рациональную цель, хотя редко приносят дополнительные материальные ресурсы.

Богатства можно добиваться и военными угрозами, но не войной, а данью или принуждением к условиям торговли. Различные типы империй, описанные в 3-м и 4-м томах моей книги "Источники социальной власти", предполагают разную степень военного принуждения. Неформальная империя, например, угрожает военной силой, но использует ее только короткими сериями, направленными не на завоевание территорий, а на требование дани и подношений или диктат условий производства или торговли. "Империи-трибуторы" получают дань от правителей, которые в противном случае могли бы сохранить контроль над своими владениями. В случае отказа они могут быть смещены и заменены более надежными клиентами. Существует и обратный трибутный случай, когда империя платит дань соседям, чтобы те не нападали на нее. Китаю было дешевле откупиться от варваров, чем содержать вооруженные силы для борьбы с ними. Сегодня Соединенные Штаты могут извлечь из этого урок (см. главу 14). Хотя более развитые общества могут совершать набеги на менее развитые в силу ощущаемого военного превосходства, они сами могут быть заманчивой целью для менее экономически развитых, но умелых в военном отношении налетчиков, какими были Рим и Китай для соседей-варваров: они предлагали зрелище таких богатств, что если варвары могли совершить набег и убежать, то было бы рационально попробовать это сделать. Негостеприимная местность их родины и военная мобильность давали им мотив и возможность.

Те, кто стремится к войне ради экономической выгоды, должны быть ограничены материальными средствами ведения войны - стоимостью вооруженных сил в деньгах и жизнях, а также их эффективностью по сравнению с соперниками. Военная мощь может склонить государства к агрессии, если они видят легкую добычу. Однако многие войны ведутся между державами или союзами держав, которые находятся в равных условиях, а это, как правило, приводит к более длительным и дорогостоящим войнам. Не совсем понятно, почему их правители должны рационально выбирать войну, а не другие способы увеличения вознаграждения. Противоположный случай, вызывающий недоумение, - это когда менее сильные державы бросают вызов и воюют с теми, кто намного сильнее. Почему бы им не поступить рационально и не сдаться? В некоторых случаях военная тактика может компенсировать численное превосходство. Еще со времен Сунь-цзы военные писатели подчеркивали, что в бою важна концентрация сил на самом слабом месте противника, а не общее неравенство сил. Но поскольку обе стороны пытаются добиться этого, то, как правило, побеждают более крупные батальоны, хотя бывают и исключения. Политологи также пытались найти веские причины для сопротивления слабых сильным, но только для современных войн.

Большинство войн ведется между соседями за спорные пограничные территории, которые утверждают, что это рационально как с экономической, так и со стратегической точки зрения. Но при этом они обычно добавляют моральные утверждения, внося в спор эмоции, особенно в "ревизионизм", когда одна из сторон заявляет о праве на территорию, которой она когда-то владела, но потом потеряла, как это делают сегодня Россия и Китай, или необычное противостояние претензий, основанных на тысячелетней истории владения арабскими землями в Палестине, против претензий конкурирующих еврейских поселенцев, восходящих к предполагаемому дару самого Иеговы! Там, где теряется территория, возникает ревизионизм. Экономические интересы, как правило, поддаются количественному измерению и компромиссу, как, например, при разделении разницы между соперничающими территориальными претензиями. Но смерть нельзя объективно соизмерить с прибылью, а если к этому добавить праведные эмоции, то компромисс становится затруднительным. Редко можно встретить войну, в которой не использовались бы понятия права и справедливости. Соотношение экономических сил действительно является причиной споров, а эскалация войны должна включать в себя расчеты затрат, выгод и относительной военной мощи, но для объяснения того, почему ужасы войны принимаются так часто, необходимы другие мотивы, эмоции и ситуации.

Контексты 1: Экология

Я буду рассматривать решения о войне и мире в контексте географии и истории. В геополитической теории конца XIX - начала XX века география занимала особое место, но в последнее время география уступила место политике . Археологи предполагают, что войны начались тогда, когда человеческие группы закрепили за собой природные условия, которые могли их поддерживать и которые они называли своими, как утверждал Джон Локк. Когда люди орошали плодородные речные долины, они оказывались в ловушке у матери-природы. Если они уходили, то на менее плодородные земли. Их земли стоило защищать, а менее экономически привилегированные соседи, обладающие военными ресурсами, считали, что на них стоит нападать. Вид богатых городов с плодородными полями и тучными животными привлекал скотоводов, умеющих совершать набеги. Поэтому города укрепляли свою военную оборону и, возможно, совершали ответные карательные набеги, и войны усиливались. Войны становились более вероятными из-за экологической диспропорции между плодородными речными долинами, орошаемыми или нет, и саваннами, горами и джунглями, вокруг которых экономика генерировала особые военные ресурсы. Это объяснение основано не только на экологии, но и на том, как она генерирует различные экономические и военные ресурсы для человеческих сообществ, расположенных на конкретной территории.

Более того, несоответствие между несущей способностью земли и ростом населения может угрожать выживанию, и война может быть рациональным ответом или, по крайней мере, азартной игрой на способность захватить землю, или была бы таковой, если бы голодающие люди были хорошими бойцами. Дарвинистские социологи подчеркивают, что демографическое давление является стимулом социальной эволюции, однако большинство археологов с этим не согласны. В древней Месопотамии и Месоамерике усложнение государства и увеличение числа войн коррелировали с сокращением, а не увеличением численности населения. Военные "Великие переселения" по Евразии часто приписывались демографическому давлению, однако последние ученые утверждают, что большее значение имели другие факторы, притягивающие и толкающие. В качестве притяжения выступали богатые земли и города, а в качестве толчка - военное давление со стороны других народов. Климатические изменения также имели значение. В XIII веке погода благоприятствовала монгольской экспансии: в обычно холодных и сухих степях Центральной Азии наступил самый мягкий и влажный период за тысячу лет, что привело к росту травы, боевых коней и монголов. Массовая миграция часто приводила к войне, поскольку переселенцы предпочитали завоевание. Они хотят получить землю и природные ресурсы за счет коренных жителей, которых можно эксплуатировать как рабочих или рабов, либо изгнать и в крайнем случае уничтожить. Джеймс Фирон и Дэвид Лайтин показали значение для современных гражданских войн и их партизан экологии. Гражданские войны процветали в основном на пересеченной местности, которая позволяла более слабому участнику спрятаться и выжить.

Экология во взаимодействии с социальными структурами может способствовать как войне, так и миру. В обществах доколумбовой Америки отсутствовали как колесо, так и тягловые животные (исключение составляли ламы, которые были малопригодны), поэтому сталкивались с более сложной логистикой политической и военной власти. Связь между экологией и типами военных формирований (пехота, кавалерия и т.п.), а также влияние экологии на походы и сражения привлекали внимание военных писателей на протяжении всей истории человечества. Мать-природа не ведет нас на войну, ибо война - это выбор человека, но на этот выбор влияет влияние экологии на общество.

Контексты 2: Тирания истории

Книга Карла Маркса "18-е брюмера Луи Бонапарта" (1852 г.) начинается так: "Люди сами творят свою историю, но они творят ее не по своему желанию; они творят ее не в самостоятельно выбранных обстоятельствах, а в обстоятельствах уже существующих, данных и переданных из прошлого. Предание всех умерших поколений, как кошмар, тяготит мозг живущих".

Маркс применял этот яркий образ к революциям, но он применим и к войнам. В теориях международных отношений (ММО), посвященных войне, как правило, отсутствует история. Последовательности войн игнорируются в пользу сравнения отдельных случаев, вырванных из их исторического контекста; такие теории не учитывают, как прошлое может влиять или сдерживать нынешние решения о войне или мире. Историки, безусловно, уделяют внимание причинно-следственным связям во времени, но они редко делают долгосрочные или сравнительные обобщения. Мои примеры - это не отдельные войны (за исключением Гражданской войны в США), а последовательности войн (и миров) на протяжении длительных периодов, самый длинный из которых - почти трехтысячелетний отчет о войне в Китае. Прошлые войны отягощают мозг нынешних лиц, принимающих решения, но не только в виде кошмаров. Одним из основных предикторов гражданских войн являются предыдущие гражданские войны в конкретной местности. То же самое справедливо и для межгосударственных войн. Социологи называют это "зависимостью от пути": нынешний путь зависит от прошлых путей или, по крайней мере, существенно ограничен ими. Хотя мы не можем возвести зависимость от пути в закон, она является тенденцией в тех контекстах, где прошлое было относительно успешным. Прошлые победы приводят к росту амбиций, самоуверенности и, в конечном счете, высокомерию. Милитаризм "встраивается" в культуру и институты, в результате чего война воспринимается как нормальное и даже благородное дело, что повышает ее вероятность.

Контексты 3: геополитика, реализм

Начиная с Фукидида, Макиавелли и заканчивая современными политологами, геополитика рассматривается как бесконечное стремление соперничающих государств к власти, неизбежно приводящее к войнам между ними. Доминирующей теорией был "реализм". Государства являются единственными акторами в "анархическом" международном пространстве; над ними нет арбитра, обладающего международным правом, в отличие от верховенства права, которое обычно существует внутри государств. Таким образом, государства не могут быть уверены в намерениях других государств, но они исходят из того, что чем больше их собственная мощь, тем меньше вероятность нападения на них. Поэтому все они наращивают свою мощь. Это, однако, приводит к "дилеммам безопасности". Чтобы обеспечить безопасность государства, его лидеры должны готовиться к возможной войне, наращивая военную мощь, возможно, только для обороны, но это настораживает соперников, заставляя их также наращивать свою военную готовность. Заразительное чувство незащищенности делает войну более вероятной. Для начала процесса эскалации может потребоваться всего лишь одно агрессивное сообщество или государство. Иногда никто из тех, кто оказался втянутым в эскалацию, изначально не желал войны. Реализм может быть "наступательным" или "оборонительным". Джон Миршаймер, сторонник наступательного подхода, утверждает, что государства будут постоянно стремиться к все большей и большей власти, в то время как Кеннет Уолтц, сторонник оборонительного подхода, говорит, что баланс сил делает государства довольными, когда они приобретают достаточно власти, чтобы выжить и чувствовать себя в безопасности.

Отсутствие безопасности также означает, что все действующие лица утверждают, что ведут борьбу в целях самообороны, что, как правило, считается законным. Многие правители, которых мы могли бы считать агрессорами, парадоксальным образом утверждают, что именно они находятся под угрозой, нанося удары в страхе перед другими хищными государствами. Германские правители в 1914 г. заявили, что Великобритания "душит" их по всему миру и что российская военная модернизация вскоре будет угрожать им на суше. Японские правители во Второй мировой войне использовали ту же метафору, а главным душителем считали США. Эти опасения были небезосновательны, хотя именно ответные действия Германии и Японии привели к войне. Поскольку реалисты объясняют готовность к войне необходимой самозащитой от неопределенности геополитики, они склонны снимать с правителей вину за провоцирование актов агрессии. Однако правители всегда могут прибегнуть к дипломатии вместо войны. Люди стремятся к коллективной и распределительной власти, к сотрудничеству, а не к конфликту, чтобы достичь желаемого. Причем для достижения своих целей они могут использовать любой из четырех источников власти, а не только военную силу.

Действительно, большинство геополитических отношений менее управляемы, чем отношения внутри государств, за исключением гражданских войн, дворцовых переворотов и репрессивных правителей, убивающих большое количество своего народа. Но к "анархии" следует относиться как к переменной, присутствующей в той или иной степени. Вендт выделяет три степени анархии в европейской истории. Самую воинственную он называет гоббсовской анархией, когда государства практически не разделяют никаких норм и воспринимают другие государства как врагов. Он относит ее к Европе до 1648 года. Средний уровень он называет локковской анархией, когда европейские государства воспринимают других как соперников, но принимают нормы, подобные понятию "живи и дай жить", признавая право друг друга на существование. По его мнению, это характерно для Вестфальской системы Европы, сложившейся после 1648 года. Самый низкий уровень анархии он называет кантовским, когда государства сотрудничают друг с другом под влиянием концепции "помощи другим", основанной на "коллективной идентичности" и общих нормах поведения: война вытесняется в пользу сотрудничества, как в Западной Европе после 1945 года. Первые два периода мне кажутся проблематичными (см. главу 8), но реальная геополитика действительно содержит различные степени анархии. В этом томе мы противопоставляем крайне анархичную среду Японии XVI века (глава 7) мягкому случаю постколониальной Латинской Америки (глава 9).

Реалисты отмечают альтернативу анархии. Одно государство-гегемон может "стучать головой", добиваясь геополитического порядка и мира, поскольку обладает подавляющей военной и, как правило, экономической мощью в своем регионе, а также лидерством, считающимся легитимным у других государств. В нем сочетается то, что Макс Вебер называл доминированием и авторитетом. Образцовыми примерами являются Великобритания в XIX веке и США с 1945 года. Однако гегемоны встречаются нечасто. Если государство кажется потенциально гегемонистским, другие могут создавать против него "балансирующие" союзы. Однако ни Британия, ни США, ни Римская республика, ни китайская династия Цинь не могли противостоять гегемонии, поэтому существуют особые предпосылки для создания балансирующих союзов. Правители должны быть уверены, что их союз сможет победить потенциального гегемона и что их союзники выполнят свои обязательства, поскольку если одни пойдут на сделку с гегемоном, то другие окажутся в большей опасности. Анархия означает, что союзникам нельзя полностью доверять. Действительно, балансирующая коалиция также требует нормативной солидарности между союзниками, но нормы в реалистической теории отсутствуют. Союзники также должны опасаться доминирующей державы, если они хотят объединиться против нее. С 1945 года в Западной Европе, где Соединенные Штаты считаются защитой этих стран от более страшных хищников, дело обстоит иначе. Понятие анархии полезно, но вариативно.

Я более скептически отношусь к другому основному тезису реалистов: что государства - это своекорыстные, унитарные акторы, рационально использующие тщательно просчитанные средства для достижения своих целей и стремящиеся максимизировать свои перспективы выживания и роста. Таким образом, мы должны обнаружить, что правители выбирают войну, а не более мирные формы власти, когда это позволяет лучше достичь желаемых целей. Однако между двумя тезисами реализма - анархией и расчетом - существует неявное противоречие. Анархия порождает тревогу и страх перед другими, который возрастает по мере приближения возможности войны, но это эмоциональные состояния, способствующие скорее безрассудному, гневному или паническому поведению, чем спокойному расчету. Решения о войне или мире обычно принимаются в условиях нарастающей напряженности как внутри страны, так и за рубежом. Таким образом, не все реалисты делают акцент на расчетливой эффективности. Уолтц утверждал, что государства часто действуют нестратегически, безрассудно, но он не отказывается полностью от рациональности; он говорит, что когда государства действуют безрассудно, система наказывает их, тогда как государства, которые действуют рационально, вознаграждаются системой. В данном случае рациональность средств зависит не от отдельного государственного актора, а от скрытой руки системы.

Миршаймер выражает более распространенную реалистическую точку зрения: «Великие державы - рациональные акторы. Они осознают свое внешнее окружение и стратегически мыслят о том, как в нем выжить. В частности, они учитывают предпочтения других государств и то, как их собственное поведение может повлиять на поведение этих государств, и как поведение этих государств может повлиять на их собственную стратегию выживания. Более того, государства обращают внимание как на долгосрочные, так и на непосредственные последствия своих действий». Считается, что государства действуют "с относительной эффективностью". Брюс Буэно де Мескита превращает это в "теорию ожидаемой полезности" войны: государства вступают в войну, когда ожидаемые выгоды превышают ожидаемые издержки. Расчеты позволяют довольно точно предсказать, когда война принесет выгоду. Некоторые историки с этим согласны; Майкл Говард говорит: "Люди воевали в течение последних двухсот лет не потому, что они агрессивные или корыстные животные, а потому, что они разумные. . . . Войны начинаются с осознанных и обоснованных решений, основанных на расчете обеих сторон, что они могут добиться большего, вступив в войну, чем оставаясь в мире".

Феарон критикует теоретиков реализма, говоря: "Война - это дорого и рискованно, поэтому у рациональных государств должны быть стимулы к поиску путей урегулирования путем переговоров, которые все предпочтут войне". Я согласен. Какими бы ни были анархические угрозы, необходимо нечто большее, чтобы подтолкнуть государства к рискованной и дорогостоящей войне. Поэтому он добавляет три фактора, которые, по его мнению, могут спасти реалистическую модель: государства могут просчитаться из-за несовершенной или асимметричной информации, когда одно государство обладает частной информацией и имеет стимулы для ее искажения; проблемы обязательств, когда взаимоприемлемые сделки недостижимы, поскольку по крайней мере одно государство будет иметь стимул отказаться от сделки; и некоторые вопросы являются неделимыми, что препятствует достижению компромисса. Однако акторы у Феарона остаются "подлинно рациональными, унитарными государствами", и он исключает роль эмоций, идеологии или борьбы за власть внутри государств, которые, как мы увидим, постоянно присутствуют в процессе принятия решений. На самом деле в человеческих действиях не доминирует инструментальная рациональность, прагматический расчет и понятные ошибки. Маргарет Макмиллан отмечает, что даже если борьба кажется материальной, защитники всегда пытаются защитить то, что им дорого, так что эмоции всегда задействованы. Некоторые реалисты признают наличие фракционной борьбы за власть внутри государства. Но они говорят, что они редко подрывают рациональное стратегическое мышление и поэтому могут рассматриваться как "шум". Миршаймер говорит: "Факторы на уровне отдельных государств обычно не оказывают большого влияния на формирование внешней политики, а если и оказывают, то в соответствии с логикой баланса сил. Внутриполитические расчеты вряд ли могут подорвать здравое стратегическое мышление". В это трудно поверить, и мы увидим, что это не так.

Некоторые политологи все же вводят в геополитику неинструментальные элементы. Ричард Нед Лебоу, анализируя двадцать шесть войн ХХ века, утверждает, что войны возникают в периоды смещающих политических кризисов. Он выделяет три типа: кризисы, возникающие в результате попыток правителя мобилизовать внутреннюю и внешнюю поддержку для войны; побочные кризисы, возникающие в результате непреднамеренных вторичных столкновений с третьими сторонами в случае попытки уступки; и кризисы "сдерживания", наиболее распространенный тип, когда правитель пытается заставить противника отступить от своих обязательств. Ошибочное представление, особенно о решимости противника, является одной из основных причин войны, когда имеет место бринкманшип: "По мере того как снижается способность к обучению и управлению, политика становится похожей на камень, катящийся вниз по склону; его нельзя ни перевернуть, ни изменить его путь". А кризисы не способствуют спокойному рациональному расчету. Если бы только политические лидеры тщательно оценивали все "за" и "против" войны! Реализм, как и его конкурент - либерализм, в действительности является нормативной теорией, которая говорит правителям: "Вот как вы должны себя вести, если вы рациональны". Но, увы, зачастую это не так.

Большинство политологов уделяют основное внимание войнам между ведущими европейскими державами с 1816 года, где можно найти статистические данные. Это приводит к предвзятости, некоторые из которых я уже отмечал. Вот еще два. Эти великие державы практически заполнили пространство своего географического ядра, так что это действительно была многогосударственная система. Сегодня она превратилась в мировую многогосударственную систему, которая не имеет практически никаких возможностей для расширения, кроме внегосударственного. В этих заполняющих пространство многогосударственных системах государства иногда выигрывают войны, иногда проигрывают, иногда воюют безрезультатно. Но они не погибают. Это настольная дипломатическая игра, в которой все игроки остаются на доске. И Вальц, и Вендт утверждают, что гибель государств - явление редкое. Возможно, это верно в отношении крупных современных государств, но неверно в отношении большей части остальной истории. Большинство войн, о которых идет речь в этой книге, приводили к исчезновению огромного числа государств. Успешные государства становились крупнее за счет имперского поглощения "исчезнувших королевств" истории. Число исчезнувших обществ значительно превышает число уцелевших на всех континентах. Это ставит перед оборонительным реализмом сложную задачу: Могут ли государства действовать "с относительной эффективностью", чтобы обеспечить свое выживание, когда подавляющее большинство не выживает?

Теоретики ИК утверждают, что некоторые геополитические конфигурации порождают больше войн, чем другие, но не могут прийти к единому мнению, какие именно. Значимые корреляции (на статистических данных после 1816 г.) между геополитическими конфигурациями и войнами встречаются редко. Многогосударственные системы иногда порождают много межгосударственных войн, как это было исторически в Европе, но не в постколониальной Латинской Америке или Африке. Нет единого мнения о том, какие образования - биполярные (две великие державы) или многополярные (множество держав) - доминируют в геополитической системе, а также о том, равное или неравное распределение сил между государствами вызывает больше войн. Брюс Буэно де Мескита и Дэвид Лалман исследовали различные распределения сил, количество и внутреннюю сплоченность союзов и не обнаружили значимых корреляций с войнами. Да и те, кто принимает решения, действуют так, как будто их ограничивают такие переменные. Некоторые авторы утверждают, что международная торговля приносит мир, но другие оспаривают это. Баланс сил между многими государствами иногда ассоциируется с миром, но не среди городов-государств классической Греции или враждующих государств Древнего Китая. Равновесие хрупко. Как замечательно сказал Кант: «Прочный всеобщий мир на основе так называемого баланса сил в Европе - это просто химера. Он подобен дому, описанному Свифтом, который был построен архитектором в таком совершенном соответствии со всеми законами равновесия, что, когда воробей на него налетел, он тотчас же упал».

Теория перехода власти гласит, что преобладание в силе одного доминирующего государства снижает вероятность войны, что является слабой формой гегемонии, но если недовольный претендент достигает паритета в силе с доминирующим государством, то вероятность войны возрастает. Восходящие державы иногда все же развязывают войну, но многие этого не делают. В ХХ веке это сделала Германия, но одновременное усиление Соединенных Штатов за счет Британии прошло мирно. Здесь была важна нормативная солидарность Великобритании и США, но реализм пренебрегает нормами. Что касается Соединенных Штатов, то их растущая мощь привела к тому, что до 1941 года, когда страна уже поднялась и фактически подверглась нападению, они принимали лишь незначительное участие в межгосударственных войнах. Только после 1945 года, когда США уже стали гегемоном над большей частью мира, американская внешняя политика стала воплощать в себе значительный милитаризм. Можно было бы ожидать, что другие рациональные восходящие державы подождут, пока они достигнут превосходства, прежде чем переходить к военной агрессии, но ни Германия, ни Япония не стали этого делать. А если добавить другие периоды и регионы, то мы видим, что войны происходят в гораздо более разнообразных обстоятельствах, чем это предполагает реализм. Что-то не так с теорией, если она не приводит к эмпирически подтвержденным выводам.

Стивен Ван Эвера анализирует тридцать современных войн. Он говорит, что реалисты ошибочно приписывают войны "грубым структурам" геополитики, вроде тех, о которых только что говорилось. В его войнах они почти ничего не объясняют. Однако он утверждает, что более "тонкие структуры власти" действительно помогают объяснить войну. Он выделяет четыре: преимущества первого хода, отдающие предпочтение нападению перед обороной; "окна возможностей", когда нанесение удара сейчас дает государству временное преимущество; относительная легкость завоевания; кумулятивные ресурсы, когда агрессия дает дополнительные ресурсы, позволяющие государству продолжать агрессию. Реализм должен сосредоточиться на них, заключает он. Однако на самом деле он показывает не то, что эти четыре фактора приводят к войне, а то, что вера в них правителей приводит к войне. Если правители считают, что существует преимущество первого хода, или окно возможностей, или легкое завоевание, или совокупные ресурсы, то война более вероятна. Это полезный вывод, но такие убеждения чаще всего оказываются ложными, соглашается Ван Эвера.

И наконец, вступление в бой - арена эмоций и хаоса. Здесь генералы стараются сохранить рациональность, реализовать первоначальный план, но при этом гибко адаптироваться к изменяющимся событиям. Однако посмотрите на двух знаменитых генералов, которые сомневались в своей рациональной способности достичь этого. Вот Уильям Текумсех Шерман о причинах: "Войны обычно возникают не по справедливым причинам, а по предлогам. Вероятно, никогда не существовало справедливой причины, по которой люди должны были бы убивать друг друга оптом, но есть такие вещи, как честолюбие, эгоизм, глупость, безумие, как в сообществах, так и в отдельных людях, которые становятся слепыми и кровожадными, не успокаиваемыми иначе, как хаосом, и обычно убийством кого-то другого, кроме себя".

А вот Клаузевиц о сражении: "Так называемые математические факторы никогда не находят прочной основы в военных расчетах. С самого начала существует переплетение возможностей, вероятностей, удач и неудач, которое прокладывает себе путь по всей длине и ширине гобелена. Во всем многообразии человеческой деятельности война более всего напоминает игру в карты. . . . Война - это царство неопределенности: три четверти факторов, на которых основываются действия на войне, окутаны туманом большей или меньшей неопределенности."

Об этом говорил и Ибн Халдун:

Победа и превосходство в войне - результат удачи и случая. . . . Существуют внешние факторы, такие как количество воинов, совершенство и качество оружия, количество храбрецов, умелое построение строя, правильная тактика и т.д. Есть и скрытые факторы. Они могут быть результатом человеческой хитрости... ...занимать высокие места... ...прятаться в зарослях, впадинах [или] скалистой местности и тому подобное... ...внезапно появляться, когда противник находится в неустойчивом положении. . . . Эти скрытые факторы могут быть и небесными, которые человек не в силах произвести сам. Они воздействуют на людей психологически и тем самым порождают в них страх. . . . Арабская пословица гласит: "Многие хитрости стоят больше, чем племя". Таким образом, очевидно, что превосходство в войне, как правило, является следствием скрытых, а не внешних причин. Появление возможностей в результате скрытых причин и есть то, что понимается под удачей.

Если они правы, то могут ли люди рационально выбирать войну для достижения своих целей? В войне, как и в метафоре Клаузевица об азартных играх, большинство игроков проигрывают.

Либерализм, конструктивизм, эмоции

Конкурирующая английская или либеральная школа в теории ИР рассматривает геополитику как двойственную, включающую как анархические тенденции, так и благотворные международные институты и культуру. Кант утверждал, что "вечный мир" может быть достигнут при трех условиях: представительном правлении, универсальной норме гостеприимства по отношению к чужестранцам и торговцам и международной федерации свободных государств. Он утешался тем, что в его время представительное правление, международная торговля и международное право распространялись, но признавал, что впереди еще долгий путь. Хедли Булл также находил надежду в представительной демократии, экономической взаимозависимости глобального капитализма и международном "обществе государств", центром которого является ООН, разделяющих общие нормы и интересы. Аналогичные институты сдерживали анархию в прошлом, например, средневековая церковь в Европе или конфуцианское образование в Китае. Либералы считают, что общие нормы возникают потому, что государства боятся неограниченного насилия и ищут правила применения силы, неприкосновенности соглашений и прав собственности. Государства действительно преследуют свои собственные интересы, но не любой ценой, а стремление к миру основывается на его значительных достоинствах. Либералы подчеркивают важность "международных порядков" - коллективных соглашений между государствами, заключенных для сохранения мира , таких как Вестфальский мир 1648 г., Венский конгресс 1815 г. и современная Организация Объединенных Наций (см. главы 8 и 15). Некоторые либералы идут сегодня дальше и видят "мировое общество", состоящее из государств, негосударственных коллективных субъектов и отдельных людей, признающих свою взаимную зависимость и разделяющих нормы и ценности - мирный поворот в теории глобализации. Однако не ясно, что глобальный капитализм или представительная демократия обязательно ведут к миру, или, более того, что количество войн в мире даже уменьшается.

Третья школа теории ИК - конструктивизм - отвергает реалистический материализм и делает акцент на социальной идентичности, рассматривая интересы не как объективно обусловленные материальными силами, а как результат идей и культуры, конструируемых в процессе социального взаимодействия. Таким образом, конструктивисты не предполагают рациональности. Питер Катценштейн подчеркивает "культурно-институциональный контекст политики, с одной стороны, и конструируемую идентичность государств, правительств и других политических акторов - с другой". Институты воплощают нормы, идентичности и культуры. Нормы придают акторам их идентичность. Культура относится как к оценочным, так и к когнитивным стандартам, определяющим действия акторов и их взаимоотношения. Я в целом согласен с этим, хотя и называю это социологией, отмечая при этом, что конструктивизм слишком преувеличивает создание культуры. Социальные институты изначально создавались и затем адаптировались акторами в течение длительного времени, некоторые из них стали глубокими структурами, ограничивающими акторов в более поздние моменты времени - например, государство, католическая церковь или капитализм. Все они состоят из акторов, но акторов, ограниченных институтами, которые существуют гораздо дольше, чем они сами. Социология также содержит "культурный" подход к войне, который ближе к конструктивизму, и также игнорирует сдерживающие властные институты, в том числе и те, которые имеют отношение к решениям о войне и мире.

Конструктивизм допускает и эмоции, которыми пренебрегают реалисты и некоторые либералы. Лебоу на основе данных о девяносто четырех войнах между крупными державами в период с 1648 по 2008 год обнаруживает 107 доминирующих мотивов среди инициаторов войн. Забота о "положении" (статусе) или чести в основном мотивировала шестьдесят две войны, а еще одиннадцать были мотивированы в основном мстительным территориальным ревизионизмом. Неуверенность и страх, подчеркиваемые реалистами, и материальная жадность, подчеркиваемая и марксистами, и реалистами, и либералами, составляют, соответственно, лишь девятнадцать и восемь случаев. Таким образом, чувства чести, статуса и мести породили более 70% наступательных войн, а желание материальной выгоды - лишь 9%. Его державы - все европейские, за исключением США и Японии с 1890-х годов и Китая с 1949 года. Он также не рассматривает наиболее распространенную войну на протяжении многих предыдущих веков: заглатывание мелюзги акулами. Применимы ли его выводы к другим условиям?

Излишний оптимизм

Особое недоумение вызывают войны: когда слабые воюют с сильными державами вместо того, чтобы вести переговоры или покориться, а также когда государства или союзы примерно равных держав воюют друг с другом, поскольку их война, скорее всего, будет длительной и дорогостоящей. Можно было бы ожидать, что такие правители рационально проявят большую осторожность. Выиграть может максимум одна сторона, а зачастую обе стороны теряют больше, чем выигрывают. Первой мировой войны наверняка бы не было, если бы государственные деятели тщательно просчитали шансы. Ван Эвера утверждает, что ложный оптимизм обеих сторон предшествовал каждой крупной войне с 1740 г. Он и Блейни отмечают, что правители постоянно преувеличивают свои шансы на победу, что приводит к большему числу войн, чем это оправдано реализмом. Конечно, достаточно одного правителя, чтобы опрометчиво начать войну. Возможно, именно так поступил Владимир Путин, вторгнувшись на Украину. Ван Эвера в основном связывает самоуверенность с шовинистическими мифами, заложенными в современном национализме. В нем подчеркиваются достоинства и обязательства нации, игнорируются другие нации, преуменьшаются их сила и достоинства. Но правители были самоуверенны задолго до появления национализма, находясь в ловушке чувств, которые они питают к своей собственной общине, противопоставляя их негативным и неточным представлениям об иностранцах - это и есть негативный аспект дюркгеймовского акцента на нормативной солидарности обществ. Блейни предлагает "догоняющую" реалистическую теорию: "Война может возникнуть только тогда, когда две нации решают, что они могут получить больше выгоды от борьбы, чем от переговоров". Но "войны обычно начинаются, когда воюющие нации расходятся во мнениях относительно их относительной силы", а "войны обычно заканчиваются, когда воюющие нации договариваются об их относительной силе". Правители, возможно, в конечном счете будут рассчитывать точно, но не раньше, чем обожгутся на войне и массовых смертях". Он добавляет, что первоначальный излишний оптимизм объясняется "настроениями, которые не могут быть основаны на фактах... с помощью которых нации уклоняются от реальности" - вряд ли это реализм. Куинси Райт писал: "Международный конфликт в действительности происходит не между государствами, а между искаженными образами государств. Вполне вероятно, что такие искажения, стереотипы и карикатуры являются основными факторами в ситуациях международных конфликтов. . . . Искаженные образы зависят не от дезинформации о непосредственной ситуации, а от предвзятых представлений и взглядов, уходящих корнями в далекую историю, национальную культуру или в сознание важных лиц, принимающих решения"

Очевидно, что человек - это не просто вычислительная машина, иногда склонная к ошибкам. Мы - эмоциональные и идеологические существа, что хорошо видно на примере нашей личной жизни. Порой бывает непонятно, что любой расчет шансов делается в стремительном порыве войны, который Коллинз называет "туннелем насилия", когда восприятие сужается по мере того, как сбиваются шоры, а прилив адреналина подавляет осторожность - как это происходит с солдатами в бою.

Идеологическая власть

Иногда утверждается, что человеческие группы различают убийства внутри своего сообщества и убийства чужаков. Осознавая, что в первом случае возникают моральные дилеммы, они применяют "внутреннюю этику", позволяющую проводить тонкие различия между убийством, непредумышленным убийством, самообороной и законным возмездием. Такие различия не применяются к внешним врагам, к которым применяется более слабая "внешняя" этическая идеология. Однако этот аргумент подрывается частотой гражданских войн, в ходе которых происходят еще более жестокие преступления, причем войны часто возникали в тех случаях, когда воюющие стороны рассматривали друг друга как представителей одной культуры. Шумерские города-государства воевали друг с другом, но при этом считали, что все они принадлежат к одной этнической группе - "черноголовым". Греческие города-государства воевали друг с другом, но при этом разделяли эллинистическую культуру. В Европе христиане воевали с христианами, а правители часто состояли в родственных связях. Люди могут вести войну независимо от того, считают ли они врага чужим или нет.

Но некоторые войны представляются особенно идеологическими. Джон Оуэн выделил четыре современные волны идеологических войн: религиозные войны в Европе XVI-XVII веков; революционные и наполеоновские войны во Франции; войны XX века между фашизмом, коммунизмом и либерализмом; исламские войны с 1979 года. Эти волны породили интенсивную идеологическую поляризацию, распространяющуюся через то, что он называет транснациональными идеологическими сетями (ТИН). Я рассматриваю эти волны в главах 8 и 14, соглашаясь с первыми тремя, но скептически относясь к четвертой. Но я добавлю, что империи узаконивали завоевания, претендуя на звание "высшей" цивилизации на основе идеологии расизма или религии, выступающей за уничтожение или насильственную цивилизацию якобы диких или вырождающихся народов.

Джереми Блэк объединяет идеологии и эмоции в концепцию "воинственности" - того, насколько благосклонно правители относятся к войне как таковой и насколько они очарованы военной символикой. Он рассматривает некоторые сообщества как "общества войны", в которых интенсивный милитаризм обеспечивает "невозможность всестороннего расчета отношений между целями и средствами" - невозможность рационального использования средств. Я добавляю, что милитаристы более терпимы к риску войны. Блэк говорит, что воинственность трудно измерить, и не объясняет, когда она усиливается. По его мнению, у правителей обычно есть четкие представления о том, чего они хотят, но на них накладываются воинственность и другие идеологические предрассудки, так что представления об альтернативах, необходимые для рационального расчета средств, отсутствуют.

В своей работе я выделяю три типа идеологической власти: трансцендентную, имманентную и институционализированную. Некоторые войны - между религиозными сектами, между социализмом, фашизмом и либеральным капитализмом - представляют собой столкновение трансцендентных идеологий, стремящихся переделать мир и навязать свои убеждения другим. В таких идеологических войнах враг представляется злом, что увеличивает количество жертв и зверств. Во-вторых, имманентная идеология укрепляет солидарность и моральный дух коллектива, в том числе и армии. Достаточно высокий моральный дух присутствует в большинстве эффективных армий, но в главе 13 я показываю, что некоторые коммунистические войска обладали избытком этих двух первых типов милитаризма, что делало их более грозными бойцами, способными компенсировать технологическую неполноценность более самоотверженным моральным духом. Но большинство войн не столь идеологичны, а трансцендентные и имманентные идеологии долго не живут. Они оседают в третий тип идеологии - институционализированную идеологию. В случае с милитаризмом социальные субъекты интернализируют наследие прошлого опыта побед, что завещает последующим поколениям запекшиеся милитаристские институты и культуры. Исторические практики проникают в сознание и институты современности. Вес истории консервативен: люди продолжают делать то, что, как им казалось, сработало в прошлом - зависимость от пути. И наоборот, если война неоднократно оказывалась неудачной, воинственность должна ослабевать. Между этими двумя периодами возможен культурный лаг, когда воинственность сохраняется, но не исчезает, как это произошло недавно в США.

Все три типа идеологии ограничивают представления о собственной выгоде. Приверженность воинственным ценностям, таким как честь и физическое мужество, может преодолеть обычное человеческое отвращение к убийству других и обычный страх быть убитым самому. Милитаризм соблазняет ритуалами, ценностями и нормами - героическими сагами, божественным благословением знамен, красочными парадами, духовыми оркестрами, гимнами, медалями, культурой, которая восхваляет героизм, придает сражениям моральную ценность, обещает славу и даже загробную жизнь убитым, наделяет своих героев почетом и статусом. Все это будоражит наши сердца, предрасполагая к войне.

Чувство чести очень важно. Марк Куни рассказывает о нем в американских городских бандах. Лидеры банд жестоко реагируют на любое "неуважение". Если они не реагируют, то теряют уважение и мужскую честь в глазах своей собственной банды. Куни подчеркивает, что малейшее поведение, воспринимаемое как неуважительное, может стать толчком к насилию, вплоть до убийства. Ответственность, возлагаемая на лидеров, загоняет их в ловушку насилия. Они боятся потери статуса в собственной банде больше, чем в банде противника. Он отмечает, что кодексы чести были особенно сильны среди аристократии прошлого. В их идеологии воин ценился больше, чем миротворец, но теперь честь перекочевала в банды низшего класса.

Однако во все времена его модель подходила и государственным деятелям - слово, обозначающее претензию лидеров на олицетворение государства. Они отождествляют свой карьерный успех, личную честь и статус с государственным. Они в той или иной степени стремятся к личной славе и величию своего государства. Такие человеческие эмоции, как честолюбие, праведный гнев, месть, унижение и отчаяние, распространяются на государство. Лебоу отмечает, что сильные государства чаще чувствуют себя ущемленными, даже униженными, чем слабые: "Гнев - это роскошь, которую могут испытывать только те, кто в состоянии отомстить". Слабые государства привыкли к тому, что их обходят стороной, и научились с этим жить. Пожалуй, главной причиной вторжения администрации Буша в Ирак в 2003 году стала ярость по поводу десятилетнего неповиновения и неуважения Саддама Хусейна к Соединенным Штатам. Это воспринимается и как личное, и как геополитическое оскорбление. Государственные деятели и государственные женщины считают, что теряют лицо лично, если не отвечают жестко на оскорбления и угрозы, и считают, что их государство потеряет лицо в системе государств. Если оба правителя в споре наделены колючей честью, то ни один из них не захочет отступать, и найти компромиссные решения в спорах будет сложно, что мы и наблюдали на примере Первой мировой войны.

Заключение

Мы видим различные мотивы, споры и контексты, а также различные теории принятия решений о войне и мире. Легко скептически относиться к таким универсальным теориям, как реализм. Но можем ли мы пойти дальше в определении относительных весов многих компонентов решений о войне и мире? На макроуровне это, пожалуй, борьба довольно материалистического дуэта экономической и военной мощи против потенциально менее рационального дуэта идеологической, эмоциональной и политической мощи. Но этот вопрос осложняется тем, что войны возникают в результате взаимодействия различных группировок и сообществ, которые неравномерно и непредсказуемо движутся в сторону войны или мира. Войны никогда не начинаются случайно, говорит Эван Луард, но они часто являются результатом непредвиденных последствий взаимодействий. Несколько причинно-следственных цепочек могут взаимодействовать случайно, и их соединение может никем не планироваться. Все это заставило Раймона Арона заявить, что общая теория войны невозможна. Но я попробую ее создать.

ГЛАВА 4. Римская республика

РИМ был империей задолго до того, как ею стали править императоры, и почти всегда находилась в состоянии войны. Между 415 и 265 гг. до н.э. мир, по-видимому, длился всего тринадцать лет, а между 327 и 116 гг. до н.э. - всего четырнадцать. Первый император Август в 14 г. н.э. заявил, что двери храма Януса, закрытые в мирное время, до его правления закрывались только дважды с момента основания Рима. За его сорокапятилетнее правление, по его словам, они закрывались три раза, что говорит о том, что он был человеком мира. Такие цифры могут ввести в заблуждение. Рим стал очень большой империей, и не все его регионы одновременно находились в состоянии войны. В каком-то одном регионе войны происходили эпизодически, но обычно где-то шла война. Тем не менее, это впечатляющая история милитаризма, с которой могут сравниться немногие государства в истории. Предлагаются три основных объяснения: война была самообороной; она была следствием геополитической системы, в которой Рим был не более агрессивен, чем другие; и Рим был агрессором в силу своей милитаристской социальной структуры и культуры. Третье объяснение представляется наиболее приемлемым, поскольку милитаризм прочно вошел в римскую культуру и структуру, ограничивая повседневные действия так, что действующие лица об этом практически не подозревали.

Три объяснения римского милитаризма: (1) Самооборона

Чувство незащищенности, безусловно, присутствует в более поздних римских рассказах о первых годах существования города. В них подразумевается, что Рим должен был сражаться в целях самообороны или быть завоеванным другими латинскими народами или племенами, спустившимися с холмов и с севера. В 390 г. до н.э. Рим был разграблен галльскими племенами из долины реки По, и более поздние авторы утверждали, что этос оставался "убей или будь убит". Возможно, это было верно на ранних этапах, а затем иногда и позже, когда большие группы варваров совершали набеги, но римские авторы обобщили этот аргумент на века. Почти все его войны считались оборонительными и "справедливыми". Не все с этим соглашались. Саллюстий цитирует письмо, которое, по его словам, было отправлено Митридатом VI, царем Понта, описывающее римлян: "С самого начала своего существования они не владели ничем, кроме того, что украли: своим домом, своими женами, своими землями, своей империей. Некогда бродяги без родины, без родителей, созданные для того, чтобы быть бичом всего мира, никакие законы, ни человеческие, ни божественные, не мешают им захватывать и уничтожать союзников и друзей, близких и далеких, слабых и сильных, и считать всякое правительство не служащим им"

Тацит приводит длинную речь, предположительно произнесенную каледонским вождем Калгаком, в которой он так описывает римлян: "Они разграбили весь мир, обнажив землю в своем голоде. . . . Ими движет жадность, если их враг богат, и честолюбие, если беден. . . Они опустошают, режут, захватывают под ложными предлогами, и все это они называют строительством империи. А когда после них остается лишь пустыня, они называют это миром".

Саллюст и Тацит критиковали римский милитаризм, но предпочитали выражать это в устах врагов. Цицерон был более взвешен: "Войны с кельтиберами [кельтами или галлами] велись за фактическое существование, а не за власть; с латинами, сабинами, самнитами, карфагенянами и с Пирром [греческим царем] борьба велась за власть" - то есть войны за власть были войнами выбора, а не выживания.

Предложения о войне и мире выносились на рассмотрение сената, состоявшего из богатых аристократов, двумя консулами, которые должны были быть согласны с ними. Затем проводилось тщательное обсуждение при наличии кворума, который в свое время составлял двести сенаторов. Общее число членов достигало трехсот. Новые сенаторы назначались консулами, а не избирались. Дебаты могли длиться целый день. Теоретически каждый присутствующий сенатор должен был выступать по очереди, а из-за ограниченности времени возможны филистерские выступления. Народные собрания, как правило, ратифицировали решения сената, но на предложение плебейского трибуна могло быть наложено вето. В этом отношении республика являлась примером модели реализма "рациональность средств" - управляемой правилами системы дебатов, в которой достоинства и недостатки войны обсуждались более подробно, чем в других моих исследованиях . В дебатах в основном отсутствовали высокие эмоции, поскольку они были сосредоточены на вероятном выигрыше в богатстве и добыче от войны, а не на бурных эмоциях, если только это не было реакцией на некоторые убийства римлян. Кроме того, у них была огромная уверенность в своих военных средствах. Если выгода считалась большой, то военные средства были предоставлены, в то время как вероятные потери римлян в живой силе редко просчитывались. Два фактора все же рекомендовали проявлять сдержанность. Во-первых, если легионы уже были заняты войной в другом месте, то предполагаемая война, скорее всего, была бы отложена. Во-вторых, в дело могла вмешаться внутренняя политика. Соперничество в сенате означало, что некоторые выступали за мир из ревности к консулу, который будет назначен командовать легионами и захватывать добычу. Расчет был тщательным, но ограниченным.

После принятия решения специализированные жрецы (fetiales) несли условия сената потенциальному противнику. Если их условия отвергались, они бросали копье на вражескую территорию или на священный участок земли в Риме, символизирующий территорию противника. И то, и другое было объявлением войны. Ритуал призывал к поддержке богов и тем самым обеспечивал справедливость в войне. Когда латинские источники, казалось бы, подразумевали оборонительную войну, на самом деле они имели в виду войну справедливую. Греческие источники, например Полибий, делают акцент на имперском завоевании, а не на самообороне. Более того, предлагаемые ими условия не подлежали обсуждению. Противник должен был принять их или вступить в войну. Таким образом, "оборона" была фактически провокацией к войне. В III веке система фетишей пришла в упадок, но римская "дипломатия" продолжала оставаться жесткой. Сенат отправлял послов, которые предлагали римлянам свои условия. Если эти условия не принимались, то наступало состояние войны - никаких переговоров.

Попытки посредничества со стороны других считались оскорбительными. Непримиримая позиция была менее распространена среди основных соперников республики - Карфагена и эллинистических государств. Это не было самообороной римлян, а скорее предлогом, основанным на вере лидеров в свои божественные привилегии. "Оборона" включала обращение за помощью к дружественным полисам или фракциям в полисах, которые искали помощи у римлян. Цель заключалась не только в помощи союзникам, но и в последующем господстве над ними. Таким образом, римское господство расширялось. Цицерон приводит слова римского полководца Гая Лаэлия: "Наш народ, защищая союзников, теперь получил контроль над всеми землями". Такая "наступательная оборона" была доминирующей политикой римлян в походах и завоеваниях против многих народов: марсиан, самнитов, этрусков, умбров, галлов Северной Италии, сабинов, вульсиниан, луканов, тарентинцев, брутиев, пиктов, саллентинов, греков в Италии. Она оказалась весьма успешной: к 275 г. до н.э. римляне завоевали всю Италию. Почти все эти народы в конце концов исчезли из истории результате поражения в войне. Некоторые войны проходили несколько этапов наступления и обороны. Война с греческим царем Пирром Эпирским началась с того, что сенат разорвал договор после того, как римский флот угрожал последнему демократическому греческому городу-государству в Италии - Тарентуму. Тарентские демократы, опасаясь поражения и угнетения, яростно отреагировали на это и призвали Пирра на помощь. Он вторгся в Италию в 280 г. до н.э., набрал самнитов и луканов в союзники и провел несколько очень дорогостоящих сражений против Рима - отсюда и выражение "пиррова победа". Это был более оборонительный этап для Рима. Но способность Рима постоянно наращивать легионы вынудила Пирра покинуть Италию. В 272 г. до н.э. тарентинцы капитулировали, и Рим завершил завоевание Италии. Путь в Грецию и Сицилию был открыт.

Большинство лидеров утверждают, что их войны ведутся в целях самообороны, как правило, с божественным благословением, и их собственный народ обычно верит им. Если римляне искренне верили в это, то это меняло их поведение. Но в качестве объяснения того, что Рим продолжал воевать, оборона ограничивалась в основном ранним периодом его существования и менее значительными фазами экспансионистских войн.

Три объяснения римского милитаризма: (2) Геополитическая система

Второе объяснение - это версия реализма о самозащите, в которой вина за войну возлагается на анархическую многогосударственную систему. Считается, что войны возникали в первую очередь из-за небезопасности геополитической системы, а не из-за характера отдельных государств, правителей или народов. Не существовало центральной власти, к которой соперничающие государства могли бы обратиться для дипломатического урегулирования, и единственным способом наказать агрессора была война - гоббсовская "война всех против всех", неизбежная логика которой заключалась в том, что сильный побеждает слабого. С этим соглашались и некоторые античные авторы. Демосфен говорил, что было бы лучше, если бы все государства вели себя нравственно, но они этого не делают: "Все люди имеют свои права пропорционально силе, которой они располагают". 9 Фукидид приводит ответ афинян на мольбы о пощаде города-государства Мелос: "Вопрос о праве стоит только между равными по силе, пока сильный делает то, что может, а слабый терпит то, что должен"

Артур Экштейн является главным современным представителем реализма в отношении Рима. Он, как и большинство реалистов, отвергает анализ "на уровне единиц", который делает акцент на внутренней структуре и культуре государств и сообществ. Главное - угроза из внешней геополитической среды, что порождает у римлян постоянное чувство незащищенности и насильственную реакцию. После борьбы с латинскими и этрусскими государствами, галлами долины реки По, вольсками и самнитами на юге Италии появились греческие города-государства, иногда поддерживаемые эллинистическими монархиями, а затем государства Великой Греции, Карфагенская империя, народы Ближнего Востока и Северной Африки, племена Европы и Балкан. Рим был милитаристским, соглашается он, но это было нормальным явлением среди древних государств и племен Средиземноморья, попавших в ловушку той же "жестокой логики". Просто Рим был наиболее успешным.

Никола Терренато ставит это под сомнение. Он утверждает, что в VI-IV вв. до н.э. Рим, как и многие италийские поселения, состоял из городского центра и сельскохозяйственной глубинки, в которой доминировали аристократические кланы. Центр постепенно приобретал статуарный облик, но до IV в. цели ставились в первую очередь перед господствующими кланами, а не перед городом, и "армия" Рима состояла из дружин аристократов, воевавших за личные цели кланов, а основным видом военных действий были набеги, особенно на скот. Общины не имели четких границ и не занимали всего пространства даже этой зоны Италии. Однако в результате обмена с соседями они обрели некоторую общую культуру. Большинство римских войн, местоположение которых известно, велись не с другими городскими центрами низменности, а с племенами севера и Апеннинских гор, особенно с самнитами. Против галльских племен в большинстве случаев война была самообороной в ответ на набеги, но римляне неоднократно начинали войны против самнитов, поскольку те блокировали римские амбиции по завоеванию территории, простиравшейся от побережья до побережья.

Однако присоединение соседних городских центров, расположенных на равнине, к Риму, по мнению Терренато, происходило не столько путем войн, сколько путем переговоров, причем не между государствами, поскольку это еще не была многогосударственная система. Соседние кланы, особенно те, которые имели родственные связи в Риме, заключали с ним союзы, часто для того, чтобы подавить классовый конфликт внутри своих собственных общин. Рим привлекал соседние аристократии, поскольку защищал их права перед низшими классами и предоставлял им римское гражданство. Это давление на смену режима делало его "в худшем случае меньшим злом, а в лучшем - золотой возможностью" для некоторых элит, которые способствовали поглощению Римом их собственной общины. Это влекло за собой борьбу фракций с кланами, выступавшими против поглощения. Он видит "большую сделку между элитами всего полуострова, которая стала бы главным катализатором его политического объединения". Они "мало заботились о судьбе конкретного государства и много - о судьбе своего рода, они вплетались в различные политические системы и выходили из них, вскакивали на проходящие мимо банданы и боролись за позиции, стараясь при этом остаться на стороне победителей".

В этом можно убедиться на протяжении двух столетий после установления республики в 509 г. до н.э. Поскольку многие видные римские семьи имели неримское происхождение, войны могли быть менее распространены, чем считали поздние римляне. Они, возможно, перечитывали более раннюю историю Италии, состоящую из государств, в которых они сами жили, и не обращали внимания на классовые конфликты внутри и классовую солидарность между сообществами. Терренато делает вывод: "Ситуация в центральной и южной Италии после завоевания в основном соответствует модели, которая рассматривает широкое взаимодействие элит и переговоры в качестве основных факторов, обусловивших переход". Были войны, но некоторые полисы исчезли из-за стремления их элит к смене режима. К 264 г. до н.э. Рим заключил более 150 договоров с полисами по всей Италии, двусторонних, но асимметричных, представлявших собой римскую мафию. После 338 г. до н.э. союзным латинским городам-государствам было запрещено поддерживать официальные отношения друг с другом во избежание создания союзов между ними. Трибуны Рима должны были вносить военные сборы и финансировать свои военные операции. Римские граждане платили прямой налог, предназначенный для военных нужд, в то время как союзники поддерживали свои собственные сборы. Наиболее урбанизированные соперничающие народы - этруски и греки - были разделены на раздробленные города-государства.

Так, в V-IV вв. до н.э. Рим распространился на центральную и южную Италию, мини-империя стала более похожей на государство, как и другие средиземноморские полисы, такие как финикийские колонии (например, Карфаген), Сиракузы, Марсель, Тарквинии. Терренато подчеркивает "ограниченность возможностей, которые оставались открытыми для тех государств, которые не расширялись. Для них нейтралитет и независимость в небольших масштабах должны были становиться все более нереальными. ... . . Для элиты стало ясно, что единственным приемлемым выбором для них является поддержка того, кто предложит лучшие условия. . . . Эти государства начали вести переговоры об условиях своего присоединения, особенно в центральной Италии, где они тесно сгруппировались" .

Терренато и Шайдель подчеркивают, что в ранней римской истории произошел переход от дипломатии к угрозам мафиози, смене режима и, наконец, к завоеваниям. Именно с этого момента, с появлением реальных государств, реализм Экштейна может быть применим, а это была небезопасная среда. Как отмечают Уильям Харрис и Мэри Бирд, однако почти все войны Рима в то время велись за пределами его собственной территории или территории его союзников, что говорит о наступательной экспансии. Одним из преимуществ наступательной войны является то, что она уничтожает территорию противника, а не свою собственную. Харрис утверждает, что римляне начали больше наступательных войн, чем самниты или этруски, после того как Рим был четко установлен.

Экштейн предлагает некоторые отрывочные данные о греческих государствах. По его данным, Афины находились в состоянии войны две трети лет с 497 по 338 гг. до н.э., а другие государства вступали в войну более чем в 90% лет за короткий период. По крайней мере, одна из эллинистических монархий находилась в состоянии войны 97% лет на протяжении 163-летнего периода. При этом, поскольку одновременно существовало от четырех до девяти монархий, в среднем каждая из них воевала менее половины лет, что, тем не менее, является высоким показателем. Три эллинистических правителя - Аттал I, Филипп V и Антиох III - вступали в войну каждый год, но только в течение двадцатипятилетнего периода. Виктор Алонсо оспаривает мнение, что греческие города-государства почти все время находились в состоянии войны. Акцент на афино-спартанском соперничестве затушевывает тот факт, что многие государства подолгу не вступали в войну. Аргос и Корсира воздерживались от войны на протяжении большей части V века, как и Мегара, Ахейская конфедерация и движение за общий мир в IV веке. Нейтралитета и неприсоединения придерживались такие регионы, как Этолия, Эпир, Крит, а также многие греческие колонии за рубежом. Алонсо подчеркивает роль дипломатии в урегулировании греческих конфликтов. Хотя греки считали, что война часто неизбежна, они стремились ограничить ее масштабы и отсрочить исход, прибегая к дипломатии. Как только война начиналась, они соглашались на перемирия, капитуляции и защиту глашатаев.

Соперники иногда предпринимали наступательные действия против Рима, но не так часто, в то время как частота и продолжительность римских войн не имеет аналогов. По словам Полибия, римляне были более свирепы, чем эллинистические государства, в обращении с побежденными врагами. Мы увидим, что карфагеняне не были столь воинственны, как римляне. Геополитический аргумент Экштейна имеет некоторую ограниченную объяснительную силу, меняющуюся и уменьшающуюся с течением времени, но мы должны добавить третью теорию римских войн.

Три объяснения римского милитаризма: (3) Римская агрессия

Это объяснение допускает мысль о том, что геополитическая обстановка была нестабильной, но утверждает, что главным агрессором стал Рим, движимый внутренним милитаризмом. Из классиков к этому подходили Полибий и Цицерон, а главным современным исследователем является Харрис. Харрис не видит сознательной долгосрочной политики империализма, поскольку экспансия происходила фрагментарно и конъюнктурно (что не редкость при строительстве империи). Но успех порождает успех, и в этом была последовательная направленность агрессии: Рим продолжал это делать". Декстер Хойос, как и Эрих Груен, соглашается с этим в отношении римской политики в Италии и на западе, но не в отношении отношений Рима с эллинистическим миром. Груен изображает Рим как долгое время равнодушный к грекам, не желающий заключать с ними договоры, осторожный в отношении вхождения в регион, где соперничали многочисленные развитые государства. На этом этапе об аннексии востока почти не думали. В итоге Эллада оказалась под властью Рима не потому, что римляне экспортировали свои структуры на Восток, а потому, что греки настойчиво втягивали западного человека в свою собственную структуру - до тех пор, пока она не перестала быть их структурой"

Однако во второй половине III в. до н.э. Греция оставалась на втором плане. Рим был полностью поглощен войной с Карфагеном. Как мы увидим, это сразу же превратилось в крупную римскую имперскую авантюру в восточном Средиземноморье (за которой последовал этап отчаянной обороны в Италии). Но в 201 г. до н.э., как только Вторая Пуническая война закончилась решительной победой римлян, легионы начали интервенцию в Грецию. Грюэн говорит, что Рим "по ошибке" ввязался во Вторую македонскую войну 200-196 гг. до н.э., однако сенат показал, что он был полон решимости вступить в войну, как и в войне Селевкидов 192-88 гг. до н.э. против Антиоха. Это крупное мероприятие включало вывод легионов из Испании и Галлии и привело к первому вторжению римлян в Азию. Сенат также был настроен на Третью Македонскую войну (171-68 гг. до н.э.) против Персея. После победы сенат разделил Македонию на четыре республики-клиента и разместил легионы на постоянной основе в Греции. В четвертой Македонской войне (150-48 гг. до н.э.) эти легионы быстро разгромили попытку воссоединения Македонского царства. Наконец, Ахейская лига греческих городов-государств подняла отчаянное восстание против Рима, но была быстро разгромлена в 146 г. до н.э., кульминацией которого стало разграбление Коринфа - в том же году был уничтожен город Карфаген. Это похоже на решительную агрессию.

Грюэн идет на некоторые уступки. Он несколько раз говорит о том, что Рим не потерпел бы угрозы Адриатике. Он согласен с тем, что Пунические войны спровоцировали усиление римского империализма, и согласен с Харрисом в том, что когда сенат принимал решение воевать, он воевал до полной победы, независимо от того, видел ли он на кону жизненно важные интересы или нет, и даже если противник хотел договориться, как это сделал Персей. Груэн приходит к выводу, что окончательная "готовность Рима взять на себя имперскую ответственность... [была] следствием многочисленных индивидуальных решений в отдельных ситуациях, а не грандиозного замысла контролировать Восток". Тем не менее я рассказал о кумулятивном империализме, уровень агрессии которого неуклонно возрастал после завершения имперского контроля над карфагенскими территориями. Карфаген - недостающий игрок в рассказе Груэна.

Римская агрессия проходила разные стадии. Сначала были карательные набеги, которые совершались не только с целью захвата товаров и рабов, но и для наказания непокорных народов и правителей. Римская дипломатия строилась на страхе, внушаемом карательными походами. Поначалу они не предполагали завоевания территорий, а только грабежи и разрушения, чтобы продемонстрировать, что Рим может заставить страдать несговорчивых соседей. Войска поощрялись к грабежам, но их целью было также добиться сговорчивых правителей-клиентов путем смены или ужесточения режима. Таким образом, римские территории, находившиеся под прямым управлением, были окружены клиентскими монархиями, республиками и племенами. Но Рим редко довольствовался косвенным империализмом. Во-вторых, стремясь к более прямому контролю, римляне вторгались на завоеванные территории, устанавливая там римских консулов или размещая советников, а возможно, и легионы для надзора за правителем. Это приводило к более систематическому грабежу и рабству, необходимому для обеспечения рабочей силой горнодобывающей промышленности и сельского хозяйства - основных отраслей римской экономики. Третьим этапом было подавление восстаний, широко распространенных после завоевания. Ключевым моментом было быстрое реагирование, чтобы подавить восстание до того, как оно распространится. В бой бросались местные войска. Если они не справлялись, собиралась большая армия для подавления восстания и установления более прямого правления. Все три типа войн велись в основном на суше. Морская мощь Рима была слабой до тех пор, пока он не взял Карфаген. Основной функцией римского флота было патрулирование побережья и пресечение пиратства.

Теоретически лица, принимающие решения о начале войны, выбирались из числа граждан, служивших в легионах и плативших налоги, - возможно, четверть мужского населения и ни одной женщины. Все остальные не учитывались. Но решения принимались в сенате и народных собраниях. Сенат был доминирующим, и в нем, в свою очередь, преобладали богатые аристократы. Народные собрания также обладали полномочиями, но в них действовала сословно-взвешенная система голосования, при которой предпочтение отдавалось менее состоятельным аристократам, а умеренно обеспеченные классы переписчиков обеспечивали тяжелую и средне-тяжелую пехоту. Это была представительная система, но с сословным перевесом, и большинство руководителей - консулов в сенате и трибунов в собраниях - были аристократами. Жители Рима могли устраивать демонстрации, бунты и забастовки (коллективные шествия за пределы Рима), и у них всегда были единомышленники в народных собраниях, особенно по таким внутренним вопросам, как долги и налоги. Собрания редко оспаривали решения сената о войне, хотя и выражали недовольство по поводу длительных войн. Несколько сенаторов-аристократов несли непропорционально большую ответственность за войны Рима.

Свидетельством агрессии является отсутствие римской дипломатии, в отличие от других стран древнего Ближнего Востока. Аманда Подани подробно описывает многочисленные дипломатические договоры, клятвы и обмен подарками, заключенные и в течение времени соблюдавшиеся между городами и империями бронзового века в ближневосточном регионе - Эблой, Мари, Миттани, хеттами, касситами, Египтом и др. Разрешение конфликтов путем посредничества и арбитража также было характерно для международных отношений Греции и эллинизма. Эти процедуры, похоже, были неизвестны римлянам. Римляне позволяли грекам самим разрешать свои разногласия, но сами редко принимали в этом участие. Шейла Агер говорит: "Формальная структура фетиальной формулы, несомненно, подразумевает, что некий суд уже состоялся до того, как Рим вступил в войну. В каком-то смысле Рим уже побывал в "арбитраже", поскольку было вынесено решение о том, что враг является виновной стороной. Поэтому для простого человека предлагать свои дипломатические способности третьей стороне, когда Рим уже получил решение Неба по этому вопросу, было бы по меньшей мере излишним, а ... могло бы быть истолковано как самонадеянность и оскорбление"

Было несколько несправедливых войн, признавали римляне, когда Рим терпел поражение! Это доказывало, что с богами не посоветовались, ведь они объявили бы поражения несправедливыми.

Римляне с негодованием отвергали попытки посредничества. Попытки переговоров греческих и карфагенских послов свидетельствовали о "позиции одной великой державы по отношению к другой, а не покорного низшего по отношению к признанному высшему", и были неприемлемы. Агер добавляет, что самое большее, что могла сделать третья сторона в споре между Римом и греческим государством, - это просить пощады для греков. В поздней империи Рим столкнулся с равными по силе государствами на востоке - парфянами и персами, и тогда ему пришлось заключать договоры. До этого, имея дело с государствами, не являвшимися врагами, Рим иногда заключал пакты о ненападении или признавал отдельные сферы влияния каждой из сторон, но они носили временный характер. Заложники брались, но только римскими правителями, которые никогда не предлагали своих заложников. Война иногда сознательно провоцировала другие государства, а римское господство расширялось за счет защиты и последующего поглощения союзников, но и то, и другое утверждалось как самооборона.

Полибий говорит нам, что побежденные Римом и капитулировавшие после этого: "сдают всю территорию и города на ней, а также всех мужчин и женщин на этой территории или в городах, а также реки, гавани, храмы и гробницы, так что римляне становятся фактическими владыками всего этого, а те, кто сдается, не остаются владыками ничего"

Хотя нормой было милосердное отношение к побежденным врагам, «реакция римлян на мольбы побежденных не поддавалась расчету, так же как реакция солдат, грабителей или насильников на мольбы своих жертв. . . . В этом для римлян проявлялась вся полнота их власти». Они уделяли меньше внимания установлению прямого контроля над территориями, чем нагнетанию страха на их жителей. Любому инакомыслию они противопоставляли "ужас и трепет, которые надеялись вызвать у врага; а также вопросы морали и статуса, такие как необходимость подавлять superbia, мстить за injuriae и поддерживать честь или decus империи". Именно от этого, как они считали, зависела их безопасность; именно за это они сражались". Обращение римлян с союзниками по конституции было таким же, как и с побежденными врагами: их земля формально конфисковывалась римским государством. Часть земли оставлялась для основания колоний для римлян, но большая часть отдавалась тем, кто считался надежным союзником. По договорам союзники получали гражданство, но вопросы войны и мира решал только Рим. Надежные союзники могли править самостоятельно, но должны были предоставлять войска для помощи Риму. Таким образом, правители Рима вели в основном агрессивные войны.

Экономические мотивы

После того как к началу III в. до н.э. республика прочно утвердилась, римлян побуждали к войне два основных мотива - жадность и слава. Они шли в связке с политическими амбициями. Экономические мотивы означали разграбление уносимых богатств, получение дани, захват сельскохозяйственных земель и приобретение рабов. К I веку до н.э. в Италии насчитывалось более миллиона рабов, приобретенных в ходе войны, что составляло примерно пятую часть населения. Территориальный контроль обычно устанавливался позже, чтобы обеспечить безопасность управления. Рим не разрабатывал более сложную политику экономических приобретений, поскольку практически не представлял себе сферу экономических властных отношений, отдельную от других сфер власти. Не было меркантилизма, и военная защита торговли означала лишь борьбу с пиратами, а не диктат условий торговли. Завоевание и экспроприация, или подчинение и взятие дани, а не торговля на неравных условиях, доминировали в экономическом приобретении.

Ведение войны зависело от финансирования со стороны тех, кто платил налоги на недвижимость. Однако по мере расширения государства высшие классы, представители которых становились губернаторами или чиновниками завоеванных государств и присваивали себе большую часть награбленного, поддерживали казну государства на уровне, достаточном для обычных расходов, но не для большего. Высшие классы не хотели, чтобы успешный полководец или популярный демагог использовал государственное богатство для финансирования тирании или общественного благосостояния. Так началась трехсторонняя борьба между сенаторской элитой, полководцами и более популярными силами. Римский народ лишился власти, когда в 167 г. до н.э. был отменен налог на имущество. Поскольку они больше не финансировали войны, их голос был маргинализирован. Налоги, компенсации и добыча, ожидаемые от войны, тщательно оценивались заранее, как и ожидали реалисты, но для личной выгоды элиты. Конечно, зачастую они располагали ограниченной информацией, и ошибки случались, как, например, при вторжении в Аравийскую пустыню, где, как ошибочно полагали, хранятся сказочные богатства.

К моменту процветания республики добыча считалась слишком низменной, чтобы фигурировать в достойных сенатских речах. Одержимость добычей была постоянным упреком в адрес соперников, поскольку все они стремились к ней. Заявления о нравственном поведении были важны в рассуждениях римской верхушки, но в реальности добыча была важнее. Если мирные жители пытались остановить разграбление своих домов или изнасилование жен или дочерей, им не оказывали пощады, особенно если легионеры несли потери в походе. Побежденные вражеские солдаты и мирные жители, которых насчитывались многие тысячи, составляли большую часть рабов Рима, и порой они были самым большим источником прибыли от войны. Больше всего прибыли получали генералы, но часть пленных они отдавали в дар своим солдатам. Затем работорговцы, следовавшие за армиями, скупали их у солдат. Изнасилование, как правило, оставалось безнаказанным, хотя в мирное время оно преследовалось по закону и грозило казнью (правда, если жертвой была рабыня или проститутка). Выкуп богатых пленников был обычным делом. Простые солдаты могли рассчитывать на прибыль от победы при условии, что они останутся живы, и получали базовое жалованье. Принятие риска смерти казалось нормальным для граждан в момент поступления на службу, будь то призывник или доброволец. Попав в армию, они теряли возможность распоряжаться своей жизнью и оказывались во власти решений, принимаемых сенатом и генералами. Военная добыча была для них компенсацией за эксплуатацию их государством и высшим классом.

Земля и часть добычи отходили государству, но большую часть добычи требовали солдаты в соответствии с рангом. В III-II вв. до н.э. распределение трофеев стало более неравномерным, и в ответ вспыхнули "социальные войны" - восстание союзников Рима, возмущенных тем, что они не получают своей доли и обеднели из-за запустения своих хозяйств во время долгой военной службы. Недовольство римским правлением и распределением трофеев привело к переходу союзников на сторону Ганнибала во время Второй Пунической войны. Представители элиты, занимавшие должности в завоеванных провинциях, особенно губернаторы, переводили доходы в свои карманы. Это постоянно осуждалось, но было нормальной практикой. Как только территория была завоевана, появились publicani - государственные подрядчики, которые также стремились получить прибыль от армии и управления.

Вторым материальным мотивом были земли, захваченные у побежденных, отданные в аренду богатым или подаренные латинянам или римским колонистам, или предоставленные вне какой-либо формальной структуры. Это началось вскоре после основания республики, хотя подробности мы имеем только от гораздо более позднего времени. Ветеранские колонии были призваны укрепить лояльность вновь завоеванных территорий, обеспечивая многотысячный переток населения со старых на новые римские территории, увеличивая романизацию и поддержку войны среди ветеранов и амбициозных гражданских лиц.

Были и более долгосрочные экономические выгоды. Выручка вливала в экономику значительный капитал, а рабство увеличивало урожайность сельскохозяйственных культур и экспорт вина, но все это происходило исключительно за счет тех, кто был разграблен и порабощен. И все же Филипп Кей обнаруживает "экономическую революцию" в период середины и конца республики. То, что я назвал в первом томе "Источников социальной власти" "легионерской экономикой", давало некоторые более общие выгоды, связанные с улучшением коммуникационной инфраструктуры, построенной легионами, экономическим спросом со стороны армии и государства, а также обеспечением относительного порядка. Непредвиденным следствием взимания налогов с покоренных народов стало то, что им пришлось превратить излишки сельскохозяйственной продукции в деньги, что стимулировало коммерциализацию. Уровень жизни и численность населения выросли, хотя и не очень значительно. С другой стороны, многочисленные восстания приводили к образцовым репрессиям: племена и города уничтожались, чтобы удержать других от восстания. Но если вы вели себя хорошо, то жизнь немного улучшалась. Для римлян милитаризм был институционализирован в повседневную экономическую жизнь. Материальная жадность, вероятно, была наиболее распространенным мотивом империализма среди различных социальных слоев и легионеров. Это был сознательный выбор в пользу приобретения путем завоевания, но и расширение торговли также было его следствием. Однако существует контрфактическая возможность того, что экономический рост мог быть альтернативно стимулирован миром.

Идеологические мотивы: Величие и слава

Как и все империи, римляне оправдывали завоевания идеологически: по их версии, их правление принесло мир и законность менее цивилизованным народам, и поэтому было благословлено богами. Рим был государством законов, навязывающим свой порядок завоеванным народам с помощью войны. Мир ценился, но в основном как пропаганда. Хотя такие зверства, как почти геноцид Цезаря в Галлии, осуждались, пацифизма почти не было. Не было и трансцендентной религии, оправдывающей или осуждающей войну. Римляне были религиозны в том смысле, что регулярно совершали ритуалы, посвященные божествам, в которых верили, но богов было много, и можно было выбрать своего. Как это было принято в древнем мире, римские вожди перед принятием решений обращались к предзнаменованиям (обычно к поведению и внутренностям птиц). Дурное предзнаменование могло отложить сражение на день-два, но не остановить его совсем. Однако после поражения часто говорили, что предзнаменования были плохими. Суэтоний приводит слова Цезаря: "Предзнаменования будут настолько благоприятны, насколько я этого захочу". Римские войны обычно не велись под влиянием трансцендентных идеологий, религиозных или светских, а также высоких эмоций, поскольку эмоции охлаждались ритуалами, связанными с дебатами и квазидипломатией, за исключением случаев, когда в результате восстаний погибало много римских граждан.

Война стала средством достижения всего материального и идеального: богатства, известности и славы для лидеров, величия для государства. Статус, влияние, политическая власть, отказ проявлять слабость, господство ради самого господства разделяли сенаторы, генералы и в меньшей степени их солдаты. Тацит заметил: "Жажда власти, господства над другими воспламеняет сердце больше, чем любая другая страсть". Престиж и слава правителей, будучи институционализированными, становятся величием государства, влекущим за собой больше милитаризма, чем материальных целей, которые сдерживаются расчетами прибыли и убытков. Жадные генералы будут воевать только тогда, когда увидят выгоду. Но известность, престиж, слава и величие в милитаризованном обществе ценятся сами по себе, почти независимо от прибыли или убытков. Сьюзан Маттерн считает, что основными движущими силами внешней политики были честь, месть и аристократическая конкуренция. Грюэн согласен с тем, что экономические мотивы были гораздо менее важны, чем статус, для объяснения римских войн в эллинистическом мире. Например, Третью македонскую войну он считает вызванной страхом сенаторов потерять лицо, показав, "что Рим не беспомощный, жалкий гигант" - довольно странный способ выражения! Вальтер Шайдель объясняет бесконечную войну так: "Если не верить в десятилетия непреднамеренного разрастания миссии, то аристократическое стремление к славе в сочетании с прагматичным желанием поддерживать италийские мобилизационные структуры в полной боевой готовности является наиболее экономичным объяснением такого исхода". Он добавляет, что в 157 г. до н.э., после шестидесяти восьми лет войны подряд, когда у Рима закончились цели, сенат немедленно начал новую кампанию на Балканах, чтобы убедиться, что народ не будет смягчен длительным миром.

Стремление к славе в элите было наследственным. Римские полководцы, по словам Саллюстия, «вспоминая достижения своих предков, разжигали в груди этих выдающихся людей такое пламя, которое не могло погаснуть, пока их собственные заслуги не сравняются с известностью и славой их предков». Идеология не была трансцендентной. Она не ставила перед собой более высоких целей, чем наведение порядка и получение прибыли через римское правление. Но она была имманентна, укрепляя солидарность рода и республики.

Милитаризм был институционализирован в политике и идеологии. Служба в полевых войсках стала основным способом получения государственной должности. По словам Полибия, прежде чем выдвинуть свою кандидатуру на государственную должность, юноша должен был с отличием отслужить в десяти походах. Отличиться означало проявить доблесть и лидерские качества в бою, что, по словам Саллюстия, заставляло молодых людей стремиться к тому, чтобы их храбрость бросалась в глаза. От доблести и победы зависело продвижение по иерархии государственных должностей (из которых вытекали все более высокие уровни прибыли), вплоть до уровня сената. Рядовые солдаты также могли получать почести и повышения. Медаль за храбрость или повышение до центуриона придавали престиж, а ее получение с гордостью высекалось на надгробных плитах. Некоторые представители всех сословий имели стимулы к ведению войны. Это не был эйджизм современной войны, когда старики посылают на смерть молодых солдат. Стареющие лидеры Рима уже сами имели опыт сражений. Даже самопровозглашенный почти пацифист Цицерон, возвысившийся как интеллектуал, юрист и политик, прошел военную службу (и ненавидел ее). Когда он, будучи проконсулом в Киликии, покорил горные племена, то потребовал триумфа. Триумфа он не получил, но получил служебные трофеи. Высшими государственными должностными лицами были два консула, набираемые из числа сенаторов. С момента основания республики в середине V в. до н.э. одному из них поручалось командовать легионами в полевых условиях вместе с профессиональным полководцем. Срок их полномочий длился всего год, поэтому, если они хотели славы и богатства, нужно было быстро начинать войну.

Генералы использовали богатства, полученные в результате войн, для укрепления своей политической власти в Риме. Рим вступал в войны даже тогда, когда прибыльная добыча была маловероятна. Два вторжения Цезаря в Британию были продиктованы скорее желанием превзойти своих соперников и занять доминирующее положение в сенате. Цицерон заметил: "На этом острове нет ни капли серебра и нет надежды на добычу, кроме рабов". Позже Клавдий, третий император, завоевал Британию главным образом потому, что победа позволила бы ему преодолеть политические трудности. Желание добиться господства, чести и репутации одержало верх над деньгами, считают Груэн и Маттерн. Майкл Тейлор обнаружил, что с 200 по 157 год до н.э. военные расходы составляли около 75% всех государственных расходов и что лишь немногие войны были выгодны государству, поскольку получаемые от них налоги и добыча были меньше военных расходов. Но война была выгодна для генералов, добывавших добычу.

Лишь около четверти консулов не участвовали в войне. Остальные три четверти надеялись получить высшую награду - триумф, когда победивший полководец проходил со своими солдатами по Риму, демонстрируя награбленные богатства, устраивая цирковые представления, осыпая народ лакомствами и безделушками, а врагов вели в цепях до порабощения или убийства. Победитель грелся в городе. Основным сдерживающим фактором для увеличения числа триумфов было недовольство других сенаторов успехами соперников. Четверть консулов все же получали триумф. Писатели позднереспубликанского периода, такие как Ливий, Саллюстий и Тацит, не одобряли триумфы, считая их порочным вырождением более простых и строгих церемоний прежних времен. С течением времени слава, которой добивались римские полководцы, росла, что свидетельствовало об институционализации милитаризма. Архитектура все больше отражала военную славу, что видно по сохранившимся триумфальным аркам и колоннам, а также по статуям, воздвигнутым богине Победы. Монументальное общественное строительство означало, что на демонстрацию власти и славы тратились немалые средства, подобно тому как в средневековой Европе соборы демонстрировали славу церкви. По мнению Тейлора, такие памятники составляли еще 10% от общих государственных расходов. Опять же, здесь присутствовали смешанные мотивы самовосхваления и запугивания мира и населения величием Рима. Но все эти формы жадности и славы зависели от наличия у Рима военной мощи, позволяющей выигрывать войны при приемлемом уровне затрат. Триумфы требовали побед.

Римское военное искусство

Гражданство и сословие совместно определяли характер ведения войн в Риме. Существовало четыре юридических критерия сословной принадлежности: происхождение - патриций или плебей; шесть переписных рангов, основанных на богатстве и политических привилегиях, в которых сенаторское и конное сословия стояли выше простых граждан; почести, дававшиеся для того, чтобы семья самодержца могла стать "благородными" плебеями; права гражданства, ставившие свободнорожденных римлян выше частичного гражданства, предоставлявшегося союзникам. Все эти статусы были связаны с правами по закону. Все граждане мужского пола должны были воевать. Изначально они сами обеспечивали себя оружием, доспехами и лошадьми в соответствии с ресурсами, определенными шестью переписными чинами. Перепись населения была введена в Риме в V веке до н.э., и мы располагаем многочисленными переписными листами, зафиксированными начиная с 234 года до н.э. Ее целью было подсчитать численность личного состава легионов - всех свободных мужчин старше семнадцати лет, не женщин, детей или рабов, - и распределить его по сословиям. Аналогичный случай имел место в том же году в Воюющем Китае, но эти два случая, как мне кажется, были беспрецедентной мобилизацией военной мощи в древнем мире. Цензор всегда был чиновником высшего ранга, решения которого нельзя было отменить. Перепись стала всеобщим подсчетом населения только позднее, в период империи.

Римские граждане-солдаты обладали демократическими правами, в том числе избирали некоторых своих офицеров. Однако между всеохватывающим характером гражданства и сословным неравенством (как и в современных демократиях) существовало противоречие. Результатом этого стала классовая борьба и мятежи в армии, зафиксированные начиная с V века до н.э. Когда солдаты не получали жалованья или чувствовали, что их лишают добычи, плохо руководят или заставляют участвовать в слишком большом количестве сражений, они могли сопротивляться. Мы не знаем, насколько частыми были мятежи, но это был отказ от неприятных условий службы, а не отказ воевать. Но их жертвы должны были быть пропорциональны шансам на победу и награду, и это свидетельствовало о решимости солдат защищать законные привилегии.

Таким образом, и правители, и граждане были нацелены на ведение войны, и они были эффективны в этом. Республика, как только она была институционализирована, могла быстро собирать налоги на войну, выращивать и логистически обеспечивать легионы в полевых условиях. Она, вероятно, мобилизовала большую часть населения, чем любое другое государство до нашей эры, а современные государства имеют гораздо более крупные государственные и местные бюрократические структуры. В Риме же бюрократический аппарат был очень мал: всего около 150 государственных служащих в Риме и, возможно, 150 сенаторских и конных администраторов, плюс небольшой штат государственных рабов в провинциях. Такая маленькая бюрократия не могла эффективно управлять империей с населением около 50-70 млн. человек, раскинувшейся на площади 100-200 тыс. кв. км, с легионами численностью от 200 до 300 тыс. дисциплинированных, обеспеченных материально-технической поддержкой солдат. Но в действительности этим государством управляла милитаристская классовая структура, определяемая знатностью, богатством и военной службой, сочетание коллективной солидарности и ранговой иерархии которой обеспечивало значительную инфраструктурную мощь. В центре республики находились сенаторское и конное сословия, которые имели общую культуру, были политически организованы в сенате и делили народные собрания с тяжелой пехотой и средним классом тяжелой пехоты. Все они участвовали в карьерной структуре, которая связывала командование армией и политические должности, обеспечивая военные трофеи и политические должности. Военно-политическая классовая структура составляла ядро государства, а не немногочисленные "бюрократы", которые часто были рабами. Как говорит Шейдель, "римское государство, возникшее в результате этих договоренностей, было узко ориентировано на ведение войны и мало на что другое". Эта республика, зависимая от войны, имела экономику, в значительной степени "вне бухгалтерского учета", и вела войну ради жадности и славы. Таким образом, несмотря на то, что я писал в своей статье 1984 года о деспотической и инфраструктурной власти, Римская республика на самом деле обладала обширной инфраструктурной властью, а деспотическая власть сводилась к контролю над бедными, завоеванными и порабощенными.

Боевые качества римского солдата часто преувеличивают. Как и во всех армиях, солдаты иногда пугались, бежали или дезертировали. Были и поражения, самые известные из них - против Ганнибала и понтийского царя Митридата. Джессика Кларк насчитала сорок три поражения только во II веке до н.э., но добавила, что сенат не всегда считал их таковыми и всегда рассматривал их как неудачи на пути к окончательной победе. В 53 году до н.э. при Каррахе (современная Турция) поражение потерпела парфянская армия, в которой преобладали конные лучники. Римский полководец Красс пренебрег советом атаковать парфян через Армению и двинул свои войска прямо через пустыню, вступая в бой без отдыха, на открытой местности, подходящей для конных лучников. Слабость римской кавалерии не позволяла рассредоточить лучников. Стреляя в течение целого дня из-за пределов досягаемости римских копий, они нанесли значительные потери пехоте, хотя строй стоял твердо. Теперь Красс совершил ошибку, отправив вперед часть своих сил, что нарушило сплоченность легионов. Парфянская тяжелая кавалерия пошла в атаку, и строй начал распадаться. Легионеры, их офицеры и Красс были убиты. После Каррхэ требовалось отомстить. Смириться с поражением было немыслимо. Цезарь готовил экспедицию, чтобы отомстить Крассу, когда на него было совершено покушение. Марк Антоний организовал парфянскую экспедицию, но в 37 г. до н.э. потерпел поражение, так как плохо подготовил свои войска к горным боям. Сенат продолжал санкционировать нападения на Парфию, и некоторые победы были одержаны, но войска так и не смогли добить врага. Рим по своей сути был скорее воинственным, чем успешным, но, заявляя о неизбежности окончательной победы, вы продолжаете агрессию. Римские армии постоянно возвращались после поражений. Они были успешны, в то время как римские правители могли терпеть только победы. С запозданием парфянское упорство научило римлян реализму.

У римского гражданства было два основных военных достоинства (с этим согласны Экштейн и Харрис). Во-первых, оно было приспособлено к ведению войны. Оно порождало товарищеские связи между гражданами-солдатами, а закрепленные юридически и военным путем сословные привилегии укрепляли легитимную иерархию. Интенсивное товарищество и беспрекословное подчинение иерархии - главные требования к эффективной армии. Гражданское сословие стало более многочисленным, чем у соперничающих государств, и включало в себя все классы свободных людей. Тейлор утверждает, что в 190 г. до н.э. римляне могли выставить 175 000 солдат (по другим оценкам - больше). Для сравнения: царства Селевкидов и Птолемеев тратили на военные нужды гораздо меньше своих богатств и поэтому могли мобилизовать лишь около 80 тыс. человек, а Македонское царство, хотя и было более милитаризованным, было меньше и беднее и мобилизовало лишь 45 тыс. человек. Тейлор отмечает, что в отдельных случаях Карфагену удавалось мобилизовать больше людей, чем Риму, но они привлекались в основном из государств-трибунов, которые имели слабые стороны.

Граждане облагались небольшими налогами, поскольку главной их обязанностью была обременительная военная служба, которая для ассидуев - граждан с имущественным цензом - длилась от шести до четырнадцати лет (в зависимости от необходимости). Призыв в армию проходил гладко, и нехватки войск не было, даже когда практически все ассидуи были призваны на Вторую Пуническую войну. Но потом наступило некоторое нежелание, и в 107 г. до н.э. Марий отказался от имущественного ценза, набирая в армию бедных платных солдат, которые по окончании службы должны были получить имущественный ценз. Дальнейшие изменения были введены императором Августом, который создал добровольческую, профессиональную и платную армию с обязательным сроком службы в шестнадцать лет. Эти реформы разорвали тесную связь между гражданством и армией, которая обеспечивала республике защиту от переворотов.

Легионеры рассчитывали на долю в добыче, а многие могли рассчитывать на землю по окончании службы. Чтобы удовлетворить их, требовались победы - самоподдерживающаяся система. Солдаты, оставшиеся в живых, могли добиться большего благосостояния и уважения со стороны семьи и соседей. Таким образом, римские солдаты и ветераны были важной группой, оказывающей давление на ход войны. Они хорошо сражались как потому, что вознаграждение зависело от победы, так и благодаря жестокой сословной дисциплине, интенсивному обучению и гражданскому чувству в легионах. Превосходство легиона объясняется двойственным характером римского гражданства, которое порождало классовую солидарность наверху и иерархию внизу.

Вторым преимуществом римского гражданства была его гибкость по отношению к союзникам. Хотя римляне рассматривали мир как нечто навязанное ими побежденному врагу, репрессии ограничивались желанием усилить свои военные силы, а это достигалось, что уникально для древнего средиземноморского мира, постепенным расширением гражданства. Экштейн видит важнейшее преимущество Рима в том, что "статус гражданина не зависит от этнической принадлежности или географического положения", что позволило создать объединение граждан, превосходящее другие античные государства и приближающееся к "единому национальному государству". После того как союзники и бывшие враги подчинялись Риму, им предоставлялась степень гражданства, соответствующая их прошлому поведению, нынешнему отношению и стратегическому положению. Одни получали полное гражданство, другие - статус гражданина без права голоса, третьи - меньшие права. Те, кто воевал против Рима, могли быть убиты или обращены в рабство, а их имущество экспроприировано. Это выглядит как весьма рациональная стратегия ведения войны.

Не совсем понятно, почему Рим принял эту уникальную стратегию расширения гражданства. В основе лежит миф о том, что когда Ромул победил сабинян, он пообещал гражданство сабинским пленникам, содержавшимся в Риме. Мы видели, что некоторые представители ранней неримской элиты получали римское гражданство путем переговоров. Так произошло, например, в Вейях, ближайшем этрусском городе. В 396 г. до н.э. римляне взяли город. Археологи обнаружили преемственность поселения, и Рим, по-видимому, позволил ему функционировать как прежде, но под своей властью. В 390 г. вейяне стали одним из четырех новых гражданских племен, образовавшихся после разграбления Рима галлами, что расширило круг военных рекрутов. В отличие от греков, Рим, ориентированный на преимущество на поле боя, считал победу в войнах более важной, чем сохранение исключительности и чистоты гражданства. В греческих городах-государствах, таких как Афины, гражданами были все свободнорожденные мужчины, но рабы, иностранцы и союзники не могли стать гражданами. Хотя карфагеняне, вероятно, не придерживались таких ограничений, ведь у них была торговая империя, не имевшая обширных территорий с большим населением. Только потерпев поражение в Первой Пунической войне, они приобрели государства-притоны в Иберии и Северной Африке, чтобы иметь больше войск. Причина, по которой римляне были самыми успешными воинами, заключается в том, что их социальная структура, политические права и культура были подчинены военной эффективности - истинно милитаристское общество.

К концу республики гражданство имели италики, римские колонии, основанные в других странах, римляне или их потомки, проживающие в других странах, население некоторых городов империи, а также союзные правители-клиенты. Женщины не были гражданами, так как не несли военной службы, хотя имели юридические права. Предоставление гражданства в случае доказательства своей лояльности было одним из основных факторов сохранения верности союзников - единственной областью подлинной римской дипломатии. Союзники не платили налогов, и римляне обычно не брали с них дань. Вместо этого союзники несли ежегодную военную службу. Поскольку это символизировало их подчинение, важно было регулярно использовать вспомогательные войска союзников - еще один стимул для частых войн. Преимущества для союзников заключались в том, что они имели право на грабеж, а Рим устанавливал между ними мир.

С флангов каждый римский легион прикрывали союзные вспомогательные войска, зачастую превосходящие легионеров по численности. Без них Рим был бы слаб в коннице и копьеносцах. То, что они вместе сражались на поле боя, требовало тесной координации учений и тактики, что укрепляло отношения между Римом и его союзниками. Большинство древних империй пало из-за того, что соперники воспользовались восстаниями в завоеванных провинциях. Ганнибал попытался в Италии переманить к себе союзников Рима, предложив им союз с Карфагеном. Некоторые колебались, но они знали, что он не может дать им прав, равных правам римского гражданства, и знали, что Рим будет продолжать борьбу, несмотря ни на что. Для них, как для второстепенных держав, было важно быть на стороне победителя. Поэтому Рим редко просил мира и не искал компромиссов, даже когда находился в тяжелейшем положении. Три Самнитские войны, три Пунические войны, четыре Македонские войны: глубоко копая ради победы, Рим сохранял верность своим союзникам. Вначале союзники сохраняли свои языки и культуру, но с I века до н.э. они стали римлянами в культуре, языке, налогах, переписях, клятвах, банях, архитектуре и праве. Ассимиляция не была для них принудительной, поскольку они желали римского расположения и цивилизации.

Эти два военных достоинства - широта гражданства и его распространение на союзников - обеспечивали Риму более значительные людские резервы, чем у его соперников. Бирд и Экштейн согласны с этим, но они утверждают, что противники Рима были не менее милитаристами, делая упор на свирепость культуры и восхваление воинов. Более важным для милитаризма является необходимость подчинения других институтов военной эффективности. В XIX веке Пруссия стала более милитаристской, чем Австро-Венгрия, не столько по причинам культуры, сколько потому, что в ней военная машина доминировала над государством. Властные структуры Рима были подчинены военной эффективности. В греческих государствах по политическим причинам ценилось гражданство, ограниченное сословными и этническими признаками. В Карфагене милитаризм был подчинен торговле. Именно поэтому Рим был необычайно агрессивен, вел и выигрывал так много войн.

Каждый отказ от поражения, какой бы ценой оно ни давалось, приводил к окончательной победе. Римский милитаризм не был уникальным, но он был более неумолимым, более продолжительным и более институционально закрепленным. Война была разумной ставкой на добычу и славу. Уверенность легионеров в своем превосходстве делала шансы более благоприятными. В периоды поражений риск был гораздо выше. Тогда приходилось прибегать к жестокой дисциплине и усиленным тренировкам, чтобы свести на нет страх и мотивировать на борьбу за конечную победу. Римские легионы терпели поражения, но выигрывали войны. В качестве примера я приведу Пунические войны III века до н.э., которые велись против Карфагена.

Пунические войны

Все сохранившиеся источники о Пунических войнах были написаны позже описываемых событий, и они в наименьшей степени проримские - Полибий. Мы можем объединить археологические данные, обобщенные Натаном Пилкингтоном, с преимущественно текстовыми рассказами Ричарда Майлза и Декстера Хойоса. Но поскольку римский сенат приказал уничтожить записи Карфагена после окончательной победы, мы почти ничего не знаем о его версии событий.

Экштейн вновь рассматривает Пунические войны и параллельные войны с греческими государствами через призму реализма. Он утверждает, что ранее мир Восточного Средиземноморья был "сбалансирован" между тремя великими эллинистическими державами - Селевкидами, Птолемеями и Антигонидами, преемниками империи Александра Македонского. Но в результате внутренних конфликтов в государстве Птолемеев с 207 по 188 гг. до н.э. восточное Средиземноморье пережило "кризис перехода власти", когда равновесие закончилось, а анархия усилилась. Начались войны за установление гегемонии. Рим, по словам Экштейна, был втянут в нее отчасти страхом перед беспорядками или новым гегемоном, отчасти обязательствами перед союзниками, а отчасти давно устоявшимися традициями имперской экспансии. Карфаген, по его словам, тоже был втянут в это дело. Триумфы Рима в греческих и пунических войнах стали сигналом к появлению нового гегемона. В этом есть определенный смысл, но для понимания Пунических войн необходимо также рассмотреть различные источники социальной власти в Риме и Карфагене.

Город-государство Карфаген, расположенный на побережье Северной Африки на территории современного Туниса, был ответвлением финикийского города Тира в Ливане. Латинское слово punicus означает "финикийский". Карфаген стал самоуправляемым городом-государством, проникшим в его внутренние районы, но в течение многих веков оставался незначительной колонией. Первоначально в нем были цари, возможно, выборные, но затем появилась конституция с аристократическим сенатом и более народным собранием. Около 340 г. до н.э. Аристотель с восхищением отмечал, что в ней сочетались монархические, олигархические и демократические элементы, а внутренние конфликты уходили за границу, посылая группы граждан для основания других карфагенских государств. Для граждан Карфагена и его африканской глубинки была характерна общая культура правящего класса и общие обязанности военной службы. Главные отличия от Рима заключались в том, что купеческие и аристократические семьи могли действовать более автономно, а военные должности были строго отделены от гражданских и религиозных; в Риме милитаризм доминировал и в государстве, и в религии. Два ежегодно избираемых "суффета", похожие на римских консулов, осуществляли судебную и исполнительную власть, но не военную. Генералы назначались отдельно, часто по выбору офицеров, а затем утверждались городскими властями. Милитаризм не занимал такого центрального места в государстве и обществе, как в Риме.

Юстин утверждает, что Карфаген вторгся на Сицилию в 550 г. до н.э. и еще раз около 525 г. Геродот добавляет о вторжении в 490 г. до н.э., которое потерпело поражение в битве при Гимере. Многие ученые вслед за ним датируют карфагенский империализм столь ранним временем. Хойос приводит подробный рассказ из греческих источников о кампании, приведшей к Гимере, а Терренато упоминает несколько войн на Сицилии между Карфагеном и Сиракузами на протяжении V в. Однако в битве при Гимере, скорее всего, участвовали люди из других финикийских колоний, утверждает Пилкингтон, добавляя, что археологических свидетельств о военных действиях карфагенян за границей нет до оппортунистического вторжения на Сицилию в 409 г. до н.э., когда Сиракузы были ослаблены длительной войной с Афинами. Карфагенские войска разрушили несколько греческих городов на острове и основали по крайней мере два поселения, оставив лишь коренные сицилийские города. До этого Карфаген установил достаточный контроль над своими африканскими внутренними районами, чтобы содержать город и вооруженные силы. Карфагенское владычество привело к росту благосостояния плодородных тунисских земель, которые ранее не осваивались. Власть над коренным населением была не слишком обременительной, что позволило влить этих африканцев в карфагенскую идентичность. Они стали основой армии, наряду с другими наемниками, а граждане преобладали на флоте. Но карфагенский порт оставался небольшим и не имел сухих доков вплоть до середины IV в. до н.э. Торговые суда были, но флота, способного нести крупные силы вторжения, не было. Возможно, флот 490 г. до н.э. состоял из нескольких финикийских городов.

В отличие от Рима, Карфаген стал крупным торговым государством, сначала за счет торговли с Афинами и другими греческими городами-государствами, а затем за счет экспорта зерна из своих внутренних районов. Небольшие финикийские колонии в Сардинии и южной Галлии также были подчинены, иногда насильственно, хотя и сохранили свои собственные политические институты, что свидетельствует о косвенном карфагенском правлении. К.Р. Уиттакер и Майлз подчеркивают неимперский характер карфагенской власти даже в III веке до н.э., и долгое время она была скорее федерацией, чем империей. Рим был единственной настоящей империей в западном средиземноморском мире. Карфаген контролировал ключевые порты, имел широкие политические связи, но не имел имперской системы завоеваний и аннексий. После 350 г. до н.э. Карфаген содержал большой флот в новом крупном портовом комплексе, господствовал над большей территорией Северной Африки и основал колонии на Сицилии, Сардинии и в Иберии. Для этого привлекались войска, хотя войн было немного. Майлз говорит, что внешняя политика Карфагена "резко контрастирует с политикой силы" Рима , проводившей политику грабежа и порабощения. "Существует мало свидетельств завоевания территорий, административного контроля, сбора налогов, торговых монополий или присвоения внешней политики". Карфаген создал "промежуточное звено, на котором финикийское, греческое и коренное население взаимодействовало и сотрудничало". Возможно, это слишком радужная оценка, как утверждает Харрис, поскольку Карфаген действительно вел войны, в его культуре и институтах присутствовал милитаризм, он жестко ограничивал гражданство и жестоко расправлялся с недовольными. Однако Хойос утверждает, что Карфаген вел гораздо меньше войн, чем Рим, и это привело к появлению генералов, которые были "любителями" по сравнению с римскими полководцами (исключая Ганнибала). Уиттакер рассмотрел атрибуты империи - территориальные завоевания, колониальное управление, дань и неравноправная торговля. В V и IV веках до н.э. он нашел только взаимные соглашения с другими городами и народами о праве на торговый порт в пользу карфагенских кораблей, поскольку их военно-морская мощь защищала судоходство. Военная мощь не была доминирующей в карфагенских экономических, политических и идеологических институтах. Значительная часть экспансии осуществлялась частными купеческими домами, имевшими собственные небольшие флоты. Вспомните несколько британских Ост-Индских компаний, а не Британскую империю.

Это была лишь прибрежная империя, ориентированная на портовые города и внутренние районы, необходимые для их снабжения. После вторжения на Сицилию там были размещены войска, но никаких признаков политических институтов не обнаружено. Население Сицилии и Сардинии, находившееся под властью карфагенян, оставалось малочисленным и в основном самоуправляемым. Карфаген избегал конфликтов в Греции и с Римом и не играл никакой роли на материковой части Италии. По словам Полибия, Рим и Карфаген заключили три договора о признании сфер влияния друг друга, а в результате торговли между ними в Риме появился карфагенский торговый квартал. В третьем договоре, подписанном в 279 году до н.э., Рим и Карфаген обязались оказывать друг другу помощь в случае угрозы со стороны греческого царя Пирра. Поскольку Рим все еще не имел значительного военного флота, карфагенский флот, в случае необходимости, должен был переправить римские войска через море. Договор не был приведен в действие, но подразумевал наличие непрочного союза. Затем Пирр вошел в Сицилию, принудил Сиракузы к покорности и напал на карфагенян, оттеснив их на запад острова. Их спасло жестокое обращение с другими греческими поселениями на Сицилии, которые, объединившись с карфагенскими войсками, в 276 г. вытеснили Пирра с острова, оставив равновесие сил между Сиракузами и карфагенянами, а также другими греческими и туземными поселениями рядом с ними. Карфаген по-прежнему не обнаруживал имперских амбиций, а Рим не обладал равной морской мощью. Война между ними не была неизбежной.

Затем наступило время благоприятных возможностей. Мамертинцы, "сыновья Марса", италийские наемники, захватили Мессену, ближайший к материковой Италии порт, и удерживали его в течение двадцати лет. Они истребляли жителей, за что были осуждены как военные преступники, а затем использовали город как базу для пиратства на суше и на море. В конце концов Сиракузы послали туда отряд, который разгромил их. Оставшиеся мамертинцы, отступив в цитадель, обратились в 264 г. до н.э. за помощью к Карфагену и Риму. Карфагеняне, имевшие поблизости флот, направили в город несколько отрядов, но затем удалились. Мы не знаем, почему. Среди римских сенаторов возникли споры о моральности помощи мамертинцам, тем более что они сами только что предали смерти отступников - римских солдат, союзников мамертинцев, которые таким же образом убили жителей города Региум в Италии. Сенат, как обычно, не смог принять решение и передал его на рассмотрение народного собрания. Полибий подробно рассказывает о принятом решении. По его словам, римляне опасались карфагенской власти:

Карфагеняне не ограничивались Ливией, но и охватили многие районы Иберии. . . . Кроме того, Карфаген владел всеми островами в Сардинском и Тирренском морях: поэтому они начали испытывать сильную тревогу, опасаясь, что если карфагеняне станут хозяевами и Сицилии, то окажутся очень опасными и грозными соседями, окружающими их со всех сторон и занимающими положение, позволяющее овладеть всем побережьем Италии. . . . Если они воспользуются добровольным предложением Мессены и станут ее хозяевами, то, несомненно, вскоре сокрушат и Сиракузы, так как они уже были владыками почти всей остальной Сицилии. ... . . Они считали совершенно необходимым не допустить... чтобы карфагеняне закрепили за собой то, что могло бы стать мостом, по которому они могли бы переправиться в Италию. Народ, однако, сильно пострадал от предыдущих войн, и ему нужны были какие-то средства для восстановления потерь, которые он понес во всех областях. Кроме этих общенациональных выгод, которые принесет война, военачальники предполагали, что и каждый из них получит от нее очевидную и важную пользу. Поэтому они проголосовали за оказание помощи.

Апелляция к жадности подрывает утверждение о том, что это действительно была самооборона, так как "явные и важные выгоды", получаемые римскими гражданами , означали грабеж и дань, "оправданные" угрозой будущего удушения. В действительности Карфаген не представлял угрозы. Источники Полибия были написаны ближе к концу Пунических войн историками, возвращающими свое настоящее в прошлое. Карфагенские корабли уже давно патрулировали проливы, защищая торговлю от пиратов, не проявляя территориальных амбиций в материковой Италии, а Карфаген находился в оборонительном режиме на Сицилии, разместив там немногочисленные войска. Если бы Карфаген рассматривался как главная угроза на Сицилии, то очевидной стратегией был бы союз с Сиракузами против Карфагена, но римские войска поступили противоположным образом.

В 264 г. до н.э. римские войска пересекли проливы и взяли Мес-сену, начав первую римскую войну, которая велась за пределами Италии. Римские и карфагенские войска поначалу избегали друг друга, и римляне пошли на юго-восток и атаковали Сиракузы, вынудив их подчиниться римскому владычеству. Только после этого, осознав относительную слабость карфагенского присутствия, они повернули на запад, к карфагенским поселениям. Это был оппортунизм, направленный на установление прямого территориального контроля. Карфагенские войска придерживались осторожной стратегии, которую они применяли против сицилийских греков. Обороняя несколько укрепленных городов, превосходящие по численности войска надеялись ослабить волю римлян к продолжению войны и договориться с ними. Договор, разграничивающий сферы интересов, был возможен. Рим мог оставаться северной средиземноморской державой, Карфаген - южной, а карфагенская стратегия на острове была направлена на сохранение статус-кво. Но римские цели расширились до завоевания всего острова. Карфагенские лидеры посчитали, что не могут с этим согласиться, поскольку Карфагену как морской державе, ведущей торговлю через Средиземное море, необходим контроль над проливами. Поскольку римские лидеры, должно быть, понимали это, они знали, что начинают большую войну с державой, чей флот доминировал на морях. Я подозреваю, что партия войны в сенате имела более долгосрочные амбиции. Амбивалентность Полибия может свидетельствовать об аналогичных подозрениях.

Началась война, первый этап которой проходил на Сицилии. Карфагеняне прислали подкрепление, и началась кровопролитная, безрезультатная война как на Сицилии, так и в Северной Африке. Поначалу Карфаген доминировал на море. Преимущество Рима заключалось в расширении гражданства и увеличении численности населения, из которого он мог черпать войска для ведения боевых действий на суше. По мнению Пилкингтона, Карфаген мог привлечь максимум около 200 тыс. мужчин боеспособного возраста из своих африканских территорий и колоний в других местах. Кроме африканских внутренних территорий, карфагеняне не приобрели земель с большим населением. Таким образом, карфагеняне располагали лишь половиной потенциальных солдат Рима. Карфагену приходилось восполнять численность за счет сборов с данников и наемников, возможно, дорогостоящих и менее преданных. Карфагену дважды приходилось отвлекать ресурсы на подавление восстаний среди североафриканских войск. Римляне также отторгли часть карфагенских данников в Иберии и Нумидии. Рим имел преимущество на суше.

Поначалу Карфаген был морской державой, а Рим - нет. Однако римляне вновь продемонстрировали способность подчинить экономику войне и использовать ресурсы греческих городов-государств, над которыми они теперь господствовали в западном Средиземноморье. Частные финансы были мобилизованы для строительства флота на основе восстановленного карфагенского судна с использованием греческих мастеров, но с такими усовершенствованиями, как поднятые и усиленные носы для тарана и абордажа (хотя они оказались уязвимыми во время штормов). Боевые качества улучшились, и в 256 г. до н.э. римский флот, насчитывавший более трехсот кораблей, разгромил основной карфагенский флот, также насчитывавший более трехсот кораблей, у мыса Эчномус на юге Сицилии. Еще несколько лет продолжались бои, но карфагенские солдаты на Сицилии, перерезав пути снабжения, капитулировали. В конце того же года римская армия вторглась в Африку. Теперь проявилась окончательная слабость торговой империи. Карфагену было трудно найти новые войска, а Рим продолжал их собирать.

По словам Полибия, Первая Пуническая война была "величайшей войной в истории по своей продолжительности, интенсивности и масштабу операций". Но теперь карфагеняне потребовали мира. Сенат выдвинул тяжелые условия: выплату военной репарации в течение десяти лет и потерю Сицилии и других островов. Полибий заключает довольно эвфемистично: "Не случайно и не ведая, что творят, римляне нанесли свой смелый удар по всеобщему господству и владычеству и оправдали свою смелость успехом. Нет: это был естественный результат дисциплины, приобретенной в суровой школе трудностей и опасностей" .

Воспользовавшись тем, что карфагеняне были заняты восстанием нумидийцев, римляне захватили Сардинию и Корсику, которые до этого принадлежали карфагенянам. После этого сенат потребовал от Карфагена дополнительной компенсации. Эти неспровоцированные действия, нарушающие договоры, как отмечает Полибий, сделали неизбежными дальнейшие военные действия. До сих пор все это было римской агрессией.

Но это вызвало агрессивный ответ карфагенян. Теперь карфагенские правители стремились к прямому контролю над дальнейшими африканскими территориями и рассчитывали на Испанию, чтобы накопить ресурсы для противодействия дальнейшей римской агрессии и выплаты репараций. У них уже были торговые склады на побережье, и теперь они продвигались вглубь страны, проводя кампании против коренного населения, устанавливая над ним более прямое имперское господство, чему способствовали брачные союзы с местными элитами и новыми городами-поселенцами. Это был территориальный империализм, оборонительный ответ на римскую экспансию, хотя и наступательный по отношению к жителям Африки и Испании.

Эброский договор 226 г. до н.э. позволил Карфагену расширить территорию Испании к югу от реки Эбро, в то время как Рим занял северную часть. Этот договор был нарушен Римом, когда он поддержал город-государство Сагунтум, расположенный к югу от реки. Сагунтинцы напали на соседний город-государство, союзный Карфагену, полагая, что находятся под защитой Рима. Полководец карфагенян в Испании Ганнибал в 219 г. до н.э. быстро разгромил Сагунтум. Он пощадил бы жителей, если бы они "готовы были уйти из Сагунтума без оружия, каждый с двумя одеждами". Ему нужно было оплатить армию и подкупить колеблющиеся собрания в Карфагене добычей из города. Они были более экономны, чем римляне, и Ганнибалу, в отличие от римских полководцев, приходилось бороться с мирными фракциями в собраниях. Жители Сагунтума отклонили его предложение и попытались разрушить город, тогда Ганнибал приказал устроить кровавую бойню. Сенат объявил, что это был casus belli и что Карфаген нарушил договор, заключенный на Эбро. Затем были отправлены римские послы с требованием выдать Ганнибала и доставить его в Рим как военного преступника - типично неприемлемое требование римлян, выдвинутое для того, чтобы Рим мог заявить, что отказ сделал эту войну "справедливой". Полибий обвиняет обе стороны, как и большинство современных историков. Натан Розенштейн говорит, что ни Карфаген, ни Рим не хотели войны, но ни один из них не отступил, а Харрис обвиняет римский сенат в том, что он использовал сагунтинцев, чтобы спровоцировать Ганнибала на войну. Однако провокация, похоже, была взаимной.

Вторая Пуническая война продолжалась семнадцать лет, до 201 г. до н.э. Ганнибал, прекрасно зная о больших потенциальных резервах Рима, нанес стремительный удар по римскому сердцу. Он переправил своих солдат и слонов из Испании через Альпы в Италию. Его поддержали несколько кельтских племен, и он попытался привлечь на свою сторону италийских союзников Рима, отпустив всех пленных и пообещав восстановить свободу тех, кто заключил с ним союз. На пике его могущества в Италии около 40% италийских городов обещали ему свою верность, хотя большинство из них были более осторожны в своих действиях, стремясь не вызвать гнев Рима. После великой победы Ганнибала при Каннах в 216 г. до н.э., в которой, по словам Ливия, было убито 50 тыс. римлян, Ганнибал сказал своим пленникам, что "он ведет с римлянами не войну на истребление, а борьбу за честь и империю. Что его предки уступили римской доблести и что он стремится к тому, чтобы другие, в свою очередь, были вынуждены уступить его удаче и доблести вместе с ним". Поэтому он разрешил пленникам выкупить себя".

В этот момент Ганнибал не пошел прямым маршем на Рим, а предложил переговоры, и это решение иногда считают его самой большой ошибкой, поскольку Рим никогда не вел переговоров. Ливий приводит слова одного из его генералов, призывавшего к немедленному походу на Рим. Ганнибал ответил: "Я одобряю твое рвение, но мне нужно время, чтобы взвесить предложенный тобой план", на что полководец ответил: "Конечно, ни один человек не был благословлен всеми дарами Бога. Ты, Ганнибал, знаешь, как одержать победу, но не знаешь, как ею воспользоваться". Однако Ганнибал, вероятно, рассчитывал, что взятие Рима потребует длительной осады, грозящей трудностями со снабжением, в то время как его войска останутся неподвижными и уязвимыми для нападения. Он хотел не уничтожения Рима, а признания равного положения и независимости Карфагена. Канны также находятся на расстоянии более трехсот километров от Рима.

Союз Ганнибала с македонским царем Филиппом V в 215 г. до н.э. оказал давление на Рим, который оказался перед угрозой войны на два фронта. В течение пятнадцати лет Ганнибал совершал походы по Италии, опустошая римские территории. Римляне прибегали к тактике "фабианского промедления", прославленной полководцем Фабием Максимом. Ганнибал был уязвлен поражением своего брата Гасдрубала, который привел в Италию подкрепление. Когда Рим направил легионы для отпора карфагенским союзникам в Испании и Нумидии, Ганнибал оказался в затруднительном положении, не имея возможности получить подкрепление или защитить своих итальянских союзников. И снова решающую роль сыграли римские союзники и мобилизационная политика. Ганнибал также столкнулся с фракцией в Карфагене, которая противилась отправке ему подкреплений. Коммерческие инстинкты карфагенских лидеров побуждали их направлять больше ресурсов на иберийские кампании, чем на помощь Ганнибалу в Италии. Обладая экономическими ресурсами Испании, члены этой фракции полагали, что смогут восстановить равновесие сил с Римом. В конце концов Ганнибал был отозван в Карфаген и в 202 г. до н.э. проиграл последнюю битву с римлянами при Заме в Африке. После этого его правительство запросило мира и отправило его в ссылку. Карфаген, в отличие от Рима, не подчинил все свои источники власти военному делу. Торговые и военные расчеты оставались разными. Перед лицом Рима колебания между ними могли привести к гибели.

Римский сенат продолжал собирать новые легионы. В сенате не было ни восстаний, ни мирных фракций, только классовая солидарность и конкуренция между сенаторами за командование против Ганнибала, за славу и трофеи, которые это могло принести. Более 70% римских граждан в возрасте от семнадцати до тридцати лет были призваны на войну, что в наше время, отмечает Розенштейн, сравнимо только со штатами Конфедерации в Гражданской войне в США. Катастрофы в Италии, по словам Ливия, не побудили римлян "проронить ни слова о мире". Окончательный мирный договор 202 г. до н.э. лишил Карфаген большей части его территорий, большей части флота, права вести войну без разрешения римлян, а также выплаты огромной ежегодной компенсации в течение пятидесяти лет. Когда Карфаген предложил выплатить его одним платежом, Рим отказался - это было долгосрочное средство демонстрации подчинения Карфагена, статусная уловка.

В ходе этой войны римлянам удалось избежать двухсторонней войны с Филиппом V, царем Македонии, только благодаря заключению выгодного для Филиппа договора. Это было исправлено в 200 г. до н.э., когда они вторглись в его царство. Сенат откликнулся на призыв о помощи греческих государств Пергам и Родос, которые почувствовали угрозу от планируемого союза между Македонским царством и Селевкидами, другой эллинистической монархией на юго-западе Азии. Опасаясь, что эти небольшие державы будут побеждены, сенаторы воспользовались возможностью использовать свои увеличившиеся армии для завоеваний и в Греции.

Римляне одержали победу в Пунических войнах. Карфаген был разгромлен, но военный отряд во главе с Катоном неоднократно заявлял, что "Карфаген должен быть разрушен". В городе еще оставались богатые запасы, и жадные римляне стремились их захватить. Хойос утверждает, что ни один римлянин не мог поверить в то, что Карфаген по-прежнему представляет угрозу. Розенштейн сетует: "Объявление Республикой войны Карфагену в 149 году лежит несмываемым пятном на ее чести". Полибий и Аппиан утверждают, что сенат принял тайное решение напасть на Карфаген, подстрекая при этом нумидийского принца напасть на него первым. Когда Карфаген оказал сопротивление, сенат заявил, что это было нарушением договора, по которому Карфаген должен был сначала получить разрешение на войну. Заявив о справедливости войны, римская армия в 149 г. до н.э. прибыла в Африку и осадила Карфаген. Город предложил сдаться, но римские генералы потребовали сдать все оружие, покинуть город и основать новый, расположенный не менее чем в шестнадцати километрах от моря, на что они не смогли согласиться. После трехлетней осады город был взят штурмом и разграблен. Возможно, 150 тыс. карфагенян были убиты, а 50 тыс. оставшихся в живых, в основном женщины, проданы в рабство. Археологические раскопки подтверждают, что весь город был сожжен и стерт с лица земли, не осталось ни души - эмоциональная месть за прошлые унижения, несоразмерные с ними. Однако награбленное богатство влилось в римскую экономику, и, передав Северную Африку в государственную собственность, государство перераспределило ее в пользу римлян. В том же году римскими войсками был разрушен Коринф под предлогом оскорбления римских послов, вновь предложивших неприемлемые условия мира. Часть жителей была перебита, остальные обращены в рабство, а город объявлен вымершим. Однако археология свидетельствует о меньших масштабах разрушений, чем в Карфагене.

Римский сенат продемонстрировал, что он добьется господства без всяких соперников. Пунические войны показали империализм и сопротивление переговорам, не сравнимые с карфагенянами. Конец Карфагена был не просто расплатой за прежние победы. Наряду с исчезновением Коринфа, он стал грозным предупреждением для тех, кто мог задуматься о сопротивлении Риму. Экштейн помогает нам определить опасную геополитическую обстановку, но Харрис дает нам причину победы войны над дипломатией в ее решении - оппортунистический, но кумулятивный римский милитаризм, заложенный в социальной структуре. Карфагенские силовые структуры не могли сравниться с ним по целенаправленности.

Эндшпиль Республики: Гражданские войны

Апогеем римского милитаризма стало свержение той самой республики, которая его институционализировала. Римские завоевания привели к усилению неравенства, и крестьяне воевали в ущерб себе. Находясь на военной службе, аристократы покупали свои земли на военные трофеи и обрабатывали их с помощью рабов, которых завоевывали солдаты. Новое сельское хозяйство, основанное на использовании рабов, обеспечивало более высокие урожаи и экономический рост - за счет как солдат, так и рабов. Растущие ожидания военных прибылей усиливали коррупцию среди губернаторов и генералов, а также подкуп избирателей при получении высоких должностей. Государство приобрело обширные государственные земли, которые богатые римляне могли сдавать в аренду для создания поместий, обрабатываемых рабами. Многие крестьянские хозяйства не выдерживали конкуренции, и крестьяне были вынуждены покидать свои земли и влачить нищенское существование в Риме, население которого сильно возросло. Растущее недовольство крестьян сопровождалось недовольством рабов, которые в разных регионах подняли масштабные восстания в 136-30, 105 и 72-70 гг. до н.э. (последнее, как известно, возглавил Спартак).

Эти конфликты привели к усилению насилия в римской политике. В 133-21 гг. до н.э. два брата Гракхи, пользуясь своей властью в качестве трибунов собраний, добивались радикальных реформ, опираясь на большой приток людей, голосующих на собраниях. Теперь два политических института республики - сенат и ассамблеи - находились в противоречии. Гракхи стремились перераспределить земли, приобретенные богатыми, в пользу ветеранов и безземельных граждан, а также предоставить больше прав союзникам - социал-демократам древнего мира, против чего яростно выступало большинство сенаторов, представлявших богатых. Неравное распределение военных трофеев породило устойчивую поляризацию римской политики между реформаторски настроенными популярами и консервативными оптиматами. Но братья Гракхи были убиты оптиматами еще до того, как их реформы принесли плоды. Эти убийства, возможно, стали первым политическим кровопролитием в Риме за последние три столетия и привели к снижению политической власти народных классов.

Сенат отменил реформы, но волнения остались. Недовольство союзников росло: нехватка рабочей силы приводила к тому, что их обязанности по несению военной службы возрастали. Они вели большую часть боевых действий. Это спровоцировало в 91-87 гг. до н.э. Социальные войны союзных италийских народов, которые требовали полного гражданства, равной доли в жаловании и добыче, права на проживание и заключение договоров, заключения браков с римлянами. Под давлением Рима большинство их требований были удовлетворены. Однако это не положило конец неравноправному империализму. Высшие классы продолжали накапливать огромные состояния, в то время как все большее число легионеров лишалось собственности или влезало в долги. Элита разрушила республику. Им "не хватало желания соблюдать нормы, в которых они выросли" (параллель для сегодняшнего дня).

Встраивание римских армий в сенат, народные собрания и гражданское население в целом привело к результату, аналогичному современному гражданскому контролю над вооруженными силами. Стратегии защиты от переворотов не требовались. Но теперь социальные связи были разрушены, и войны привели к росту власти и самостоятельности полководцев, которые посягнули на власть сената. В 80-е годы до н.э. двум соперничающим полководцам, Марию и Сулле, удалось поочередно восстановить порядок силой и запугать сенат, чтобы тот назначил их консулами. Они набирали армии, более лояльные к себе, чем к государству, путем распространения военной службы на низшие классы, предоставления им щедрот и земли при увольнении, а также предоставления союзникам более широких прав граждан. Последовавшие за этим гражданские войны того периода сопровождались грабежами, чтобы оплатить службу войск и обеспечить их верность своим генералам.

Марий был популистом и, пользуясь поддержкой населения, нарушал правила римской политики, в том числе неоднократно выдвигал свою кандидатуру на переизбрание в консулы и побеждал. Суллу, аристократа, поддерживали сенаторы-оптимисты. В 88 г. до н.э. их соперничество переросло в гражданскую войну, когда Сулла, нарушив конституционное табу, ввел свою армию в Рим и заставил Мария и его сторонников бежать из города. После смерти Мария в 86 г. до н.э. Сулла захватил власть, провозгласив себя "Диктатором по восстановлению республики", убивал и захватывал имущество противников, распределяя его между своими сторонниками. Институты, представлявшие господствующие классы Рима, потеряли свою власть. Теперь от их имени выступал полководец.

Так начались предсмертные муки республики, но это не решило проблему фракционности. После смерти Суллы начались беспорядки. В 59 г. до н.э. два полководца, Помпей и Юлий Цезарь, объединились с Крассом, человеком с огромным состоянием, приобретенным за счет скупки конфискованного Суллой имущества. Они захватили власть в Риме и создали триумвират. Цезарь провозгласил себя защитником наследия Мариан и, заручившись поддержкой народа, провел реформы, против которых выступало большинство членов сената. Ему было дано чрезвычайное десятилетнее командование в Галлии, чтобы отдалить его от Рима, но череда побед там позволила ему сколотить грозную армию и накопить богатство. Галлы, по его словам, были эмоциональны, импульсивны, доверчивы, непостоянны, быстро гневались, политически непредсказуемы и постоянно интриговали. Поэтому они представляли собой угрозу и нуждались в твердой римской руке. Они ее, конечно, получили. Плутарх сообщает, что в результате его похода был убит миллион галлов и еще миллион обращен в рабство. Подумайте, с какими ужасами пришлось столкнуться при таких цифрах. Его целью была политическая власть в Риме. Для этого ему нужны были деньги от рабов и военный престиж, чтобы превзойти Помпея.

Красс погиб при Каррахе, и диктаторами-близнецами остались Помпей и Цезарь. У обоих были армии, а у Помпея еще и большинство в сенате. Неизбежная гражданская война началась, когда Цезарь в 49 году до н.э. ввел свою армию в Италию, перейдя реку Рубикон. Помпей был разбит и убит, а сенаторы, выступавшие против Цезаря, были уничтожены. Но когда Цезарь принял титул Dictator in Perpetuo, заговор шестидесяти сенаторов убил его. В последовавшей гражданской войне победили сторонники Цезаря, и в 43 г. до н.э. появился триумвират Марка Антония, Лепида и Октавиана, правивших в разных регионах. Это привело к новым гражданским войнам, закончившимся победой Октавиана, внучатого племянника, приемного сына и наследника Цезаря, в 31 г. до н.э. Поначалу Октавиан сохранил оболочку сената и собраний. В 27 г. до н.э. усмиренный сенат присвоил ему титулы Августа и "первого гражданина государства". Он правил как фактический император до 14 г. н.э., а затем сменилось множество императоров. Республику погубил собственный милитаризм.

Постскриптум: Римская империя

При Августе Рим формально стал империей. Появился термин Pax Romana, обозначавший только внутренний мир империи, но не ее внешние отношения, что отличается от современных терминов Pax Britannica и Pax Americana. Поскольку Август стремился сохранить военную мощь, направленную вовне, внешние войны продолжались. Главным мотивом войны для императоров оставалась слава. Последовали завоевания по всему Средиземноморью. Императоры говорили, что ведут войну, чтобы принести мир завоеванным народам. Теоретически императоры контролировали армию, но на практике ее самостоятельность представляла для них угрозу. Создание преторианской гвардии было попыткой защиты от переворота, но в этом случае их лояльность могла быть проблематичной. Гражданские войны были редки, а перевороты - обычны. Всего было семьдесят императоров, и только двадцать, по-видимому, умерли естественной смертью. От двадцати семи до тридцати пяти были убиты или умерли в тюрьме, девять погибли в бою, а пять покончили жизнь самоубийством.

Милитаризм ослабевал по мере того, как профессиональная армия отделяла войну от гражданственности, а культуру и институты - от военной мощи, как ресурсы растягивались по огромной империи, а границы примыкали к регионам с небольшим богатством или ожесточенным сопротивлением, так что война становилась нецелесообразной. На востоке против Персии более оборонительная стратегия привела к заключению договоров и обмену заложниками. Но западная империя стала уязвимой для милитаризма. Начались гражданские войны между соперничающими императорами, солдаты которых были преданы своим генералам, ставшим провинциальными военачальниками. Никто не собирался разрушать Западную империю. Распад стал непредвиденным следствием их борьбы. Варвары приобрели значение, так как стали составлять большую часть римских армий. Но на протяжении почти тысячелетия Рим был, пожалуй, самым успешным примером милитаризма, который когда-либо видел мир. После его падения ни одно европейское государство в течение более тысячи лет не имело равной военной мощи. Единственным равным была Китайская империя. Их секрет заключался не в мощном бюрократическом государстве, а во встраивании господствующих классов в политические институты.

Римские выводы

Семь причин объясняют, почему Римская республика вела войны так постоянно. Еще одна объясняет, почему это не продолжалось вечно.

1.

Раннее развитие Рима происходило за счет смешанной оборонительной войны, мафиозного рэкета и заключенных союзов высших классов в Италии, еще не заполненной государствами, что открывало возможности для экспансии над другими народами. Переход к обороне союзника и завоевание господства как над вражеским, так и над союзным режимом были смешанной наступательно-оборонительной стратегией, позволявшей Риму не воевать на собственной территории. По мере того как Рим осуществлял все новые смены режимов и завоевывал все новые территории и народы, чувство незащищенности ослабевало.

2.

Наступательная война нуждается в успехе, чтобы стать повторяющейся. Рим был эффективен в военном отношении потому, что в сенате, народных собраниях и легионах укоренились определенные в военном отношении классы. В политическом плане доминирующую роль играл сенат, который обсуждал вероятные выгоды и, как правило, не связанные с войной расходы. Но в расчетах - рациональности средств - преобладал оптимизм в отношении римской военной мощи. Это оказалось не лишним, поскольку римляне копали глубже и жертвовали для войны больше, чем их враги. Гарантированные законом права граждане получали в обмен на длительную службу в легионах, которые, таким образом, обладали сплоченностью, обусловленной солидарностью граждан. Привилегии, варьировавшиеся в зависимости от социального класса, укрепляли легитимную армейскую иерархию и обеспечивали интенсивное обучение, дисциплину, логистику и гибкое маневрирование больших легионерских армий в рамках очень небольшого государства. Таким образом, внутриполитические отношения власти порождали эффективные легионы, способствующие успеху в агрессивных войнах.

3.

Римляне предоставляли союзникам различные права гражданства, тем самым укрепляя их лояльность и увеличивая численность римских армий более чем в два раза. В отличие от греческих и карфагенских соперников Рима, успех на поле боя повышался за счет приоритета военной мощи над исключительным правом гражданства. В

данном случае речь идет об "обществе" в двух смыслах: современном, означающем коллективный орган граждан, и исходном латинском корне слова socius - конфедерация союзников.

4.

Верность союзников требовала римских побед. Народы-клиенты больше всего боятся поражения своего защитника. Почувствовав слабость, они могут перейти на другую сторону. Но Рим продолжал побеждать. Римские правители презирали дипломатию, а это означало, что они не могли противостоять возможным большим союзам между соперниками путем переговоров. Они выдвигали требования и отказывались от компромиссов, а поражения лишь заставляли их глубже зарываться в людские резервы, чем это могли сделать их противники. Это вселяло в союзников уверенность в конечной победе Рима. Эта уверенность лишь на время ослабла перед самым серьезным испытанием для Рима - вторжением Ганнибала в Италию.

5.

Сочетание этих причин привело к тому, что римский милитаризм стал неотъемлемой частью экономики, идеологии и политики в большей степени, чем в других государствах Средиземноморья. С этим согласен и Шейдель: "Четыре источника социальной власти - идеологический, экономический, военный и политический - были необычайно тесно связаны друг с другом: представители одной и той же узкой элиты выступали в качестве политических лидеров, военачальников, жрецов и контролировали самые крупные частные состояния". Римский успех был обусловлен не только лучшей армией, оторванной от общества. Все источники власти были принесены в жертву военному делу. Это приносило успех даже после поражений в сражениях, давало римлянам территории, богатства и рабов, усиливало воинственную культуру, передававшуюся из поколения в поколение, подчиняло экономические, идеологические и политические институты военным нуждам. Это уже не была война с тщательным прагматическим расчетом стоимости, как в реалистической теории. Это была война любой ценой. Повторяющиеся войны были обусловлены прежде всего внутренними структурами власти.

6.

Выгоду получали в основном, но не только высшие классы. Двойное стремление к алчности и статусу через славу, тесно переплетаясь, приносило и политические должности, становясь главными мотивами как для генералов-политиков, так и для солдат, оправдывая риск смерти. Римляне рассматривали завоевание, а не торговлю (принудительную или нет) как основной способ экономических приобретений. Карфаген смешивал эти два способа и был слабее в военном отношении.

7.

Правители продолжают делать то, что получается, и римский милитаризм и империализм усиливались с успехом. Амбиции росли от достижения простого господства над соседями до завоеваний и территориальной империи. К моменту Пунических войн Рим был главным агрессором во всем Средиземноморье. Любой народ, бросивший вызов Риму, должен был быть уничтожен - Карфаген delenda est, Коринф тоже. Такое свирепое возмездие было связано с необычной фазой эмоционального усиления империализма. Однако автономная идеология не была характерной чертой римского империализма. Напротив, милитаризм был встроен в повседневный жизненный опыт, особенно в экономику и структуру политической карьеры, казался естественным и само собой разумеющимся. Ближайшей причиной агрессивных войн была победа в предыдущих войнах. Зависимость от пути помогает объяснить, почему римляне продолжали воевать. Мы увидим, что это была лишь одна из крайних форм завоевательного империализма, часто встречающаяся в исторических войнах.

8.

Однако ведение войны в конечном итоге ослабило республику, усилив неравенство и недовольство, открыв трещины между сенатом и народными собраниями, разрушив защищенные от переворотов связи между гражданством и армией и позволив генералам создать автономные базы власти. Военная мощь в Италии и в самом Риме была задействована в гражданских войнах, победители которых становились диктаторами, разрушая республиканскую государственность. Милитаризм стал самоубийственным для республики.

Основными бенефициарами войны были римские высшие классы, затем легионеры, оставшиеся в живых, купцы, торговавшие с легионами и в завоеванных провинциях, и иностранные высшие классы, переходившие на сторону союзников, когда им казалось, что Рим победит. Союзники несли большие потери, но выигрывали, если получали римское гражданство. Побежденные народы подвергались резне, изнасилованиям, грабежам и рабству. Римляне уничтожили сотни "исчезнувших царств". Римский экономический рост принес некоторую пользу региону, но было ли бы более мирное развитие всего Средиземноморья, если бы Рим разделил власть с греками и карфагенянами, неизвестно. Менее ощутимым был вклад римлян в развитие цивилизации - право, литературные произведения, мозаики, скульптуры, акведуки, бани, прямые дороги, - но он был достигнут с большими человеческими жертвами. В целом эти войны, вероятно, принесли пользу немногим народам Средиземноморья. Рациональность целей была присуща в основном римской элите и ее иждивенцам.

ГЛАВА 5. Древний Китай

В период с 710 по 221 гг. до н.э. в китайских летописях упоминается 866 войн, но многие из них, скорее всего, были мелкими стычками (MID). За период 656-221 гг. до н.э. произошло 256 войн с участием "великих держав" - по одной каждые 1,7 года. На последнем этапе периода Воюющих государств, 356-221 гг. до н.э., война происходила каждые 1,4 года. Большинство этих столкновений, вероятно, соответствовало стандарту КС - тысяча погибших в бою за год, хотя в записях часто встречаются преувеличения, и мы редко можем с уверенностью сказать о численности армии или количестве жертв. Число полисов сократилось с более чем семидесяти в 771 г. до н.э. до примерно двадцати в середине пятого века до н.э. Затем в период Воюющих государств их число сократилось до одного - империи Цинь.

Таким образом, "исчезнувших царств" было много, и вероятность войны между отдельными государствами со временем возрастала. Динсинь Чжао утверждает, что пятнадцать из двадцати войн, число жертв которых превысило 20 тыс. человек, произошли в конце периода Воюющих государств. Однако такая статистика говорит лишь о том, что в среднем где-то в Китае происходила война как минимум между двумя государствами. В отдельные годы до самого конца войны большинство государств не воевало. Тем не менее "Искусство войны", написанное Сунь-цзы в VI веке до н.э., начинается словами: "Война - это величайшее дело государства, основа жизни и смерти, путь к выживанию или исчезновению". Вопросы для этой главы следующие: Почему так много войн, почему так много вымираний государств, рациональны ли войны с точки зрения средств или целей?

До 771 г. до н.э. китайская монархия Западного Чжоу расширялась путем квазиколониального завоевания преимущественно безгосударственных земледельцев и охотников-собирателей. Как и в ранней римской Италии, здесь еще не было многогосударственной системы. Чжоусцы развязывали войны, потому что могли их выиграть, поскольку обладали большей экономической и военной мощью, чем их соседи. Они не захватывали огромные богатства. Главной добычей были рабы и призывники, а чжоуские поселенцы могли развивать на завоеванных территориях более интенсивное сельское хозяйство. Многие периферийные народы смирялись с реальностью, подчиняясь угрозам и не вступая в войну. Дочери их элит могли быть выданы замуж за чжоуских аристократов, что символизировало их вхождение в состав Чжоуского царства. Правление было феодальным, хотя и отличалось от европейского феодализма. По мере расширения территории правители переставали быть просто главами кланов и родов и стабилизировали завоеванные территории путем "облагораживания" родственников и союзников в небольших городах и военных колониях, в которых они становились меньшими копиями царя, а их собственные наследственные "министры" - меньшими копиями их самих - типичная передача власти, которую мы видим в тех случаях, когда феодальные режимы не в состоянии напрямую контролировать большие территории. Старший сын главной жены или наложницы наследовал лордство, хотя младшие сыновья получали меньшие наследственные должности при дворе или служили солдатами, а также могли быть конфискованы в более периферийных городах. Младшие сыновья ратовали за новые завоевания.

Армии формировались из родовых сборов, основу которых составляли возницы-аристократы. Вождь клана мог иметь несколько штатных воинов, но большинство из них составляли наемные крестьяне. Как и в других феодальных режимах, по словам Маркса, вооруженная сила была необходима для извлечения прибавочной стоимости у непосредственных производителей, чтобы высшие классы могли жить хорошо и не вести войн. Однако эксплуатация имела свои пределы. Основная классовая проблема аграрных обществ, близких к натуральному хозяйству, заключалась в том, что изъятие слишком большой части прибавочного продукта или слишком большого числа крестьян в качестве солдат или рабов вредило производительности хозяйств, от которых зависели войны правителей. Они не могли давить слишком сильно. Налоги были умеренными, а армии небольшими и ограничивались периодом кампаний, когда труд крестьян был менее важен. Но крестьян брали и в качестве рабочей силы, учитывая большую высоту и глубину городских стен, обнаруженных археологами. Военное дело оставалось ключевым для аристократов, их культура была воинственной. Марк Льюис говорит: "Защита своей чести была главным стимулом к сражению", но, как добавляет Чжао, существовали также экономические, политические и геополитические мотивы. Не имея достаточных доказательств, мы не можем их разделить. Затем власть царей ослабла типично феодальным образом, по мере того как власть перемещалась вниз по этой иерархии родов. Им не хватало инфраструктуры, чтобы контролировать своих вассалов или прекратить их междоусобицы. Они стали терпеть поражения от пришлых народов.

Период Весны и Осени, 771-476 гг. до н.э.

В 771 г. до н.э. пришла беда. Чжоусцы, страдавшие от споров о престолонаследии, увидели, что их столицу разграбили люди, которых они называли нецивилизованными варварами. Оставшиеся в живых бежали на восток, где чжоуские владыки создали свои собственные государства на правах "князей", над которыми царь сохранял лишь символическую власть. Ему оказывалось ритуальное почтение, и никто другой не мог претендовать на царский титул. Коренное население новых владений либо завоевывалось и обращалось в рабство, либо подчинялось герцогской власти, чтобы сохранить свою свободу. Поскольку эти государства были основаны на военной силе и продолжали добывать излишки силой, милитаризм продолжался. Китай был разделен на множество независимых владений - по словам одного летописца, их было 148, но их было не менее 70, большинство из которых были небольшими; некоторые из них выступали в качестве повелителей по отношению к своим более мелким соседям.

Государства поначалу были рудиментарными, а министры и чиновники зависели от личных отношений между герцогами и их вассалами. Герцог мог назначать своих вассалов на должности, но не имел над ними практически никакой власти. Эффективный вассал, занимающий высокий пост, мог приобрести достаточно сторонников, чтобы бросить вызов герцогу, как и клики недовольных вассалов, отстраненных от должности. Герцоги были мужчинами, хотя вдовствующие королевы-матери могли управлять страной в качестве регентов от имени мальчика-преемника. Такая практика сохранилась вплоть до Цыси, последней вдовствующей королевы Китайской империи, которая умерла в 1908 г. перед самым падением последней династии.

Гражданские войны были вызваны неудачами герцога, особенно в войне, отсутствием прямого наследника мужского пола, воцарением мальчика или явного слабака, усилением недовольной родовой группировки. Чаще всего происходили дворцовые перевороты, когда недовольные родственники убивали герцога и захватывали его трон. Чжао обнаружил, что около половины герцогов трех крупных государств были убиты - необычайная пропорция, которая, казалось бы, должна была сделать иррациональным стремление к политической власти, но избежать этого было невозможно: даже родственники, искавшие спокойной жизни, были убиты во время переворотов, как и родственники тех, кто организовывал неудачные перевороты. Внутренние страхи неуверенных в себе герцогов подпитывали внешние войны, ведь для обеспечения господства внутри страны требовались воины, приобретенные на войне, а победы за границей приносили награбленное для ретейнеров и верных солдат, которые затем могли быть направлены внутрь страны. Таким образом, война была способом приобретения ресурсов для извлечения излишков у тех, кто их производил. Этот марксовский круговой процесс усиливал притягательность войны.

Геополитика была достаточно анархичной, впрочем, как и внутренняя политика, которая часто приводила к гражданским войнам между враждующими родами. Китайские мыслители считали, что война неизбежна в силу либо человеческой природы, либо природы общества. Главной ценностью был политический порядок, как это обычно бывает в неупорядоченных обществах. Поэтому война, навязывающая порядок, была праведной, но, как правило, непродолжительной. Это были сильно разделенные на классы общества, в которых массы мало разделяли культуру своих правителей. Крестьяне мало видели государство. Налоги, военная служба и труд на корвете взимались местными вассалами.

В основных зонах существовала общая культура элит. Одной из устойчивых дипломатических форм был гегемон - герцог, приходящий для осуществления определенной власти над другими правителями путем арбитража споров и созыва собраний для заключения договоров. Эдикт 657 г. до н.э. гласил: "Пусть не будет запруды для оросительной воды, не будет задержки продажи зерна, не будет смены явных наследников, не будет наложниц вместо жен и не будет участия женщин в государственных делах". Другой заявляет: "Пусть должности не передаются по наследству, пусть чиновники одновременно занимают несколько должностей, а при выборе чиновников пусть ставится цель получить достойных людей, и пусть ни один правитель не берет на себя предание смерти великого чиновника. . . . Не делайте кривых насыпей, не налагайте ограничений на продажу зерна и не устанавливайте межевых знаков без объявления". Скорее всего, это были благие намерения, чем реальная практика, хотя Чо-юн Хсу говорит, что это было "межгосударственное сообщество", что придает либеральный оттенок геополитике реализма. 5 Однако гегемония не передавалась по наследству, борьба за место следующего гегемона была обычным делом, и все пять гегемонов принадлежали к разным герцогским домам. Эти гегемоны не вписываются в политологический термин, поскольку не имели ничего похожего на власть, которой обладали Британская и Американская империи или более поздние императоры Китая. Они занимали непростое положение первых среди равных на арене, где еще оставались "пустые" места для экспансии.

Заключались краткосрочные мирные соглашения и даже предпринимались попытки заключения долгосрочных. В 579 г. до н.э. правители Ци, Цинь, Цзинь и Чу собрали конференцию, на которой договорились о мире и ограничении численности армии. Увы, это была лишь риторика. В 546 г. сунский дипломат Сян Шу обратился к китайскому двору с предложением заключить договор о прекращении всех войн. Желая казаться на стороне добродетели, четырнадцать крупных правителей составили соглашение. Затем разгорелся спор о том, кто должен подписать договор первым. Некоторые отказались подписывать, но подписавшие все равно проигнорировали его. Сян Шу вручил подписанный экземпляр своему главному министру, который ответил, что война - неизбежный инструмент государственного управления. Стремиться отказаться от нее - глупость. Он разорвал договор на его глазах. В 541 году до н.э. на мирной конференции было получено известие о том, что войска Лу только что вторглись в небольшое государство Цзюй. Поступило предложение наказать делегата от Лу. Но главный министр Цзинь ответил на это: «Территория определяется битвой. В одно время она принадлежит одному государству, в другое - другому. Где же постоянство? Поддержка крупных государств за счет мелких - вот способ, которым ведущее государство приобрело свой статус лидера. Что еще полезно? Какое государство не потеряло землю? Какая власть может вынести приговор?» Это было недалеко от гоббсовской анархии. Война была нормой, вписанной в культуру и институты.

И все же среди этой неразберихи проявилась одна светская тенденция: поглощение доминирующими правителями более мелких в результате войн, мафиозного рэкета и нескольких брачных союзов. В итоге их стало всего двадцать, причем семь из них были намного крупнее остальных. В последующий период Воюющих государств геополитика заполнила пространство, в котором "великие державы" попеременно воевали и договаривались друг с другом, поднимаясь и опускаясь на фоне двух столетий балансирующих союзов и нестабильности. Эти неустойчивые балансы сил разбивали все попытки отдельных герцогов временно сохранить господство. 8 В то же время мелкие владения исчезали.

Аристократы воспринимали войну и милитаризм как норму. Победа приносила славу и материальные выгоды в виде новых территорий и народов, которые можно было конвертировать в более многочисленную армию для дальнейших войн. Но герцоги также вели войны, если чувствовали себя оскорбленными, чтобы защитить свою честь, исправить ошибку или вернуть территорию, потерянную в результате поражения в прошлой войне, или когда чувствовали угрозу внутри страны и стремились продемонстрировать свою силу с помощью войны. Собранная армия могла быть обращена на внутренние репрессии. Как и в Риме, мотивов для войны было много, но нам не хватает знаний, чтобы расставить их по степени важности. Когда война настолько прочно вошла в общественную жизнь, ее не столько "выбирали", предпочитая другим источникам власти, сколько она была нормальным способом разрешения конфликтов. Трудно сказать, насколько тщательно просчитывались средства при принятии военных решений, но расчеты должны были учитывать возможную реакцию других государств, которые могли быть предполагаемыми союзниками или врагами. Большое значение имели дипломатическая удача и навыки.

Воинские мотивы, обусловленные религиозной или светской идеологией, отсутствовали, чего не было в Европе. Для многократных победителей завоевания были самодостаточными, хотя проигравших всегда было больше, чем победителей, что подтверждается уменьшением числа государств, что, по-видимому, не свидетельствует о точном расчете большинства из них. Аристократическая культура прославляла родословную, патриархат, кровь, войну, клятвы и заветы верности. Кодексы чести в бою были общими, что делало войну не слишком затратной для аристократов, как это было принято в средневековой Европе. Некоторые правители воевали лично , хотя чаще всего в качестве генералов использовались родственники. Завоевания оправдывались как распространение порядка и цивилизации среди нецивилизованных народов.

После того как лошадь была одомашнена, колесницы аристократов стали доминировать в военных действиях. Оружие было бронзовым, которое могли позволить себе только богатые люди. В период Весны и Осени численность армий составляла от 5 до 25 тыс. человек, походы длились несколько недель, а большинство сражений решалось за один день. Хотя крупные государства часто конфликтовали друг с другом, экология Китая вплоть до периода Поздних войн позволяла им частично переключать конфликты на взаимную экспансию за счет завоевания и подчинения менее развитых народов на периферии. Только центральная зона была заполнена государствами. Стимул к агрессивной войне у чжоуских государств, примыкавших к периферии, возрастал.

До середины VI в. архипелаг городов-государств расширял контроль над безгосударственными и племенными народами - "сельскими жителями", а крупные государства аннексировали мелкие. "Ранние соперники-гегемоны обычно нападали на более мелкие государства, которые находились между ними, и в основном избегали прямых столкновений". Победы доминируют в сохранившихся летописях, поскольку летописи побежденных правителей обычно исчезают. Завоеватели-землепашцы основывали обнесенные стенами города, питавшиеся из своих внутренних районов - "колодезных полей", которые распределялись между дружественным коренным населением, ветеранами войны и другими поселенцами. В городах жили "люди государства [или города]". Вокруг них "полевые люди" или "деревенские люди" могли нести трудовую повинность или натуральную плату городам, но первоначально не несли военной службы, чтобы не разоружать их. Городские укрепления становились все более мощными и включали боковые барьеры, препятствующие свободному движению людей внутри города, что предполагает авторитарный контроль. Это была форма "сверхстратификации" Гумпловича, классовой структуры, навязанной победителями в войне побежденным. Более далекие народы жили в так называемых пустых пространствах, не контролируемых государствами, где обитали "те, кто не придет на суд", менее "цивилизованные", лишенные "долга" или "моральных наставлений". Понятие государства как ограниченной территории возникло в V веке до нашей эры. До этого города, обнесенные стенами, представляли собой сеть узлов, каждый из которых поддерживался сельской периферией с неопределенными границами. Нечжоуские народы, такие как "нецивилизованные" ронги и ди, постепенно поглощались. Вначале они были земледельцами, пастухами и горцами, но к 400 г. до н.э. исчезли из записей как отдельный народ. Военная служба, труд на корвете, межродовые браки и культурная ассимиляция привели к формированию единого народа, называвшего себя хуа-си - китайцами.

Герцоги вели войны не только для приобретения богатств и народов, для увеличения численности населения и, в частности, армии, но и для приобретения статуса и славы, как это делали римские аристократы. И опять же, эти мотивы были тесно переплетены. Государства обозначались по имени правящей династии, герцогского дома, а не государства. Наступательная война стимулировалась тем, что она могла принести добычу или призывников, а также избавить от разорения собственную сельскохозяйственную базу. Сунь-цзы в "Искусстве войны" советовал царю У: "Когда ты грабишь деревню, пусть добыча делится между твоими людьми; когда ты захватываешь новую территорию, раздели ее на участки в пользу солдат". Его рекомендации были очень неравными: "Если он знатный, то получит 10 000 му земли; если он земледелец, ремесленник или купец, то ему будет позволено искать службу при дворе; если он раб или связан с рутинной работой, то он будет освобожден". Но большинство поселенцев выиграли, как и младшие сыновья, получившие скудное наследство. Они рисковали жизнью, но занимали доминирующее положение в военном отношении и жили за оборонительными стенами. Ожидаемая полезность войны была высока - это единственная возможность продвижения вперед. Война была рациональна с точки зрения целей, достигаемых выжившими победителями - очевидно, не для проигравших.

Концентрация власти в руках правителя и его двора росла по мере распространения государственного контроля на внутренние районы страны, поскольку военная сила превращалась в политическую. Служба в армии первоначально была обязательной только для знати и населения государства, но затем она была распространена и на сельских жителей в обмен на предоставление им более полных прав собственности на землю, так что военная сила стала частью экономики Китая. По мере роста размеров государств армии увеличивались до 50 тыс. человек, в основном крестьянской пехоты, вооруженной новым железным оружием, более дешевым и прочным, чем бронзовое. Эксплуатация железа привела к тому, что часто называют военной революцией, хотя его распространение из Анатолии по Евразии заняло семьсот лет. Но исчезла аристократическая колесница. Более крупные армии требовали больше буров, и в руководствах описывались сложные боевые построения. Армии требовали большей материально-технической поддержки, поэтому у государств появились новые функции, такие как перепись населения для определения призыва и налогообложения. Обычно налоги составляли не более 10% от дохода, но в условиях натурального хозяйства они могли быть весьма значительными. На смену родовому патронажу пришло уездное управление, что свидетельствует о большей политической централизации, а также о меньшем количестве гражданских войн и дворцовых переворотов. Ведущие министры были не столько аристократами, сколько зависимыми от монарха людьми. Более интенсивные военные действия требовали повышения производительности сельского хозяйства, чему способствовали ирригационные проекты. Увеличилась торговля. Это были небольшие шаги к разрешению военного парадокса феодальной эпохи: более дорогостоящая война могла снизить сельскохозяйственных излишков, необходимых для ее финансирования. Война изначально была плохой новостью для завоеванных, многие из которых попадали в рабство, но со временем она могла принести экономические и другие цивилизационные выгоды - при условии, что завоеванные не восставали, так как в этом случае они были бы убиты.

Период Воюющих государств, 475-221 гг. до н.э.

Государства стали формировать постоянные органы управления, их границы были усеяны стенами и крепостями. Войны становились все более затратными по деньгам и жизням, так как легких жертв оставалось все меньше. Заполнявшее пространство ядро росло, но расширение приводило к появлению новых периферий. Численность армии к концу периода Воюющих государств достигала нескольких сотен тысяч человек, что значительно превышало численность войск в Риме и Европе до Наполеона. Солдаты были обучены быстро менять строй, как это было в европейских армиях только с XVI в. н.э. Потери росли, поскольку пощады побежденным не оказывалось. Убитых и пленных обезглавливали, а головы преподносили генералам, которые награждали солдат в зависимости от их количества. Известны случаи, когда "брали шестьдесят тысяч голов". После битвы при Чанпине в 260 г. до н.э. циньские победители утверждали, что нанесли 450 тыс. потерь побежденным чжао. Возможно, эти цифры завышены, но число буров и убийств резко возросло. Риск смерти или увечий для солдат возрастал, но большинство из них были призывниками, не имевшими свободной воли. Их кормили и минимально оплачивали, и они могли получить небольшую ферму на завоеванных землях, что было плюсом для оставшихся в живых.

В связи с ростом смертоносности войны появилась сложная литература по стратегии и тактике войны, например, "Искусство войны" Сунь-цзы, в которой генералам советовали побеждать без боя, устраивать засады, обманывать свои силы, наносить удары там, где противник слаб, и никогда - там, где он силен - тактика, призванная избежать убийственных лобовых сражений. Они широко читались в элитах. Их стратагемы могли означать, что государства, слабые по материальным ресурсам, могли победить более крупные батальоны. В итоге проигравших оказалось больше, чем победителей, что говорит о серьезных просчетах. Часто проводится различие между "китайским способом" ведения войны и "западным способом", выражающееся в противопоставлении Сунь-цзы и Клаузевица, особенно в том, что последний делает акцент на уничтожении противника путем лобовой атаки. Контраст между ними достаточно реален, но сегодня обе книги являются обязательным чтением в Вест-Пойнте и китайской военной академии.

Тем не менее, периоды мира, достигнутого путем переговоров, длились гораздо дольше, чем войны, и поэтому существовало противоречие между предпочтением институтов, гарантирующих мир, и возможностью вмешательства в кризисы династической преемственности и на периферии. Мир становился хрупким, когда правители использовали мирное время для проведения военных реформ, что заставляло их соперников также совершенствовать свои вооруженные силы - реалистическая дилемма безопасности. К середине IV в. до н.э. все семь сохранившихся крупных государств провели предложенные теоретиками "легализма" реформы, направленные на более жесткое приспособление экономики и государства к военным нуждам. На смену родовому войску пришла масса крестьян, обязанных нести военную службу. Милитаризм теперь сильнее затрагивал народ.

Оставшиеся в живых крупные государства институционализировали милитаризм, восприняв "славу" как цель, что придало им уверенность в успехе в следующей войне. Действительно, они были слишком самоуверенны, поскольку в случае поражения - а все, кроме одного, в конечном итоге проиграли - они могли исчезнуть как автономные государства. Поэтому с 419 г. до н.э. и с большим скачком после 317 г. до н.э. войны возобновились, стали дороже и ожесточеннее, увеличилась вероятность гибели солдат, возросли долги государств. Поражение могло уничтожить довольно крупные государства. В IV веке до н.э. правители стали называть себя царями, и почтение к чжоускому монарху рухнуло. К тому времени в бой шли не князья, а профессиональные воины. Князья могли играть чужими жизнями.

Этот этап был, вероятно, более безжалостным, чем в средневековой Европе, где христианство и родственные связи означали, что с мелким князьком, завоеванным крупным королевством, можно было обойтись мягко. Он мог заплатить репарации и поклясться в верности новому королю. Хотя в Китае это тоже иногда происходило, в других случаях побежденных аристократов и воинов предавали смерти или массово обращали в рабство. Одной из причин упадка аристократии в конце периода Воюющих государств стало убийство большого числа ее семей. Многочисленные государственные союзы росли, стремясь к миру путем сдерживания, но периодически активизируясь для войны.

В период Воюющих государств странствующие интеллектуалы продавали правителям советы экспертов. Сохранились высказывания некоторых из них: философов Конфуция и Менция, правоведов Шан Яна и Хань Фэя, военных писателей Сунь Цзы и Сунь Бина. Несмотря на многочисленные разногласия, большинство из них реагировали на период Воюющих государств, утверждая, что Китаю суждено стать единым государством под единым началом: "все под небом", управляемое "Сыном Неба". В стиле реализма они считали, что только гегемонистская держава может обеспечить мир во всем Китае. Эта точка зрения опиралась на чжоуское идеологическое наследие универсального царствования, теперь с космическим резонансом , возвращающим мир природы в его правильное русло. Никто из этих интеллектуалов не защищал автономию отдельных государств. Они надеялись, что однажды придет единый правитель, который, если рассуждать реалистично, может прийти только через войну. Эта вера способствовала нескольким попыткам отдельных государств установить гегемонию в центральном регионе Китая. Однако все они были неудачными, вплоть до Цинь.

Конфуций (родился в 551 г. до н.э.) мало говорил о войне, но учил, что создание нравственного человека и хорошего общества предполагает наличие пяти добродетелей: благожелательности, милосердия и гуманности; честности, прямоты и умения отличать добро от зла; знания; верности и честности; приличия, церемоний, ритуалов и поклонения. Он делал акцент на сыновней почтительности и строгом соблюдении ритуала в соответствии с отведенной социальной ролью - консервативная программа, направленная на защиту общества от неопределенности и беспорядка, представляющих наибольшую угрозу для хорошего управления и социальной гармонии. Действия и человека, и государства должны быть направлены на нравственность, а не на выгоду или пользу. Однако только элита, состоящая из морально и интеллектуально совершенных людей, могла бы совершенствовать свою врожденную моральную доброту или преодолевать врожденную порочность и определять политику. Поскольку государство не может создать такого человека, эта элита должна обладать некой автономной от правителя властью. Впоследствии эта идея нашла свое воплощение в конфуцианской бюрократии.

Конфуций говорил, что правитель морально обязан поддерживать мир, при необходимости применяя силу, а для народа война является оправданным последним средством для устранения бесчеловечных царей. Но когда его попросили дать совет правителю относительно ведения войны, он отказался. На вопрос о цели правления он ответил: "Дай народу достаточно еды и достаточно солдат для его защиты, и он будет доверять тебе". Но от чего из этих двух вещей следует отказаться в первую очередь? Конфуций ответил: "Отдать солдат". Однако правители могли обеспечить победу в войне, проводя справедливую и гуманную политику, которая пользовалась бы поддержкой населения.

Менций (жил в IV веке до н.э.) осуждал войну: "В войнах за землю мертвые заполняют поля; в войнах за захват городов мертвые заполняют их улицы. Вот что мы имеем в виду, когда учим землю питаться человеческой плотью". Правитель был поставлен Небом исключительно для блага своего народа, а человеческая природа стремится к добру и желает его. На истинно доброго правителя будут равняться даже жители соседних государств, которые "обратятся к нему, как вода, текущая вниз с огромной силой". Вести поход ради улучшения жизни людей было допустимо, но он добавлял: "В "Весенней и Осенней летописях" нет справедливых войн. Они лишь показывают, что некоторые войны не так плохи, как другие". Мо-цзы (ок. 480 - ок. 390 гг. до н.э.) осуждал агрессивную войну как по утилитарным, так и по моральным соображениям. Агрессивная война не приносит прибыли, за исключением нескольких победителей, а их народы редко выигрывают, поскольку война требует высоких налогов. Он критиковал моральный двойной стандарт, согласно которому насилие нелегитимно внутри государства, но легитимно в межгосударственных отношениях; агрессивная война с моральной точки зрения приравнивалась к убийству. Однако он выступал за оборонительную войну, давал правителям советы по строительству оборонительных укреплений, а его сторонники создавали ополчение, чтобы помочь малым государствам противостоять большим. Увы, они оказались не на той стороне истории: армии становились все больше и больше, а акулы поглощали мелюзгу.

Лишь немногие конфуцианцы были пацифистами. Они называли два законных основания для ведения войны. Во-первых, Китай был универсальным государством, обладающим большим моральным авторитетом, чем любой соперник. Поэтому если иностранный правитель отказывается выполнять ритуалы подчинения, война против него будет справедливой. Во-вторых, войны были справедливы, если они способствовали воссоединению "всех под небом", восстановлению единства Китая. Сюньцзы (род. ок. 300 г. до н.э.) заметил: "Человеческая природа зла, а добро вызывается сознательной [или намеренной] деятельностью". Он считал, что военные хитросплетения Сунь-цзы работают только против государства, в котором нарушены отношения между правителем и подданными. "Для тирана пытаться силой свергнуть доброго правителя - все равно что бросать яйца в камень или мешать пальцем кипящую воду". Добродетельные правители выигрывают войны у деспотов, поскольку их солдаты и люди более преданы своему делу. Добродетельные правители не будут воевать против других добродетельных правителей - древний вариант демократической теории мира. Сунь-цзы говорил, что нравственному правителю выгоден "нравственный закон", который "заставляет народ быть в полном согласии со своим правителем, так что он будет следовать за ним, невзирая на свою жизнь, не страшась никаких опасностей". Безнравственный правитель, враждующий со своим народом, потерпит поражение независимо от его мастерства в военном искусстве. Сунь-цзы добавлял: "Если человек не осознает в полной мере зла войны, он не сможет в полной мере осознать и того, как обратить ее на пользу". Здесь прослеживается параллель с версией реализма Вальса, в которой те государства, которые действуют неправильно, будут наказаны системой. Если бы только это было правдой.

Теоретики легализма подчиняли мораль политике. Ранний период Чжоу считался временем изобилия и мира - "людей было мало, а товаров много, поэтому люди не конкурировали", - говорил Хань Фэй, обвиняя рост населения в разрушении этой идиллии. Дефицит породил жадность, конфликт интересов и войны. Легалисты считали государство единственным источником порядка и морали, поэтому все должны быть подчинены ему. Поскольку никто не может сказать, кто достоин звания "высшего человека", правитель не мог опираться на министерскую элиту. Министров интересовали только собственные интересы, а правитель должен быть абсолютным и создавать порядок, при котором награждаются и продвигаются по службе только те, кто приносит пользу обществу через сельское хозяйство и войну. Те, кто не справляется, должны быть наказаны. Меритократическое объединение сельского хозяйства и войны при авторитарном правителе приведет к успешному и упорядоченному государству. Награда и наказание должны быть двумя "ручками" политики, считает Хань Фэй. Правитель должен подчинить своих министров строгому бюрократическому контролю. Однако текст "Хань Фэйцзы" полон упоминаний о слабых и некомпетентных правителях, а также о великих правителях, которые присоединили к себе множество государств, но чьи преемники затем потеряли все. Внутреннее противоречие между институционально непогрешимым и человечески ошибающимся государем - главный источник напряженности в "Хань Фэйцзы", - считает Юрий Пайнс. Однако "Хань Фэй" как бы намекает на разрешение этой напряженности: некомпетентный правитель падет, а самый компетентный в конце концов создаст "все под небом". Но даже такие военные стратеги, как Сунь-цзы и Сунь Бин, утверждали, что не приемлют войну. В "Искусстве войны" последнего говорится следующее: "Отвращение к войне - высший военный принцип. Отвращение к войне - это самый главный принцип Истинного Царя. Между небом и землей нет ничего более ценного, чем человек. [Поэтому вступать в войну следует только в том случае, если нет альтернативы".

Китайские теоретики часто рассуждали о причинах войны. Один из примеров - "Искусство войны" Уцзы, написанное примерно в начале IV века до н.э.

Существует пять причин, которые приводят к военным действиям. Во-первых, борьба за славу; во-вторых, борьба за преимущество; в-третьих, накопление вражды; в-четвертых, внутренние беспорядки; в-пятых, голод. ... . . Существует также пять категорий войн. Первая - праведная война; вторая - агрессивная; третья - разъяренная; четвертая - беспричинная; пятая - повстанческая. Праведными являются войны, направленные на подавление насилия и устранение беспорядков. Войны, основанные на силе, являются агрессивными. Когда войска поднимаются по причине гнева правителей, это война разъяренная. Войны, в которых из-за жадности отбрасываются все приличия, - это войны корыстные. Те, кто, когда государство находится в беспорядке, а народ истощен, поднимают смуту и будоражат народ, вызывают мятежные войны".

И он предлагает решения: "Для каждого из них существует подходящий метод: праведная война должна быть предотвращена правильным правительством; агрессивная война - смирением; разъяренная война - разумом; корыстная война - обманом и вероломством; повстанческая война - властью".

Война считалась праведной, если она велась ради порядка или его восстановления. Но если порядок уже существует, то праведной войны быть не может.

Крупные государства выглядят более прагматичными, чем интеллектуалы. Они чередовали войны и мирные конференции, заключали и меняли союзы - все это было вполне в духе реализма. Однако Сунь-цзы утверждал: "Мирные предложения, не сопровождаемые клятвенным договором, свидетельствуют о заговоре". Но почему войны продолжались, когда потери росли, а их ожидаемая полезность снижалась? Риск смерти и долгов мог перевесить возможные выгоды. Отчасти ответ заключается в том, что правители сами не подвергались риску, поскольку нанимали генералов - профессиональных солдат, в основном младших сыновей, которые за счет воинской службы добивались карьерного роста. Побежденные правители государств, чьи солдаты сражались с честью, а затем сдались в плен, могли быть облагодетельствованы победителем, получив титул на свои земли, но в королевстве победителя. Был и реалистический расчет: нападать, когда соперник кажется слабым, когда успеха добивается несовершеннолетний или женщина, или когда он уже вовлечен в войну на другом фронте. Но был и чрезмерный оптимизм в отношении шансов на победу, как показало их окончательное поражение.

Правителям пришлось столкнуться и с новыми угрозами с периферии. "Нецивилизованные" кочевники и полукочевники севера и запада стали более грозными противниками, когда на лошадей и верблюдов стали надевать седла и стремена. В результате появились конные лучники с прочными композитными луками и стрелами с железными наконечниками. Две военные "революции" - железная и кавалерийская - подчеркиваются в анализе Питера Турчина и его коллег, посвященном распространению военных технологий по всему миру в ранний исторический период, хотя распространение железа было медленным из-за сложных технологий выплавки. Оно не достигло Америки и Австралазии. Неизвестно, что появилось раньше - орудия труда или оружие. Дальность удара конницы была выше, чем способность "варварских" народов к институционализации политического правления, поэтому их первоначальной угрозой были набеги. Затем китайские пограничные государства поняли, что им необходимо иметь конных лучников, и стали строить огромные стены для обороны и ограждения вновь завоеванных территорий от варваров, стремящихся вернуть свои земли. Китайское давление также способствовало объединению варваров в более крупные военные федерации, которые подражали китайцам в захвате пастбищ для кавалерийских лошадей и месторождений железа для изготовления оружия и инструментов. Китайцы, в свою очередь, приспосабливались, обрабатывая пустоши и тем самым создавая новые поселения и увеличивая число воинов. Таким образом, пограничные государства получили военное преимущество, поскольку имели большее население и армии, чем государства старого ядра.

В VI в. до н.э. в Китае доминировали четыре государства - Ци, Цзинь, Цинь и Чу, расположенные на периферии и управляемые "походными лордами", которые могли сочетать сельскохозяйственную пехоту и пастушескую кавалерию. В первом томе книги "Источники социальной власти" я показал, что владыки-маршеры стали основной чертой ранних империй, а Турчин и его коллеги подтвердили это как общую черту ранних исторических войн. В Китае к этим четырем периферийным государствам в V веке присоединились два государства на южной периферии со смешанным чжоуско-варварским населением или варварами, принявшими чжоускую культуру и институты. В период Воюющих государств акулы защищали, доминировали, а затем поглощали мелкие государства в виде "наступательной обороны" - расширения за счет защиты союзников, что, как мы видели, было и римской стратегией. Один цзиньский министр заметил: "Если бы мы не захватили мелкие государства, то что бы мы выиграли? Со времен правления У Гуна и Сян Гуна Цзинь аннексировала множество государств. Кто удосужился провести расследование?" Выжившие, не искалеченные солдаты получали выгоду от победы, в то время как проигравшие погибали или страдали. Большинству крестьян, вероятно, было все равно, кто ими правит.

Имела место и зависимость от пути. Война в прошлом принесла этим государствам успех, закрепив институты и культуру милитаризма. Государства продолжают идти по пути, который принес им успех. Многие государства, для которых война не принесла успеха, исчезли. Для успешных государств стремление к власти и славе стало внутренне желанным, приносящим уважение, высокий социальный статус и прибыль. Победители оставили в наследство литературу и памятники, прославляющие войну. Воинственность доминирует в исторической хронике, потому что ее написали победители. Кроткие не наследуют ни землю, ни ее историю.

Льюис пишет: "Главной деятельностью этих государств были боевые действия. . . . Это были государства, организованные для ведения войны". Милитаризм имел несколько источников: необходимость извлечения излишков из крестьянства, экология, позволяющая осуществлять внешнюю экспансию, растущая интеграция и бюрократизация государства, армии и экономики, а также легалистская идеология, призывающая к моральному императиву преданности, послушания и самопожертвования ради своего государства. Чжао выделяет четыре основные региональные зоны военных действий, в каждой из которых одно государство, расположенное на периферии, доминирует над более мелкими государствами центрального ядра. Три из этих государств располагались в более защищенных экологических зонах, имели лучшие границы и меньшее количество соседей, чем их соперники. В период с 403 по 350 гг. до н.э. в них также были проведены военные и экономические реформы по укреплению государства, к которым призывали юристы.

Но почему конечный результат этих войн отличался от европейского? В отличие от Европы, все китайские государства в конечном итоге были завоеваны одним из них. Проигравших было гораздо больше, чем выигравших. Им следовало бы прислушаться к Сунь-цзы:

Тот, кто знает врага и самого себя

Ни в одном из ста сражений он не подвергнется риску;

Тот, кто не знает врага, но знает себя.

Иногда выигрывает, иногда проигрывает;

Тот, кто не знает ни врага, ни себя

Будет подвергаться риску в каждом сражении.

Немногие правители могли соответствовать столь высоким требованиям.

Европейские попытки континентальной гегемонии, в отличие от китайских, не увенчались успехом. Обычно это объясняется "теорией балансирования": стремлению государства к гегемонии противостоял уравновешивающий союз других государств. Габсбурги, Людовик XIV, Наполеон, Гитлер - все они потерпели неудачу. Действительно, подобное происходило с несколькими потенциальными гегемонами в Китае до Цинь. Теория равновесия иногда срабатывала. Но на самом деле Гитлер не был остановлен балансирующим альянсом внутри Европы ни в 1930-е годы, когда Великобритания, Франция, Советский Союз и мелкие державы не смогли договориться о союзе, ни во время Второй мировой войны, когда Западную Европу издалека спасали США и Советский Союз. Во время "холодной войны" США снова спасли Европу, на этот раз от Советского Союза. Европа мало чем отличалась от Китая. Виктория Тин-Бор Хуэй отмечает неспособность итальянских городов-государств XV века балансировать против Франции и Габсбургов, а также неспособность эллинистических империй балансировать против Рима, который уничтожал их одну за другой, как мы видели в предыдущей главе. Завоевание Китая Цинь было еще одним примером такого балансирования. Еще одну неудачу мы увидим в Японии. Похоже, что неудачи в балансировании встречаются чаще, чем успехи.

Чжао добавляет две причины военно-политического господства. Во-первых, в Китае отсутствовали религиозные институты, способные сдерживать государство, сравнимые с христианством в Европе и исламом в мусульманских странах. Китайская элита не верила ни в трансцендентную божественность, ни в загробную жизнь. Культ предков легитимизировал сначала чжоускую царскую линию, а затем аристократический строй. Ни конфуцианская, ни легалистская традиции не выдвигали трансцендентных идеологий, поскольку и та, и другая делали упор на порядок и повиновение государству. Даосизм проповедовал квиетизм. Позднее буддизм был более подконтролен правителям, чем христианство в Европе. Ни одна из этих теорий не поощряла права личности. Во-вторых, экономическим субъектам не хватало автономии. В Китае не было независимых купеческих ассоциаций, гильдий или автономных городов, как в Европе. Городами управляли государственные чиновники. Приоритет отдавался экономическим приобретениям путем завоеваний, а не торговли. Правители понимали, что должны способствовать экономическому благосостоянию, чтобы получить доходную базу для финансирования крупных армий. Они вмешивались в существующие рынки и развивали экономическую инфраструктуру, производство и торговлю. Экономика была в некоторой степени статичной (в той степени, в какой это возможно для крестьянского хозяйства, живущего практически натуральным хозяйством) и не представляла собой противовеса милитаристскому государству. Отсутствие автономных экономических и идеологических институтов власти имеет важное значение для объяснения китайского государственного милитаризма.

В IV в. до н.э. балансировка начала давать сбои. В 221 г. до н.э. государство Цинь окончательно победило остальных и создало первую империю в Китае. Правление династии Цинь оказалось недолгим, но сменившая ее династия Хань продержалась четыреста лет и создала единое имперское государство на всей территории Китая. Вплоть до XX в. н.э. оно распространялось через множество династий. Последовательность феодальной экспансии, распада, воссоздания, а затем консолидации в более мелкие государства напоминает Европу и позднесредневековую Японию. В конечном итоге Китай, как и Япония, но в отличие от Европы, был объединен в единое государство.

Почему именно Цинь, а не другое государство достигло гегемонии? Экология имеет значение: Цинь находилась на крайнем севере и западе Воюющих государств. Возможно, у него, как и почти у всех последующих завоевателей Китая, было преимущество положения владыки-походника на рубеже пастбищного и земледельческого хозяйства, поскольку эффективность конного лучника-скотовода уже становилась очевидной. Кроме того, с двух из четырех сторон он не сталкивался с соперничающими государствами. С двух других сторон один горный перевал обеспечивал ему сильную оборону. На севере и востоке она могла вести экспансию против более мелких противников, приобретая их население для увеличения численности армий. Цинь находилось вне основной линии огня большинства войн. Его правители ждали, пока большинство соперников ослабят друг друга, прежде чем напасть. Последний штурм Цинь имел хорошие шансы на победу, но еще больше шансов избежать поражения благодаря хорошей оборонительной позиции.

Важное значение имела и геополитическая стратегия Цинь. Хуэй подчеркивает "умные", "коварные" и "макиавеллистские" уловки циньских правителей, которые "разделяли и властвовали" между противниками, ожидая, когда они ослабят друг друга в войне. Летописцы подчеркивают разные дипломатические таланты и личные качества царей и князей, разные военные таланты их генералов, сложные интриги их советников. Однако трудно поверить в то, что циньские правители должны были обладать монополией на разумную стратегию на протяжении 135 лет своего возвышения, и они действительно вели больше войн, чем их соперники. Однако, поскольку их территориальные захваты носили фрагментарный и конъюнктурный характер, они не вызывали излишней тревоги у соперников. За этот период на пятьдесят две экспансионистские войны пришлось всего восемь уравновешивающих ответов союзников. В 266 г. до н.э. назначение Фань Суя на пост старшего министра привело к изменению политики. Он призывал к "бесповоротному экспансионизму", утверждая, что путь к господству лежит через войну с соседом в союзе с более далекими державами, которые могут заставить соседа вступить в войну на два фронта. Это позволит расширить государство, а "каждый полученный дюйм или фут - это фут или дюйм короля".

Правители хорошо разбирались в геополитических альтернативах. Балансирование против потенциального гегемона называлось вертикальной стратегией, в то время как горизонтальная стратегия предполагала примирение с ведущей державой и участие в ее возвышении. Горизонтальная стратегия исходила из прошлого опыта, что ни одно государство не может долго оставаться на вершине власти, поэтому становиться на сторону более могущественного правителя не рискованно. Вскоре было доказано, что это не так, но Цинь до поры до времени не представлял собой экзистенциальной угрозы. Цинь возглавил союз, разгромивший последнюю попытку гегемонии, предпринятую царем Ци, который собирался принять чжоуский титул Сына Неба. Тогда Цинь заключил союз с пятью другими царями и победил Ци. Теперь оставался только один правитель, сопоставимый по силе с Цинь, - правитель Чжао, а также пять более слабых. Чжао мог бы организовать уравновешивающую коалицию, но государства, которым непосредственно не угрожала Цинь, предпочитали сохранять нейтралитет. Когда Цинь напал на Чжао, оно пыталось поглотить другое государство, поэтому Чжао пришлось воевать на два фронта, а Цинь - только на один. После колебаний удачи, продолжавшихся три года, Цинь одержала победу. Последние оставшиеся государства могли заключить между собой союз. Но после поражения Чжао они колебались между вертикальным и горизонтальным вариантами. Для некоторых из них заключение договора в этот момент казалось лучшей участью. Были предоставлены условия, подтверждающие полномочия местных правителей, если они признают суверенитет Цинь.

В основе победы Цинь лежали и более широкие внутренние реформы. Хуэй противопоставляет "самоукрепляющий" характер циньских реформ "самоуслабляющим" реформам европейских государств. Европейцы действовали в условиях монетарной экономики, допускавшей займы, продажу государственных должностей, налоговое хозяйство и наем наемников. По ее мнению, это были "легкие", но "самоослабляющиеся" способы ведения войны, поскольку они ослабляли контроль правителей над влиятельными группами гражданского общества. Наиболее успешные европейские государства, начиная с XVII века, не ослабляли себя подобным образом. Голландия и Британия создали налоговые и финансовые институты, способствующие укреплению государства, и добились гегемонии через создание глобальных империй, хотя и не в самой Европе.

Реформаторские движения легалистов V-IV вв. до н.э. стремились создать новые отношения между враждующими государствами и их населением, параллельные Риму и напоминающие европейские государства XIX-XX вв. Однако это не было гражданское участие. Это была форма авторитаризма, отодвигающая аристократию на второй план и принуждающая крестьян к военной службе в обмен на ослабление крепостного права, предоставление права аренды и, в конечном счете, права собственности. Это можно было бы рассматривать как ослабление принудительного изъятия излишков, но в значительной степени это называлось "размещением армии среди народа", что привносило принуждение милитаризма в повседневную жизнь. Меритократическая военная реформа означала также возможность продвижения солдат по служебной лестнице. Генералы все чаще становились выходцами из незнатных семей.

При циньском канцлере Шан Яне реформы пошли в гору, а население было мобилизовано на массовые жертвоприношения. Он провозгласил: "Средства, с помощью которых правитель поощряет свой народ, - это должности и чины; средства, с помощью которых возникает государство, - это земледелие и война". Целью было создание единого сословия - "людей, служащих земледелию и военному делу". Если сельское хозяйство является единственным источником энергии, а война - единственным выходом, то люди будут рисковать смертью, чтобы служить государству. Государство производит энергию и рабочую силу для сражений. Эффективный правитель заставляет людей "забыть о своей жизни ради начальства", поэтому они "радуются войне" и "ведут себя как голодные волки, увидевшие мясо". Для Шана самым полезным выходом энергии является война. Всегда должна быть "другая война, чтобы сражаться, другой враг, чтобы победить". Излишки должны потребляться войной, так как наслаждение излишками ведет к корыстным разборкам и безделью. Льюис замечает, что это "втягивает все больше и больше ресурсов в войны, которые больше не служат никакой цели, кроме поддержания машины в рабочем состоянии". Это война ради самой себя.

Циньский правитель Шихуанди был мегаломаньяком, претендовавшим на небесные силы и провозгласившим, что его династия достигнет конца времен и пределов космоса. Он втайне питал этот идеал. Теперь, чтобы превзойти свою человечность и стать бессмертным, он поднялся на гору Тай, чтобы пообщаться с высшим богом. Свои победы он запечатлел в стихах на вершинах гор по всему царству. Шесть из них сохранились. В них говорится, что благословение было даровано всем в пределах четырех морей, "везде, где светит солнце и луна", "везде, где достигают человеческие пути", даже зверям и растениям. Диапазон его могущества и благодеяний был универсальным. Путь к этой цели лежал через повторяющиеся, запекшиеся войны.

Заключение

Древние китайские государства унаследовали феодальный способ ведения войны. Неравенство между полисами побуждало сильных завоевывать слабых или требовать от них феодальной верности, а завоевательные войны могли вестись против более слабых периферийных народов. Акулы глотали мелюзгу, но к другим акулам они относились более настороженно. Перевороты, восстания и гражданские войны между родами угрожали правителям, давая им политические мотивы для создания армий, демонстрации силы во внешних войнах и использования своих армий для подавления восстаний и изъятия излишков у крестьян. Честь, месть, унижение и т.п. периодически добавляли более эмоциональные, менее материальные мотивы, хотя летописи редко останавливаются на их характере, за исключением случаев скандалов. Нормы наследования, как и в Европе, стимулировали младших сыновей, но и здесь не обошлось без соперничества родов. Война давала амбициозным молодым людям возможность продвижения по карьерной лестнице после эпохи колесниц. Конфликт между крупными полисами часто "перекладывался" на более слабые, что делало его менее смертоносным для крупных полисов.

Это привело к зависимому росту милитаристских институтов и культур, вплетенных в государственную власть, в идеологию воинов, в амбиции жадности и славы разных поколений - как в Римской республике. Ни религия, ни города, ни купечество не могли противостоять воинам. Хотя конфуцианцы в целом были более миролюбивы, чем легалисты, и те и другие выступали за то, чтобы государства, поддерживающие порядок, вели "справедливые" войны. Идеологическая сила не подрывала государственную власть, как это иногда делала церковь в Европе. Крупные государства тогда обращались друг против друга, ведя более дорогостоящие войны. Государства-победители продолжали воевать, в конечном счете самоуверенно, и все, кроме одного, потерпели поражение. Рациональность средств и целей ослабевала. "Ошибки" носили не эпизодический, а системный характер, поскольку в них вмешивалась мешанина мотивов и возможностей: жадность, демонстрация политической силы внутри страны, стремление к чести и праведности, гнев и месть. Результатом стала либо чрезмерная уверенность в победе, либо более смиренное отношение к тому, что война - единственный способ разрешения споров между людьми и воссоединения Китая, что одобряли конфуцианские и легалистские теоретики. Для объяснения характера войны в Китае необходимы все четыре источника силы.

В IV в. до н.э. началась "гонка вооружений", направленная на объединение экономической и военной мощи, поскольку легалистские реформы привлекли массы к войне в обмен на экономические уступки. В многочисленных договорах и периодическом признании гегемона либеральная теория получила небольшую поддержку, но Цинь объединил Китай путем завоеваний. В Чанпинском походе Цинь, использовавшая экономическую и военную мощь, оказалась более стойкой, чем Чжао, но в итоге решающую роль сыграли случайности. Реализм доминировал в теории войны после 1816 г. в контексте борьбы между достаточно равными крупными державами, которые все выжили. Древний Китай представлял собой иной контекст, более типичный для истории мира, где сильные поглощают слабых, а слабые не могут отступить, ведя партизанскую войну. В итоге из семидесяти с лишним победителей, начавшихся в постчжоуском Китае, в нем оказался только один. Фундаментальное противоречие древнекитайской войны заключалось в том, что, с одной стороны, правители вели большой военный и дипломатический расчет, опираясь на большой военный, экономический и политический опыт, но в результате все, кроме одного правителя, потерпели поражение и исчезли. Реализм предъявляет гораздо более высокие требования к расчету средств и целей, чем это было реально возможно в данном случае.

Кому это было выгодно? Герцоги и вассалы государств-победителей могли получить выгоду при жизни, если они не были уничтожены в результате переворотов или войн. Поселенцы, переселявшиеся на завоеванные земли, могли выиграть, а правители и народы, покорившиеся без боя, мало что теряли. Ограниченные экономические привилегии давались в обмен на более активную военную службу, поскольку все большее число людей рисковало своими жизнями во все более крупных армиях, которые несли все большие потери. Китайская культурная цивилизация была в основном уделом высших классов. Объединение Цинь рассматривалось как способное принести порядок в Китай, однако невозможно сказать, оправдывали ли миллионные жертвы и разрушения, вызванные сотнями войн, гораздо более позднее создание несколько более мирного и очень долговечного царства. Можно предположить альтернативный путь развития - через более мирную многогосударственную китайскую цивилизацию, но он представляется весьма далеким от реальности древнего Китая. Но хотя правители думали, что преследуют рациональные цели, ведя войны, большинство из них теряли свои царства и жизни. Мир и дипломатия могли бы дать лучшие результаты, но и геополитика, и внутренние отношения власти заблокировали этот путь развития.

ГЛАВА 6. Имперский Китай

На протяжении большей части своей более чем двухтысячелетней истории Китайская империя была передовым краем человеческой цивилизации. Она довольно часто вела войны. Тонио Андраде утверждает, что с 800 по 1450 год темпы войн в Китае и Европе были одинаковыми. Затем, в период с 1450 по 1550 год, темпы войн в Китае несколько снизились, а в Европе возросли, но в период с 1550 по 1700 год сближение возобновилось. С 1750-х годов началось "великое военное расхождение", когда китайские войны достигли самого низкого уровня за всю историю. Однако за общими китайскими цифрами скрываются значительные различия между макрорегионами. На востоке и юго-востоке было относительно мало войн, вместо них возникла своеобразная форма трибутной дипломатии. На севере и западе отношения между Китаем и его соседями были гораздо более воинственными. Реалистические теории не могут объяснить это различие. На самом деле, как мы увидим, она была обусловлена прежде всего различиями в экологии, порождавшими разные внутренние социальные структуры и внешние связи. На севере и западе империя, населенная преимущественно земледельцами и горожанами, граничила с саваннами и степями, населенными скотоводами. Это порождало разные конфигурации власти и гораздо больше конфликтов между ними. Но со временем и в результате войн степняки и земледельцы слились в единую, более крупную империю. Абстрактные теории войны не могут справиться с такой вариативностью в пространстве и времени.

Имперское китайское государство

Первый император династии Цинь Ши Хуан подавил сопротивление и значительно расширил свои владения с помощью войны, сжигая при этом книги тех, кто выступал против войны. Он стандартизировал письменность, уголовный кодекс, календарь, меры и веса, длину стержня тележной оси. Он строил дороги, каналы и памятники, используя массовый труд корвеев. Сегодня мы любуемся его мавзолеем под Сианем, построенным, возможно, 700 тыс. рабочих, с 7600 полноразмерными, реалистичными, прекрасно вылепленными терракотовыми солдатами и их лошадьми (больше, видимо, еще не раскопано). После того как ему не удалось достичь бессмертного здоровья путем употребления снадобий магов и мудрецов, он, видимо, поверил, что эта армия защитит его в загробной жизни. Он - первый из великих завоевателей истории, о которых я буду говорить, движимый чувством судьбы, подчиняющий себе все ради всеобщего господства, включая манию величия и эксплуатацию труда. Его режим становился все более жестким, милитаристским и менее популярным. Он заживо похоронил многих конфуцианцев. Масштабные инфраструктурные проекты и дальнейшие завоевания приносили выгоду лишь немногим. После его смерти династия распалась в результате восстаний, а на смену ей пришла более мягкая западная династия Хань (206 г. до н.э. - 8 г. н.э.), которая отказалась от сурового легализма в пользу морализаторских тонов конфуцианства.

Имперское государство стало приобретать свои долговременные формы. Царский двор делился на внутреннюю и внешнюю части, отделяя личное хозяйство императора от центрального аппарата управления. Во внутреннем дворе находились только члены императорской семьи, их наложницы, евнухи и прислуга. Членство во внешнем дворе зависело от усмотрения императора, однако его органы имели определенную автономию, поскольку были сильно укоренены в провинциальном дворянстве. При Хань, а затем при Тан центральная бюрократия выросла до 153 тыс. чиновников, что в десять раз превышало численность бюрократии Римской империи, управлявшей несколько меньшим населением. По современным меркам это все равно ничтожно мало. В 2019 году в Великобритании с аналогичным населением насчитывалось 5,4 млн. государственных служащих. Современные государства выполняют множество функций, неизвестных ранним государствам.

При Хань были введены экзамены для поступления на работу в бюрократические структуры. При династии Тан (618-907 гг. н.э.) они стали систематическими, проверяя конфуцианские знания и грамотность кандидатов. При северной династии Сун (960-1127 гг.) эта система была распространена практически на всех чиновников, и так продолжалось вплоть до 1905 г., хотя при двух бывших варварских династиях - Юань и Цин - она имела меньшее значение. Поскольку почти все грамотные мужчины происходили из дворянских семей или из детей иждивенцев, получивших образование в этих семьях, сформировался национальный дворянско-бюрократический класс с общей конфуцианской культурой, который доминировал при внешнем дворе и одновременно опирался на местную сословную власть. В целях усиления бюрократической власти чиновники не могли служить в своем регионе. Однако при этом чиновники нередко пользовались покровительством, что приводило к коррупции, противоречащей конфуцианским нормам. Конфуцианцы также дали образование большинству императоров и членам их семей. В результате возникло укорененное и достаточно сплоченное аграрное государство, сравнимое с римскими сенатом и ассамблеями, представлявшими интересы господствующих классов римского общества. Республиканский Рим имел представительную систему, а Китай - нет, но в обоих случаях существовали тесные связи между провинциями и центральной властью, что укрепляло сплоченность высших классов и мобилизовывало крупные, хорошо организованные армии. Крупные античные империи нуждались в аналогичных связях между центральной властью и властью провинциальных классов. В противном случае они скатывались к феодализму, что и произошло. Но не Китай.

Чжао видит баланс сил между императорами, конфуцианскими учеными и бюрократическими чиновниками в "конфуцианско-легалистском государстве". Легализм обеспечивал закон и наказание, конфуцианство - мораль. Такой "сплав политической и идеологической власти" позволял императорам "укреплять государственную власть и ... проникать в общество". Военная власть, по его словам, требовалась меньше. Политическая элита ограничивала власть генералов и удерживала на местах носителей экономической власти. Конфуцианство пронизывало высшее образование и бюрократию. Конфуцианство, связанное с сильным дворянством, выступало за низкие налоги и экономику laissez-faire, ограничивая возможности императора в ведении войны. Это двойное государство укрощало всех соперников, включая бандитов, мятежников, варваров-завоевателей, буддизм, даосизм и коммерциализацию. Правда, наследственность или компетентность могли подвести, и династия рушилась в условиях гражданской войны, но когда ее победитель основывал новую династию, по сути, воссоздавалось то же самое государство. Слияние центрального государства и дворянского сословия было слишком полезно для правителей. Раф де Креспиньи добавляет, что идеология сословной линии Чжоу-Хань-Суй-Тан узаконила единое государство, но при этом оно имело и экономическое ядро. Центральная равнина, пересеченная реками и каналами, представляла собой надежную базу для правителей, плодородную и приносящую доход.

Тем не менее гражданские войны и войны между государствами внутри Китая продолжались на протяжении почти пятисот лет из двухтысячелетней истории. На протяжении четверти своего существования вселенская империя оставалась идеей. Когда китайские династии прочно укрепились, им все равно приходилось сталкиваться с соперничающими правителями на своих границах. 6 Иногда жизнь императорской семьи превращалась в кровавую бойню. Несмотря на принятую на сайте норму наследования по старшему сыну, когда у императоров было несколько жен и наложниц, часто было неясно, кто из сыновей может наследовать, и на трон мог претендовать родственник или амбициозный генерал. В таких гражданских войнах был только один победитель, но часто несколько проигравших. Лишь половина императоров умирала в своей постели или отрекалась от престола по собственному желанию; другая половина погибала в результате покушений, насильственного самоубийства или восстания, а затем могла быть уничтожена вся царская семья. Второй император Цинь, взойдя на престол, убил всех своих братьев и сестер. Тридцать один член семьи династии Тан был назван явным наследником, но до престола добрались только девятнадцать из них, а двенадцать были убиты. Тем не менее, после кризисов престолонаследия уже состоявшийся император мог рассчитывать на достаточно стабильное правление. Бывшие варварские династии были более уязвимы, поскольку правила престолонаследия в них были более размытыми, а соперники-аристократы имели в своем распоряжении войска.

В китайских идеологиях отсутствовало трансцендентное божество. Порядок ценился выше любого конечного понятия истины. Император был Сыном Неба, но если он не поддерживал порядок, то считался утратившим мандат Неба и мог быть свергнут. Иногда восстания порождали массовые тысячелетние религиозные движения, такие как "Хуан Лао", "Желтый тюрбан", "Пять пядей зерна" (требовавшие минимальных налогов), тайпинское и мусульманское восстания. В их основе лежал протест против эксплуатации. Так же периодически происходило и в средневековой и ранней современной Европе. Но только два последних китайских случая, оба произошедшие в XIX веке, преследовали откровенно религиозную цель - создание христианского или мусульманского государства. Религиозная идеология не имела значения и для кочевников и полукочевников, нападавших на Китай, хотя дальше на западе, в Центральной Азии, некоторые из них были воодушевлены исламом.

Решения по войне и миру

Традиционно китайская внешняя политика рассматривалась как конфуцианская, ориентированная на мир. Сейчас это считается преувеличением. Однако существует несколько конкурирующих теорий, в основном разновидностей реализма. Юань-Канг Ванг предлагает структурный реализм, подобный тому, который Экштейн применил к Риму. Фокусируясь на династиях Сун (960-1279) и Мин (1368-1644), он подчеркивает геополитическую анархию и недоверие к другим государствам. "Конфуцианский пацифизм", по его словам, играл незначительную роль, поскольку внешняя политика была направлена на расчет материальных возможностей Китая по сравнению с соперниками. Правители выбирали наступательную войну, когда были сильны, и оборону, компромисс и согласие, когда были слабы. Имело значение относительное соотношение "войск, лошадей, производства зерна , государственного бюджета, фискального баланса и внутренних восстаний". Хотя чиновники Сун и Мин проходили через конфуцианскую систему экзаменов, это мало влияло на то, начинали ли они войны. Ван не объясняет, почему одни династии были более воинственными, чем другие. Он исключает из своего реалистического анализа династии Юань и Цин на том основании, что, будучи бывшими варварами, они не были конфуцианскими. Но при этом упускаются самые агрессивные режимы из всех.

Чжэньпин Ван предлагает смягченный вариант реализма. В варварско-танских отношениях правители пытались рассчитать баланс силовых ресурсов; иногда они пытались понять социальную динамику соперничающих царств, а иногда решали, что должны использовать мягкую, а не жесткую силу. Им приходилось оценивать союзников и врагов, оппортунистов, лгущих и распускающих руки. Таким образом, альтернативные решения могли быть одинаково правдоподобными и ошибочными. Приоритеты местных чиновников в приграничных провинциях отличались от приоритетов центральных властей, и результат часто определялся соотношением сил между группировками. По мнению де Креспиньи, модернисты выступали за военную экспансию и вмешательство государства в экономику, чтобы обеспечить больший доход для ведения войн, а реформисты - за локализм, меньшее количество органов власти, низкие налоги и отсутствие дорогостоящих войн. В период ранних династий Хань и Тан Чжэньпин Ван различает голубей, ястребов и центристов. Фракции часто были "ин" против "аутов", обладающих или не обладающих служебными трофеями. Решения о войне и мире часто были побочным продуктом внутренней борьбы. Немаловажное значение имели и темпераменты правителей. Сильные эмоции, например, желание отомстить, почувствовав себя обманутым. Наконец, судьба битвы была неопределенной. Это более реалистичный реализм. Правители стараются быть рациональными, но часто это им не удается.

Алистер Джонстон предлагает идеологическую версию реализма. По его мнению, в политике династии Мин доминировал легализм, а не конфуцианство. Она имела модель "парабеллум": "Если хочешь мира, готовься к войне". На угрозы безопасности нужно отвечать силой, народ должен подчиняться своим правителям, иностранцы хищны и угрожающи, и насилие должно быть ответом на них. Сильный нападает, а слабый защищается или стремится к уступкам. Конфуцианская модель была идеалом, но практика в большинстве случаев была парабеллум - не из-за геополитической анархии, а из-за воинской культуры, усвоенной чиновниками. Однако он преувеличивает роль легализма, который был менее важен в воспитании чиновников, чем конфуцианство, и неверно характеризует конфуцианцев как пацифистов. Как мы видели в главе 5, конфуцианцы предлагали неоднозначные идеи относительно войны и мира.

Питер Лорж сомневается, что правители прислушивались к моральной философии. В текстах предлагались идеалы, которые конфуцианские чиновники одобряли в принципе, но считали второстепенными для практической политики. Военная мощь оставалась способом удержания Китая. На военные нужды уходило более 70% доходов государства, все династии создавались в ходе войн, все приходили в упадок из-за военного разложения, и все падали из-за мятежных генералов, претендовавших на трон. Он заключает: "Китайские империи создавались не благодаря культивированию добродетели, не благодаря фундаментальной культурной ориентации на политический порядок или идеологическим призывам к этническому единству; они создавались в результате десятилетий войн и политических распрей. Организованное насилие применялось для достижения политических целей разумно и безжалостно, причем объектами этого насилия была почти исключительно властная элита - мужчины и женщины, обладавшие значительной политической, военной, культурной или экономической властью".

Это фактически военный реализм, но применительно не только к внешним войнам, но и к внутренней борьбе. Лорге считает, что наши источники предвзято относятся к литераторам, которые преуменьшали значение милитаризма. Джонатан Скафф согласен с ним, поскольку танская литературная элита (618-907 гг.) представляет собой "несовместимый образ общества с системой ценностей, казалось бы, противящейся пограничной агрессии, но тем не менее реализующей стратегию военной экспансии". Красивая поэзия скрывала насилие. Однако на границах требовались дозы как военных действий, так и дипломатии, жесткой и мягкой силы.

Военно-политическое направление этого подхода позволяет объяснить, почему основатели династий и их ближайшие преемники, как правило, вели более наступательные войны, чем последующие преемники. Они уже продемонстрировали военное мастерство при захвате трона, у них были войска, нуждающиеся в работе, а их победы давали им политическую власть для взимания налогов и призыва на войну. Однако постепенно конфуцианское дворянско-бюрократическое сословие оказывало давление на императоров-преемников, заставляя их проводить консервативную, низконалоговую и призывную политику и отказываться от войн.

Дипломатия трибутов в Восточной и Юго-Восточной Азии

В этом регионе было относительно мало войн. Китай стал доминирующим партнером в системе трибутов, включавшей Китай, Японию, Корею и Вьетнам; отдаленные государства участвовали в ней более слабо. Дэвид Канг утверждает, что с 1368 по 1841 год между этими основными государствами произошло только две крупные войны, хотя две гражданские войны в Китае также перекинулись через границы. В этот период границы между четырьмя государствами были относительно неоспоримы. Однако следует добавить еще несколько войн: оккупация Вьетнама в 1406-1427 годах; поражение японских войск в Корее в 1590-х годах; два вторжения маньчжурских войск Цин в Корею в 1630-х годах против корейского короля , поддерживавшего соперничающую династию Мин; короткое вторжение Цин в Мьянму в 1662 году для захвата претендента на китайский престол из династии Мин; вторжение Цин в Мьянму в 1760-х годах; короткое вторжение Цин во Вьетнам в 1788 году.

Были и морские сражения с пиратами, и знаменитые пять плаваний адмирала Чжэн Хэ вокруг Южной Азии и Африки в начале XV в., в ходе которых он запугивал прибрежные народы, заставляя их платить дань императору. Его флоты были очень большими и насчитывали около 27 тыс. человек, половина из которых были солдатами, что примерно соответствует общей численности испанской Армады 150 лет спустя. Они участвовали в трех коротких войнах: против пиратов, для защиты от мятежников правителя Суматранского данника и в качестве мести королевству Шри-Ланка, выступившему против его присутствия во время предыдущего плавания. Но адмирал умер в 1433 г. во время пятой экспедиции, а плавания были внезапно прекращены императорским двором после борьбы между евнухами, поддерживавшими его, и конфуцианскими чиновниками, обеспокоенными расходами. Сокровищные флоты" вернулись с небольшими сокровищами. Император Юнлэ тратил щедро, оставляя после себя большие долги. Плавания совершались не только ради экономической выгоды, но и ради славы. Его преемник Сюаньдэ прекратил их, руководствуясь скорее соображениями экономии, чем военной слабостью. Он также опасался, что дальняя торговля даст купцам слишком большую власть. Сократившийся китайский флот все же смог одержать победы в морских сражениях с пиратами, португальцами в 1512 году и голландцами в 1620-х годах.

Таким образом, Китай в этом регионе, помимо небольших морских столкновений, вел всего около десятка сухопутных войн, которые в общей сложности продолжались около сорока лет за шестисотлетний период, что очень мало. Две трети сухопутных войн были предприняты бывшими варварскими династиями, а две были результатом гражданских войн между династиями Мин и Цин. Таким образом, в целом это был оборонительный, дипломатический империализм, в основном мирный, особенно при ханьских династиях. Кан отмечает, что в период с 1368 по 1841 г. было менее двадцати межгосударственных войн, которые уступали по масштабам войнам с северными и западными варварами (252 случая), обороне от пиратов (60 случаев) и конфликтам между другими государствами и непокорными пограничными племенами с эпизодическим вмешательством Китая (количество не уточняется). В этом регионе государственные и межгосударственные институты отдавали предпочтение дипломатии гораздо больше, чем войне.

Было ли это следствием слабости Китая, его неспособности одолеть соперников, как предполагают реалисты? Оценки Фэн Чжана по численности населения и ВВП говорят об обратном. Китай обладал ресурсами, в десять раз превышающими ресурсы любого отдельного соперника и более чем в два раза превышающими ресурсы всех региональных соперников вместе взятых. По словам Канга, Китай обладал "военным и технологическим потенциалом для ведения широкомасштабной войны", потенциально способной победить всех соперников. Это означало, что соперники не могли угрожать Китаю, чего, как мы увидим, не было на севере и западе. Более того, основными иностранными игроками были состоявшиеся государства с аграрной экономикой, схожей с китайской: известные, предсказуемые игроки. Это объясняется тем, что Китай не ставил перед собой экспансионистских целей в этом регионе и крайне редко провоцировался на военные действия со стороны других стран. Это была пресыщенная держава. Конечно, были и менее значимые экономические и политические факторы. Большие войны требовали более высоких налогов, что нарушало конфуцианскую (и даосскую) экономику laissez-faire, и против этого выступала большая часть дворянско-бюрократического сословия. Страх двора перед своими генералами также снижал военные бюджеты в качестве стратегии защиты от переворота. В целом, однако, иностранные государства в этом регионе не были достаточно мощными, чтобы угрожать Китаю, так зачем было беспокоиться? Сначала я рассмотрю исключения из правил, когда Китай все же беспокоился.

В период с 598 по 614 гг. н.э. было четыре попытки династии Суй подчинить себе главное корейское королевство. Их неудача привела к падению династии. В период с 645 по 668 гг. было два вторжения династии Тан в поддержку корейского королевства Силла, причем второе было в основном успешным, хотя Силла сохранило свою независимость. По мнению Дэвида Граффа, это были единственные войны с иностранными государствами в период 300-900 гг. н.э. Еще через триста лет наступил период монгольской экспансии и установления династии Юань в самом Китае. В период с 1231 по 1257 гг. было совершено восемь вторжений в Корею с различными результатами, а затем два неудачных вторжения хана Хубилая в Японию в 1274 и 1281 гг. Ураганы уничтожали его флоты, когда они подходили к японским берегам. Как и многие могучие воины, он столкнулся с тем, что природа оказалась еще могущественнее. Эти нашествия были частью почти непрерывных агрессивных войн, которые вели монголы, чтобы распространить свое господство на большую часть Азии. Они не были ни ханьцами, ни конфуцианцами.

Еще через триста лет, в 1592 г., произошла успешная ханьская интервенция в Корею, осуществленная 50-тысячной армией династии Мин, оснащенной тяжелыми пушками и имевшей значительные военно-морские силы. Это была помощь корейским войскам против вторжения японской армии численностью 160 тыс. человек, которую возглавил Хидэёси, только что силой объединивший Японию и считавший, что его закаленная в боях армия способна победить любого. Кроме того, ему нужно было найти для нее работу. Вмешательство Китая было активизацией системы трибутов, но это была и самозащита, поскольку Хидэёси поклялся пройти через Корею и завоевать Китай, установив себя в качестве регента. Потерпев большие потери в первом походе, Хидэёси в 1597 г. предпринял новую попытку с армией в 150 тыс. человек. В ответ Мин увеличили свои силы почти до 100 тыс. человек. Китайско-корейский альянс снова одержал победу: пушки Мин уничтожили японскую пехоту, вооруженную аркебузами (это была война пушек), а китайский и корейский флоты контролировали морские просторы. Общие потери японцев составили 80 тыс. человек, Мин - 38 тыс. человек, корейцев - 200 тыс. ополченцев и несколько сотен тысяч мирных жителей. Война опустошила Корею и сопровождалась зверствами в отношении мирных жителей и пленных солдат. Никто не выиграл, кроме Токугавы Иэясу в Японии, но он выиграл от того, что не воевал. Поражение ослабило его японских соперников, что позволило ему основать династию Токугава (см. главу 7).

Эта война показала грозную военную мощь династии Мин, но попыток захватить Корею не было. По словам Джи-Юнг Ли, двор рассматривал возможность аннексии, но предпочел "принудительную дипломатию через практику дани, чтобы добиться подчинения Кореи". Сама Япония была защищена своими морями и теперь придерживалась изоляционистских настроений. Она вернулась в Корею только в 1890-х годах, а в Китай - только в 1930-х. Китай никогда больше не помышлял о вторжении в Японию. Китай в этом регионе склонялся к мирной дани, а Япония оставалась в изоляции.

Китайское господство над Вьетнамом длилось тысячу лет. Канг и его коллеги располагают набором данных о войнах и менее значительных спорах с 1365 по 1789 г. Это свидетельствует о широкой трибутной системе, поскольку вьетнамские правители ритуально признавали свой более низкий статус, за одним большим исключением. В 1400 г. повстанцы Хо расправились с правящим кланом Тран и захватили вьетнамский престол. Наследник Тран (или, возможно, претендент на него) бежал к китайскому двору и попросил о помощи. После долгого перерыва, в течение которого китайцы выясняли обстоятельства произошедшего, император династии Мин Йонгле согласился. Он имел опыт войн с северными варварами и был известен своей агрессивной политикой. Он отправил принца Тран обратно во Вьетнам с вооруженной китайской охраной. Перейдя границу, небольшой отряд попал в засаду, и все были убиты. Юнлэ расценил это как вопиющее нарушение трибутных отношений, предписанных Небом. Конфуцианские принципы требовали мести, подкрепленной праведным возмущением по поводу убийства китайцев.

В 1406 г. во Вьетнам вошло 200-тысячное войско. Для солдат была важна жажда добычи, но для придворных мотивом были честь и месть. Йонгле приказал, чтобы после победы в войне и воцарения на престоле Чань армия ушла - только сменить режим. Но хотя победа пришла быстро, армия осталась на двадцать лет. Мандат Неба обернулся голым империализмом и массовым грабежом. Это вызвало ожесточенное сопротивление вьетнамцев. Для вьетнамской элиты это был вопрос выживания, для китайской после того, как большая часть награбленного была вывезена, это было не так важно, а затем и не так выгодно. После нескольких восстаний, в 1427 году перенапряженная китайская оккупационная армия была разгромлена. При дворе шли споры между группировками, призывавшими уйти или остаться. Теперь они ушли. Прибыль оказалась под угрозой из-за расходов на постоянные войны за не слишком желанную цель. Позднее Пекин признал сына победившего мятежника законным правителем, возобновились регулярные поставки дани, были урегулированы границы, и наступил мир. У вьетнамской элиты не было стремления напасть на Китай, и теперь она могла повернуть на юг, чтобы уничтожить своего давнего соперника - королевство Чампа. Вьетнамцы согласились на условный статус данника, и мир был продлен.

Тихоокеанский остров Тайвань, до сих пор не являвшийся китайским, был захвачен в 1662 г. войсками династии Мин, искавшими надежную базу после поражения в Китае от династии Цин. В 1683 г. цинцы вторглись на остров, разгромили его остатки и аннексировали - гражданская война в Китае выплеснулась за границу. Они остались там, чтобы помешать португальцам использовать его в качестве военно-морской базы. Но Китай никогда не пытался аннексировать королевство архипелага Рюкю (которое богатело за счет торговли), Филиппины, Борнео или другие земли, занятые более слабыми в военном отношении народами. Молуккские острова веками поставляли пряности и формально являлись данническими государствами, но их оставили в покое. В качестве способа экономического захвата данническая торговля была предпочтительнее завоевания.

В период с 1370 по 1500 г. из семи менее крупных азиатских государств ко двору династии Мин пришло 288 миссий с данью - более двух в год. Эта система получила название "все под небом" или "гармоничный мир". Обязанностью императора было поддержание космической гармонии путем исполнения древних религиозных обрядов, культивирующих народное послушание и нравственную добродетель. Он также должен был навязывать обряды почтения и дани другим народам. Иностранные правители должны были "соблюдать в подчинении преданность, послушание и благонадежность, чтобы служить Китаю", а Китай должен был проявлять "нравственное совершенство, гуманность и милость, чтобы любить меньшие и низшие" народы. Китай мог на законных основаниях начать карательные экспедиции против государства, нарушающего конфуцианскую дипломатическую систему, и эта угроза редко приводила к войне. Это не было конфуцианским триумфом пацифизма, описанным Джоном Фэрбэнком, и не управлялось реалистическими принципами, как предполагает Юань-Кан Ван. Его модель, как мы увидим, лучше применима в других регионах империи. Сложные ритуалы также служили для гашения эмоций, хотя, несомненно, те, кто их исполнял, могли испытывать унижения, которые им приходилось пытаться подавлять.

Но в любом случае ритуальное подчинение часто было выгодно меньшим государствам. Им не нужно было беспокоиться о войне с Китаем, и они могли направить свои силы в другое место. Легитимность иностранных правителей подкреплялась церемонией инвеституры, которую проводил император. Внутренний престиж и легитимность китайского двора обеспечивались постоянным присутствием иностранных послов, приносящих дань уважения к ногам императора, что укрепляло группировки, выступающие за дипломатию, по сравнению с теми, кто выступал за войну. Получив дань, государство могло более активно участвовать в крупнейшей в мире торговой сети. Торговля данью составляла лишь небольшую часть всей торговли, но она играла ключевую роль. Как правило, послы приносили дань при дворе, а купцы вели дела в портах. Если вы не платили дань, то такая возможность была недоступна.

Главной наградой для китайцев был мир, ведь Китай обычно дарил иностранным государствам больше ценных подарков, чем получал. Обмен заложниками и браки китайских принцесс с иностранными правителями способствовали укреплению отношений. "Поклон" императору, лоб в лоб, был самым выразительным ритуалом. В миссии британского посла Макартни в Китае в 1792-94 гг. он поклонился, но отказался кланяться, и его миссия была провалена. Император Цяньлун писал королю Георгу III: "Наша Поднебесная обладает всем в изобилии и не испытывает недостатка ни в одном продукте в своих границах. Поэтому нет необходимости ввозить изделия чужеземных варваров в обмен на нашу собственную продукцию".

Система представляла собой формальную иерархию с Китаем на вершине, но допускала значительное неформальное равенство. Подчиненные государства были свободны в выборе своей внутренней политики. В этом регионе после правления династии Юань Китай стремился к прямому имперскому правлению за рубежом только один раз - во Вьетнаме (о чем говорилось выше) и один раз - в Мьянме. Китайцы не стремились к экспорту конфуцианства, хотя некоторые соседи приняли его.

Трибутная дипломатия была построена таким образом, чтобы избежать войны. Китайские правители выступали посредниками в конфликтах между другими державами, при этом сами никогда не прибегали к посредничеству. Они говорили, что несут цивилизацию в Азию, и соседи иногда, казалось, соглашались с этим. Но, несмотря на ритуалы подчинения, эти соседи редко рассматривали систему в конфуцианских терминах, за исключением Кореи, которая является конфуцианской страной. В соглашениях на двух языках обязанности иностранных правителей в китайском тексте выглядят более строгими, чем в другом языке - взаимное соучастие в уклонении от ясности ради мира и чести. Ли считает, что контраст между принятием Кореей и неприятием Японией китайской гегемонии объясняется не только наличием моря, но и тем, что Корея была конфуцианской страной. В отличие от этого, политическая легитимность Японии основывалась на традиционном почитании японского императора и Японии как "страны богов", без каких-либо ссылок на Китай.

Специалисты по ИР рассматривают гегемонию как основное средство противодействия геополитической анархии. Государство, обладающее ею, имеет преобладающую военную и экономическую мощь над всеми остальными и лидерство, включающее в себя определенное согласие и легитимность - доминирование и авторитет. Китай обладает и тем, и другим. Реалистическая теория гегемонизма, как и теория Юань-Канга Ванга, делает акцент на доминировании, в то время как другие теории ИК делают акцент на авторитете. Либеральная теория подчеркивает согласие с некоторым конституционализмом и верховенством закона, которые сдерживают как гегемона, так и менее сильные государства. Власть встроена в систему правил и институтов, сдерживающих ее осуществление, и государства связывают себя согласием и согласованными правилами и институтами. Для грамшианцев гегемония - более широкое понятие, "основанное на последовательном соединении или соответствии между конфигурацией материальной власти, преобладающим коллективным образом мирового порядка (включая определенные нормы) и набором институтов, которые управляют этим порядком с определенной видимостью универсальности". Таким образом, он рассматривается "как необходимый порядок природы", охватывающий и экономическое производство, и классовую эксплуатацию. И грамшианцы, и конструктивисты подчеркивают распространение легитимности среди населения в целом.

Все эти концепции несут на себе следы современности и не совсем подходят для имперского Китая. Образцовыми примерами являются американская власть над большей частью мира после 1945 года и британский либеральный империализм XIX века. В военной мощи Соединенные Штаты доминировали гораздо больше, чем Китай, а Британия управляла волнами. И те, и другие распространяли либеральный капитализм по всему миру, а их экономическая мощь включала владение мировыми резервными валютами. В отличие от них Китай не пытался влиять на экономику других государств. Гегемония не распространялась и на народы, которые не представляли интереса для двора. Дань предполагала отношения между правителями и распространялась только на аристократию и крупное купечество. Китайская гегемония была более узкой, консервативной и менее амбициозной, чем современные примеры: она была ориентирована на мир. Самым впечатляющим успехом стали отношения с Кореей. Более двухсот лет мира и фактической политической независимости в обмен на периодические поездки для выполнения ритуалов подчинения при китайском дворе. Это была гегемония ради мира.

Вместе с тем мир приносил стабильность и экономическое развитие. Дипломатические ритуалы вписывались в либеральную теорию лучше, чем в реалистическую. Ответ на вопрос "кому это выгодно?" - практически всем. Китайская империя в этом регионе была в основном удовлетворена. Потенциальные выгоды от дальнейшей экспансии казались минимальными, а затраты - неприемлемыми, как показали неудачные японские и вьетнамские вылазки Кублай-хана. Все источники силы подкрепляли одну и ту же геополитическую логику, а идеологические властные отношения обеспечивали ритуалы, с помощью которых это можно было сделать с честью. Но это не могло быть воспроизведено в других регионах.

Север: Варвары и цивилизация

В Китае империя возникла почти исключительно на северной границе. На протяжении 3600 лет все объединительные события, кроме одного из десятка, происходили на севере. Семь из них уходили корнями на северо-запад, прежде всего в долину реки Вэй: Западное Чжоу (XII в. до н.э.), Цинь и Хань (III в. до н.э.), Суй (VI в. н.э.), Тан (VII в. н.э.), Юань (XIII в. н.э.) и коммунистический захват Шэньси (XX в. н.э.). Маньчжурская династия Цин пришла с северо-востока (XVII в. н.э.), а Шан (XVI [?] в. до н.э.), Западная Цзинь (III в. н.э.) и Северная Сун (X в. н.э.) - из северо-центральной области. Два последующих объединения Северного Китая - Северная Вэй (IV в. н.э.) и Цзинь (XII в. н.э.) - происходили с северо-запада и северо-востока соответственно. Режим Мин (XIV в. н.э.), сосредоточенный в бассейне Янцзы, был единственным исключением.

Северный Китай стал примером евразийского экономического разрыва между скотоводами, ведущими преимущественно кочевой образ жизни на севере, и земледельцами, ведущими преимущественно оседлый образ жизни на юге. На ближневосточном южном фланге земледельцев находились скотоводческие арабы. У скотоводов были лошади или верблюды, но у земледельцев было богатство, а затем и железо для оснащения колесниц и пехоты. Затем, с появлением стремян и седел, конным лучникам потребовались только лошади и рекурсивный лук со стрелами с железными наконечниками, чтобы стать высокоэффективными воинами. Началась экспансия скотоводческих аристократий. По мнению Ибн Халдуна, разница в военном деле заключалась в том, что скотоводы выработали технику быстрого нападения и отхода, в то время как земледельцы упорно продвигались вперед сомкнутыми массированными пехотными соединениями, отступая при необходимости внутрь укреплений, организованных бюрократическими государствами. Китайцы называли скотоводов "нецивилизованными", что обычно переводится как "варвары". Крупные конфедерации кочевников и полукочевников часто имели политический центр, но этот центр был мобильным. Ханы перемещались по своим владениям, чтобы лучше их контролировать. Обратите внимание, что до прихода испанцев лошадь и железо были неизвестны в Америке, поэтому в американских войнах отсутствовал этот контраст и вытекающая из него динамика.

Владыки-мученики, научившиеся сочетать эти два вида вооруженных сил, могли стать завоевателями, выходящими с окраин китайской цивилизации в более смешанное пастушеско-земледельческое окружение, осваивая военные навыки обеих сторон - ранние практики "общевойсковой войны". Нигде это не проявилось так ярко, как в Северном Китае. В списке завоевателей, приведенном Шейделем выше, всего две варварские династии - Юань и Маньчжуры, но почти все династии в той или иной степени происходили от варваров, ставших бывшими варварами.

Войны здесь происходили гораздо чаще, чем на юго-востоке, и на этот регион приходилась основная часть военных расходов Китая. Китайцам приходилось бороться с последствиями собственных успехов. Аграрная продуктивность и богатые города привлекали к ним коварство соседей-скотоводов, которые могли торговать, совершать набеги или требовать дань за отказ от набегов. В большинстве случаев они выбирали торговлю, дань и дипломатию, но их поразительная скорость и дальность полета приводили к тому, что набеги совершали небольшие военные группы, обязанные хранить верность своему вождю, забирая добычу, женщин и рабов с небольшими затратами, но с определенным риском, особенно если это приводило к крупномасштабному возмездию со стороны китайцев. Кочевники-скотоводы с детства были искусными наездниками, а на охоте становились искусными лучниками - прирожденными конными лучниками, имеющими опыт стычек между родами и племенами. Ди Космо говорит, что образ "прирожденного воина" может быть воспринят слишком далеко, и кочевники и полукочевники не воевали большую часть времени, однако контраст с Китаем вполне правомерен. Они не "выбирали" войну, она была частью их образа жизни. Китайские армии состояли из массовой крестьянской пехоты, вооруженной арбалетами, а также наемной конницы, набранной из варваров. Но сельское хозяйство не учит военному делу, и китайское общество обычно было более мирным. Крестьянина нужно было обучать воевать, для чего требовались постоянные призывные войска, налоги и государства. В солдаты часто набирали преступников. Хотя население Китая было значительно больше, варвары могли собирать племенные отряды численностью до четверти всего населения, и затраты их ханов были минимальными. Война обходилась китайским государствам дороже, а налоги у них обычно были низкими.

Различная экология обусловила неравенство двух экономик, но относительно равная военная мощь позволяла овладеть ими силой. Китайские армии часто побеждали племенные конфедерации в постоянных сражениях, но после этого кочевники могли отступить в бескрайние степи, куда китайцы не имели логистической возможности последовать, поскольку зависели от снабжения поездами, в то время как кочевники могли жить за счет пастбищ. Поскольку кавалерийские лошади стали решающим оружием, китайским армиям требовалось больше лошадей, чем могла обеспечить собственная экология. Они торговали с варварами многими товарами, но основной спрос у китайцев был на лошадей (верблюды были на втором месте). Китайцы могли торговать с одними варварами, приобретая лошадей для победы над другими варварами; они могли получать лошадей, захватывая пастбища и управляя ими; или использовать варварских воинов для нападения на других варваров. Китайские набеги в степи часто опирались на рекрутов из тех самых народов, с которыми они боролись. Но конным лучникам могло потребоваться десять верховых, а их цена была высока, да и качество предлагаемых на продажу верховых часто было довольно низким. Поскольку торговля не удовлетворяла военным потребностям китайцев, вступать в войну было явно нежелательно. Подобные дилеммы поддерживали примерное равенство военной мощи двух сторон и сохраняли теплоту отношений на протяжении двух тысячелетий.

Когда в Китае начинались беспорядки, скотоводы оказывались в меньшей опасности, и тогда племенные конфедерации могли ослабнуть. Китайская агрессия неизменно усиливала власть ханов, возглавлявших племенные федерации. Варварская фракционность была эндемичной - анархия как внутри, так и между ними. Это позволяло мелким вождям нарушать договоры, заключенные их вождями. До X в. преобладали циклы набегов, предполагавшие карательное возмездие. Варвары изначально не стремились к завоеванию аграрного Китая, но рост военной мощи позволил некоторым из них переместиться из степей в районы, сочетающие скотоводство и земледелие, и захватить железные рудники и литейные мастерские для производства оружия, поскольку китайские государства часто запрещали экспорт оружия. Так начались завоевания разноплеменных варварских армий. Но ханы-победители стремились перенять институты и культуру "цивилизации", которые ханы вписывали в свои обычаи. Многие из них служили чиновниками или солдатами в Китае (как и варвары, напавшие на Римскую империю). Наиболее успешные ханы создавали постоянные органы управления, взимали налоги с оседлого населения, овладевали грамотой и претендовали на титул императора. Это были "бывшие варвары". Примеров спонтанного возникновения государств в рамках скотоводческих обществ, по-видимому, не существует. Все они возникли в результате взаимодействия с оседлыми государствами.

Вокруг имперских границ набеги и возмездие были частым явлением, войны и завоевания - эпизодическими. По оценкам Шейделя, за две тысячи лет, начиная с 220 г. до н.э., было совершено более пятисот набегов кочевников и почти четыреста в обратном направлении со стороны Китая. Согласно расчетам XI века, в период с 599 по 755 гг. н.э. на тюрков Монголии пришлось 55% из 205 зафиксированных нападений на суйский и танский Китай, или 0,72 в год. Но пастушеское кочевничество "характеризовалось постоянной нестабильностью. Оно основывалось на динамическом равновесии между тремя переменными: наличием природных ресурсов, таких как растительность и вода, количеством скота и численностью населения. Все эти параметры постоянно колебались. . . . Ситуация осложнялась еще и тем, что эти колебания не были синхронными, поскольку каждая из переменных определялась множеством факторов, временных и постоянных, регулярных и нерегулярных. Так, даже годовая продуктивность пастбищ существенно менялась, поскольку была связана с микроклиматическими и экологическими условиями."

Китайские войны часто носили реактивный характер, иногда оборонительный, иногда карательные экспедиции для предотвращения новых набегов, иногда завоевание и присоединение вражеских территорий. Завоевание рассматривалось китайцами как крайняя мера по искоренению набегов. Иногда они возводили оборонительные стены вокруг недавно завоеванных территорий - например, Великую стену. Это была реакция на натиск варваров, но это была и защита земель, приобретенных в результате завоевания. Но границы не были очень стабильными. Иногда участки Великой стены оказывались на территории Китая, иногда нет. Но геополитика не была полностью анархичной, поскольку имела грубую циклическую логику.

Решение проблемы полукочевых племен сюнну осталось незавершенным делом после объединения Цинь. Западная династия Хань начала войны против них на севере и в Средней Азии, стремясь прервать связи между этими регионами. Войны в конечном итоге увенчались успехом, хотя их жертвы и потери были огромны. Вторжения вглубь территории Сюнну привели к тому, что их ханы стали приспосабливаться к земледелию, постоянным государствам, грамотности, даже осадным машинам и флоту. Некоторые из них называли себя соперничающими с Китаем "империями". Китайский двор мог торговать, умиротворять, выдавать замуж китайских принцесс за варварских князей. Он мог разделять и властвовать, защищаться, нападать, основывать военные колонии или переселять трудное население. Ни один из этих способов не может быть бессрочным, и это означает гибкое переключение между дипломатией и войной. Иногда китайцы делали проницательный выбор, иногда катастрофический - как правило, из-за самоуверенности или эмоций, преобладающих над прагматизмом.

Решения о войне и мире обсуждались с обеих сторон. В Китае внутренний двор (император, чиновники-евнухи и иждивенцы), как правило, был более воинственным, чем конфуцианская дворянско-чиновничья прослойка внешнего двора, стремившаяся к снижению налогов, однако при династии Тан фракции евнухов воевали друг с другом. Китайским правителям было трудно принимать решения в условиях непостоянства кочевников. Они расходились во мнениях, стоит ли верить обещаниям хана , может ли он контролировать племена, находящиеся под его номинальным командованием. Вождям племен приходилось вести дипломатические переговоры или небольшие войны с племенными соперниками, и только умелые или удачливые поднимались на вершину власти. Как долго они или их преемники смогут оставаться на этом посту, оставалось неясным. Эмоции гнева, высокомерия, страха и мести влияли на рациональность, а сохранение чести было важно для всех.

Этнические стереотипы иногда усиливали враждебность. Китайцы говорили правителям племен, что их "культурная неполноценность" означает, что они должны покориться. Один из сунских сановников назвал хитанцев "насекомыми, пресмыкающимися, змеями и ящерицами", добавив: "Как мы можем принимать их с вежливостью и почтением?". Чиновники династии Мин говорили, что у монголов "лица человеческие, а сердца диких зверей"; это "собаки и овцы, чьи ненасытные аппетиты и дикая природа делают их некультурными". Ханьский Китай был головой человека, варвары - ногами. Когда они отказывались подчиниться, человек оказывался подвешенным вверх ногами. Расизм затруднял принятие расчетливых решений. Однако когда китайцам приходилось вести переговоры из-за слабости, они обычно проявляли прагматизм, скрывая свой расизм. Варвары рассматривали китайцев как стада овец, которыми можно помыкать по своему усмотрению.

Конфуцианство было чуждо варварам, а дань просто отдавалась тем, кто был сильнее. Когда Китай был силен, он требовал дань с варваров, когда слаб - платил дань (только номинально). Дань способствовала развитию торговли, которая в определенных пределах была взаимовыгодной. Но иногда дань выплачивалась Китаем и в сильные времена, так как взятки за мир были гораздо дешевле войны. Сюнну и более поздние тюркские группы присягали на верность императору в обмен на деньги. По подсчетам Ин-ши Ю, в 50-100 гг. н.э. стоимость товаров, полученных варварами от китайцев, равнялась 7% императорских доходов, или 30% императорского жалования. Сун и Мин выплачивали меньшие репарации. Критики при дворе настаивали на том, что это позорит Китай, а выплаты укрепляют власть племенных правителей. Когда китайцы потребовали даннической покорности, варвары и бывшие варвары соизмеряли потерю чести с выгодами, которые она принесет. Одни прагматично подчинились, другие гордо отказались.

Испытание реализмом: Сун и варвары, 960-1279 гг. н.э.

Войны династии Сун обычно велись против бывших варваров, перенявших китайские обычаи. Можно ли объяснить их войны с помощью структурно-реалистической теории, как утверждает Юань-Канг Ван? Он говорит, что государство северной Сун было слабым, особенно по сравнению с первым веком правления династии Мин (1368-1449 гг.). Поэтому, по его мнению, Сун вела в основном оборонительные войны или стремилась договориться с варварами, в то время как более сильная Мин вела в основном наступательные войны.

Примерно до 760 г. н.э. династия Тан вела агрессивные войны с варварами, но за территориальную экспансию пришлось расплачиваться. Разрыв между центральными чиновниками и чиновниками приграничных районов перерос в политическую несогласованность. Военные губернаторы, находившиеся вдали от столицы, получили автономию, что привело к восстаниям. Самое крупное из них было начато генералом Ань Лушанем, командовавшим более чем 100-тысячным войском на северной границе. Он поднял восстание в 763 году, и танским войскам потребовалось четырнадцать лет и миллионы жертв, чтобы покончить с его войсками (см. табл. 10.1). Тем временем Тан потеряли большую часть своих западных земель, так как соседи, воспользовавшись разобщенностью Китая, захватили территорию. Сокращение налоговой базы и уменьшение численности армии ослабили династию. В начале IX в. произошло частичное возрождение, но затем восстание было подавлено полководцем, который убил всю царскую семью и объявил себя императором Тайцзу из династии Поздних Лян. После смерти императора его владения распались, так как военачальники основали свои собственные государства в период Пяти династий и Десяти царств.

В 960 г. один из военачальников установил контроль над центральной равниной, провозгласив себя первым из династии Сун. Ему по-прежнему угрожал бывший варвар Хитан Ляо, управлявший ранее танскими землями по обе стороны Великой стены. Кхитанцы управляли преимущественно ханьским земледельческим населением и перекрывали Сун доступ к лошадям. На севере Кхитан управлялся по племенному принципу, а на юге - по ханьскому. Геополитика не была полностью анархичной. Большинство правителей предпочитали мир войне, и в связи с этим активно использовались посольства, аудиенции и обмен подарками. Когда начиналась война, "основным правилом, - говорит Эдмунд Уорти, - было "прекратить агрессию до уничтожения противника". Скорее, целью войны было принуждение к верности и почтению, что выражалось в почетных титулах, присваиваемых подчиненным правителям. Это были способы разрядки конфликта при взаимном сохранении чести и статуса.

Юань-Кан Ван утверждает, что Сун вели агрессивную войну, когда были сильны, и оборонялись или уступали противнику, когда были слабы, и преобладала последняя ситуация. Некоторые советники Сун действительно призывали к этому. Но большинство Сун придерживались конфуцианской ортодоксии, согласно которой война была справедливой, если чужеземный правитель отказывался поклониться Сыну Неба или если целью войны было возвращение бывших китайских владений. Ранее ханьские земли на севере находились под властью ханьцев Ляо, тангутов Си Ся, а затем чжурчжэней Цзинь - всех бывших варварских империй. На юге располагались десять небольших ханьских государств. Сун намеревались со временем объединить весь Китай, но понимали, что в то время это было не под силу. Они сосредоточились на возвращении южных государств, а на севере - государства северных ханьцев и региона, известного как Шестнадцать префектур, плодородного и стратегически важного, но утерянного династией Тан в пользу Ляо. Сун считала себя вправе претендовать на эти "потерянные территории".

Тайцзу, первый император династии Сун, все тщательно просчитал. Видя, что у него нет сил вернуть префектуры, он напал на мелкие китайские государства на юге, уничтожая их одно за другим. Лорге утверждает, что никакого предварительного плана не было. Двор был разделен, а Тайцзу был нерешителен. Однако он был проверенным полководцем и политиком, гибким и оппортунистичным. Сначала он сосредоточился на пресечении набегов северной Хань, но победа не давалась ему, поскольку Ляо поддерживали северную Хань. Когда стало ясно, что правители южной Хань не смогут объединиться против него, он обратился к самому слабому из них, а затем завоевал и остальных. Укрепившись за счет ресурсов этих регионов, он повернул на север, тщательно наращивал силы, но затем неожиданно умер. Тайцзу вписывается в реалистическую модель: необычайно талантливый правитель и полководец, командовавший своим двором. Не то было с его преемниками. Преемником Тайцзу стал его младший брат Тайцзун. Он знал, что многие при дворе считали, что сын Тайцзу должен был стать императором. Тайцзун был слаб, непопулярен и некомпетентен. Он решил напасть на северную Хань, считает Лорге, в основном потому, что считал, что победа укрепит его внутриполитическое положение. Он хотел показать, что он действительно Сын Неба. Лично возглавив войска Сун, он в 979 г. уничтожил северное государство Хань и одержал победу над войсками Ляо на узком перевале, не приспособленном к силам ляоской конницы.

Однако при дворе знали, что победа на самом деле была достигнута благодаря тщательному наращиванию военного потенциала Тайцзу, поэтому Тайцзун считал, что должен выиграть свою собственную войну. "Его явные политические мотивы вторжения преобладали над его военными суждениями", - отмечает Лорге. Воодушевленный недавней победой и несмотря на опасения своих генералов, Тайцзун приказал вторгнуться в префектуры. Но его войска были усталыми и неоплаченными, а припасы были скудными. Они были разбиты на неудачно выбранной равнинной местности, что благоприятно сказалось на конных лучниках Ляо. Тогда Тайцзун обратился вглубь страны, чтобы укрепить свое политическое положение альтернативными методами: убил всех соперников царя, сместил большинство генералов и расширил конфуцианскую бюрократию. Однако он все еще жаждал легитимности и настаивал на новом наступлении. В 986 г. представился удобный случай, когда на престол Ляо взошел одиннадцатилетний подросток. Его мать, вдовствующая императрица , стала регентом, что, по мнению Тайцзуна, свидетельствовало о слабости. Поэтому он отдал приказ о вторжении. Стремительное продвижение войск нарушило разработанный план кампании и привело к замешательству среди генералов. Ляо предприняли сокрушительную контратаку, которой умело руководила сама вдовствующая императрица. Тайцзун не знал, что она была опытным полководцем. По мнению Лоржа, военные силы Сун и Ляо были примерно равны, и главной причиной победы Ляо в целом было лучшее руководство, большее единодушие при дворе и более последовательная политика защиты границ.

Тайцзун умер в 997 г., и его преемником стал третий сын, император Чжэньцзун. Ни он, ни последующие императоры династии Сун не командовали полевыми армиями. Однако он не отказался от восстановления префектур. В 1000 г. сунские войска начали наступление на другого своего северного соседа - Си Ся, полагая, что победа в этом походе может привести к наступлению на префектуры. И снова они оказались слишком самоуверенными. Конница Си Ся отбила их, и в результате сложилась патовая ситуация. Политика Сун на севере была нереально агрессивной. Последовала серия безрезультатных войн, и Сун построили сеть каналов, которую Лорге называет "Великой китайской канавой". В 1004 г. произошло крупное нападение Ляо, которое захватило большую часть территории Сун, но неспособность Ляо взять штурмом города Сун заставила их остановиться. Эта серия войн принесла Ляо значительные успехи, но потребовала больших потерь в живой силе и разрушений в сельской местности. Тем не менее, Ляо удалось стабилизировать границу и удержать префектуры.

Казалось, что война зашла в тупик, и обе стороны согласились прекратить ее в 1005 г., заключив Чаньюаньский договор, который обеспечивал 120 лет мира. По нему обе стороны могли отвоевывать небольшие территории. Сун ежегодно выплачивала Ляо крупные суммы серебра и шелка и исключила из своего публичного дискурса утверждения о цивилизационном превосходстве. У Ляо дела шли лучше, поскольку префектуры оставались в их руках. Но выплаты не были непосильными - всего 1-2% от стоимости последней войны. Плата за мир была разумным способом использования больших ресурсов Китая. Это отражало не столько слабость Китая, сколько предпочтение более дешевой, чем война, политики, которая привлекала не склонное к налогам дворянство. Большинство при дворе признавало, что взятки и стены лучше, чем война.

Мир приносил взаимную выгоду. Ляо использовали платежи для строительства новой столицы и закупки необходимых сунских товаров. Неравноправная торговля позволила Сун вернуть 60% стоимости платежей. Мир также позволил Сун сосредоточиться на реформах, которые положили начало замечательному периоду технологических инноваций, роста населения, экономического развития и культурного расцвета. Сун почти удалось совершить прорыв в промышленную революцию - за семь столетий до того, как это удалось Европе. Столица Сун, Кайфэн, выросла до более чем миллиона человек. Реформы образования и управления укрепили инфраструктурные возможности государства и позволили грамотному дворянско-бюрократическому сословию разделить имперскую идентичность, которая, как отмечает де Вердт, пережила все последующие династические потрясения в Китае. Таким образом, Сун повысила шансы на то, что будущие потрясения закончатся восстановлением китайского имперского государства.

Его внутренние достижения облегчили проблемы престолонаследия, а мир сделал возможными реформы, закрепившие гражданский контроль над вооруженными силами путем отстранения генералов от принятия внешнеполитических решений. Высший военный совет возглавлял канцлер, не имевший фактического контроля над армией. Армия была разделена между тремя маршалами, каждый из которых отдельно подчинялся императору, поэтому он (и его советники) обеспечивал единственное единство командования. Генералы назначались только на один срок, а императоры защищали себя с помощью крупных армий телохранителей, размещенных в столице и вокруг нее. Все это было сделано для защиты от переворота, чтобы генералы не смогли накопить достаточно власти, чтобы угрожать императору. На всякий случай император казнил некоторых генералов. Постоянная смена генералов ослабляла армию, однако эти меры способствовали укреплению политической сплоченности. За 167 лет правления Северной Сун сменилось еще восемь императоров, и только три попытки узурпации оказались неудачными. За 252 года правления сменившей ее южной династии Сун было лишь два кратковременных периода соперничества претендентов. В совокупности обе династии Сун стали самыми долгоживущими династиями Китая. Какими бы ни были неудачи Сун в межгосударственных войнах, они добились успехов во внутреннем росте, стабильности, защите от переворотов и предотвращении гражданских войн.

Однако появилась военная партия, призывавшая к войне с якобы менее могущественными племенами Си Ся. Однако в 1040 г. Си Ся нанесли Сун еще два поражения на поле боя. Теперь Ляо решали, стоит ли вступать в войну и окончательно уничтожить Сун, которой пришлось бы сражаться на два фронта. Император Ляо довольствовался увеличением дани Сун, предпочитая субсидированный мир и равновесие затратам и риску войны. По мнению Ванга, по логике баланса сил Сун и Си Ся должны были заключить союз против Ляо, но сунские конфуцианцы рассматривали Си Ся как мятежных вассалов и отказывались признать их легитимность. "В данном случае, - признает Ван, - культурная переменная дополняет структурный реализм, объясняя поведение, противоречащее структурной логике".

Но префектуры сохранили свою привлекательность. Приход к власти в 1067 г. императора Шэньцзуна привел к очередному ревизионисту. Он начал с кампании против Си Ся, которая стала прелюдией к продвижению в префектуры. Кампания 1081 г. не была решающей, поэтому на следующий год он приказал атаковать снова. Армия Сун была разгромлена. Потери в обеих кампаниях составили 600 тыс. человек. Шэньцзун умер в 1085 году. Его преемником стал мальчик, и вдовствующая императрица отказалась от наступления и уступила территорию Си Ся. Когда мальчик достиг совершеннолетия, он приказал начать войну против Си Ся. Наступление в 1097 г. было успешным, территория отвоевывалась, пока не была остановлена угрозами интервенции со стороны Ляо. Большая часть вновь захваченных территорий вскоре была возвращена Си Ся.

Затем регион преобразился под влиянием другой северной династии бывших варваров - Цзинь, которая изначально была чжурчжэньской. В союзе с Сун они в 1125 г. уничтожили Ляо. И снова Сун выбрали неверного союзника, так как им следовало заключить с Ляо уравновешивающий союз, чтобы сдержать более могущественную Цзинь. В случае победы цзиньцы обещали Сун префектуры. Однако если цзиньские войска выиграли свои сражения, то сунские войска дважды потерпели поражение от ляо - опять самоуверенность. Выявив военную слабость Сун, Цзинь предоставила им только шесть меньших префектур в обмен на крупные субсидии Сун. Через два года северная Сун была окончательно добита цзиньскими войсками.

Начиная с первых наступлений на южные государства и северную Хань, Сун неоднократно переходила в наступление, но проигрывала, поскольку желание продемонстрировать силу подрывалось необдуманной самоуверенностью. Впоследствии, как и предполагает реализм, они перешли к обороне из-за слабости, но в значительной степени это было вызвано их собственными действиями, вызванными неудачными наступательными операциями и переворотом с целью ослабления своих генералов. После провала последнего наступления Сун отступили на юг и образовали южную династию Сун, по-прежнему экономически сильную и технологически развитую. В военной сфере они создали первое эффективное пороховое оружие и флот, способный подавлять прибрежное пиратство.

Правители Цзинь на севере приняли конфуцианские институты и культуру, но столкнулись с растущим могуществом монголов на севере. Южная Сун предприняла два похода на север, в 1206-8 и 1234 годах, пытаясь вновь завоевать утраченные провинции. Первый поход был направлен против Цзинь, которые, по мнению Сун, находились в состоянии распада. Это было не так - войска Сун бежали домой. Но, одержимые идеей покончить со старым врагом - Цзинь, сунские правители не заметили более серьезной угрозы - монголов. Союз Цзинь и Сун был бы реалистичным балансированием, но вместо этого Сун начала вторжение в Цзинь в союзе с монгольскими войсками. Это покончило с Цзинь. В 1234 г. Сун начала кампанию по отвоеванию Хонана, занятого монголами. Чиновники советовали отказаться от этой войны, ссылаясь на слабость армии и материально-технические трудности ведения кампании в опустошенном Хонане, но импульсивный император-ревизионист, подстрекаемый советниками, выбранными им самим, перечил им. Армия была уничтожена. Сун продолжали раздражать монголов ревизионистскими претензиями, но упрямо держались еще сорок лет. Монгольские войска свергли их в 1279 г.

Таким образом, "Сун" дает лишь ограниченную поддержку структурному реализму Ванга. Первая проблема связана с тем, что Сун считали слабыми. Сун не считали себя слабыми; на самом деле они были полны решимости продемонстрировать силу, и я описал семь их наступательных войн. Основатель династии Тайцзу вел себя как реалист, оценивая шансы, тщательно готовя свои войска и добиваясь успехов. А вот его преемники провели шесть наступательных кампаний, проиграли четыре и одержали только одну победу, одна из которых была ничейной. Они были более эффективны в обороне и в мире, что позволило обеспечить экономическое и политическое развитие - более того, они практически перешли к индустриализму - "чуду Сун". Технологический прогресс включал в себя совершенствование сельского хозяйства, создание подвижного шрифта, разработку различных видов оружия на основе пороха, изобретение механических часов, создание компаса, совершенствование кораблестроения и создание постоянного флота, выпуск бумажных денег, производство фарфора. Все это привело к росту населения и повышению уровня жизни. Сун не стала так глубоко копать экономику в поисках военных ресурсов, как некоторые другие династии, что, вероятно, было ошибкой, учитывая их окружение, поражение и последующую экономическую стагнацию Китая. Но отчасти это был выбор, стратегия защиты от переворота, направленная на ослабление генералитета - противоречие между политической и военной властью. Мир, а не война принесла пользу большинству китайцев.

Северная и Южная Сун действительно укрепляли военную оборону, сдерживая нападения врагов и задерживая вторжения, что обеспечило династиям долгую жизнь в период усиления варварского давления. Ван считает это признаком слабости, но это было признание военных реалий с учетом экологических условий. В кампаниях армии Сун, в которых преобладала пехота, обычно противостояли конным лучникам. Поэтому войска Сун лучше действовали на пересеченной, лесистой, пересеченной реками и каналами местности. Бывшие варвары были лучше на открытых равнинах, но были слабы в осадах. Сонг возили обозы с припасами, бывшие варвары предпочитали жить за счет земли, но разные экологии меняли возможности логистики. В этой зоне разнообразных ландшафтов при агрессии один из правителей обычно перемещался из благоприятной местности в местность, благоприятную для противника. Это замедляло наступление или приводило к поражению. Чем больше Сун продвигались на север, тем больше местность помогала коннице; чем больше бывшие варвары продвигались на юг, тем больше их конница увязала в каналах и городах. Оборонительная война победила с обеих сторон и стала причиной длительности правления Сун. Таким образом, ставка на оборону частично объяснялась защитой от переворота, который порождал военную слабость, а частично - различными формами военной силы, которым способствовала или мешала местность.

Были и две стратегические неудачи Сун. Их ахиллесовой пятой оставалось стремление к восстановлению имперского единства Китая, в частности, к восстановлению шестнадцати префектур, подкрепленное конфуцианством, которое не было пацифистским в этом вопросе. Амбициозные, самоуверенные императоры и советники начали наступательные кампании против бывших варваров, ободренные мнимой справедливостью своих притязаний. Во-вторых, в решающих кампаниях, когда Северная Сун напала на Цзинь, а Южная Сун заключила союз с монголами, они совершили стратегическую ошибку, отказавшись от балансирующего союза с врагом своего самого могущественного противника.

Иногда реализм работает, но в случае с Сун он чаще всего не работает. И китайцы, и бывшие варвары управлялись деспотичными монархами с разными предпочтениями, способностями и характерами. Будучи деспотами, они имели возможность выбирать советников и казнить критиков, подчиняя тщательный расчет внешних реалий желанию продемонстрировать силу внутри страны. Однако споры о войне и мире зачастую были вторичны по отношению к внутренним проблемам. "Реформистские" фракции склонялись к ревизионизму, "антиреформистские" фракции были консерваторами, выступавшими за сохранение статус-кво, низкие налоги, оборону или денежные выплаты противнику. Если вооруженные силы Сонга не справлялись с поставленными задачами, то это объяснялось в основном излишней самоуверенностью и стремлением к перевороту. Решения о войне и мире и результаты кампаний могли быть косвенным результатом внутриполитической борьбы. Кампании обычно тщательно планировались, но планы редко выдерживали столкновение с противником или местностью. Мир также имел свои преимущества, поскольку вел к экономическому развитию и большей политической стабильности.

Устранение последствий переворота - намеренное ослабление армии для сохранения политической власти - широко практиковалось и в династиях Хань, Суй, Тан и Мин. "Проверенный генерал по своей природе представлял политическую опасность". Китай был слишком велик, чтобы стабильно управляться одним монархическим государством. Кризисы преемственности были неизбежны, а соперничающие генералы могли бросить вызов государству. Самое большее, что мог сделать правитель, - это обеспечить повиновение местностей, слишком маленьких, чтобы бросить ему вызов, и разделить армию на части , слишком маленькие, чтобы позволить генералам иметь региональные базы власти. Это могло означать меньшую эффективность армии, но это также уменьшало вероятность гражданских войн, подобно тому, как авторитарные правители послевоенного Ближнего Востока и Северной Африки защищались от переворотов.

Первые ханские императоры: Династия Юань

Монголы свергли династию Сун и захватили императорский престол. В течение нескольких столетий "варвары" приобретали китайские черты, но теперь степь и поле оказались под единым игом. В результате многочисленных войн Чингис (Чингиз) в 1206 г. стал ханом ханов монголов. Крупные ханы издавна считали, что их власть в степях санкционирована Небом. Затем они распространили это благословение и на оседлые страны. Начиная с X века их победы привели их вглубь Китая. Хитанское племя Ляо и чжурчжэни приняли сунского императора как равного. Но не Чингис, который претендовал на небесный мандат на завоевание всего Китая как Сын Неба и хан ханов. Он утверждал, что ему предопределено править всем известным миром, отсюда и его титул. "Чингисхан" означает "хан Океана", то есть повелитель всех земель между Тихим и Атлантическим океанами. Он не "выбирал" войну, она была его судьбой. Все должны платить дань уважения. "Оскорбления монгольской нации и императорской семьи карались так же безжалостно, как и личные обиды. . . . Когда один из онгиратских князей добровольно покорился Чингисхану, тот решил наградить его одной из своих дочерей в качестве жены. Дочь не понравилась князю: "Твоя дочь похожа на лягушку и черепаху. Как я могу принять ее?" - прокомментировал онгират. . дерзкий ответ, за который он поплатился жизнью".

Чингис безжалостно вознесся на вершину. Сам он сражался в боях, хотя и не особенно храбро. Но его кампании тщательно готовились с помощью совета генералов, и Чингис был эффективным полководцем, которому доверяли его офицеры, а потому были ему преданы. Несмотря на свой гнев, он редко бывал поспешным и импульсивным, а его дипломатические способности, особенно умение использовать разногласия между врагами, были исключительными. Он проигрывал некоторые битвы, но, подобно римлянам, продолжал сражаться и создал путем завоеваний самую большую сухопутную империю, которую когда-либо видел мир. Во время его правления менее миллиона монголов с армией численностью чуть более 100 тыс. человек управляли половиной Азии.

Как могли столь немногие управлять столь многими? С трудом. Как и многие империи в истории, но в отличие от Рима или ханьского Китая, эта империя не была прямого правления. Чингис управлял варварами более опосредованно, через подчиненных ему ханов и других правителей, взимая с них дань и войска. Однако эти поборы могли напоминать обычные налоги, и Чингис также использовал существующую имперскую бюрократию для управления своими китайскими подданными, особенно налоговую систему. Он переместил массу квалифицированных специалистов, в том числе воинов, за пределы своих родных мест; это была политика монголов - управлять через чужаков, чтобы компенсировать их малочисленность и избежать сопротивления местного населения. Кроме того, были разработаны различные устройства, призванные увеличить его власть надзора - перемещение столицы и двора по империи и создание почтовой системы с перевалочными пунктами, которая обеспечивала эффективную связь между двором и страной и позволяла перемещать войска и торговать на большие расстояния. Однако, в отличие от Рима или инков, это были не мощеные дороги.

Эти методы усиливали контроль императоров над своими территориями, но главным инструментом всегда оставалась военная сила, направляемая из центра. Основу армии Чингиса составляли преданные ему люди, на которых он мог положиться, вышедшие, как и он сам, из относительно низкого сословия и превратившиеся в аристократию, обогатившуюся за счет военных трофеев. Это была меритократия, поскольку ни наследственность, ни этническая принадлежность не имели большого значения. Аристократический статус достигался благодаря военным заслугам. Чингис руководил небольшим, но достаточно сплоченным государством, пока был жив, благодаря своей репутации, но для поддержания потока трофеев требовались постоянные наступательные войны. В противном случае монголы распались бы на составляющие их народы и кланы, вступая в междоусобицы и стычки. Чингис был не только в состоянии, но и в ловушке почти вечных завоеваний из-за амбиций аристократической элиты, которую он должен был постоянно вознаграждать, а члены этой элиты должны были вознаграждать своих иждивенцев. Тот же соблазн дани, который заставлял правителей вести вечные войны, чтобы вознаградить своих сторонников, был отмечен и у ацтекских правителей Мезо-Америки. Там наступательная война также была заложена в культуру и институты ацтекского общества (не столько тирания истории, сколько тирания собственной истории!).

Неграмотные чингисы издавали письменные законы, в которых много внимания уделялось военному делу. Один из них гласил: "Каждый мужчина, за исключением редких случаев, должен вступить в армию". Если он не мог позволить себе лошадь и оружие, то "каждый мужчина, который не идет на войну, должен работать на империю без вознаграждения в течение определенного времени" в качестве рабочего на военном снабжении. Каждый юаньский дом, имеющий молодых людей, должен был отдать в армию хотя бы одного. Основным материальным вознаграждением была добыча, в том числе и рабы, так как по другому закону монгольским хозяйствам запрещалось иметь монголов в качестве рабов или слуг. Грабеж имел свои правила: "Запрещается под страхом смертной казни грабить неприятеля до разрешения главнокомандующего, но после разрешения солдат должен иметь такую же возможность, как и офицер, и ему должно быть позволено оставить себе награбленное, если он уплатил свою долю приемщику императора". Ханьские режимы с воинской повинностью требовали, чтобы каждое седьмое-пятнадцатое домохозяйство (в зависимости от династии и периода) предоставляло солдата. Китайские домохозяйства также могли заплатить замену, чтобы нанять наемного солдата. Юаньское общество было гораздо более мобилизовано на войну, чем ханьское.

Поначалу военная мощь монголов опиралась на конных лучников, сочетавших мобильность легкой кавалерии со смертоносностью изогнутого составного лука. Однако Чингис быстро перенял навыки своих противников. Он создал более иерархичную, постоянную и централизованную структуру управления армией, набрал китайскую пехоту, осадных инженеров, корабелов и моряков. Хотя монгольские завоевания сопровождались массовыми жестокостями по отношению к тем, кто сопротивлялся, быстрое подчинение привело к благотворным последствиям, включая веротерпимость (отсутствующую в Европе), мультикультурное творчество и рост торговли на дальние расстояния, чему способствовала почтовая система, протянувшаяся через всю Евразию. Монгольская цивилизация оставила Евразии много положительного наследия даже после распада своих империй. Стоили ли эти блага гибели около 10 млн. человек - другой вопрос.

Многое зависело от правителя, и преемственность часто оспаривалась. Вскоре после смерти Чингиса гражданские войны раскололи империю на четыре ханства, хотя ощущение, что это единая имперская цивилизация, сохранилось. Внук Чингиса Кублай-хан унаследовал Китайское ханство, в 1271 г. сверг южную Сун, занял китайский престол и основал династию Юань. Он принял титулы императора Китая и хана ханов, что также влекло его к войнам, в которых он требовал дань для поддержания своего величия, раздавал награбленное своим сторонникам, взимал дань и налоги для себя и своего клана. Такое переплетение идеологических и материальных стимулов приводило к почти непрерывным войнам, так как не все соседние правители уступали. Дань была прежде всего проблемой чести и автономии, поскольку не несла в себе очень обременительных обязательств. Первые оседлые народы, присоединившиеся к монгольскому лагерю, - уйгуры - создали прецедент: их хан лично приносил дань монгольскому хану, посылал родственников в качестве заложников, платил легкие налоги, посылал рекрутов, участвовал в монгольской почтовой системе. Это позволяло ему продолжать управлять своими землями от имени хана.

На первых порах Кублай-хан добился больших успехов. Затраты почти разорили государство, но экономическая мощь была подчинена военной. Расчетливый военно-экономический компромисс был редкостью, поскольку он просто продолжал агрессию, опасаясь мнимого "унижения" и племенного ропота, если правитель не подчинялся ему. К почету и величию его подталкивали прежний успех и меркантильные последователи. Иногда отказывающиеся подчиняться демонстративно оскорбляли, иногда убивали его посланников. Если так, то войны Юань были жестокими: сопротивляющееся население городов истреблялось, чтобы убедить других сдаться. Но если они клялись в верности, то сохраняли свои позиции и снабжали хана войсками.

Амбиции Юань в конце концов вступили в конфликт с Матерью-Землей. В Японии, на Яве, в Аннаме и Чампе (во Вьетнаме) Юань отступил после того, как неоднократные неудачи показали, что монгольские войска не приспособлены ни к войне в джунглях, ни к морской войне в открытом море. Тропические болезни опустошали степных жителей. Это сильно сказалось на Хубилае, и он до самой смерти находился в упадке. Династия пала менее чем через семьдесят пять лет. Спорные вопросы престолонаследия были бичом варварских государств, поскольку не было четких правил наследования, все видные монголы командовали войсками, а ханьские правители могли вмешаться. Гражданские войны ослабили династию, и она пала перед китайской династией Мин.

Первые два императора династии Мин уничтожили последнее сопротивление Юань. Их преемники обладали весьма различными возможностями. Третий император, воинственный Юнлэ, расширил империю до старых границ Тан, проведя пять напряженных кампаний в Монголии. Император Сюаньдэ укрепил администрацию империи. Но за ним последовал неудачливый император Чжэнтун, который в 1449 г. лично командовал своими войсками в битве при крепости Туму. Его полумиллионная армия была уничтожена монгольским войском, насчитывавшим предположительно всего 20 тыс. человек, а сам он был заключен в тюрьму. После этого административная власть обычно принадлежала не императорам, а конфуцианским ученым-бюрократам.

Ван показывает, что Мин в период 1368-1449 гг. были инициаторами большинства войн с варварами. Затем войны стали более редкими. В период 1450-1540 гг. войны были ближе к полицейским действиям. Политика уступчивости Мин показала стремление к миру, основанное в основном на том, что Чжан называет "экспрессивной рациональностью": они хотели мира с честью, как моральной ценности, вызывающей почтение. Монголы были более инструментальны. Когда они чувствовали себя сильными, они нападали; когда уступали, они оказывали покорность, чтобы получить материальную выгоду от выплаты дани, но они не были заинтересованы в приобретении культуры династии Мин.

Ван говорит, что с 1449 г. и до своего падения в 1640-х гг. слабое государство Мин стремилось к миру. Оно, конечно, было коррумпированным, но если бы оно было слабым, то не продержалось бы так долго. До 1550-х годов это был мир через силу. Затем наступило ослабление, но в 1590-х годах, когда император Ваньли выиграл несколько войн, возникло возрождение. Упадок Мин наступил внезапно, в 1640-х годах, когда его политика не была ни оборонительной, ни уступчивой. Большую проблему представляли неудачные наступательные операции, причиной которых стали придворная раздробленность и неуверенность императора Чунчжэня в своих силах. Озадаченный противоречивыми советами, он неоднократно колебался, прежде чем прислушаться к советам гражданских чиновников, не знавших военного дела; игнорировал мнение опытных генералов, чья власть пугала его, и казнил лучших из них. Предотвращение переворотов продолжало ослаблять военную мощь. В монархической системе важны и возможности правителя, и его воинственность, и выбор советников. Падение двух великих ханьских династий - Сун и Мин - противоречит реализму. Их погубила самоуверенная агрессия, направленная на демонстрацию силы на международной арене и внутри страны, подобно тому, как в 1914 г. монархии Габсбургов и Романовых нанесли поспешный удар.

Ханьские войны иногда носили оборонительный характер, иногда они устраивали карательные экспедиции для сдерживания дальнейших набегов, иногда стремились завоевать и присоединить к себе вражеские территории, чтобы обеспечить дополнительную глубину обороны. Этот третий вариант был явно империалистическим, но ханьцы рассматривали его как последний шаг в искоренении набегов варваров. Некоторые агрессивные войны были направлены на воссоединение ханьского Китая путем возвращения утраченных территорий. Все они оправдывались конфуцианскими заповедями, считая, что принесут мир. Но варвары и особенно бывшие варвары действительно представляли угрозу. Это было столкновение "цивилизаций", как неоднократно происходило на севере Евразии, усиленное дилеммой безопасности, поскольку и ханьский Китай, и его враги укрепляли свои вооруженные силы, опасаясь друг друга, но при этом с обеих сторон, особенно среди варварских лидеров, существовала и внутренняя дилемма безопасности. Воздержание от войны могло привести к тому, что соперники бросили бы вызов их правлению. Поэтому на севере страны войны происходили гораздо чаще, чем на юге и юго-востоке, где не было ни столкновения цивилизаций, ни дилемм международной и внутренней безопасности.

Больше ханских императоров: Династия Цин

Конфликт между оседлыми земледельцами и скотоводами проникал и во Внутреннюю и Центральную Азию. Монголы, тибетцы и уйгуры физически и культурно не были ханьцами. Ханьские династии иногда нападали на них, но редко оставались надолго. Армии династии Мин совершали там походы после 1368 г., получив номинальное господство в Юньнани, Монголии, Тибете и Синьцзяне, но затем влияние династии Мин ослабло. На северо-востоке страны в 1644 г. маньчжуры Цин (бывшие чжурчжэни) свергли династию Мин и заняли китайский престол. Они рассматривали другие племена, происходившие от монголов, не как "пришельцев", которых трудно культурно интегрировать в империю, как это делали ханьцы, а как этнических родственников, которых можно интегрировать, если они присягнут цинскому правителю как повелителю всех монголов. При трех императорах - Кянси, Юнчжэне и Цяньлуне - Цин обеспечили контроль над Тибетом, Синьцзяном и Монголией, в результате чего Китайская империя достигла самых больших размеров со времен Чингиса.

Кянси предпринял несколько атак на восток. Он лично командовал своими армиями и мобилизовал различные поезда снабжения для нескольких армий, действовавших вместе в условиях окружения. Питер Пердью подчеркивает его амбициозные цели, презрение к обороне, отказ от более осторожной стратегии его главных советников, ханьцев или маньчжуров, убежденность в том, что только личная победа в сражении может оправдать его притязания на звание Сына Неба. Император Юнчжэн был более осторожен и экономно расходовал ресурсы Цин, но, будучи спровоцированным на агрессию, он поспешно превысил свои запасы и потерпел крупное поражение.

Величайшим цинским завоевателем был Цяньлун. Достижение и поддержание целостности великой империи представляло для него высшую политическую цель. Это свидетельствовало о том, что маньчжуры претендовали на власть в рамках чжэнтун, или "истинной линии правления", и что Цин "занимали законное место в исторической передаче мандата Неба", пишет Марк Эллиотт. Они отличались от ханьских предшественников тем, что в их ритуалах, произведениях искусства и памятниках доминировали боевые достижения. Но при этом они были расчетливы в своих военных и политических методах. Двойная государственная структура отделяла ханьскую бюрократическую администрацию собственно Китая от цинской знаменной системы, созданной для маньчжурской родины и внутренних азиатских рубежей. Во внутреннем дворе преобладали маньчжурские солдаты, называемые знаменосцами, а евнухи были заменены кабальными слугами. Военные решения принимались тайным Большим советом маньчжурских аристократов, говоривших на языке, который ханьцы не понимали. Вооруженные силы были разделены на элитные войска маньчжурских знаменосцев и ополчение "Зеленый штандарт", состоящее в основном из ханьцев. Несмотря на представление Чжао о том, что варвары были включены в конфуцианско-правовое государство, они уважали ханьские обычаи только тогда, когда это помогало их правлению, подобно тому как буддизм использовался в буддийских областях. Однако, хотя конфуцианская бюрократия была подчинена маньчжурскому правящему классу, она была необходима для его стабильности, поскольку позволяла контролировать свои владения в форме, гораздо более близкой к прямому территориальному империализму, чем это удавалось их бывшим варварским предшественникам.

Войны Цин, как и войны Юань, были вызваны необходимостью заставить покориться правителя, который одновременно являлся императором Китая и ханом ханов. При условии формального подчинения степных народов Цин обычно предпочитали торговлю через "пограничные рынки чайных лошадей", а не войну. Камнем преткновения обычно становилась честь. Осторожно подписывая договоры с Российской империей, которая также расширялась в Центральной Азии, Цяньлун направил свои армии против "простых варварских вождей", которые "унизили" и "ранили" тщеславие универсального государя. Против цзунгаров, последнего противника, в сложной логистической обстановке саванн и гор, "впервые была создана логистическая система, которая позволила китайской империи вести длительную войну далеко в степи и использовать огромные материальные богатства Китая в разрушительных целях". Пердью считает, что это стало возможным только благодаря коммерциализации китайской экономики XVIII века. Цинские армии проникали вглубь цзунгарского сердца, где маньчжурская знаменная конница теснила врага, а пушки и мушкеты ханьских войск "зеленого штандарта" добивали его. Цины нападали не только тогда, когда были сильны. Их милитаризм мог создать любую военную силу, какая бы ни потребовалась, любой ценой, как это было в Риме.

В кампании 1761 г. 100-тысячная армия уничтожила почти всех мужчин-цзунхаров, а женщины и дети стали подневольным трудом для китайских семей. Число погибших и пропавших без вести зунгарцев составило полмиллиона человек. Позднее, по китайским оценкам, 40 % этих жертв пришлось на эпидемию оспы, 30 % - на геноцид мужчин, а около 20 % бежали за границу. Обычно при капитуляции степного народа его аристократы и воины включались в состав клана победителя, а остальные становились рабами или кабальеро. Женщин, детей и стариков убивали редко. Этот геноцид был исключительным и проводился по вине самого Цяньлуна. Он призывал: "Не проявляйте к этим мятежникам никакой пощады. Спасать следует только старых и слабых. Наши предыдущие военные кампании были слишком мягкими. Если мы будем действовать как прежде, наши войска уйдут, и начнутся новые неприятности. Если мятежник попал в плен и его сторонники хотят сдаться, он должен лично явиться в гарнизон, пасть ниц перед командиром и потребовать сдачи. Если же он посылает кого-то только для того, чтобы потребовать сдачи, то это, несомненно, уловка. . . . Расправьтесь с этими хитрыми цунгарами".

Некоторые историки считают правление Цяньлуна эпохой китайского Просвещения, поскольку он был большим покровителем искусств (и посредственным поэтом). В его походах не было ничего просветительского, хотя они и расширили территорию Цин более чем на 1,5 млн кв. км. Цзунгарское ханство было переименовано в провинцию Синьцзян, как она известна сегодня. То, что творят там современные китайские правители, - лишь бледная тень деяний их предшественников.

На этом амбиции Цяньлуна не закончились. В 1747-49 и 1771-76 гг. велись войны с тибетцами Цзиньчуань. Эти кампании оказались неожиданно трудными, поскольку цзиньчуаньцы приспособили свои военные действия к горной местности. Первая война не принесла особых результатов. Вторая обошлась в 62 млн. таэлей (вес серебра) против 23 млн. в Цзунгарских войнах, погибло 50 тыс. маньчжуров. Восемьдесят процентов расходов пришлось на материально-техническое снабжение армий продовольствием, обмундированием, палатками, ручным огнестрельным оружием, порохом и, главное, лошадьми, волами и повозками для перевозки на большие расстояния. В кампании было задействовано 200 тыс. солдат и 400 тыс. гражданских рабочих: "Несмотря на узкую финансовую базу и тонкую бюрократическую сеть, династия Цин смогла эффективно мобилизовать всю государственную структуру и значительную часть населения для реализации своих амбициозных имперских проектов" . Это была тотальная война, в которой участвовала инфраструктурная мощь, превосходящая все западные государства.

В основе этих войн лежали скорее месть, слава и величие, чем расчет выгоды. Завоеванные регионы всегда были расходным материалом для казны. Для Цяньлуна завоевание новых территорий было славным предприятием, достойным веков и придающим блеск его правлению. О своих походах он хвастался в "Записи о десяти совершенствах", заявляя: "Десять примеров военных заслуг включают в себя два умиротворения джунгар, усмирение мусульманских племен, два уничтожения цзиньчуаней, восстановление мира на Тайване, покорение Бирмы и Вьетнама; если добавить к этому недавнее двойное капитулирование гуркхов, то всего получится десять. Зачем к этому добавлять ... ...тривиальные восстания во внутренних провинциях?".

Экспансия была вызвана гневом на оскорбления, например, на то, что узурпатор местного престола не испросил его благословения. В ответ на это он возмутился: "Величественная Великая Цин держит единую власть над центром и периферией, а теперь этот узурпатор из отступнического племени смеет считать себя равным нам?!" Цяньлун извлек все необходимые ресурсы. Он считал, что должен поддерживать маньчжурских солдат в бою, так как хотел иметь возможность постоянно вознаграждать их и не желал, чтобы они смягчились к китайскому образу жизни. Эллиотт комментирует: "Вторая половина правления Цяньлуна была настоящей оргией военного ликования. Некоторые из его династических речей обрели поэтическую форму. Цяньлун сочинил более 1500 произведений на темы войны и сражений, связанных с десятью его кампаниями". Гигантские триумфальные стелы усеивают пейзаж.

Как обычно у монголов, последующее правление не было жестоким, если народ не восставал, поскольку Цин объединяла земледельцев и скотоводов. Официально признавались этнические культуры покоренных народов, мифы о происхождении и истории родословных. Если Министерство обрядов занималось делами иностранных государств - данников на востоке, то Колониальный двор - народами Внутренней и Центральной Азии. Колониальный двор сделал народы Внутренней Азии подданными Цин, не превращая их в ханьцев, а местные вожди стали чиновниками Цинской империи. Тибетцы управляли тибетцами, уйгуры - уйгурами, монголы - монголами, каждый из которых был разделен на административные округа, знамена и "племена", облагаемые фиксированными налогами, воинской повинностью и ритуалами - нечто среднее между прямым и косвенным империализмом.

На юге страны, на границе Бирмы и Мьянмы, границы были нечеткими, их пронизывали военачальники, одни из которых были преданны Китаю, другие - Бирме, третьи - никому. Конфликты и бандитизм были распространены повсеместно. Династия Мин вела здесь небольшие оборонительные пограничные операции, а приход Цин приводил к вторжениям на границу в погоне за мятежниками Мин. После столетия относительного спокойствия Цяньлун ответил своими военными силами на просьбы о помощи своих вассалов в пограничных государствах Шань. Экономические мотивы были для него не столь важны, как величие, которое, по его мнению, проистекало из защиты вассалов, обучения мятежников и обеспечения боевой славы. Приграничные провинции редко платили сами себе, субсидии шли от центра к периферии, а государственного меркантилизма не существовало, чего нельзя сказать о западном империализме. Предполагалось, что приграничные провинции сами будут оплачивать часть своей обороны, поэтому налоги на местную экономику, такие как добыча соли и сельское хозяйство, были важны, но не доминировали в политике.

Маньчжуры мало знали о джунглях Бирмы и о решимости ее правителей. В период с 1765 по 1769 гг. были проведены три войны, в каждой из которых участвовали более крупные войска, содержавшие все большее число элитных знаменосцев. Это были поражения, вызванные незнанием местности, тропическими болезнями и перерезанными партизанами линиями снабжения - те же проблемы, что и у Юань. Потери маньчжуров во всех трех случаях составили 70 тыс. человек. В конце концов был подписан мирный договор, благоприятный для Бирмы. Цяньлун извращенно хвастался тем, что приобрел новое государство-трибут, добавив эти кампании в список "десяти совершенств". Но в частном письме он с горечью признался: "В Мьянме ужасные условия. Человек не может соперничать с природой. Очень жалко видеть, что наши лучшие солдаты и элитные генералы умирают от смертельных болезней ни за что. Поэтому [я] твердо решил никогда больше не воевать".

В юго-западной Юньнани, народы которой номинально подчинялись Цин, Цин стремился к политической централизации, навязывая "цивилизацию" "варварам", "успокаивая", "умиротворяя" и "наставляя" "разбойников", угрожавших единству Китая. Цяньлун также разумно относился к местным религиям, правя через Далай-ламу и буддистов "Желтой шляпы", присваивая себе буддийские титулы и делегируя полномочия буддийским или даосским институтам. Он добился небольшого усиления политического контроля.

В старости Цяньлун превратил Китайскую империю в довольного гегемона. Небольшая численность маньчжуров и сила конфуцианской системы образования обеспечили синизирование некоторых из них. Однако длительный мир привел к тому, что армии стали разлагаться, а правители уходить от налогов. Все это привело к восстаниям и раздробленному правлению военачальников. После 1600 г. военная мощь Европы начала расти, поскольку она усовершенствовала оружие, изначально изобретенное в Китае. Однако войскам династии Цин все же удалось провести успешное комбинированное сухопутное и морское наступление в ходе китайско-русской пограничной войны 1652-89 годов, изгнав русских со спорной северной территории. Но "эпоха паритета" после 1700 г. перевела военную мощь из Китая в Европу. По мнению Андраде, "легкий" военный застой в Китае в 1450-1550 гг. превратился в "значительный" в 1760-1839 гг. К XIX веку европейцы были гораздо сильнее. Цин воевали с менее развитыми противниками, совершенствуя методы борьбы с племенами в саваннах и горах, которые не были актуальны для борьбы с европейцами. Затем они вообще почти не вели войн. Как и японцы, они превратились в безвольных уток. В отличие от японцев, они не пожалели времени на ответные действия. Достоинства мира достались дорогой ценой.

Заключение

Китайская империя создавалась и расширялась путем завоеваний, как и другие имперские цивилизации в истории. Но ее отличительной чертой было долголетие, жизнеспособность и относительная стабильность. На протяжении двух тысячелетий это была самая технологически изобретательная, образованная и культурно творческая цивилизация на Земле, которая практически перешла к индустриальному обществу за шесть-семьсот лет до Европы. Сочетание централизованной монархии и дворянско-бюрократического сословия в масштабах империи стабилизировало государственную власть, обеспечивая социальный порядок и союз доминирующего класса и государства, который мог выживать и возрождаться после периодов нестабильности, вызванных внешними и гражданскими войнами. Конфуцианская динамика империи склонялась скорее к миру, чем к войне, но размеры империи в сочетании с обычными проблемами наследственной монархии - придворными интригами и спорными наследствами - приводили к периодическим кровопролитиям и гражданским войнам, прежде чем стабильность восстанавливалась. Правители стремились продемонстрировать свою силу, при необходимости путем войны, чтобы укрепить свои внутренние позиции и показать себя истинными Сынами Неба, но большинство первых правителей династий были более воинственными, чем их преемники. У них уже были боеспособные армии, и им нужно было найти им занятие. Однако в конечном итоге дворяне-бюрократы давили на императоров, не позволяя им повышать налоги, и это затрудняло ведение войн. Большинство предпочитало мир, и мир обеспечил большую часть расцвета этой замечательной цивилизации.

Однако по мере стабилизации государства возникли большие региональные противоречия. В Восточной и Юго-Восточной Азии мир был достигнут в основном благодаря китайской трибутной дипломатии. Ханьские правители могли бы пойти на дальнейший империализм, но они остановились на ритуалах почтения к иностранным правителям. Это увеличивало объем торговли и было дешевле войны. Это не был анархический регион, поскольку китайские правители не боялись своих более слабых соседей, и наоборот, дипломатия уменьшала китайские угрозы для них, повышала их внутреннюю легитимность и позволяла им сосредоточиться на проблемах в других регионах. Это была мирная гегемония, минимальная по сравнению с современными гегемониями, но эффективная для сохранения относительного мира в течение длительного времени. В римских владениях не было параллельного региона. Рим продолжал вести наступательные войны на всех своих границах, как и две неханьские династии Китая - монгольская и маньчжурская.

Границы на севере и западе отличались друг от друга, где поначалу постоянно возникали конфликты между степными и полевыми жителями. Ханьские земледельцы и горожане вели войны против кочевых и полукочевых народов, чьи конные лучники позволяли совершать дешевые набеги. Неуверенность китайцев в своих силах привела к тому, что в войнах было больше оборонительного компонента, чем в римских войнах, хотя то, что первоначально было самообороной, иногда перерастало в имперское завоевание и правление любой из сторон. Дипломатия Востока и Юго-Востока здесь не работала. Варваров можно было подкупить, но даже торговля была пронизана милитаризмом, поскольку самым дефицитным товаром для Китая были боевые кони, а для варваров - железное оружие, которое можно было найти на территории друг друга. Военные решения на этой евразийской линии разлома балансировали между экономическими целями и военными средствами, как и предполагают реалисты, но в условиях необычайно благоприятной для войны экологии.

Большинство китайских войн были реакцией на натиск варваров, в то время как война, дань и торговля были вполне приемлемыми средствами экономического обогащения. В условиях такой дилеммы мотивы и способности императоров и ханов имели большое значение. Конфуцианство давало неоднозначные сигналы, миролюбивый уклон подрывался требованиями данничества и территориального ревизионизма. Выбор был , на который слегка влиял расизм и в значительной степени такие эмоции, как гордость, унижение, ненависть и, прежде всего, честь. Сунь-цзы и Сунь Бин сожалели о том, что войны были столь распространены. Сунь Бин говорил, что "отвращение к войне - это царский военный инструмент", а "на войну нужно идти только тогда, когда нет другой альтернативы". Понятие геополитической "анархии" имело определенный смысл на севере и западе, но оно усиливалось эколого-социологическим контекстом, и варварское общество само содержало анархические тенденции. Более того, успешные правители вели войны без особых расчетов, зарываясь в ресурсы, чтобы добиться победы любой ценой. Они скорее творили реальность, чем соответствовали ей.

На принятие военных решений большое влияние оказывала внутренняя политика. Войны вели не только сильные правители, но и слабые, стремившиеся доказать свою состоятельность. Фракционность часто приводила к противостоянию более воинственного внутреннего двора с низконалоговым конфуцианским дворянско-бюрократическим классом внешнего двора. Варварские конфедерации возникали, завоевывались, распадались и исчезали. Линия разлома между ними все больше стиралась из-за того, что китайцы разделялись и властвовали, а варвары переходили от набегов к завоеванию территорий и приобретению китайской цивилизации. Две бывшие варварские династии завоевали всю империю, и вторая, маньчжурская Цин, уничтожила оставшихся варваров, ликвидировала аграрно-скотоводческую пропасть и создала единый многонациональный Китай, довольный, консервативный, относительно мирный, с постепенно разлагающейся армией. После этого Китай чуть более века был гегемоном по всему периметру своих границ, а затем подвергся нападению иностранных империалистов, хотя в ХХ веке контрнаступление перешло в наступление со стороны китайских националистов, а затем более решительно - со стороны коммунистов.

Реалистические объяснения китайских войн основаны на анархической геополитике и военно-экономическом расчете. Иногда эта модель работает, но иногда нет. Она не учитывает важные причины войн - экологию, классовую и этническую принадлежность, внутреннюю политику, идеологии, эмоции, благословение мира, переменчивые человеческие компетенции и желания. Главными недостатками бывших варваров были политическая фракционность и излишняя самоуверенность в войне; главным недостатком ханьцев было противоречие между войнами, необходимыми для укрепления их политической власти, и необходимостью сохранить свою политическую власть путем защиты от переворота, что ослабляло армию. Главным макродетерминантом войны был уровень объективной угрозы Китаю, более сильный на севере и западе, чем на юге и юго-востоке. Однако все четыре источника социальной власти, помимо экологической обстановки, помогают объяснить решения императорского Китая о войне и мире.

ГЛАВА 7. Средневековая и современная Япония

ЧАСТОТА И ИНТЕНСИВНОСТЬ ВОЙН сильно колебались на протяжении истории Японии. Гражданские войны XVI в. и межгосударственные войны XX в. хорошо документированы и в совокупности образуют длительный мирный период. В XVI веке было много "исчезнувших королевств"; более семидесяти политических владений, или даймё, были сокращены, в основном в результате войны, до одного, управлявшего всей Японией. В ХХ веке усиление японского империализма в Азии завершилось Великой Тихоокеанской войной и гибелью Японии.

Средневековая война

Как мы видели в главе 2, война в Японию пришла поздно. Двухсоткилометровый морской переход между Японией и азиатским материком сдерживал межгосударственные войны вплоть до XIX века. Тем не менее гражданские войны в Японии продолжались, а в средневековые времена имели место и "прогибные" войны, в ходе которых завоевывались более слабые коренные народы. В период Хэйан (794-1192 гг. н.э.) война, определяемая по стандарту CoW в тысячу погибших на поле боя, происходила примерно раз в десять лет и редко длилась дольше одного сезона. Больше было мелких столкновений (MID) между семьями кланов, группами воинов и периферийными народами. В последующие столетия произошла децентрализация власти. Божественный император и императорский аристократический двор представляли идеологическую власть, но военную власть они уступили сёгуну и его союзникам. Армия "превратилась из призывной, публично обученной военной силы в армию, состоящую из частно обученных и частно оснащенных профессиональных наемников". Эти профессионалы стали известны как самураи, сначала конные лучники, затем вооруженные копьями и мечами, командовавшие частично крестьянской пехотой.

Хотя самураи занимали более низкое социальное положение, чем императорская аристократия, они стали основными носителями военной власти. Начиная с войны Гэнпэй (1180-85 гг.) они доминировали над аристократией. Правопорядок, повседневное управление и сбор налогов на практике делегировались местным владыкам - даймё. Однако земля формально принадлежала императорской и сёгунской власти, которая теоретически закрепляла ее за каждым кланом. После захвата периферийных территорий экология конфликтов на этих замкнутых островах стала не похожа на китайскую. Лишь в редких случаях война могла перекинуться на менее могущественные народы, и поэтому войны между клановыми союзами крупных владык даймё были в основном войнами с нулевой суммой.

В период правления династии Камакура (1192-1603 гг. н.э.) велись активные гражданские войны, а в конце XIII в. были предприняты две попытки вторжения в Японию китайцев из династии Юань. Захватчики уже испытывали трудности при штурме укрепленных японских береговых позиций, когда их флоты были уничтожены штормами. Они отступили, оставив в ловушке юаньские войска, которые подверглись резне. После этого Китай и Япония оставили друг друга в покое вплоть до 1590-х годов. Вооруженная борьба велась только в пределах архипелага, но все время расширялась. В 1550-х годах армии выросли с сотни до пятидесяти тысяч человек, а затяжные войны мешали экономическому росту. Даймё не решили проблему, как прокормить растущее население и обеспечить армию без ущерба для крестьянства. Им было трудно финансировать армии и поддерживать производительность труда крестьян.

Гражданские войны мобилизовали армии, состоявшие из родни даймё, вассальных самураев и пеших воинов-крепостников. Вассалы присягали на верность господину и платили ему налоги, вымогаемые под угрозой применения силы у подвластных крестьян, что является вполне узнаваемым феодальным элементом. Лояльность вассалов часто была расчетливой, и смена верности происходила в результате подкупа или потери уверенности в военных возможностях даймё. Знаменитый самурайский кодекс чести не сильно ограничивал поведение. Воины несли службу и ожидали соответствующего вознаграждения. "Война XIV века преодолевала все современные границы и ниспровергала политические, интеллектуальные и социальные нормы". Карл Пятница опровергает литературные традиции речей перед битвой, договоренностей о времени и месте сражения, поединков между чемпионами, уважительного отношения к военнопленным и гражданским лицам. Вместо этого, по его словам, война была более жестокой, чем в средневековой Европе, из-за отличительных особенностей японского феодализма. Земля формально принадлежала государству, но клан-владелец имел право распоряжаться ею и взимать с нее налоги. В политическом плане влияние клана в императорских и сегунатских центрах защищало его права. Однако если клан уничтожал вражеский клан, он мог претендовать на владение его землями, что затем утверждалось центральной властью. Пленных обезглавливали, а их головы выставляли на парадах победителей. Стивен Морилло считает, что это объясняет, почему ритуальное самоубийство было распространено среди проигравших самураев, в то время как в Европе оно было неизвестно.

Идеологическая власть не могла регулировать войны. В отличие от монолитного господства церкви в Европе, религиозная власть была разделена между многочисленными школами и сектами. Ни одна из них не была достаточно могущественной, чтобы навязывать воинам этические нормы - более того, к ним присоединялись армии буддийских монахов. По мере упадка императорской власти и власти сёгунов государство не могло сдерживать войны. Как и в Китае, и в Европе, этот упадок означал автономию местных владык и последующие мелкие войны. Низкорожденным воинам обещали землю и добычу, низкорожденных монахов мобилизовывали на революционную войну, а самураи доминировали над аристократами. Войны описывались как "низшее сословие свергает высшее". Это был материальный конфликт за контроль над землей, населением и налогами, но он также затрагивал вопросы статуса и чести.

Период Воюющих государств и триумф триумвиров

В период Сэнгоку (Воюющих государств) (1467-1590 гг., хотя точные даты дискутируются) усилились гражданские войны, в которых участвовало около 250 мелких независимых доменов даймё, мобилизовавших ограниченные силы в бесчисленных стычках. До появления огнестрельного оружия ведущие даймё часто находились в гуще событий. Если они погибали, то их войска обычно подчинялись. В XVI веке более могущественные даймё смогли установить более жесткий контроль над боевыми людьми и материальными ресурсами своих владений. Они стали поглощать более мелких лордов. Мэри Берри считает, что основными причинами войны стали нечеткие правила династического престолонаследия и вассалитета в обществе, где центральная власть все еще находилась в упадке. Сильный лорд мог выбрать себе преемника без конкурса; в противном случае престолонаследие могло оспариваться между сыновьями или племянниками, каждого из которых поддерживали вассалы. Могли вмешиваться и посторонние даймё. Столетие жестоких войн было вызвано кризисами престолонаследия в четырех крупных военных семьях. В отличие от Европы, некоторые вопросы в средневековом японском обществе, по словам Берри, "находились вне сферы действия статутов, прецедентов, контрактов и исполнительного права, то есть вне сферы обычных ожиданий и принуждения, которые делают правовое государство понятным". По своей природе решения о престолонаследии не поддавались действию закона... ибо ни анализ доказательств, ни изучение статутов, ни обращение к прошлой практике, ни исследование естественного порядка не могли однозначно разрешить их"

Только война могла разрешить споры, не ограничивающиеся материальными вопросами. Она включала в себя чувства гордости и гнева, порождавшие смертельную обиду в обществе, озабоченном честью. . . . Юристы иногда оправдывали обиду, летописцы и дневники использовали ее в качестве нарративной рамки для интерпретации конфликта, а военачальники и солдаты сражались на ее службе. Санкционированная или нет, обида удовлетворительно организовывала идеи и действия, которые не требовали перевода в другие термины - право или религию, идеологию или экономику.

Элитные семьи безрассудно прибегали к насилию, чтобы отомстить за оскорбление, повысить престиж, обезопасить свои земельные доли и удовлетворить аппетиты беспринципных прислужников. Никто не собирался переделывать мир или даже долго воевать; все стремились к незначительным выгодам, которые в конечном итоге обошлись бы большинству из них в копеечку... . . Насилие было совершенно нормальным продолжением политических схваток. . . . Последние годы существования Воюющих государств принесли беспрецедентную эскалацию насилия, разорение городов и монастырей, геометрическое увеличение числа жертв, поскольку мушкеты и массовая воинская повинность сделали джентльменскую войну неактуальной. Сотни тысяч солдат, составлявших большинство взрослого трудоспособного мужского населения, были приведены к оружию ... разгоряченные потерями, кажущейся необходимостью отомстить за растущее число погибших и оправдать цели своих лидеров. . . . То, что начиналось как соревнование элит за престиж, закончилось уничтожением старого мира и формированием нового, который никто из игроков не мог предсказать."

Этот яркий рассказ свидетельствует о том, что расчет материальных целей и военных средств был сильно замешан на обиде, мести и дикости, которые заканчивались взаимным самоуничтожением, так как войны уничтожали большинство даймё. Лишь для немногих победителей была характерна рациональность целей. Все правители пытались рационально рассчитать средства, но большинству это не удавалось. Война была совершенно нерациональна для мирного населения, особенно для крестьян, чьи дома и посевы грабили и сжигали, вызывая голод и болезни. Уильям Фаррис лаконично добавляет: "Насилие, грабежи, поджоги, похищения людей и принудительная воинская повинность не способствуют демографической, сельскохозяйственной или торговой экспансии". Расхищение государств, как в Китае и Европе, происходило за счет мелких даймё и крупных, слишком самоуверенных в результате прошлых побед. После 1550 года войны велись даймё, стремившимися к региональной, а затем и национальной гегемонии. Сотни даймё были уничтожены, и остались только триумвиры, а затем только один, который правил всей Японией - процесс, напоминающий (хотя и более быстрый) развитие Китая.

Джон Бендер подсчитал число исчезнувших среди семидесяти восьми даймё, по которым он нашел данные за период 1467-1600 гг. Из них 60% были уничтожены силой. Оставшиеся 40% выжили, подчинившись победителям под угрозой войны, и смогли сохранить часть или все свои владения. Выживаемость была выше в более изолированных и бедных регионах. Недостаток экономических ресурсов не позволял проигравшим собирать армии и не вызывал у других корысти. Самые низкие показатели выживаемости были в самом богатом регионе вокруг столицы Киото. В этом регионе, где проживали мелкие даймё, все они были уязвимы. Бендер утверждает, что шестнадцать из семнадцати даймё вокруг Киото были уничтожены в результате войны.

Восточный Хонсю, совсем рядом с Киото, был идеальной стартовой площадкой для нападения на столицу. Отсюда происходил род Ода Нобунага, первого из триумвиров. После успешных походов против соперничающих даймё в своем регионе Нобунага в 1568 г. с 60-тысячной армией захватил столицу. Он устранил или принял дань от местных даймё и поставил на пост сёгуна своего союзника. Сёгун и двор были в основном символическими фигурами, но они обеспечивали легитимность его правления и поэтому обладали достаточной властью, чтобы бороться с ним за преимущества. Затем Нобунага использовал богатства Киото для финансирования новых войн, подчинив себе тридцать из шестидесяти шести провинций Японии, и под давлением сёгуна отправился в "добровольное" изгнание, сам став сёгуном.

Успешный даймё должен был обладать экономической мощью, которая обеспечивалась в основном за счет плодородных земель и торговли. Бедные даймё вряд ли могли доминировать. Но если экономический рост происходил без военного совершенствования, это лишь возбуждало коварство соседей. Военная конкуренция подталкивала некоторых из них к экономическим реформам, направленным на усиление военной мощи. Поскольку даймё нуждались в укреплениях, оружии, обмундировании и припасах, некоторые из них привлекали на службу торговцев и ремесленников, а некоторые даже принимали меры по стимулированию производительности крестьянства, спонсируя ирригационные и другие проекты. Берри особо отмечает введение кадастровой съемки земли , которая позволила проводить более четкие и справедливые призывные и налоговые повинности, ориентированные на производительность земли. Для тех, кто не проводил реформы, грозило поражение, как это было в Китае в конце эпохи Воюющих государств. Кадастровые реформы требовали и политических навыков, позволяющих учесть интересы различных сословий.

Устранение даймё происходило в основном в результате поражения в бою или капитуляции перед угрозами. В XVI веке армии стали намного больше, их организация сложнее, а бурение интенсивнее. На смену призывникам пришли платные профессиональные солдаты. Огнестрельное оружие было завезено из Китая в XII веке, но практически не использовалось. Но когда в 1543 г. в Португалию было завезено огнестрельное оружие, оно быстро стало массовым. Оружие заставило даймё отступить, чтобы командовать с тыла. Осадная война требовала сложного инженерного обеспечения. Большинство кампаний было направлено на опустошение вражеской территории, жизнь за счет земли и уничтожение средств к существованию противника, но убийство вражеского клана было важнее захвата территории. Завершающим этапом был штурм крепости противника. Побежденного даймё покидали его вассалы, что делало невозможным отступление в партизанскую войну, разве что в качестве бандитов.

Многочисленные победы Нобунага одерживал с помощью элитного ядра квалифицированных, продвинутых по службе капитанов, в основном из его собственной провинции, которые рано пришли к нему из-за его военной репутации и получали хорошее вознаграждение за победы. Затем его армии увеличивались за счет побед. Если даймё переходил на его сторону перед битвой, он мог вести свои войска вместе с войсками Нобунаги, а после победы мог получить новые поместья. Если же он капитулировал в начале кампании, то вместе со своими войсками мог войти в состав вассальных отрядов Нобунаги, но под командованием основных капитанов, и потерять часть владений. Полностью побежденный даймё умирал, а его владения переходили к вассалам и союзникам Нобунага.

Хотя ресурсная база и численность армии имели значение, в некоторых сражениях побеждали меньшие силы. В 1560 г. при Окехазаме вторгшиеся войска Имагава численностью от 25 до 40 тыс. человек были разбиты 2-3 тыс. человек Нобунаги в результате внезапного нападения на укрывшиеся от проливного дождя и не готовые к бою войска. Нобунага в совершенстве владел военным искусством, а Имагава проявил глупость, не сумев расставить разведчиков и пикеты на территории противника. Их даймё был убит, а многие его вассалы перешли на другую сторону, что помешало престолонаследию его наследника. После 230 лет господства в своем регионе они исчезли. Подобная судьба постигла большинство кланов.

Однако в большинстве сражений участвовали армии примерно равной численности. Таким образом, заблаговременная разведка, тактическое мастерство, усталость, рельеф местности и погода могли склонить чашу весов в ту или иную сторону. При Нагасино в 1575 году Нобунага незаметно переместил свои войска на близкое расстояние от противника, на позицию, с одной стороны которой протекала река, а с другой - горы. Это означало, что противник не мог эффективно использовать свое превосходство в кавалерии на флангах. Если же он вступал в бой (чего делать не следовало), то должен был в лоб столкнуться с огнестрельной пехотой Нобунаги. Они так и сделали, и были уничтожены. Мастерство победило безрассудство. Нобунага терпел поражения, но он был настолько уверен в себе и неумолим, что, опираясь на преданность своих военачальников, одержал победу. На войне лидерские качества имеют большое значение.

Дипломатическое маневрирование заключалось в обещаниях и угрозах. В случае угрозы даймё мог быть ослаблен фракционными разногласиями по поводу наилучшего образа действий, а противник мог подкупить или угрожать одной из фракций. Военное лидерство подразумевало умение понять, когда нужно отступить, пойти на компромисс или сражаться. Воевать в одиночку, без союзников, было неразумно, так как это приводило к появлению вражеских союзов, предвкушающих победу и добычу. Важно было изолировать противника. Если нападали на него, то сначала нужно было добиться от других обещания союза или нейтралитета. Подчиненные даймё часто меняли сторону даже во время боя. Заключение союзов предполагало заключение договоров, обмен заложниками, заключение браков, но союзы длились лишь до тех пор, пока приносили выгоду. На верность рассчитывать не приходилось. Некоторые даймё лучше других умели плести такие интриги, но никто не лучше триумвиров. Нобунага и его капитаны сумели одолеть несколько крупных враждебных лиг, состоявших из даймё и монахов-воинов. Тактика заключалась в том, чтобы нанести удар по одному из них и не дать другим прийти на помощь. Это была благодатная почва для рационального расчета, однако большинство даймё в итоге потерпели поражение.

В источниках Нобунага предстает не как образец спокойного расчета, а как безжалостный, вспыльчивый, импульсивный и непредсказуемый человек, предпочитавший террор переговорам. Эмоции часто доминировали над его действиями. Так, в 1571 году он отреагировал на тяжелый год, уничтожив все население храмовой крепости. "Нобунага развеял годами копившуюся злобу", - отмечал один из летописцев. Он раздал своим солдатам храмовые владения и водрузил головы врагов на пики, сказав: "Вы не можете представить моего счастья от того, что я убил их всех, ибо я их глубоко ненавидел". На следующий год он уничтожил конфедерацию религиозных сект, перебив 40 тыс. человек, не делая различий между вражескими солдатами и мирными жителями, мужчинами и женщинами. Он заранее заявил: "Конфедераты делают всякие уговоры, но так как я хочу на этот раз истребить их с корнем, я не прощу им их преступлений". По его словам, он "отдал приказ истреблять как мужчин, так и женщин". "Подобные кровожадные формулировки часто встречаются в отчетах о походах", - отмечает Йерун Ламерс. Всеми тремя триумвирами двигало скорее мастерство, сдобренное сильными эмоциями. Геополитика была довольно анархичной, возможно, в большей степени, чем в любом другом случае, о котором идет речь в этой книге. На периферийных территориях, где выжило большинство даймё, вероятно, было меньше войн, но и в других местах было мало нормативных ограничений. Страх и амбиции вели к агрессии, ведь лучше воевать на чужих землях, чем на своих собственных. Рассчитать шансы на победу было сложно, поскольку в ход шли экономические, военные, политические и геополитические стратегии. Но, как и в большинстве моих случаев, война воспринималась не столько как выбор, сколько как поступок лидера. Если человек нападал, то он выбирал только момент нападения. Если защищаться, то честь заставляла сопротивляться. Более идеологическую войну вели монахи-воины.

Власть достигалась с помощью милитаризма, впитавшегося в культуру и институты благодаря нормальности войны. Зависимость от пути означала, что даймё, завоевавшие территории и людей, стремились к новым победам, что в конечном итоге приводило к их собственному поражению и исчезновению их владений. Исчезнувшие королевства значительно превосходили по численности победителей. Это была рациональность целей для немногих. Хотя главной целью было приобретение земель и людей, господство ради самого себя также было очевидным. Насилие, как уже подтвердил Берри, было великим опьянением правителей. Все это напоминает войну в других случаях. Интриги выливались в войны, в которых безрассудство могло помочь, поскольку непредсказуемость была полезным активом в анархической геополитике.

В 1571 г. Нобунага, его лейтенант Тоётоми Хидэёси и клан Токугава - триумвиры - начали реализацию амбициозной совместной стратегии господства в Японии. При Нобунага доминировала тактика террора, но она вызывала враждебную реакцию, которая могла бы помешать дальнейшим амбициям. Однако в дело вмешались непредвиденные обстоятельства. Нобунага и его наследник внезапно погибли в 1583 г. в результате неожиданного переворота, устроенного недовольным генералом. Хидэёси отомстил за его смерть, став главой клана Ода и сегуном. Он начал жизнь простым крестьянином, затем стал солдатом. Он быстро продвигался по служебной лестнице, обладая обаянием, харизмой, тонким знанием политической и военной стратегии и тактики, что побудило Нобунагу оказать ему большое доверие. "Высокомерие, амбиции и дерзость, а не благоразумие привели Хидэёси к лидерству" Его политика была менее тираничной, чем политика Нобунаги, поскольку он стремился примирить нейтралов и тех, кто перебежал от его врагов, предоставляя им некоторую автономию в рамках "федерального" стиля правления, подтверждая их права над своими вассалами и часто предлагая им земли в обмен на правление от его имени. В одном из писем говорилось: "За вашу помощь мне я передаю вам все права на Сисо в провинции Харима. Эта территория будет полностью принадлежать Вам". Кроме того, он провел не менее двадцати судебных процессов по обвинению в измене, однако конфисковал поместья даймё, добился многих частичных конфискаций и передачи земель. Не боялся наказания только тот даймё, который сохранял верность. В религиозной политике, однако, наблюдалась преемственность: "религиозная политика Нобунага, Хидэёси и Иэясу основывалась на примате светской власти"; "в раннеклассовой Японии не было независимой религиозной сферы, действующей вне государственного контроля".

Но в 1590-х гг. Хидэёси покончил с собой, погибнув в результате двух неудачных вторжений в Корею. Не вовремя он убил своего племянника, наследника, так как его собственный сын был еще ребенком. Он был быстро свергнут Токугавой Иэясу, который захватил сегунат и не проявлял милосердия к побежденным кланам. Хидэёси мог быть как жестоким, так и примирительным, в зависимости от того, как он воспринимал потребности момента. Сам он утверждал, что ценит терпение: "Сильные люди в жизни - это те, кто понимает значение слова "терпение". Терпение означает сдерживание своих наклонностей. Есть семь эмоций: радость, гнев, тревога, обожание, печаль, страх и ненависть, и если человек не поддается им, его можно назвать терпеливым. Я не так силен, как мог бы быть, но я давно знаю и практикую терпение". Образцовый реалист!

В результате насилия и гибели двух контингентов Япония была окончательно объединена, и в 1603 г. в Эдо (Токио) была провозглашена династия Токугава. Триумвиры объединили Японию там, где потерпели неудачу многие военачальники: сначала благодаря безжалостной агрессии Нобунаги, затем благодаря своевременному переходу от террора к более мягкой политике Хидэёси и, наконец, благодаря терпению Иэясу, который не стал вмешиваться во вторжение в Корею, истощившее силы его главных соперников. Эта последовательность представляется важной и условной.

Реформы Хидэёси и Иэясу были направлены на снижение уровня насилия. Они не устанавливали общегосударственного налогообложения, не регулировали банковскую и торговую деятельность, не создавали национальной полиции, не организовывали общественных работ и инженерных проектов, не проводили политику в области образования и социального обеспечения. Доходы поступали из собственных владений сёгуна, в основном за счет захваченных им земель побежденных лордов. Были подтверждены права даймё на налогообложение своих владений. Объединители запретили христианство, регламентировали деятельность храмов, святынь и монастырей, ограничили иностранную торговлю - все это, по их мнению, приносило в Японию противоречивые идеологии. Репрессиям подверглись пираты, а голландские торговцы были ограничены несколькими портовыми анклавами. Контакты с внешним миром были минимальными. Местное правление оставалось за даймё, но умиротворение принадлежало сёгуну. Было отменено право даймё на ведение войны для защиты своих интересов. Сёгун получил право передавать и перераспределять земельные владения даймё, удаляя несогласных даймё на периферию и расставляя вокруг них надежных союзников. Замки даймё уничтожались по указу. Самураи были лишены права владения землей и вынуждены жить в замках своих господ, оторванные как от сельских жителей, так и от своих подвластных. Простолюдинам запрещалось носить оружие, запрещались миграция, политическая мобилизация и незарегистрированные поездки. Высшая судебная власть была возложена на суд сёгуна. Традиционные права и привилегии классов и статусных групп подтверждались при условии отказа от насилия - даймё, самураи, монахи, священники, купцы, ремесленники, крестьяне. Даймё усилили контроль над своими владениями, сохранив контроль над местными сборами и управляя местным правосудием, торговлей, аграрными делами и религией. Больше всего проиграли самураи и радикальные священники, поскольку самураи были подчинены своим господам, а монахи потерпели поражение.

Эта объединительная политика была популярна, поскольку была реакцией против периода Сэнгоку, в последних битвах которого участвовали армии численностью более 100 тыс. человек. Иэясу собрал 35 000 голов врагов после последней битвы при Сэкигахара в 1600 г. Многие сражения решались из-за того, что даймё меняли сторону перед или во время битвы, что приводило к расправе над покинувшими их даймё. Оружие проникало в деревни, города и монастыри, способствуя религиозным войнам между сектами, крестьянским восстаниям, бандитизму и многочисленным жестоким ссорам из-за границ собственности, прав на воду и леса, долгов, торговых привилегий, наследства, налогов, побегов и жен. Объединители опасались, что насилие может охватить и их, поэтому они сосредоточились на политике борьбы с насилием, популярной среди большинства классов, жаждавших мира и знавших, что Япония когда-то была единой.

Авторы книги Джон Фереджон и Фрэнсис Розенблют подчеркивают усталость от войны и тоску по объединению, особенно среди крестьян, угнетенных налогами и военной службой. Фаррис добавляет классовые отношения. С одной стороны, даймё были втянуты в гонку за интеграцией военной и экономической мощи в формах, аналогичных легалистским реформам в Китае. Они поощряли торговлю, чтобы облагать ее налогами, уменьшали налоговое бремя крестьян, запрещали армии, живущие за счет земли, что также обеспечивало крестьянство средствами к существованию. После 1550 г. наблюдался демографический и экономический рост, поскольку улучшение ирригации, земледелия и торговли подняло производство выше прожиточного минимума. Были сделаны шаги к разрешению парадокса, связанного с эффективным обеспечением армии без чрезмерного ущерба для экономики. Во-вторых, крестьяне, со своей стороны, оказывали давление на своих даймё, используя "оружие слабых" - "нанося удары, скрываясь, прячась, подкупая, ведя переговоры и, в крайнем случае, сражаясь".

Успеху способствовали демилитаризационные реформы. В 1587 г. по приказу Хидэёси была организована "охота на мечи", в ходе которой войска входили в деревни и храмы и конфисковывали мечи, копья и оружие. Крестьянам, горожанам и священникам было запрещено носить оружие. Эдикт о разделении 1591 г. предписывал комплектовать армии только профессионалами. Напротив, самураи лишались права заниматься сельским хозяйством. Теперь крестьяне и солдаты были разделены. Реформы были направлены на пресечение беззакония в деревне, они позволили крестьянам, ремесленникам и купцам сосредоточиться на производстве, а при Хидэёси были значительно улучшены кадастровые работы. Триумвиры создали военную организацию, которая приносила меньше вреда крестьянам и горожанам и объединяла экономическую и военную мощь.

Мир Токугава, 1603-1868 гг.

Объединение привело к впечатляющему повороту истории: за 250 лет практически не было войн. Единственная война произошла в начале этого периода, когда Иэясу еще боролся за установление своего правления. В начале и конце периода Токугава произошло три тысячи локальных случаев насильственного крестьянского протеста, в основном из-за налогов, которые были быстро подавлены. Баррингтон Мур считает, что японские крестьяне в этот период играли пассивную роль в исторических изменениях, в отличие от своих китайских или российских коллег.

Мир, а не война, привел к росту торговли и городов, к созданию относительно развитого аграрного общества с протокапиталистическими тенденциями. Вооруженные силы пришли в упадок, поскольку солдаты были разбросаны по всей стране мелкими отрядами. Несамурайские войска были распущены, а самураи носили, но редко обнажали мечи. Военная подготовка практически отсутствовала, и солдаты выполняли только полицейские функции. Высший социальный ранг имели самураи, владеющие мечом, далее шли лучники и пикинеры, а низший - те, кто носил оружие. Таким образом, престиж военного сословия находился в обратной зависимости от умения убивать. Правили игрушечные солдатики. Система сохраняла "фасад военного правительства". Но это не была машина, пригодная для ведения войны. . . . Сила правительства Эдо заключалась не в его способности воевать, а в способности предотвратить начало войны". Необходимым условием было отсутствие внешней угрозы. Когда в 1850-х годах иностранные флоты выступили против Японии с серьезными намерениями, ее вооруженные силы не смогли оказать сопротивления.

Неофициальный империализм эпохи Мэйдзи и Тайсё, 1868-1904 гг.

Мир Токугава закончился насилием, предшествовавшим и сопровождавшим реставрацию Мэйдзи в 1860-х годах. После этого межгосударственные войны стали происходить чаще, чем в любой другой период истории Японии, в среднем раз в 2,5 года. Это была вторая поразительная трансформация. Наши данные неожиданно улучшились, и мы можем ясно увидеть влияние внутренней политики на принятие решений о войне и мире.

После 1854 г. американские и британские военно-морские державы вынудили Японию подписать "неравноправные" торговые договоры, открыв торговые порты для иностранных судов и торговых домов. Неравноправными они были в двух смыслах. Во-первых, они давали право экстерриториальности иностранцам, проживающим в этих антрепотах, которые подчинялись не японским законам, а законам своих стран. Они не могли быть привлечены японскими судами даже к уголовной ответственности за убийство. Во-вторых, договоры устанавливали японские тарифы на импортируемые и экспортируемые товары, в то время как колониальные державы могли устанавливать свои собственные тарифы. Это неравенство вызывало глубокое недовольство, как и в Китае, однако его соблюдение обеспечивалось иностранными военными кораблями, сопротивление которых было бесплодным.

Некоторые понимали, что иностранное давление будет только усиливаться. Западные страны посягали на суверенитет Китая, создавая территориальные анклавы за пределами китайской юрисдикции. Следующей жертвой может стать Япония. Отсюда реформаторское движение 1866-68 годов, в ходе которого был свергнут сёгун, подавлены восстания и начались реформы, известные как Реставрация Мэйдзи, адаптировавшая западные модели модернизации под лозунгом "сильная армия равна сильной нации". Милитаризм поначалу был самообороной.

Японии была выгодна ее островная экология, а внимание западных империалистов было приковано к Китаю. В течение трех десятилетий японская элита была предоставлена самой себе для проведения реформ, что стало необходимой передышкой, которой так не хватало Китаю и Индии. Япония уже имела коммерческую экономику, и реформы ускорили экономический рост. Однако стране мешала нехватка природных ресурсов и экспортных рынков, а также перенаселенность. Это подталкивало к тому, что Япония стремилась заполучить ресурсы Кореи, Маньчжурии и северо-восточного Китая и направить туда японских поселенцев. Это делало японский империализм более вероятным, хотя главным мотивом оставалась самооборона . Военные реформы по образцу французских и британских, а также революция в области коммуникаций позволили японцам присоединиться к заокеанским имперским державам.

Японская элита рассчитывала на внешнюю экспансию, как это делали западные страны. Вплоть до 1890-х годов доминирующей политикой Японии был неформальный империализм - открытие рынков, при необходимости с угрозами, чтобы предоставить Японии те же неравные права, которыми пользовались западные державы. Великобритания, Франция и Нидерланды имели значительные азиатские колонии. Россия продвигалась в Северный Китай и Корею, строила железные дороги, соединявшие ее с дальневосточными провинциями. США, Франция, Германия и Великобритания выходили за пределы китайских договорных портов, создавая "сферы влияния" во внутренних районах страны, строя железные дороги, шахты и заводы, сдавая в аренду земли с экстерриториальными правами. Многие азиаты считали, что это шаг к разделу прибрежного Китая на колонии. В этом мире, по словам одного японского государственного деятеля, "сильные ели мясо слабых". Такая геополитика не была анархичной, поскольку имперские хищники сотрудничали друг с другом - сильные объединялись против слабых. Впоследствии такая бедная ресурсами страна, как Япония, могла быть принуждена к аналогичному подчинению. Япония хотела вступить в эпоху империализма, и Китай был очевидной целью, поскольку, как заметил японский министр-резидент, "когда в ювелирной лавке вспыхивает пожар, нельзя ожидать, что соседи откажутся от помощи". Китайские государства-притоки можно было отбирать. Корея была слаба, Тайвань практически лишен гражданства.

Первая эскалация произошла в 1876 г., когда канонерская дипломатия заставила заключить неравноправный договор с Кореей, который отменял статус Кореи как китайского данника, открывал три порта для японской торговли и предоставлял японцам экстерриториальные права в Корее. Второй шаг был предпринят в 1894 году, когда корейская монархия не смогла справиться с восстанием. Китай направил армию для восстановления порядка, поэтому Япония тоже вторглась в страну. Япония легко выиграла свою короткую войну, поскольку ее офицеры были лучше обучены и действовали слаженно, в отличие от разрозненных китайских генералов, что было отражением более широких структурных различий между двумя элитами. Китайцы мобилизовали 600 тыс. человек, японцы - 300 тыс. человек, но около 35 тыс. китайцев были убиты или ранены, а Япония потеряла лишь половину от этого числа. В других странах Япония проявляла сдержанность, чтобы не вызвать отторжения у западных стран. Великобритания была готова использовать Японию для "баланса" против России, и в том же году она в значительной степени отменила свои неравноправные договоры с Японией. Другие державы последовали за ней в 1899 году. Теперь Япония имела больше свободы действий в Корее, не колонизируя ее, и получила от Китая компенсацию, присоединила к своим неравноправным договорам и аннексировала Тайвань.

Это были плоды дешевой победы. Япония переходила от страха перед другими империализмами к захвату своего собственного. По мере того как мир заполнялся империями, лучше всего было воспользоваться "окном возможностей", пока не стало слишком поздно, а это предполагало участие в глобальном капитализме. Япония оплачивала свои войны за счет заимствований на лондонском рынке, и ее китайские репарации были вложены туда. Британские финансисты вкладывали деньги в японский империализм. Первоначальным мотивом была самооборона, но капиталистическая жадность и национальный статус заменили этот мотив в том, что становилось нормальным имперским государством.

Но существуют разные формы империализма. Чтобы объяснить, какая форма победила, необходимо вникнуть в источники власти в Японии, куда реализм не может завести. В спорах о внешней политике японские историки различают "либералов", "националистов" и "милитаристов". Почти никто не был либералом в западном понимании этого слова - сторонником только открытых рынков, да и сам Запад не был таковым. В Японии сторонники неформальной империи столкнулись с теми, кто выступал за колонии или протектораты. Должна ли экспансия в Корее и Маньчжурии осуществляться путем переговоров об уступках или путем завоевания; должна ли Япония остановиться на Великой стене или выйти за ее пределы? Представители дипломатической службы выступали за первый вариант, армия - за второй. Они боролись за влияние в Сейме (парламенте), пока это не потеряло значения, и при дворе императора. В кабинете министров посты военного и военно-морского министров могли занимать только генерал и адмирал, состоящие в действующем списке. Они имели прямой доступ к императору, минуя премьер-министра, а армия или флот могли предотвратить формирование любого кабинета, отказавшись занять эти должности. На тот момент эта власть мало что меняла в японской политике, которая по-прежнему была осторожной.

Сначала японское правительство пыталось установить в Корее непрямое правление через корейскую монархию и местные элиты. Однако найти надежных корейских клиентов не удавалось, а конфликт с Россией нарастал. В 1898 г. другие державы вынудили Японию уступить России Квантунский полуостров в Маньчжурии, отторгнутый у Китая в 1895 году. Теперь у Японии и России были конкурирующие проекты строительства железных дорог в Маньчжурии. Британию по-прежнему больше беспокоила Россия, и в 1902 г. она подписала с Японией военно-морской договор. Поскольку США и Франция взяли пример с Великобритании, Япония не должна была столкнуться с их вмешательством в дела региона. Теперь Япония была самой сильной иностранной державой в Корее, но ее правители были раздосадованы вмешательством России в дела страны, которую называли "краеугольным камнем национальной обороны". Японский экспансионизм имел очевидные экономические и стратегические мотивы.

Эскалация империализма, 1905-1936 гг.

Военные считали, что как только Россия закончит строительство железных дорог и портов на Дальнем Востоке, баланс сил сместится в ее сторону. Поэтому второй акцией Японии стал упреждающий удар в 1905 г. по российским войскам в Сибири и Маньчжурии, воспользовавшись открывшимся геополитическим шансом. Это должно было снять опасения национальной безопасности, заменив российское господство на японское. Больше никто не вмешивался. Запад не ожидал решающего исхода, но Япония одержала победу. Основной российский флот прошел тысячи километров от Черного до Японского моря. У Цусимы он самоуверенно подошел слишком близко к японским береговым батареям и недооценил японские военно-морские навыки, в результате чего потерпел "уничтожение, аналогов которому едва ли можно найти в истории современных морских войн". Русская армия лучше действовала в Сибири и Маньчжурии, хотя Япония постепенно одерживала верх в войне, в которой пулеметы и колючая проволока, очевидно, делали оборону выше наступления; японские генералы были готовы нести чрезвычайно высокие потери при атаках на русские позиции. Обе державы мобилизовали более миллиона человек и ввели в бой более полумиллиона. Япония потеряла, вероятно, около 80 тыс. человек убитыми, Россия - около 70 тыс. человек. Погибло также около 20 тыс. мирных жителей. Это была страшная война.

В дневниках и письмах японских солдат рассказывается о призывниках, для которых сражение было мучительным, и они тосковали по своим деревням и близким. Они решительно сражались за то, чтобы война закончилась и они смогли вернуться домой и восстановить семейную ферму. Дисциплина была жесткой, идеал "сражаться до последнего человека" давил, но Япония подписала Женевские конвенции, и солдаты подчинялись приказу хорошо относиться к пленным. Служба в армии помогла многим осознать себя "японцами", а не только местными жителями. Но это была не идеологическая война. Для японских лидеров она была спокойно-рациональной, хотя опыт солдат в бою был отнюдь не таким. Но российское правительство, охваченное революцией 1905 г., желало прекращения войны и пошло на уступки, в результате которых Япония получила неоспоримое косвенное господство в Корее и на Квантунском полуострове. Остальная часть китайской Маньчжурии будет управляться на основе сделок между японскими военными и местными военачальниками. Это была первая победа, одержанная неевропейцами над крупной европейской державой, и многие угнетенные народы торжествовали. Эта война была упреждающей, как и войны Пруссии в XIX веке и война США против Испании в 1898 году. В Японии она стала доказательством того, что война может быть эффективной, если ее тщательно выбрать.

Серьезной угрозы национальной безопасности Японии не существовало. Все державы имели негласно согласованные имперские сферы влияния: Россия - в Сибири и Северной Маньчжурии, Япония - в Южной Маньчжурии, Корее и на Тайване, США - на Филиппинах, Франция - в Индокитае, Великобритания - в долине Янцзы, Южном Китае и Южной Азии, Германия - на Шантунском полуострове и разбросанных островах Тихого океана. Они сотрудничали в Китае, совместно отбиваясь от китайского сопротивления. Может ли это быть приемлемым балансом сил? Может ли Япония довольствоваться тем, что у нее есть, плюс постепенное расширение неофициального империализма и все более активное участие в международных рынках? После 1905 г. японские правители сомневались в целесообразности применения силы для расширения японской сферы влияния. Менее рискованная альтернатива заключалась в том, чтобы гарантировать нейтралитет региона путем заключения международных соглашений, предоставляющих доступ на рынки всем иностранцам. Это позволило бы избежать стремления России к реваншу и сократить военные расходы.

Третья эскалация произошла в 1910 году. Япония увеличила численность войск в Корее и незаметно аннексировала ее. Этот шаг был неспровоцированным, но легким, и основные японские политические партии поддержали его. Либералы надеялись добиться смены режима с помощью заказных корейских реформаторов, но те не смогли одолеть местных монархистов и националистов. Японцы утверждали, что для установления порядка они перешли от смены режима к прямому правлению. 170 тыс. японских поселенцев в Корее также требовали защиты. Для крестьян-фермеров Японии приманка колоний поселенцев была сильна, и таким образом империализм приобретал социальную базу. Западные державы протестовали, но Япония их игнорировала. Аннексия была призвана уменьшить неуверенность Японии, но она встревожила другие державы. В ответ японское верховное командование потребовало и получило более высокие военные бюджеты. Дилемма безопасности привела к росту японского милитаризма. Пока реалистическое объяснение современных войн Японии работает достаточно хорошо.

Однако Япония добавила к этому типичную имперскую миссию: Корейцы были "нецивилизованными" и "отсталыми", жили в "грязи, убожестве и праздности", в их политике преобладали "пассивность, коррупция и тодизм". Для их "возвышения" было достаточно общего этнического наследия и культурного родства. Японский колониализм еще не был таким расистским, как европейский и американский. Япония могла переправить через море большую армию, чтобы подавить сопротивление, а за ней следовали поселенцы, получавшие привилегии завоевателя, скупавшие фермы по бросовым ценам и доминировавшие в прибыльных отраслях. Главными колониальными акторами "были не могущественные деловые интересы метрополии, а беспокойные, амбициозные, экономные элементы из средних и низших слоев японского общества". Хотя торговля с Кореей не была огромной, японцы, занимавшиеся ею, получали большие прибыли. Поселенцы и некоторые деловые круги поощряли империализм.

При японцах корейская экономика процветала. Объем производства вырос с 6% ВВП в 1911 г. до поразительных 28% в 1940 г., что намного превосходит показатели Китая, Индии и других стран Азии, за исключением самой Японии. Ежегодный прирост ВВП в период с 1911 по 1939 год составлял около 4%, как и на Тайване и в самой Японии в тот же период, что вдвое превышало западные темпы роста. Некоторые из этих факторов, вероятно, передались местному населению, поскольку средняя продолжительность жизни корейцев, по некоторым данным, выросла с 26 до 42 лет за время существования колонии. Тайваньцы стали выше ростом, что также свидетельствует об улучшении здоровья. Японские правители убедились, что колониальная империя работает. В 1912 г. правительство заявило, что "страны... поворачиваются к Японии, как подсолнух к солнцу". Важным мотивом стало приобретение геополитического статуса; человеческие общества склонны повторять практику, которая работает, как, например, японские колонии. Ресурсы, полученные в результате войны, были кумулятивными.

Первая мировая война и большевистская революция нарушили геополитику Азии. Германия потерпела поражение, Россия была ослаблена, а Франции и Великобритании требовалось время для восстановления. Японское правительство мудро выбрало сторону союзников в войне и получило в награду небольшие немецкие колонии Шантунг, Цинтао и острова Микронезии. Шантунг был возможным плацдармом для экспансии в Маньчжурию или Северный Китай. В 1915 г. японское правительство выдвинуло "21 требование" к Китаю, что, по мнению китайских националистов и других держав, означало продолжение японской экспансии. К 1920-м годам Япония имела колониальную империю на Тайване и в Корее, неофициальную империю в Маньчжурии и некоторых районах Северного Китая, а также практически свободную торговлю с остальными странами Азии, Британской империей и США. Ее экспансия сопровождалась угрозами и короткими войнами в ходе непрерывной череды успехов. В Японии был достигнут консенсус относительно того, что она должна защищать свою "линию суверенитета" - Японию плюс ее колонии - одновременно с защитой более широкой, но неясной "линии интересов". Расширение могло включать участие в международных рынках, расширение "линии интересов" в Маньчжурии, Северном Китае и Фукиене (китайская провинция напротив Тайваня) или расширение "линии суверенитета" - колоний.

1920-е годы благоприятствовали созданию либеральной неформальной империи. Первая мировая война стала победой либеральных держав, за ней последовали Лига Наций и Вашингтонские военно-морские договоры 1922 г.Военно-морские договоры ограничили размеры военно-морских сил, тем самым положив конец британскому господству в Азии и позволив Японии играть против Великобритании на стороне Соединенных Штатов. Соединенные Штаты были на момент крупнейшим торговым партнером Японии и поставщиком иностранного капитала, и большинство японских политиков выступали за политику расширения рынка в дополнение к неформальной империи в Китае, а не за увеличение числа колоний. Сидэхара Кидзюро, доминирующий министр иностранных дел 1920-х годов, выступал за сотрудничество с другими державами. Экспансия будет осуществляться за счет Китая, но он надеялся на согласие китайцев на азиатское возрождение под руководством Японии. Растущий китайский национализм делал эту идею иллюзорной. Япония начала экспансию слишком поздно по всемирно-историческому времени. Это была еще эпоха империй, но более развитые колонии сталкивались с национализмом, как, например, британцы в Индии.

Националистическое правительство Китая стремилось аннулировать неравноправные договоры. Сидэхара, поддержанный японскими консульскими работниками и большинством представителей крупного бизнеса, заявил, что уступит давлению Великобритании и США и перезаключит их при условии, что Китай выплатит свои долги Японии. Другие японские политики, поддерживаемые японскими деловыми кругами в Китае, противились пересмотру договора, а консерваторы опасались распространения республиканского вируса из Китая в Японию. Но либеральные политики пользовались поддержкой населения в вопросе сокращения военного бюджета, поскольку это означало снижение налогов. И чем больше Япония индустриализировалась, тем более зависимой она становилась от международного рынка. Экономисты советовали подчиняться его правилам, а поскольку Япония больше всего зависела от рынков Британской империи и США, было бы неразумно их отторгать.

Таким образом, экономические дискуссии сместились в сторону классической экономики, открытых рынков, золотого стандарта и дефляционной политики. В 1920-е годы Япония не придерживалась золотого стандарта, и либералы требовали его восстановления, против чего выступали сторонники государственнического пути развития. За империю, вооружение и авторитаризм выступали "немецкие" консерваторы, в то время как либеральные поклонники англосаксонской цивилизации выступали за парламентскую политику и неформальную империю. При этом "немцы" были в большей степени олигархами, офицерским корпусом и государственными бюрократами, а "англосаксы" пользовались большим влиянием среди политических партий и гражданского среднего класса.

Наиболее экстремальными оказались представители среднего звена офицерского корпуса, которые в Квантунской полевой армии в Маньчжурии прониклись уверенностью в своих силах и амбициями после военных побед. Они видели Японию лидером паназиатского сопротивления Западу в рамках "тотальной войны", за которую выступал подполковник Кандзи Исивара, военный теоретик, рассматривавший историю как цикл коротких, острых, решающих столкновений на поле боя, за которыми следуют "войны на уничтожение или истощение", ведущиеся целыми народами до смерти . Предыдущие войны Японии были короткими и решительными, требовали атакующего мастерства и высокого морального духа. Но современное индустриальное государство делало такие войны устаревшими. Теперь наступит период войн на уничтожение, которые приведут к финальной схватке между США и Японией, лидером Азии. Представления Исивары о последней войне созревали на протяжении конца 1920-х - начала 1930-х годов. Он писал: "Приближается последняя война в истории человечества... . . "Титанический мировой конфликт, беспрецедентный в истории человечества"... ворота в золотой век человеческой культуры, синтез Востока и Запада, последняя и высшая ступень человеческой цивилизации". Готовясь к этому окончательному триумфу, Япония должна была провести экспансию в Маньчжурии и Китае, чтобы создать самодостаточную промышленную базу на материковой части Азии, желательно при сотрудничестве с Китаем. Япония могла бы стать великой державой, "гармонично соединив финансовую мощь Японии и природные ресурсы Китая, промышленные возможности Японии и рабочую силу Китая". Исивара предложил, чтобы японцы управляли высокотехнологичной маньчжурской промышленностью, китайцы - мелким бизнесом, а корейцы занимались сельским хозяйством! Экономическая политика, по его мнению, должна быть направлена на долгосрочное наращивание военной мощи, а не на извлечение прибыли банкирами или корпорациями. Приобретайте богатые ресурсами колонии, создавайте "военно-промышленный комплекс" и укрепляйте военное влияние в Токио, желательно без отторжения других держав. Война может начаться, но, как сказал Томосабуро Като, министр военно-морского флота, "если у нас нет денег, мы не сможем воевать".

Сторонники колоний или протекторатов утверждали, что Япония сможет расширить свое присутствие в вакууме, образовавшемся в результате упадка Китая. Это был их район, а другие державы были далеко, за исключением России, ослабленной революцией. Коррумпированные китайские военачальники должны быть уничтожены до того, как это сделают китайские националисты - еще одно предполагаемое окно возможностей. Расширение японской сферы влияния на северо-востоке Китая дало бы передышку и долгосрочные ресурсы. Япония должна была усилиться в Маньчжурии, иначе она будет вытеснена оттуда. Подобные аргументы доминировали в кругах армейского планирования.

Имело место и внутреннее давление. Победы дали агрессии популярную базу. Ассоциация бывших военнослужащих насчитывала 3 млн. членов, "патриотические общества" вели широкую вербовку. Консервативные олигархи и бюрократы поддерживали социал-империализм как способ удержания власти. Советская власть укреплялась на севере, а левые активно действовали в прибрежных районах Китая. Консерваторы и армия нагнетали угрозу большевизма. Интересы поселенцев и бизнеса в Китае сулили всеобщее богатство, а требования субсидировать поселенцев подогревались средствами массовой информации. Эта коалиция провозгласила "защиту азиатской расы" от Запада. Преувеличенные в СМИ сведения о радушном приеме японских поселенцев в Корее и на Тайване сильно контрастировали с американским Законом об исключении Востока 1924 года, запрещавшим любую японскую иммиграцию. Японцы были шокированы страшилками о "желтой опасности". Японии не удалось добиться включения антирасистского пункта в устав Лиги Наций, поскольку другие великие державы либо имели расистские империи, либо были внутренне расистскими, как, например, США. Западный "либерализм" был лицемерным, справедливо утверждали японцы.

Выбор между этими вариантами определялся не рациональным расчетом "национальных интересов" Японии, а изменением соотношения политических сил между левыми и правыми внутри страны. В 1920-е годы левые и либералы добились значительных успехов. Политика дешевого продовольствия привела к снижению цен для крестьян, что вызвало бунты в деревнях. Рабочие добивались больших прав, создавая профсоюзы, которые получили поддержку после большевистской революции и требований населения сократить военный бюджет. В 1920-х годах в нижней палате парламента стали преобладать политические партии. В 1925 году было введено всеобщее избирательное право для мужчин, расширены права граждан. Крупный бизнес до середины 1930-х годов в основном поддерживал либерализм, поскольку зависел от англо-американской торговли. Большинство этих событий, как представляется, благоприятствовало либеральной геополитике.

Однако существовали и консервативные контртенденции. Франшиза перепредставляла сельские районы, в политике которых доминировала помещичья знать. Реформы Мэйдзи практически не предусматривали земельной реформы, и арендаторы были втянуты в консервативные государственные кооперативы. Многие сельские хозяйства зависели от военного жалованья или соблазнялись колониями поселенцев. Закон о сохранении мира разрешал полиции подавлять социалистические и коммунистические партии и профсоюзы, вмешиваться в выборы под предлогом "соблюдения общественного порядка". Законодательство не допускало участия "чужаков" (т.е. национальных профсоюзов) в торговых спорах, и рабочим приходилось вести цеховую агитацию, что ослабляло их способность поддерживать рост членства и уровень забастовок начала 1920-х годов. В Японии сложилась двойная экономика с увеличивающейся пропастью между заработной платой в сельском хозяйстве и промышленности, что затрудняло сотрудничество рабочих с крестьянами. Значительная часть среднего класса, к тому времени получившего право голоса, отказалась от своего короткого союза с рабочими, опасаясь большевизма. За власть боролись консервативные и либеральные партии, контролируемые верхушкой и поддерживаемые средним классом; левые, рабочие и крестьяне были в значительной степени исключены. Все это происходило в условиях императорской системы, установленной конституцией Мэйдзи, которая была ориентирована на идеологическую гармонию, послушание и патриархат. Японское государство становилось все более сплоченным и милитаристским.

Наконец, посторонняя Великая депрессия изменила политический курс Японии в правую сторону. Исключительно не вовремя либеральное правительство партии Минсэйто начало сдувать экономику, чтобы вернуть Японию к золотому стандарту, как раз в то время, когда началась депрессия. Это привело к сокращению спроса и инвестиций, усугубило рецессию и вызвало рост курса иены. Выход Великобритании из золотого стандарта в 1931 г. был воспринят как падение международного либерального порядка. Японские банкиры начали продавать иены за доллары, подтверждая обвинения националистов в предательстве. Правительство повысило процентные ставки и отказалось от реформ, включая голосование для женщин и уступки профсоюзам и фермерам-арендаторам. Либерализм был остановлен. В декабре правительство пало - обычная судьба правительств как правых, так и левых, охваченных депрессией. Без него Япония, возможно, избежала бы агрессивного милитаризма.

Разгул милитаризма, 1936-1945 гг.

Правительство сдвинулось вправо, и к 1936 г. 62% забастовок разрешались "посредничеством сабли", отмечает Шелдон Гарон. Это сдерживало инакомыслие рабочих, и, столкнувшись с подобным насилием, профсоюзы раскололись и впоследствии были поглощены "патриотическими обществами". Либералы сдвинулись вправо. К концу 1930-х годов в экономике доминировал военно-промышленный комплекс, который шел на корпоративистские компромиссы с правительством. Подчинение милитаризму как труда, так и капитала сулило недоброе для мира в Азии.

В 1930-е гг. в уличных демонстрациях преобладали агрессивные ультранационалисты, возглавляемые молодыми офицерами и бывшими колониальными поселенцами, которые получали тайную поддержку изнутри высшего командования. В ноябре 1930 г. было совершено покушение на премьер-министра Минсэйто Осати Хамагути, который скончался от полученных ран через девять месяцев. Был также убит бывший министр финансов Дзюнносукэ Иноуэ, а за ним последовали другие политики и руководители дзайбацу (корпораций). Убийцам, если они представали перед судом, назначались легкие наказания за "чистоту" и "искренность" их мотивов. Левая Партия социальных масс на выборах 1937 г. получила 9% голосов, но, чтобы избежать убийств, ее лидеры встали на путь "народного империализма". На публике почти все выступали за империализм.

Экономическая политика нового консервативного правительства оказалась эффективной. Корэкиё Такахаси, министр финансов, избавил Японию от золота, снизил процентные ставки, ввел дефицитное финансирование и увеличил антициклические государственные расходы - "интуитивное кейнсианство" (правое, а не левое), которое оживило промышленность. Япония выходила из депрессии за счет экспорта. Это усилило консерватизм, и все большие государственные расходы пошли на военные нужды. В 1935 г. Такахаси добился сокращения военного бюджета, за что получил пулю убийцы. Военные расходы выросли при правительстве, в котором доминировали правые бюрократы. Они ввели более жесткий контроль над промышленностью, покончив с рыночным распределением на основе ценового механизма в черной металлургии и химической промышленности, где доминировал капитализм, используемый государством в военных целях. Эти события привели к более быстрому экономическому подъему, чем это удалось либеральным капиталистическим экономикам. Как и в нацистской Германии, экономические успехи авторитарного режима сделали популярным "военное кейнсианство". Исключительно "военные партии" в современной политике встречаются редко. Партии, как правило, больше ориентированы на внутренние цели, чем на военное позирование, но успехи или неудачи в них приводят к вопросам войны и мира. Экономические удачи консерваторов и неудачи либералов случайно усилили притягательность войны в 1930-е годы. Подобные связи в более ранней истории, видимо, часто меняли баланс между войной и миром.

Рыночная экспансия предполагала низкотарифную международную торговлю для Японии, которая зависела от импорта оборудования из США, сырья из Британской империи, нефти из США и голландской Ост-Индии. Взамен Япония экспортировала текстильные изделия. Однако депрессия, а затем и глобальный протекционизм нанесли по этому вопросу серьезный удар. Японцы стали опасаться "окружения ABCD" со стороны Америки, Великобритании, Китая и Голландии. Экспорт в Маньчжурию и Северный Китай стремительно рос, что подкрепляло аргументы в пользу прямого империализма там. "Ресурсный империализм" Тайваня и Кореи мог быть распространен на Маньчжурию и Северный Китай, которые рассматривались как "спасательные круги" для Японии, позволяющие избежать "удушения" со стороны либеральных империй. Полезные ископаемые можно было лучше обеспечить, оккупировав территории, на которых они залегали, чем на неопределенных рынках. Таким образом, по внутренним и внешним причинам сдвиг в сторону либерализма и неформального империализма в 1920-е годы был обращен вспять в 1930-е годы, когда государственная бюрократия была милитаризована.

Министерство армии и Министерство иностранных дел вели войну за Маньчжурию с 1906 года. С 1926 г. Чан Кайши возрождал гоминьдановские позиции в Китае, подстрекаемый националистами, которые стремились восстановить власть Китая над бывшими цинскими территориями в Маньчжурии и Северном Китае. Японские поселенцы и бизнесмены почувствовали угрозу и попросили усилить защиту. Иностранная служба сопротивлялась и была осуждена как, симпатизирующая больше китайцам, чем своим гражданам. Провокации японских и китайских националистов дестабилизировали правительства обеих стран.

Оглядываясь назад, можно предположить, что эскалация японского военного империализма в 1930-е годы была неумолимой, но это не так. Имели место долгосрочные факторы, но более существенную роль сыграло то, что японские солдаты взяли внешнюю политику в свои руки, игнорируя политику, выработанную в Токио. В 1928 г. японские солдаты убили китайского военачальника, правившего Маньчжурией. Генеральный штаб отказался осудить этот поступок, но в либеральный период он был расценен как ошибка и привел к падению консервативного правительства, не сумевшего его остановить. Более важными были инциденты 1931, 1935 и 1937 годов, представлявшие собой четвертую волну эскалации, которая совпала с правым сдвигом в Японии. Квантунская полевая армия привлекала молодых амбициозных офицеров, стремившихся к активным действиям. В сентябре 1931 г. они инсценировали диверсию на главной железнодорожной магистрали и убедили армию (вопреки воле правительства и собственного командующего) атаковать более крупные армии местных китайских военачальников. В последующих сражениях они одержали победу и захватили Маньчжурию. Исивара был старшим штабным офицером, участвовавшим в этом, хотя высокопоставленные военные и придворные деятели были соучастниками. Исивара рассматривал маньчжурское вторжение как короткую, решительную войну, позволяющую накопить ресурсы для последующей "тотальной войны". Он правильно рассудил, что другие державы не станут вмешиваться. Советский Союз находился в середине пятилетнего плана, а Запад был озабочен депрессией.

Маньчжурское вторжение возмутило некоторых в Токио, в том числе и императора Хирохито. Либеральные министры правительства Минсэйто выступили против, но вынуждены были смириться, поскольку акция была успешной. Затем последовала серия неудач в противостоянии с вооруженными силами. Последнее правительство, состоявшее из партийных политиков, пало в мае 1932 года. Неформальная империя в Китае заключала сделки с местными китайскими военачальниками и капиталистами. На оккупированных японцами территориях Маньчжурии и Китая имело место некоторое сотрудничество, но большинство китайских бизнесменов опасались вызвать националистические настроения в Китае. Не имея надежных союзников, японцы попытались установить более прямое колониальное правление, создав марионеточное государство Маньчжоу-Го в результате очередного инцидента и заявив, что они освободили "маньчжуров" из Китая.

Маньчжоу-Го оттолкнуло западные имперские державы, Лигу Наций и мировое общественное мнение. Но, как и предсказывал Исивара, они ограничились лишь словами. Япония вышла из Лиги, и шумиха улеглась. Но возникли непредвиденные последствия. Япония покинула сообщество государств, поддерживающих "правила войны", и обратная реакция последовала из Китая. Если верить японской риторике, большинство жителей Маньчжурии считали себя китайцами, и таковыми их считали другие китайцы - наследие Цинской империи. Какие бы "антиманьчжурские" настроения ни сохранялись в китайском республиканизме, они были заменены антияпонскими. Бойкот японских товаров китайцами положил конец умеренной дипломатии Шидэхары.

Новое правительство Маньчжоу-Го представляло собой партнерство японских военных и капиталистов. Заимствуя германскую модель Первой мировой войны и советскую модель, они создали смешанную государственно-частную экономику с пятилетними планами. В период с 1924 по 1941 г. производство в обрабатывающей промышленности выросло в пять раз, а ВВП увеличивался на 4% в год - обычный показатель для всей ранней империи Японии. После восстановления порядка и оживления экономики Япония перешла к менее прямому управлению через маньчжурские элиты. Маньчжоу-Го стали называть "братской страной", "филиалом" японской семьи. В Японии общественность читала "обезличенные" отчеты о колониальном прогрессе. Миллион японских поселенцев, прибывших в Маньчжоу-Го в 1930-е годы, укрепляли империализм и служили символом восходящей мобильности для японских крестьян. "Маньчжурская колонизация была общественным движением еще до того, как стала государственной инициативой", - говорит Луиза Янг. Но реальность отличалась от пропаганды. Переселенцев приходилось привлекать к работе в качестве солдат для защиты оккупированных территорий от "бандитов" (раскулаченных крестьян). Это оказалось далеко от "рая", который провозглашали японские СМИ. Поселенцы, потерпевшие неудачу и вернувшиеся в Японию, направили свое недовольство против тех, кто выступал против вливания дополнительных ресурсов в колонии.

После того как первоначальный ажиотаж в средствах массовой информации утих, вклад Маньчжоу-Го в японскую экономику стал казаться меньше, чем было обещано. Поддержка неформальной империи начала возрождаться в министерстве внутренних дел и министерстве иностранных дел, а бюджеты армии подвергались нападкам в парламенте в течение 1933-35 гг. Но когда милитаристы поняли, что Маньчжоу-Го не может само по себе обеспечить автаркическую экономику, они задумали захватить и Северный Китай. Решение проблемы нехватки колоний виделось в увеличении количества колоний. Чистка "опасной мысли", первоначально направленная против коммунистов, затем охватила социалистов, либералов и интернационалистов. В 1936 г. было восстановлено старое правило, согласно которому военными министрами могли быть только действующие офицеры, что давало верховному командованию право вето в кабинете министров и более широкий доступ к императору. Уничтожение Министерства иностранных дел было обеспечено. Дипломатам приходилось ходить по канату между указаниями из Токио, необходимостью работать с местными китайцами и соблюдением норм договорных портов. По мере того как Токио смещался вправо, в 1937-38 гг. дипломатический корпус был расформирован, а его функции переданы органам власти, в которых доминировали военные.

Теперь под контролем военных находилось целостное государство, стремящееся к завоеванию новых колоний. Военно-морской флот выступал за продвижение на юг через Тихий океан, понимая, что это чревато войной с Великобританией и США. Адмиралы выступали за проведение операции по удержанию на севере с целью сдерживания советских и китайских войск. Большинство армейских офицеров ориентировались на экспансию в Северном Китае, но их мнения разделились. Сторонники "тотальной войны", такие как Исивара, стремились к созданию "государства национальной обороны" для наращивания азиатских ресурсов, чтобы бросить вызов Западу. Это предполагало доминирование в Китае. Вторая фракция "контроля" стремилась к заключению сделки с Советским Союзом при одновременном укреплении маньчжурской обороны. Эта точка зрения была распространена среди офицеров Генерального штаба, которые считали, что Япония не сможет противостоять другой великой державе так же, как Китаю. Третья, "имперская", политика призывала к войне против СССР. При этом преуменьшался вклад материальных факторов, таких как производственный потенциал или численность армии. Подобные "экономические" расчеты презирались. "Решающие сражения" должны были выигрываться за счет наступательного мастерства. Военные знали, что будут уступать в численности и, возможно, в технике. Но японский сэйсин, "духовная мобилизация", может победить материальные трудности. Исследовательская группа, анализировавшая поражения советских войск в 1939-40 годах, пришла к выводу, что японцы лишь на 80% уступали советским войскам в технике и организации, и "единственным способом восполнить недостающие 20% является опора на духовную силу". Это напоминало нацистское поклонение национальному духу. Как и жесткая дисциплина и свирепый боевой дух, жестокое обращение с вражескими солдатами и мирным населением. Но если в вермахте культивировалось довольно эгалитарное товарищество между офицерами и солдатами, то в Японии различия в званиях были очень глубокими. Но блицкриг - внезапное, подавляющее наступление - должен был победить, как утверждалось в 1894, 1905 и 1931 годах и как это было у нацистов в 1936-1940 годах. Эти споры так и не были разрешены, и в политических документах, как правило, встречались ссылки на все три стратегии, но при этом оставались неясными вопросы, касающиеся необходимых ресурсов. Но все фракции стремились к войне и территориальной экспансии в Азии, а также к усилению военного контроля над государством.

И снова все решали солдаты на местах. В 1935 г. подразделения японской армии, действуя без приказа сверху, создали два новых марионеточных режима в Северном Китае и один в Монголии. Это положило конец переговорам между Японией и китайскими националистами. Пятая эскалация началась после инцидента, произошедшего в 1937 году на мосту Марко Поло под Пекином. Хотя боевые действия между китайскими и японскими частями, дислоцированными там, могли начаться случайно, Генеральный штаб направил для их эскалации японские армейские и военно-морские подразделения, поддержанные уже после этого премьер-министром принцем Фумимаро Коноэ и императором.

Эти военные эскалации привели к полномасштабной войне с Китаем, которая затем переросла в Тихоокеанскую войну, продолжавшуюся до полного поражения Японии в 1945 году. В 1937 году война казалась многообещающей. Китайское националистическое правительство не обладало достаточной инфраструктурой для управления всей страной и было вынуждено отступить. Коноэ и офицеры штаба армии надеялись, что одним стремительным ударом Китай будет выбит из войны. Коноэ заявил, что будет иметь дело с Чан Кай Ши только на поле боя и за столом капитуляции. Он видел в режиме Чан Кайши препятствие для согласия Китая на азиатское возрождение под руководством Японии, освобождение Азии от англо-американского капитализма и советского коммунизма. Японцы еще не рассматривали китайских коммунистов как серьезных противников.

Исивара и сторонники тотальной войны выступали против этой войны, признавая мобилизующую силу китайского национализма. Исивара предупреждал, что она "станет для Наполеона тем же, чем была Испания, - бесконечной трясиной". Он считал, что Китай поглощает ресурсы, необходимые для будущего Японии, а война истощает японскую экономику и трудовые ресурсы. Поэтому он был выведен из состава Генерального штаба. Но и у него не было решения. Как и другие, он надеялся на согласие китайцев на японское лидерство в Азии, но был введен в заблуждение тем, что Чан, казалось бы, стремился к соглашению, но на самом деле только до тех пор, пока не покончит с коммунистами. Хотя и Чан, и японцы стремились к искоренению коммунизма в Азии, договориться между ними было невозможно. Большинство китайцев теперь видели главным имперским врагом не Запад, а Японию. Соединенные Штаты увеличили объем кредитов, предоставляемых Китаю.

В Японии источники социальной власти оказались слиты в рамках военного господства. Оставался политический выбор между военным правлением и квазифашистским корпоративистским государством, но ни то, ни другое не могло восторжествовать. Японская система опиралась на общность интересов, культуру и модернизационные намерения олигархов, бюрократов, капиталистов и образованной верхушки среднего класса при выработке политики развития. Но власть в государстве перешла к военным, выступавшим за антипарламентский корпоративизм, характерный для других государств того периода, претендовавшим на большую технократическую компетентность и заботу о национальных интересах, чем это делали спорящие партии. Некоторые из них были фашистами. В других странах фашизм представлял собой массовое движение, мобилизующееся снизу. Японские фашистские группировки не имели массовой поддержки и не объединились в единое движение; Хирохито заявил, что не примет на должности в кабинете министров или в суде "ни одного человека, придерживающегося фашистских идей".

После первых побед японской армии в Китае она увязла в болоте. Китайские войска избегали крупных сражений и перерезали линии снабжения перенапряженного противника. Война оказалась дороже и сложнее, чем предполагалось. Японские войска оказались самоуверенными жертвами собственной идеологии расового превосходства, что привело их к жестоким расправам, оттолкнувшим многих китайцев, которые в противном случае могли бы присоединиться к ним. В предыдущих войнах Японии зверств не было, но эмоции, пропитанные идеологией, начали затмевать материальные интересы и рациональную стратегию.

В Юго-Восточной Азии Япония в начале и середине 1930-х гг. придерживалась рыночной стратегии, направленной на получение нефти с Явы и Суматры, а также некоторых неофициальных владений во Вьетнаме. После подписания пакта о нейтралитете с Советским Союзом в 1939 г. военно-морской флот стал придерживаться стратегии экспансии на юг. Когда Гитлер разгромил Францию и Нидерланды, их колониальные владения во Вьетнаме и Ост-Индии, казалось, манили. "Воспользуйтесь этой золотой возможностью! Не позволяйте ничему встать на пути", - призывал министр армии Хата Сюнроку в июне 1940 г. Это было еще одно окно возможностей. Поскольку лидеры не ожидали, что Великобритания долго продержится против Гитлера, ее азиатские колонии также могли быть приобретены. К союзу с Германией и удару на юг склонялась большая часть военно-морского флота, но не его глава адмирал Исороку Ямамото, который понимал, что Япония не сможет победить США. Но армия все больше приходила к мысли, что оптимальной стратегией будет оборона на севере и наступление на юге.

Япония по-прежнему зависела от иностранного импорта, особенно от нефти. Хотя "ресурсный империализм" в Маньчжурии, Северном Китае, Корее и на Тайване обеспечивал 20% ВВП материковой Японии, соблазн потянуться к нефти голландской Ост-Индии все возрастал. В 1938 г. США начали поставлять в националистический Китай военные материалы и кредиты, а англичане планировали проложить железную дорогу из Бирмы для доставки грузов националистам. Это способствовало застою в китайской войне и усилению враждебности Японии к англоязычным державам.

В августе 1940 г. Япония создала Сферу процветания Большой Восточной Азии для мирного развития Азии. Однако уже в следующем месяце она присоединилась к альянсу "Оси" и вторглась во Вьетнам - как ни странно, на территорию предполагаемого союзника, французского режима Виши. Главной целью было перекрыть поставки китайским националистам. И снова местные офицеры на местах перевыполнили приказ и добились успеха. Камнем преткновения оставался Китай. С 1932 г. "доктрина Стимсона" провозглашала враждебное отношение США к вторжению Японии в Китай и Маньчжоу-Го. При этом Япония получала 80% своей нефти из США. Проблема, - жаловался Рузвельту один из американских дипломатов, - заключается в том, что "у нас большие эмоциональные интересы в Китае, небольшие экономические интересы и никаких жизненно важных интересов". Тем не менее США продолжали требовать от Японии возвращения к статус-кво, существовавшему до 1931 года, что почти все японские лидеры рассматривали как отказ от Маньчжоу-Го и 170 тыс. японских поселенцев. Это было бы катастрофой для экономики Японии и в политическом плане для любого правительства, принявшего эти условия.

Американская администрация была встревожена агрессией Японии в Китае, ее союзом с Гитлером, оккупацией Вьетнама и очевидной угрозой британским и голландским владениям в Юго-Восточной Азии. С 1906 г. она готовила возможные планы войны с Японией, которые впоследствии стали основой стратегии Тихоокеанской войны. Но, не имея военной мощи для их реализации, она сначала вела косвенную войну по доверенности, субсидируя сопротивление Китая Японии. Теперь она перешла к более прямому использованию ресурсов своей экономической мощи. В ответ на возможное продвижение Японии на юг Рузвельт не пошел на соглашение, как надеялись японцы. В мае 1941 года Рузвельт ввел эмбарго практически на весь экспорт в Японию из США и Британской империи. Решающее значение имела нефть. Японские компании уже получили разрешение на выдачу лицензий на поставку бензина из США еще на девять месяцев, а сырой нефти - на тридцать два месяца, но замораживание японских активов в США не позволило бы Японии оплатить или получить их. Рузвельт одобрил это решение, возможно, не осознавая его последствий, хотя помощник госсекретаря Дин Ачесон это сделал. Позиция Рузвельта остается неясной, хотя он назначил "ястребиного" Ачесона для усиления давления на Японию. По официальной версии, Рузвельт только в сентябре узнал, что Япония не получала нефть с июля.

Эффект от эмбарго оказался противоположным тому, который предполагался. Либералы не могли понять милитаристов, для которых эмбарго было "нападением на само существование нации". Эмбарго привело к отчаянному броску. По расчетам японских планировщиков, флот мог продержаться без поставок нефти от шести месяцев до двух лет. Кроме того, они видели, что Соединенные Штаты расширяют свой тихоокеанский флот. Поскольку Япония не могла выиграть долгую войну, необходимо было нанести короткий, но сокрушительный удар по американской и британской мощи. Когда адмиралу Ямамото не удалось убедить императора избежать войны, в мае 1941 г. он предложил в качестве оптимальной стратегии атаку на Пёрл-Харбор. В сентябре эта стратегия была опробована в военных играх, а в середине октября принята в качестве политики, что стало пятой и последней эскалацией.

Гражданские лидеры не были проинформированы верховным командованием, поэтому они не знали о плане нападения на Перл-Харбор. Премьер-министр Коноэ был уполномочен вести переговоры, но не идти на уступки. Если он не сможет договориться о мире, Япония нападет. В конце 1941 г. обе стороны рассматривали возможность компромисса, но он упирался в основном в Китай. Вопрос о Маньчжоу-Го мог быть отделен от остальной части Китая, что позволило бы Японии остаться там и выйти из состава Китая. Или же выход из Китая мог происходить поэтапно в течение нескольких лет. Однако с японской стороны армия была категорически против любого ухода, и ее влияние на правительство и императора росло. Любопытно (с точки зрения реалистов), что более приоритетным, чем война друг с другом, для Японии была война с Китаем, а для США - война с Гитлером. Почему же Япония продолжала враждовать с Соединенными Штатами, продвигаясь на юг? И почему Рузвельт не пошел на компромисс в вопросе о Китае и не стал наращивать свои обязательства в борьбе с Гитлером? Это также дало бы Соединенным Штатам время для наращивания военных ресурсов, чтобы в дальнейшем сдерживать Японию от агрессии. Но на самом деле противостояние шло между японским милитаризмом и растущим американским сознанием собственного имперского потенциала. Ни то, ни другое не позволяло отступить. Имело место взаимное непонимание. Япония и США олицетворяли разные формы империализма и разные видения угрозы: если США боялись "жестокого тоталитаризма", то японцы видели "либеральное удушение" со стороны глобальных экономических щупалец. И те, и другие лишь преувеличивали реальность, которую представлял другой.

Первоначальный успех гитлеровской операции "Барбаросса" в России подтолкнул японских правителей. Япония должна была воспользоваться открывшейся возможностью. Но почему японский милитаризм вышел за рамки разумного? Как понимали некоторые японские руководители, удачную для Японии войну могла принести только неумеренная доля везения. Иррациональность трудно объяснить. Как правило, в наших объяснениях она является остатком. Но в данном случае она привела к войне на Тихом океане. В октябре Коноэ, не сумев договориться о компромиссе, был заменен генералом Хидэки Тодзио, жестким армейским руководителем. 25 ноября 1941 г. в Белом доме пришли к выводу, что война неизбежна. Военный министр Генри Стимсон записал в своем дневнике: "Вопрос заключался в том, как мы можем маневрировать, чтобы заставить их сделать первый выстрел, не подвергая себя слишком большой опасности". Государственный секретарь Корделл Халл настаивал на выводе японских войск из всего Китая, включая Маньчжурию, в качестве предварительного условия для нормализации отношений. Это было неприемлемо. 1 декабря император одобрил нападение на Пёрл-Харбор. Седьмого числа оно началось - внезапное нападение, одновременно с ударами по австралийским, британским и голландским войскам в Малайе, Сараваке, Гуаме, на острове Уэйк, в Гонконге, на Филиппинах и в Таиланде. Япония должна была завоевать империю или пасть в бою. Тодзио удалось и то, и другое.

Мало кто в США ожидал такой реакции. Это был один из многих примеров дипломатии, когда обе стороны отказываются отступать, ожидая, что их собственное давление заставит другую сторону сделать это. Вместо этого происходит обратное: каждое усиление давления приводит к ужесточению реакции другой стороны. Способность США читать японские дипломатические коды предупреждала их о готовящемся нападении, но никто не знал, где и когда. Некоторые ожидали высадки на Филиппинах, а не нападения на территорию США. Перл-Харбор и его флот рассматривались как плацдарм для нападения на Японию, а не как уязвимый объект. В результате атаки были уничтожены все линкоры, находившиеся в гавани. Для Рузвельта это был "позорный день". Американские лидеры не могли поверить, что Япония, страна, имевшая около 5% мощностей тяжелой промышленности США, нападет на ее суверенную территорию. Действительно, нелегко понять это, когда Япония уже вела боевые действия в Китае. Но американская экономическая война и жесткая линия в отношении Китая усилили токийских милитаристов и заставили военно-морской флот согласиться на обеспечение безопасности нефти силой. Тодзио видел, что эмбарго задушит Японию, а Соединенные Штаты только усилятся. Шансы на успех в войне были невелики, признавал он. Но Америка превратит Японию "в страну третьего сорта через два-три года, если мы будем сидеть тихо". Мир под американским господством или война с шансами, но с честью - таков был выбор.

Японцы могли отступить, и американские лидеры рассудили, что они это сделают. Но это было бы похоже на отступление Великобритании в 1940 году. В Японии существовал милитаристский режим с полуфашистской идеологией, для которого любое отступление было бы позором, "колоссальной потерей престижа", оскорблением памяти всех погибших в Китае и долгосрочным подчинением Соединенным Штатам, считает Иэн Кершоу. Кроме того, Япония имела ряд военных триумфов, которые продолжились в череде военных успехов Гитлера. Так, она разгромила американский флот, захватила британские, голландские и американские колониальные владения и создала оборонительный периметр по всему Тихому океану, чтобы закрепить за собой нефть Борнео и Суматры. Затем Япония могла вести переговоры о получении доступа ко всем этим рынкам с позиции силы, опираясь на непреодолимую силу Германии в Европе. Японские лидеры надеялись на победу в короткой наступательной войне и с пессимизмом смотрели на более длительную войну. Однако они полагали, что после первых же разрушительных ударов Соединенные Штаты потребуют мира, и тогда они смогут пойти на компромисс. Позднее адмирал Томиока Садатоси признал, что "такие оптимистические прогнозы... ...на самом деле не были основаны на надежных расчетах". Самоуверенность милитаристов объяснялась также их презрением к "мягким" либеральным демократиям. Находясь в клетке собственного общества, они преувеличивали значение японского сейшина и принимали за чистую монету американские слова о вильсонианском либерализме. Если бы они оценили реальность американского империализма, то поняли бы, что Соединенные Штаты никогда не были против использования своих вооруженных сил в "войнах по выбору". Ямамото был прав по обоим пунктам: атака на Перл-Харбор была лучшей стратегией, но она все равно не сработала бы.

Конспирологическая школа утверждает, что Рузвельт хотел нападения японцев, чтобы после войны получить мировое господство Америки - теория правдоподобная, но бездоказательная, требующая дальновидной стратегии, на которую способны немногие политики. Но уничтожение четверти американского Тихоокеанского флота в порту его базирования и оккупация десятка стран, находящихся в сфере американских интересов, вызвали национальное возмущение. Сенат проголосовал за войну единогласно, а в Палате представителей был один несогласный - пацифистка Жаннетт Рэнкин, которая под крики и шипение заявила: "Как женщина, я не могу идти на войну и отказываюсь посылать кого-либо еще". Американские официальные лица отказались от компромисса не только потому, что он подрывал их репутацию, но и потому, что в этом не было необходимости. Япония не могла нанести ущерб материковой части США, и это делало нападение на Перл-Харбор глупым. Американцы могли вести войну без угрозы для родины. Японцы не могли. Поэтому японские правители получили пожар на Тихом океане и собственное уничтожение, а американцы - экономический бум и глобальную империю. Первые успехи японцев в конечном итоге привели к поражению, поскольку к весне 1942 г. их имперские силы были перенапряжены и разбросаны на тысячи километров от Бирмы до юго-западной части Тихого океана. Это стремительное наступление было стратегией, пронизанной сэйсином. Многие японские офицеры считали ее безрассудством. Лучшей стратегией, по их мнению (это мнение поддержали и некоторые более поздние историки), было бы остановиться на этом и либо просто захватить европейские империи, либо создать имперский периметр, который можно было бы защищать в течение нескольких лет, а к тому времени обе стороны могли бы захотеть мира. Более того, они могли бы даже стать союзниками в борьбе с советским коммунизмом. Но эти офицеры были отклонены руководством.

Соответственно, в последнем крупном сражении войны участвовала Квантунская полевая армия - причина стольких бед. Красная Армия, вступившая в войну на востоке, одолела ее, уничтожив 80 тыс. японцев. Потери в ходе Тихоокеанской войны были ужасающими. Больше всего пострадали китайцы: 3,75 млн. националистических и коммунистических войск погибли или пропали без вести, 15-20 млн. мирных жителей погибли, в основном от голода и болезней, вызванных войной, хотя на долю японских зверств пришлось несколько миллионов. Потери индийского и бирманского гражданского населения составили несколько миллионов человек от голода и болезней. Около 800 тыс. японских гражданских лиц погибли, в основном, в результате бездушных американских бомбардировок , около 140 тыс. погибли в Хиросиме, 88 тыс. погибли в результате огненной бомбардировки Токио - этот маневр был выбран потому, что японские дома были построены из дерева. По словам генерал-майора Кертиса ЛеМэя, руководившего бомбардировками, население было "выжжено, сварено и запечено до смерти". В ходе Тихоокеанской войны погибло гораздо больше гражданских лиц, чем военных.

В ходе войны на Тихом океане погибло более 2 млн. японских военнослужащих, около 160 тыс. американцев и 120 тыс. военнослужащих Британского Содружества, в том числе 20-30% - среди военнопленных союзников. Зверства японцев включали в себя массовые убийства, хирургические вскрытия трупов, расправы над целыми деревнями и городами, преднамеренное голодание, принудительный труд до смерти. Наиболее известными примерами являются Нанкинская резня 1937 г., в которой погибло около 200 тыс. китайских граждан; "Политика трех всех", предписывавшая японским войскам "убивать всех, сжигать всех и грабить всех" в Китае, одобренная самим Хирохито; эксперименты по бактериологическому и химическому оружию, проводившиеся на китайских гражданских лицах, которые неизменно погибали; применение биологического и химического оружия в Китае с 1939 г.; "станции комфорта", где китайских и корейских женщин заставляли работать в публичных домах в качестве проституток для солдат.

Эти зверства произошли потому, что Япония отступила от правил ведения войны, хотя никаких правил, запрещающих бомбардировки мирного населения, не было. Ни в одной из предыдущих войн Япония не практиковала подобных зверств, но в армии сформировалась культура жестокости, фанатизма и расизма, в том числе убеждение, что китайцы - недочеловеки, а сдача в плен - предательство. Убийства мирных жителей в 1930-е годы стали нормой. Армейская логистика стала убийственной. Жизнь за счет земли означала вымогательство продуктов у других народов, что приводило к голоду, болезням и смерти. Идеалы Сферы процветания Большой Восточной Азии были разрушены военными оккупациями. Культ "никогда не сдавайся" перерос в убеждение, что военнопленные не заслуживают жизни. Дисциплина в японской армии была садистской и включала в себя страшные побои. Оказавшись в ловушке на островах Тихого океана, не имея возможности отступить, японские солдаты выбирали смерть. На десяти островах средний уровень смертности составлял поразительные 97%. На Окинаве он составлял "всего" 92%. Это уровень смертности, не имеющий аналогов ни в одной другой войне, рассматриваемой в этой книге. Смертность американцев не превышала 5%, но в битве за Окинаву выросла до 11%. В 1945 году, когда токийские лидеры знали, что поражение неизбежно, они все равно отказывались капитулировать, пока США не сбросили на Хиросиму и Нагасаки две первые из многих атомных бомб, которые, как считали японцы, были у американцев.

Беспорядок Азиатско-Тихоокеанской войны был далек от спокойного расчета реализма или благодеяний либерализма. Ее сочетание глупости и зла трудно понять. Даже если бы крупные сражения прошли более удачно для Японии, трудно представить себе иной исход. Битва за Мидуэй в июне 1942 г. часто рассматривается как решающее, узкоколейное сражение против Японии - десять точных бомб из тысяч, сброшенных на японский флот, стали решающими. Но у американцев были многие тысячи бомб. Даже если бы Япония выиграла это сражение и захватила Австралию, Соединенные Штаты перегруппировались бы, построили бы больше авианосцев и самолетов, сбросили бы больше бомб и снова отбросили бы их назад. В период с 1941 по 1945 гг. японцы произвели 70 000 самолетов, что не так уж и мало, но ценой страданий гражданского населения. Соединенные Штаты произвели 300 000 самолетов, а их гражданское население процветало. Сборочные линии компании Ford Willow Run выпускали по одному бомбардировщику B-24 каждые 63 минуты. И Соединенные Штаты получили атомную бомбу. Они обрели экономическую и военную мощь и идеологическую волю, чтобы стать величайшей державой мира. С этого момента они стали действовать соответствующим образом, по-прежнему придерживаясь идеологии вильсонианской благотворительной ассоциации.

Заключение

Мы наблюдаем большие колебания в ходе войн в Японии. Ее удаленность от азиатского материка на протяжении многих веков затрудняла внешние войны, но гражданские войны нарастали, в результате чего в XVI веке исчезло более сотни королевств. Воюющие правители думали, что делают рациональный выбор, но почти все они ошибались. В живых остались только триумвиры и их вассалы, да и то лишь один из них. Это были наиболее способные военно-политические правители, которым помогла удача. Стремление к объединению оказалось популярным. Оно исходило сначала от самого безжалостного полководца, затем от того, кто сочетал импульсивное полководчество с проницательной дипломатией. Он и третий триумвир разработали реформы, направленные на мир и изоляцию от мира. После 240 лет мира Япония вступила в современность как реакция на иностранный империализм. В становлении современного японского милитаризма была долгосрочная логика. Подобно ранней Римской республике, Реставрация Мэйдзи началась как самооборона, но неоднократные победы в войнах в сочетании со страхом перед классовой борьбой внутри страны привели к формированию милитаристской культуры, заложенной в политических, экономических и идеологических институтах. Краткосрочным следствием Реставрации стало выдающееся экономическое развитие, которому способствовал милитаризм, в конечном итоге подорвавший его. Зарубежные войны шли густо и быстро. Обилие документов позволяет с тонкостью взглянуть на войну и мир после Реставрации Мэйдзи. Если бы я располагал столь же богатыми данными о более ранних обществах, то, возможно, обнаружил бы сопоставимую борьбу фракций, случайности и неоднозначность исхода. Летописцы рассказывали шаблонные эволюционные истории. Обилие данных приводит к менее связному повествованию.

Японские вооруженные силы были пригодны для прямого империализма в соседних странах, пока не начали перегибать палку в Китае. Существовала поддержка "социального империализма" - одного из немногих случаев, когда народное давление в войнах было значительным, хотя консервативные олигархи манипулировали крестьянской поддержкой империализма. Крестьяне обеспечивали солдат и большинство колониальных поселенцев, что способствовало росту народного империализма. Организованный рабочий класс ослаб в условиях репрессивного трудового законодательства, а консерваторы и бюрократы запугивали либералов из среднего класса, заставляя их соглашаться с авторитарным правлением. Младшие офицеры армии проявляли жестокость как внутри страны, так и за рубежом. Конституция Мэйдзи имела большое значение, поскольку группировки боролись за доступ к императору, который был жизненно важен для утверждения политики. Победы за рубежом повышали престиж вооруженных сил в Токио и при дворе.

Но возвышение японской империи не было предопределено. Было пять "рубиконов", которые можно было не переходить: против Китая в 1895 году, в Корее в 1910 году, в Маньчжурии в 1931 году, в Китае в 1937 году и в Перл-Харборе в 1941 году. Начавшаяся в 1929 году Великая депрессия стала дополнительным внешним шоком, который способствовал дрейфу вправо. Предыдущие агрессии носили осторожный характер, а агрессия в Маньчжурии в 1931 г. была предпринята самостоятельно офицерами среднего звена, что отражало изменения в расстановке сил в Японии, освободившие вооруженные силы от гражданского контроля. Пекло милитаризма 1930-х годов привело к следующей агрессии - полномасштабному вторжению в Китай, которое вновь было спровоцировано солдатами, сдерживающими факты на местах. К этому моменту японские вооруженные силы были уже не просто рациональным инструментом, выверенным в соответствии с опасениями за безопасность внутри страны и прибыль за рубежом. Это был доминирующий субъект власти, со своим собственным определением национальных интересов и чести, со своими собственными дикими боевыми ценностями. Последняя агрессия в Перл-Харборе была самоубийственной. Самая смертоносная война в истории человечества регулировалась со стороны Оси скорее милитаристской идеологией и эмоциями, чем спокойным военно-экономическим расчетом. Вера в превосходство наступления над обороной и использование благоприятных возможностей стала неотъемлемой частью военной стратегии и мешала реалистично оценивать шансы на победу. Реализм теперь не имел никакого отношения к объяснению японского милитаризма.

Это извратило реставрацию Мэйдзи - "сильная армия" доминировала над "богатой страной". Это имело долгосрочные структурные причины, но не менее важными были колебания баланса сил за рубежом и внутри страны, случайности войны и военные провокации. Если бы борьба за власть в Токио имела иной исход, то могла бы возникнуть иная "Сфера совместного процветания Большой Восточной Азии", в центре которой находилась бы японская непрямая и неформальная империя, доминирующая в Восточной и Юго-Восточной Азии, но с возрастающей ролью возрождающегося Китая. Но внутри самой Японии возникла логика усиления милитаризма, вплоть до того момента, когда в 1941 г. Япония катастрофически перестаралась.

После атомных бомб и безоговорочной капитуляции произошел еще один резкий сдвиг. Под руководством американцев Япония отказалась от войны и приняла демократию, хотя и такую, при которой выборы привели к однопартийному правлению на четыре десятилетия. В условиях отсутствия милитаризма и значительно меньшего поклонения императору японская идеология претерпела существенные изменения, развивая капитализм с ограниченной государственной координацией предприятий. Несмотря на то, что в стране сохраняется яростный национализм, который не позволяет принести извинения и репарации, как это сделала послевоенная Германия, большинство японцев, похоже, довольны тем, что являются гражданами мирного экономического гиганта. В течение последних девяти лет Япония ежегодно увеличивала свои военные расходы, но при этом не превышала 1% ВВП, согласованного в 1945 году. (По прогнозам, в 2023 году они впервые немного превысят 1%). Но из-за размера ВВП эта довольно тихая держава в 2019 году заняла девятое место в мире по объему военных расходов. Более агрессивные действия Китая могут определить гораздо большее.

История Японии показывает, насколько важна борьба за власть внутри страны при принятии решений о войне и мире. Она также показывает, что те, кто продолжает жить мечом, в конце концов, погибнут от него же, уничтоженные излишней самоуверенностью. И наоборот, она показывает, к какому умиротворяющему эффекту привели сокрушительная победа около 1600 года и сокрушительное поражение в 1945 году.

ГЛАВА 8. Тысяча лет Европы

Европа предоставляет наиболее богатую документами историю войн. С X в. до 1945 г. в Европе, возможно, было больше межгосударственных войн, чем в любом другом регионе мира, хотя такое впечатление может сложиться благодаря более доступным данным. В связи с этим возникают четыре вопроса.

1.

Почему война была так важна для Европы?

2.

Какова была роль войны в "исчезнувших королевствах" Европы?

3.

Каковы были причины войн на разных этапах европейской истории?

4.

Насколько рациональными были решения о войне, а не о мире?

Важность происхождения

Как и в Китае, и в Риме, решающее значение имело происхождение. В Европу до и после распада Западной Римской империи в V веке приходили волны варваров. Это были не отдельные этнические группы, несмотря на постоянно приклеиваемые к ним ярлыки "вестготов", "гуннов", "саксов" и т.д., а свободные группы племен и воинов, собиравших по пути тысячи последователей; эти государства "ковались в походе". Если набеги были успешными, они перерастали в завоевания. Войной или угрозой войны они принуждали элиту к покорности, а крестьян - к несвободному труду. Желая "цивилизации", они христианизировались и смешивались с постримским населением.

Первыми государствами-преемниками в Западной Европе стали крупные бывшие варварские королевства, построенные на римском фундаменте. Под давлением извне и в результате разрозненной практики престолонаследия они раздробились, их налоговые полномочия ослабли, а уровень жизни упал. 2 Готы, франки, бургунды и другие пришли как завоеватели, но затем были вынуждены обороняться от новых завоевателей. Военное дело было воспитано в постримской Европе. Франки были ближе всех к восстановлению политического единства Европы, но разделение их королевства на три части подорвало это стремление. Экология Европы с ее лесами, каменными замками и отсутствием пастбищных равнин защищала ее (за исключением Венгрии) от всадников-варваров, но в VII в. мусульмане вторглись и основали прочные государства. В Испании они разрушили вестготские королевства и вытеснили христианских владык на север. Позже мусульмане завоевали Балканы, откуда они не прекращали натиск вплоть до XVII века. Таким образом, защита христианства усилила континентальный милитаризм.

В христианской Европе раздробленность и защита от набегов привели к тому, что в X-XI вв. государства превратились в локальные замки и отряды закованных в броню рыцарей, которые командовали дружинами крестьянской пехоты и лучников, в условиях довольно гоббсовской анархии. Распространилось разбойничество. В ответ на это возникли движения за мир, известные как "Перемирие" или "Божий мир", возглавляемые священнослужителями, которые требовали от лордов не убивать священнослужителей, женщин, детей, стариков, а иногда и всех безоружных. Многие лорды давали такие обещания, и если бы они выполняли свои слова, то это было бы грозное движение за мир. Выход из гоббсовской анархии в конечном итоге был найден путем создания более крупных государств, в которых действовал феодализм, похожий на мафию. При этом царская власть была подчинена лордствам. "Государства" имели очень ограниченные функции и не обладали налоговыми полномочиями. Для ведения войны короли с обширными личными владениями могли финансировать наемников, но большинство из них, особенно в части конницы, опирались на дружины своих вассалов. Эти люди владели своими поместьями в обмен на то, что предоставляли королю эти дружины. Таким образом, у королей появлялся стимул к войне для приобретения новых земель, которые они могли раздавать в качестве вознаграждения существующим и новым вассалам, которые в свою очередь предоставляли больше солдат. Этот круговой процесс повышал вероятность войны, хотя она велась солдатами, преданными скорее лордам, чем королю. Таким образом, в Европе господствовала крайне децентрализованная военная власть.

Крестьяне отдавали себя под защиту сеньора. Если они этого не делали, то, скорее всего, подвергались насилию со стороны этого или другого лорда. Некоторые города выживали в лигах городов-государств, вооруженных ополчением и наемниками. В других местах замок, домен, вассальная зависимость, рыцарская дружина, подневольное состояние крестьян были институтами того, что принято называть феодализмом. Война и несвобода были той ценой, которую люди платили за порядок. Так, Джереми Блэк говорит: "Война представлялась естественной, необходимой и неизбежной, частью божественного порядка, бичом божественного гнева и аналогом насилия в стихиях, а также правильным, почетным и верным способом разрешения споров"

Милитаризм и церковь совместно пронизывали культуру. Транснациональные рыцарские идеалы сопрягали героическую доблесть в насилии с честью, благочестием, сознанием обязанностей по рангу, учтивостью по отношению к дамам, защитой бедных. Это касалось только тех, кто имел благородную кровь, то есть аристократическое происхождение и обладал предполагаемым благородством духа. Придворная литература повествовала о рыцарском поведении рыцарей короля Артура, героев Валгаллы, паладинов Карла Великого, хотя в ней фигурировали и более поздние воины, такие как Оттон Великий, Ричард Львиное Сердце, Бертран дю Гесклен, Эль Сид. Культура была более религиозной, чем в средневековом Китае или Японии. Рыцарская идеология не была трансцендентной, поскольку все умели отличать романтические мифы от реальности войны, но она играла имманентную роль, укрепляя солидарность правящего класса. Война также была пронизана эстетическими элементами, по крайней мере, среди высших классов. Рыцари были красиво одеты, их поведение было достойным и джентльменским. Духовные лица часто критиковали реальное поведение рыцарей, а литература носила нормативный характер: рыцари должны поступать так-то и так-то, но часто они этого не делают, и это противоречие воплотил в себе сэр Томас Мэлори, автор "Морта д'Артура", который писал свой шедевр во время тюремного заключения за насилие, вымогательство и изнасилование. Мэлори изображает Галахада единственным рыцарем, способным обрести Святой Грааль, поскольку он чист, абсолютно безгрешен, в отличие от Гавейна, Ланселота и Персеваля, которым не удается достичь этого недостижимого образца совершенства, несмотря на рыцарское поведение. Чистая добродетель не для этого мира.

Существовало три предполагаемых источника порядка: церковь, князья и рыцари. Духовенство считало себя олицетворением религии, образованности и мира. Князь считал своим божественным долгом устанавливать порядок и справедливость, защищать королевство и побеждать врагов. Но для этого требовались и рыцари-силовики, которые "яростно гордились своей независимостью, ликовали своим правом на насилие и умением его применять". Такая институционализированная идеология побуждала молодых людей, особенно младших сыновей и бастардов, вступать в агрессивные авантюры, движимые жадностью к земле, богатству и крепостным, а также стремлением к чести и славе. Как и в Риме, успешный милитаризм в каждом поколении переходил в следующее. В любом случае правители жили за счет излишков, силой вымогаемых их дружинами у крестьянства.

Средневековая война

К концу XI в. на бывших землях Франкской империи существовали государства разного типа, вокруг которых располагалась периферия из более слабых государств, племен и самоуправляющихся общин. Многие из них определялись как terra nullius - ничья земля, созревшая для захвата. Правители ядра могли завоевывать, порабощать и колонизировать периферию, предлагая земли и добычу сопровождающим их рыцарям, земледельцам, ремесленникам и торговцам, что напоминало раннюю историю Китая, за исключением того, что здесь священники также завоевывали богатства и души, обеспечивая некую нормативную солидарность западного христианства. Младшие сыновья и бастарды, лишенные наследства, были представлены в избытке. Обещание земли с крепостными в недавно заселенном регионе, где отсутствовали жесткие статусные различия, было сильным материальным стимулом.

После падения Рима четыре источника социальной власти оказались не связанными друг с другом. Политическая власть принадлежала князьям, но ее было не так много. Они уступили значительную часть военной власти своим вассалам. Идеологическая власть была монополизирована церковью, а экономическая власть была децентрализована и распределялась между феодалами и горожанами. К 1000 году Западная Европа представляла собой то, что я назвал в первом томе книги "Источники социальной власти" "многоакефальной федерацией", состоящей из этих сложных интерактивных сетей.

В течение последующих трех с половиной столетий, пишет Роберт Бартлетт, ядро поглощало периферию, акулы - мелюзгу, феодальные государства с несмежными владениями либо объединялись в один территориальный домен, либо поглощались, а победители создавали более централизованные органы управления. Наглядным примером является нормандское завоевание Англии. После победы норманны были посажены в лорды по всей стране, усиленные судебной и военной властью норманнского короля. Турчин выделяет несколько групп государств-ядер, протянувшихся через всю Европу, каждая из которых поглощала свою периферию. Западная Европа еще не состояла из крупных государств, как это будет впоследствии. Для воинов ядра война была выгодна и рациональна, но обычно она не требовала особых расчетов, поскольку шансы складывались в их пользу. Правители также были рады избавиться от хорошо рожденных, вооруженных молодых людей, не имеющих перспектив наследования и создающих проблемы дома: война за границей для достижения мира на родине была малорискованной стратегией отклонения. Вооруженные люди могли быть отправлены на завоевание новых земель, сопровождающие их торговцы могли получить новые рынки и новые души священников, а крестьяне и ремесленники стремились к восходящей мобильности, невозможной на родине. Иберийцы были исключением, поскольку мусульманский враг был для них равным, особенно когда он получал подкрепление из Северной Африки. Церковь обеспечивала легитимность войны. Риск смерти был, но шансы были благоприятными против менее хорошо организованных противников, а в загробной жизни предлагались утешения. Однако основной мотив экспансии был экономическим, но феодальным: родовитые люди, лишенные наследства, стремились к земле и ее крестьянам, с которых они могли получать ренту и рабочую силу. Достижение этой цели было почетным. В ходе этой квазиколониальной экспансии некоторые группы поселенцев становились автономными, основывая новые государства на периферии, как это делали вестготы и франки в Испании, норманны во многих местах и рыцарские ордена на восточных границах Европы. Крестоносцы разграбили Константинополь и колонизировали Святую землю, но, продержавшись там почти сто лет, они потерпели поражение в борьбе с исламскими правителями, которые пользовались логистическими преимуществами близкого расположения.

Своеобразие Священной Римской империи заключалось в том, что она представляла собой федерацию преимущественно германских, а также некоторых итальянских правителей, которые избирали своего императора. Для разрешения кризисных ситуаций периодически созывался Сейм правителей, а судебные споры между ними рассматривались постоянными трибуналами. В империи была характерна постоянная трехсторонняя борьба за власть между императором, отдельными правителями и римскими папами, власти которых угрожали итальянские владения императора. В этой трехсторонней борьбе происходила смена сторон и балансирование между ними, чтобы не допустить доминирования одной из них, что было очень расчетливой последовательностью войн, в результате чего выживаемость малых государств была гораздо выше. Несмотря на религиозные войны XVI и начала XVII веков, эта федерация, состоящая из множества государств, просуществовала до XIX века, пока не была поглощена Пруссией в Германии и Пьемонтом в Италии. В других странах Европы поглощение государств происходило более кумулятивно на протяжении веков.

Монархи были помазанниками Божьими, но земные боялись беспорядков, которые следовали за извечной слабостью монархии - спорными наследствами. Поскольку правящие семьи переплетались между собой по всей Европе, среди претендентов могли быть и иностранные принцы, а гражданские войны приобретали международный характер. Когда Генрих I Английский умер, не имея наследника мужского пола, на трон претендовали несколько соперников. Его племянник Стефан Блуаский быстро переправился через Ла-Манш и захватил трон, став королем в 1135-54 гг. Но гражданская война, "когда Христос и все его святые спали", продолжалась почти все его правление. Борьба велась против императрицы Матильды, которая как дочь Генриха I имела более прямые претензии на престол, но была женщиной (в высокопатриархальном европейском обществе). В итоге война завершилась компромиссом. Стефан признал сына Матильды своим преемником, Генриха II, первого Анжуйского монарха, сильного, даже тиранического правителя. Бароны зароптали, но не восстали, опасаясь новой гражданской войны. Но третий Анжуйский монарх, Иоанн, зашел слишком далеко: он стал ввозить наемников, чтобы те помогали ему господствовать над баронами. В 1215 г. бароны вынудили его подписать Магна Карту. Теперь английские монархи были ограничены конституционными полномочиями высшего класса.

Западная Европа представляла собой единую идеологическую общность - Христианство, инфраструктура которого пронизывала каждый город, каждую деревню. Война была более нормативно регламентирована, чем в феодальные периоды истории Китая и Японии, а монархи, как правило, были спокойны в своих опочивальнях, дворцовых кровопролитий было мало. Церковь легитимизировала монархов, препятствуя восстаниям. Диссиденты нападали на "злых советников" монарха, а не на самого монарха, а крестьянские бунтари наивно полагали, что монарх прислушается к их жалобам. Папство также узаконило власть князей-епископов и монашеских орденов. Европейские монархи сдерживались как транснациональной властью церкви, так и договорным элементом в отношениях лорд-вассал. Королевские армии состояли в основном из автономных дружин вассалов, и князья не могли быть уверены, что в случае объявления войны лорды придут воевать. Многие князья и вассалы владели несмежными землями, полученными в результате браков и наследования. Суверенитет часто был неоднозначным, и в конфликтах вассалы могли выбирать ту или иную сторону. Одни делали это из прагматических соображений - подкупали или рассчитывали, кто победит, другие - из-за династических связей. До XVI века внутри христианства практически не было идеологических войн, и даже в крестовых походах против мусульман религиозное рвение часто было подчинено алчности. Внутри христианства войны обычно велись не на смерть многих аристократов. Поражение чаще всего приводило к выкупу и дани.

В период с 1400 по почти 1600 г. доминировали династические войны между соперничающими княжескими семьями. аждый ребенок, рожденный у любого князя в любой точке Европы, мог изменить баланс сил, и каждый брак был дипломатическим триумфом или катастрофой, отмечает Говард. Выигрыш был двояким: приобретение новой территории, ее ресурсов и налогов, и побуждение правителей к данничеству. Дважды английские переговорщики на мирных переговорах с французами заявляли, что согласны предоставить французскому королю контроль над спорными землями, если он принесет дань за эти земли английскому королю. Дважды французы отказывались от этой сделки - в этом случае честь перевешивала материальные приобретения. Вопросы чести были наиболее часто упоминаемым casus belli. Спор о престолонаследии был причиной или поводом для большинства войн, как и в большинстве монархических систем правления (например, в Китае и Японии). Если принц или барон умирал, не имея прямого наследника мужского пола, или если наследником становилась женщина, мальчик или просто слабак, это давало возможность родственным лордам, часто живущим за границей, увеличить свои владения, престиж и власть. Вопросы монархического престолонаследия приводили к гражданским и межгосударственным войнам, что редкость для современных республик и конституционных монархий. Такие войны были рискованными предприятиями, но кризисы престолонаследия открывали возможности для огромных приобретений земель и крепостных, которые могли не повториться в течение всей жизни лорда, - настоящее окно возможностей, как говорят реалисты, хотя эти возможности были очень рискованными, и лорды были приучены принимать военные риски. В любом случае, претенденты могли сначала попробовать судебный процесс и подкупить через арбитраж вышестоящей инстанции, например папства. Война была лишь продолжением судебного процесса с применением насильственных средств.

Примером судебной тяжбы может служить успех Филиппа Доброго (не доброго в современном понимании, поскольку у него было не менее восемнадцати любовниц). Этот герцог Бургундии, приносящий дань французскому королю, стал практически равным ему по силе благодаря приобретению территорий путем войн, покупок, брачных союзов и победы в спорном наследстве в 1420-х гг. над своей кузиной Жаклин, графиней де Хайно. Ее недостатком было то, что, будучи женщиной без наследника, она не могла сама управлять своими владениями во Фландрии и не могла найти достаточно влиятельного мужчину, который стал бы ее мужем и "защитником". Она вышла замуж, а затем разошлась с герцогом Брабантским, которого считала слишком слабым и слишком близким родственником, поэтому для этого брака требовалась папская диспенсация. Оно все еще не было получено, когда она вышла замуж за могущественного герцога Глостера, брата Генриха V Английского. Это заставило ее изменить решение и обратиться к папе с просьбой аннулировать предыдущий брак. Под давлением Филиппа и ее соперников во Фландрии папа отказал ей, что привело к аннулированию ее брака с Глостером. Войны удалось избежать, так как без англичан она не могла собрать достаточной военной поддержки. Вместо этого было заключено мирное соглашение, в котором говорилось, что притязания Филиппа достаточно сильны, чтобы он мог управлять ее поместьями, пока она жива, и наследовать их после ее смерти. Бедная Жаклин, придавленная патриархальными нормами престолонаследия.

На протяжении позднего Средневековья крупные монархии Западной и Северной Европы становились все более государственными. Затем наступил этап "поглощения государств", когда более крупные государства поглощали более мелкие. Норман Дэвис изучил тридцать исчезнувших королевств в Европе. Его примеры слишком разнообразны и охватывают многие века, от вестготской Тулузы до Советского Союза, но он выделяет пять способов их исчезновения: имплозия (только СССР), завоевание (десять-двенадцать случаев), династическое слияние (три-четыре случая), ликвидация, которую трудно отделить от завоевания (три случая), и "младенческая смертность" - очень недолговечное государство, не успевшее укорениться (один случай). Доминировали завоевание и ликвидация. Основной причиной гибели государств была война.

Он выделяет не менее двенадцати последовательных бургундских королевств, исчезавших и возрождавшихся с различными территориями в период с 410 по 1477 гг. Бургундии либо уничтожались в сражениях, либо разделялись более могущественными соседями, либо подчинялись Французскому королевству или Германской империи в результате брачных союзов или угрозы войны. Часто наступал переломный момент, когда вассалы покидали герцогство и объявляли о своей верности кому-либо другому. Однако некоторые бургундские владения продолжали существовать в составе других королевств или как небольшие независимые государства. Возрождение происходило за счет временной слабости соседей, проницательных или удачливых браков и перехода вассалов в подданство. Самым великим герцогом Бургундии был последний из них - Шарль ле Темер, которого обычно переводят как "Смелый", но правильнее было бы перевести как "Безрассудный". Он начал экспансию, используя богатство своих основных владений для скупки территорий, но затем перешел к войнам, чтобы объединить разрозненные владения в единое территориальное государство. Но он поступил опрометчиво, оттолкнув от себя сразу всех соседей. Он проиграл ряд сражений с ними и был убит в бою в 1477 г., оставив наследницей только свою дочь. Король Франции и император предложили своих сыновей в жены; император победил и поглотил Бургундию. Бургундия, несмотря на отсутствие административного статуса в составе Франции, известна и сегодня благодаря поглощению ее прекрасных вин. В предыдущие века проглатывание обычно было более жестоким.

Образование Соединенного Королевства включало в себя последовательность еще не завершенных этапов. В XI в. норманны завоевали англосаксонские королевства Англии, а затем, став англо-норманнскими феодалами, покорили большую часть Уэльса и Ирландии, уничтожив некоторые вождества и убедив других в том, что только английское правление может гарантировать им защиту. Англичане построили мощные замки, чтобы закрепить свое господство, но для установления англоязычного управления и законодательства в Уэльсе потребовалось время до правления Генриха VIII. В Ирландии сопротивление англичан привело к гражданским войнам. Затем раскол христианства, произошедший в XVI веке (о нем речь пойдет ниже), распространился и на Британские острова. В 1640-х годах на ирландских полях сражений Гражданской войны Кромвель уничтожил католиков и роялистов, что привело к установлению в следующем столетии "протестантского господства" над в основном католическими ирландцами. Но поскольку католицизм был глубоко укоренен в ирландском населении, многие ирландские лорды предлагали протестантскому господству лишь символическую верность. На острове продолжало кипеть пламя.

Независимое шотландское королевство, которому помогали французские и испанские монархи, пережило несколько войн с Англией, но в XVI веке оказалось расколото в результате собственного религиозного раскола. Однако после смерти Елизаветы I Эн-Гландской ее прямым наследником стал шотландский король-протестант Яков VI. Английские политические лидеры предвидели это и, опасаясь спорного престолонаследия, уже вели переговоры о его наследовании в качестве Якова I, первого представителя династии Стюартов. Борьба в Ольстере (Северная Ирландия) вылилась в "бегство графов-католиков" за границу. Английское господство в Ирландии и Шотландии укрепилось после подавления трех восстаний католиков-якобитов - в Ирландии в 1689 году и в Шотландии в 1715 и 1745 годах. Привлекательность якобитов была ограничена их католическими взглядами, в то время как лорды шотландских кланов, как и феодалы, могли выбирать себе подданство. Многие выбрали вероятных победителей - англичан, например, клан моей матери, Кэмпбеллы.

В результате "Плантации Ольстера" были созданы поселения английских и шотландских протестантов, которые вытеснили католиков с их земель. В 1798 г. при поддержке Франции было подавлено восстание ирландцев, после чего в 1800 г. был принят Акт об унии, в результате которого было создано единое Соединенное Королевство Великобритании и Ирландии. Его империя стала править четвертью мира при значительном участии шотландцев. Ирландский картофельный голод еще больше снизил популярность британского правления в католической Ирландии. После периода мирной англо-ирландской борьбы за власть в Вестминстерском парламенте очередное восстание ирландцев в 1916 г. было подавлено, но последующая партизанская война вынудила британское правительство предоставить независимость Ирландии, за исключением протестантского Ольстера на севере страны, который остался в составе государства с новым названием - Королевство Великобритании и Северной Ирландии. Это государство существует и по сей день, но соперничество национальных чувств, разногласия по поводу союза с Европой, глупость английских лидеров - все эти более мирные причины - привели к образованию разделенного Королевства, включая маячащую возможность получения независимости Шотландией. Войны, династические случайности и выбор вассалов преобладали и раньше, пока их не превзошли религиозные разногласия.

В Европе, как и в других странах, историю писали победители в войнах, а проигравшие, как правило, впитывались в культуру победителей. Коллективная память европейцев о войне в истории была славной и выгодной, а их институционализированная культура - воинственной, поэтому они продолжали вести войны - избирательно, фиксируя зависимость от пути. На востоке победителями стали монархи Романовых, Габсбургов и Османской империи. На севере датская и шведская экспансия принесла им последовательное региональное господство. Народы поглощались Испанской, Французской и Английской империями, о чем могут свидетельствовать каталонцы, провансальцы и валлийцы. Поглотителями стали государства, а не прежние группы лордов.

Этап первый: Столетняя война

В Европе существовало три основных этапа войны. Примером первой феодальной фазы может служить Столетняя война, которая велась между английскими и французскими правителями. Франция была разделена на множество баронских владений и городов, которые присягали на верность одному или обоим королям, поскольку английские династии происходили из Франции и до сих пор имели множество французских владений. Во время правления некомпетентного Эдуарда II Англия потеряла большую часть своих владений во Франции. Его сын Эдуард III решил укрепить свое положение внутри страны путем ведения успешных войн. Сначала он вел успешную войну против шотландцев. Когда в 1328 г. умер Карл IV Французский, не имея прямого наследника мужского пола, на трон претендовали и Эдуард, и Филипп, граф Валуа. Филипп имел преимущество, находясь в Париже, и короновался там как Филипп VI. Отношения ухудшились, и в 1337 г. была объявлена война. Эдуард вторгся в 1340 г., сосредоточившись сначала на обеспечении лояльности лордов Лоуренса. Обе стороны заявляли о законных династических притязаниях на корону и ожидали, что лорды во Франции окажут им помощь. Преданность солдат была династической - своему лорду или принцу, а не стране. Большинству населения было безразлично, какая династия им правит. Когда церковные колокола звонили в честь побед, народ ликовал, но когда повышали налоги на войну или забирали в солдаты их сыновей, он предпочитал мир. Но народ имел ничтожную власть в принятии решений о войне и мире. Парламенты, представлявшие высшие классы, обладали лишь небольшой властью.

В течение столетия кампании проходили с перерывами. В кампании в Креси в 1346 г. Эдуард имел около 15 000 профессиональных солдат, а французы - более смешанные силы, состоявшие из наемников и вассалов, численностью около 40 000 человек. При Пуатье в 1356 г. около 6 тыс. англичан противостояли 11 тыс. французов. В результате этих сражений Эдуард смог вернуть себе владения во Франции, которые потерял его отец, в обмен на отказ от претензий на французскую корону. При Азенкуре в 1415 г. 6-9 тыс. англичан под командованием Генриха V противостояли 12-30 тыс. французов. Во всех трех сражениях потери были асимметричными. Англичане одержали победу во всех трех сражениях, отчасти благодаря валлийским лучникам, которые могли стрелять быстрее французских арбалетчиков, а отчасти благодаря удачно выбранным оборонительным позициям. При Азенкуре англичане потеряли менее 1000 человек убитыми, а при Креси и Пуатье, вероятно, всего несколько сотен. Французы же каждый раз теряли по несколько тысяч человек. При Азенкуре погибли 1600 французских рыцарей и, возможно, 8000 пехотинцев и лучников. В заключительном сражении войны при Кастильоне в 1453 г. численность обеих армий не превышала 10 тыс. человек, а потери вновь были несимметричными, но на этот раз они оказались в пользу французов, как и в предыдущих небольших сражениях при Орлеане, Патэ и Форминьи. Во всех семи сражениях большинство потерь было вызвано гибелью войск, начавших бежать, что Рэндалл Коллинз назвал "паникой на передовой".

Однако сражения стоили дорого, а ресурсы монархов были ограничены. Теоретически война могла принести монарху землю и крепостных, а значит, и больше налогов, но это зависело от победы. Тем временем можно было брать кредиты у банкиров. Долги перед ними часто не выплачивались, но это снижало вероятность повторного займа. Вассалы могли сплотиться вокруг призыва своего короля к оружию, но если война затягивалась, возникала оппозиция при дворе и в парламентах, а иногда и народное недовольство. Начиналась борьба между фракциями войны и мира, пересекавшаяся с борьбой между "входящими" и "выходящими" при дворе. Для английских лордов-апеллянтов отстранение от власти было первостепенным, а их благосклонность к войне - второстепенным в их атаке на "ложных советников" Ричарда II. Напротив, французская фракция Мармузе была более сосредоточена на войне, постоянно советуя Карлу V отказаться от сражений и позволить англичанам изнурять себя в походах и стычках. Следствием этого стала цикличность военных действий. Кампания заканчивалась из-за финансовых трудностей. Наступал мирный период, в течение которого ресурсы вновь накапливались. Затем могла начаться новая кампания.

Большинство кампаний состояло не из крупных сражений, а из осад, засад и конных рейдов (chevauchées) небольшими силами. Самой крупной была кампания, предшествовавшая Креси, в ходе которой вся английская армия растянулась маршем по французской сельской местности, воруя все, что можно было унести, сжигая все, что нельзя, насилуя и убивая всех, кто возражал, опустошая территорию шириной сорок три километра на протяжении тысячи километров. Подобные зверства резко контрастировали с рыцарскими идеалами. Англичане стремились вступить в бой, французы - избежать его. Но "шевалье", которое Эдуард видел на севере Англии во время шотландских набегов, было призвано показать, что французский король не может защитить своих подданных и поэтому не достоин править. В конце концов, это вынудило его вступить в бой на земле, которую выбрал Эдуард. Эдуард победил, как и оборонялся почти во всех битвах Столетней войны.

Шеволежеры были полезны при ведении боевых действий за рубежом. Французский король мог с некоторым трудом финансировать свою армию за счет налогов и своих вассалов. Англичане, как и все средневековые армии, воевавшие за границей, вынуждены были жить за счет земли. Как всегда, больше всего страдало местное население. Нечастые походы привели к тому, что во Франции появились отряды разряженных наемников под названиями "Разящий Барс" и "Железная Рука", которые занимались вымогательством, изнасилованиями и убийствами. В период с 1356 по 1364 гг. более 450 населенных пунктов были вынуждены платить им выкуп. Основных мотивов было два: жадность к богатству и сексу и желание навести такой ужас на жителей, чтобы они и их предполагаемые защитники покорились. В этой войне и англичане, и французы жаловались на требуемые налоги, но при этом французы страдали от грабежей, изнасилований, голода и последующих болезней целых регионов. Ни один из народов не выиграл от войны. Она не была рациональной с точки зрения их целей. Действительно, мало кто выиграл, кроме, наконец, французского короля и его клиентов. Их государство получило контроль над территорией, которую мы знаем как Францию.

Войны перемежались договорами, в которых, как правило, оговаривалось, что одна сторона должна контролировать спорный регион в обмен на выплату репараций другой стороне. Государства испытывали нехватку денежных средств, бароны и города пользовались автономией, а вассалы, пытаясь определить, какая из сторон победит, переходили на сторону противника. Кризисы престолонаследия, гражданские войны, крестьянские восстания, кампании против шотландцев и фламандцев, Черная смерть периодически нарушали баланс сил. Жанна д'Арк дала кратковременный идеологический толчок французским войскам. Военные удачи менялись, но преимущество французов заключалось в том, что они сражались на своей территории, а отход герцога Бургундского от английского дела в 1435 г. привел к окончательным победам французской короны. Спустя шестьсот лет после победы при Азенкуре английский национализм был возрожден выставками и памятными службами в церквях по всей стране. Никто не осмелился сказать им, что войну выиграли французы.

Эта война длилась так долго, что в ней произошли две военные революции. Сначала она была войной феодальных сборов, возглавляемых конными рыцарями, а затем перешла к пехоте - простолюдины-лучники, по сути, профессиональные солдаты, неоднократно участвовавшие в походах. Война становилась все более смертоносной, поскольку джентльменских правил стало меньше. Поскольку пехота и лучники были дешевле рыцарей, их можно было набирать и расходовать в больших количествах. Расходы на войну привели к тому, что парламенты и сословные собрания, утверждавшие налоги, получили немного больше власти. Наконец, война стала началом второй революции, когда появились пушки, управляемые специалистами, которые впервые сыграли решающую роль при Кастильоне. По мере удлинения стволов пушек и совершенствования пороха увеличились государственные инвестиции в вооружение, возросла способность разрушать замки баронов, и крупные государства укрепились. Война началась с того, что принцы сражались в боях. К ее концу они отступили в тыл или остались при своих дворах.

Решения о войне и мире принимались князем, как правило, по согласованию с его главными баронами. В случае необходимости повышения налогов могли проводиться собрания представителей высших классов, хотя зачастую ими манипулировали с помощью подкупа и угроз. Большое значение имели престиж и политические навыки князя или его главных советников. Говард утверждает, что европейские решения о войне демонстрируют "избыток аналитической рациональности", поскольку люди являются "рассуждающими" существами. Он не предлагает никаких доказательств этого утверждения. Луард перечисляет 229 войн за период 1400-1559 гг. и говорит, что не нашел ни одной серьезной попытки заранее просчитать шансы на победу. У воюющих были четкие цели, но они не заботились о том, как их достичь, поскольку сражаться было почетно, если речь шла о справедливом деле, независимо от исхода. Праведность перевешивала благоразумие. Войну объявляли, когда оскорбляли честь или когда видели возможность заявить о давно завоеванных правах. И в том и в другом случае можно было получить экономическую выгоду. Принц надеялся, что ему удастся собрать необходимые деньги и людей, а затем "с надеждой и верой" отправлял свои войска в бой, сколько бы их ни оказалось. Возможно, Луард преувеличивал, но средства войны не часто тщательно просчитывались. Чрезмерный оптимизм был широко распространен, как мы увидим на примере большинства моих случаев.

Теоретически война была путем к богатству, но в то же время она была источником чести и славы, требовала отваги. Как и в случае с Римом, трудно разделить алчность и славу. Джон Линн отмечает, что честь пронизывала и войну, и межличностные споры, и турниры: "Честь лучше всего интерпретировать как репутацию, а для рыцаря это означало явить пример воинских добродетелей". Аристократы средневековой и ранней современной Европы настолько высоко ценили свою честь, что ради ее сохранения рисковали жизнью даже в тех делах, которые современному человеку показались бы несерьезными . Мужчины не могли сражаться ни по какой другой причине, кроме как чтобы избежать подозрений в трусости. Фактически, чувство мужской чести обусловило обычный, почти случайный характер насилия". Таким образом, эмоции были не столько идиосинкразическими и личными, сколько продуктом монархической и аристократической культуры.

Расчеты были затруднены, так как было неясно, сколько человек может набрать князь. Если 5 000, то он шел с ними, если 10 000, то мог быть более амбициозным. Стоимость наемников можно было рассчитать, но их наем мог потребовать налоговых полномочий, которыми обладали только некоторые правители. Правители заботились о том, чтобы собрать специалистов - мастеров, плотников, кузнецов, поваров и т.д. После того как было известно общее количество воинов, необходимо было тщательно продумать логистику их сбора и доставки в зону кампании (для англичан это было связано с наймом кораблей и их экипажей), снабжения, обеспечения провиантом и укладки тысяч лошадей. Подготовка солдат к походу и сражению была зоной расчета, фазой господства квартирмейстеров, как это было во всех описанных мною войнах.

В бою расчеты снова становились сложными. Отсутствие тщательной подготовки означало, что приказы было нелегко изменить, а тактика не могла быть гибкой. Летописцы объясняли результаты боя тактическими ошибками командиров, недисциплинированностью рыцарей, рвущихся к славе, или неожиданным влиянием экологии поля боя. Это была война движения, в которой командиры с трудом контролировали своих лейтенантов и часто не знали ни позиции противника, ни местной экологии. Сражения разворачивались из-за того, что не удавалось заметить заостренные колья, спрятанные во рвах, или кавалерия увязала в грязи или болоте, или вражеские силы, спрятанные за лесом или холмом, внезапно появлялись, чтобы атаковать фланги или тыл. Примерами таких непредвиденных ситуаций могут служить Креси, Пуатье, Азенкур, Бауге, Патай и Кастильон. Оборона, как правило, была лучше атаки, если она велась на хорошо выбранных позициях. Сочетание чести, самоуверенности, стремительности, недостаточной подготовки, трудностей маневрирования войсками в бою, частых ошибок, переменчивого настроя и неожиданных местностей ограничивает доверие к теории рационального выбора как к объяснению ведения средневековой войны.

Однако война не была полностью гоббсовской анархией. Она частично регулировалась родственными связями и общими христианскими нормами, хотя и не всегда соблюдалась. Любой человек мог совершить агрессию, но только если у него были законные основания. Существовали нормы поведения в войне. В 1513 году шотландский король Яков IV в соответствии со своими представлениями о правилах ведения войны за месяц предупредил англичан о своем вторжении в Северную Англию. Мы считаем это нерациональным, так как это давало северным английским лордам время собрать свои силы, в то время как Генрих VIII со своей армией находился во Франции. Джентльменское поведение оказалось гибельным для Джеймса. При Флоддене в Нортумберленде он был убит, а его армия разгромлена, предположительно с 10 000 погибших.

Нормы касались походов, сражений, выкупа, пленных и мирных жителей, перемирий и раздела добычи. Все это проявилось в кампании Генриха V при Азенкуре в 1415 году. Генрих, как и Эдуард III до него, решился на войну по сугубо политическим причинам. Его отец, Генрих IV, с трудом переносил многочисленные восстания, и он решил закрепить репутацию сильного государства победами за рубежом. Англичане высадились во Франции без сопротивления, несмотря на то, что вторжение было хорошо разрекламировано, поскольку французский король Карл VI не мог финансировать крупные силы, чтобы сидеть сложа руки и ждать, пока англичане покажутся где-нибудь на побережье. Первым делом была предпринята осада портового города Арфлера, необходимого для пополнения запасов из Англии. В конце концов город сдался и открыл ворота англичанам, но в условиях капитуляции была оговорка, что если через две недели для снятия осады прибудет французская армия, то капитуляция будет отменена. Генрих согласился - такие соглашения были обычным делом при осаде. Ворота города оставались открытыми, и Генрих мог войти в город. Но он ждал, соблюдая соглашение. Французы не пришли, и он взял город, а затем двинулся на север.

В последующие недели более многочисленная французская армия следила за солдатами Генриха, продвигавшимися в северо-восточном направлении, не обращая внимания на возможности устроить засаду на отставшие английские колонны. Между двумя армиями существовало негласное согласие подождать, пока они обе не продемонстрируют свою готовность, выстроившись в боевой порядок, что англичане и сделали под Азенкуром, а французы согласились. Легитимность своего дела доказывалась правильным военным поведением - ведь речь шла о борьбе за то, кто является законным королем Франции, помазанным Богом. Это подразумевало негласное согласие с правилами ведения войны. Англичане выиграли сражение и захватили много пленных. Еще до начала кампании были объявлены английские нормы выкупа. Генрих заявил, что будет брать третью часть выручки. Капитаны имели право на часть выкупа, полученного их войсками, а пленные высокого ранга передавались короне в обмен на компенсацию, выплачиваемую похитителю. Аристократическая честь предполагала, что рыцари должны предпочесть выкуп убийству друг друга. Не следует убивать и пленных.

Однако при Азенкуре по прямому приказу Генриха англичане расправились с пленными после провала первой атаки французов. Это соответствовало его безжалостному характеру (изображение его у Шекспира является тюдоровской пропагандой), но англичане утверждали, что эти действия были вызваны тем, что они увидели подготовку второй атаки. Уступая в численности, они не хотели оставлять солдат для охраны и рисковали потерять контроль над пленными. Французы все же собрали свои войска для второй атаки, но затем заколебались и бежали. Современные летописцы, похоже, не осуждали Генриха. Существовали нормы и согласованные исключения. Обе стороны не жалели для выкупа родовитых и богатых людей. При Азенкуре было выкуплено не менее 320 французов, причем наиболее богатые были вывезены в Англию. Когда французский король Иоанн II был взят в плен при Пуатье, его выкуп равнялся налогам английского короля за три года. То, что французы заплатили его, а не выбрали другого короля (как, вероятно, поступили бы китайцы), свидетельствовало о легитимности монархии. Побежденные аристократы редко лишались своих поместий, за исключением гражданских войн. Некоторых, правда, убивали, но не многих, так что, когда крупные государства проглотили мелюзгу и перешли к борьбе друг с другом, лордам это было еще не очень опасно.

По-другому обстояло дело с пешими воинами и беднейшими рыцарями - или с недворянскими женщинами, которых часто насиловали. Война для нижних чинов была рискованной, но приемлемой альтернативой суровой нищете. К моменту Азенкура армия была укомплектована, но только на время кампании. Большинство из них затем вновь записывались в армию для участия в следующей. Это была летняя работа, сезон кампаний, когда армии могли жить за счет сельской местности. Жалованье лучника составляло шесть пенсов в день - прожиточный минимум, хотя и вдвое меньший, чем у самых низших стрелков. Сверх этого оплата варьировалась в зависимости от аристократического ранга. Больший доход приносила добыча. Герцог Глостерский выступал против мирного договора с Францией, заявляя, что "бедные рыцари, сквайры и лучники Англии, которые бездельничают и поддерживают свое состояние войной, склонны к войне". Мародерство не было бесчестным и служило мотивом для развязывания войн на чужих землях.

Европейские армии были минимально обучены, в отличие от китайских армий, существовавших примерно с 400 г. до н.э. Арбалеты и артиллерия не могли вести многократный залповый огонь: первая линия стреляла и отступала для перезарядки за вторую линию, которая выходила вперед и стреляла, и так далее. В XVII веке большинство европейских армий перешло к залповому огню и было хорошо обучено. После этого они обогнали китайцев в области пушечного вооружения. До XVII века, если бы они встретились, китайские армии уничтожили бы европейские, и не только потому, что их численность была намного больше. Организация материально-технического снабжения в Европе была минимальной. Солдаты жили за счет сельской местности или своего жалованья, покупая продовольствие у купцов, следовавших за армиями. Снабжение больших армий было затруднено.

Гражданское население в принципе редко считалось врагом. Крестьян грабили и обижали, потому что таков удел крестьян, но купцы воюющих стран торговали друг с другом, а для поездок в страну противника выдавались паспорта. По традиции устраивались резни еретиков и штурмы сопротивляющихся городов. Войны разрешались договорами, которые иногда соблюдались, иногда нет. Когда англичанин, знаменитый Джон Тэлбот, граф Шрусбери, попал в плен при Патае, его освобождение потребовало, чтобы он никогда больше не надевал доспехи в бою. Честь заставила его подчиниться. При Кастильоне, когда ему было уже за шестьдесят, он бросился на французские пушки. Его лошадь попала под пушечное ядро, и он упал на землю, где его добил пехотинец, ударив топором по голой голове. Это был континент войн и джентльменских соглашений.

Вторая фаза: Религиозная война

В XVI - начале XVII вв. насилие стало нарастать в результате двух изменений: идеологического и экономико-экологического. Христианство было гарантом порядка в Европе, хотя и постоянно раздиралось противоречием между посланием Христа о всеобщем спасении и мирской властью, богатством и коррупцией самой церкви. Ереси появлялись на протяжении всего средневековья и жестоко подавлялись. Теперь же представления о коррумпированности Церкви усилились. Прибивание Лютером девяноста пяти тезисов к дверям Виттенбергской замковой церкви в 1517 г. стало катализатором раскола, поскольку оказалось связанным с более широкими глубинными силами. Упрощая для краткости, можно сказать, что, как утверждал Макс Вебер, между протестантизмом и зарождающимся купеческим капитализмом существовала выборная близость, а между протестантизмом и князьями северо-западной Европы - геополитическая близость. Это были две основные группы поддержки протестантизма.

В течение более 150 лет после неповиновения Лютера в Европе происходили серьезные конфликты между католической церковью и протестантскими сектами, обладавшими конкурирующими трансцендентными идеологиями, претендовавшими на богодухновенную истину и стремившимися навязать ее другим. Религиозная терпимость в Европе (в отличие от Монгольской империи) была редкостью. Евреи выживали, но под угрозой погромов. Однако в большинстве государств были и протестанты, и католики. В государствах, правители которых придерживались католицизма, тысячи еретиков-протестантов были убиты после пыток на дыбе или публичного сожжения на костре. Сожжение могло длиться до часа, в зависимости от качества древесины, поскольку жертва умирала на глазах у толпы. Протестантские правители сжигали и католиков, а одиноких женщин, осужденных как ведьмы, сжигали и те, и другие. Казни, совершаемые сегодня ИГИЛ, меркнут по сравнению с этим. Обезглавливание в то время было самой быстрой и доброй формой казни, применявшейся только к аристократам или тем, к кому король проявлял снисхождение.

Доктринальное соответствие имело значение. От того, будете ли вы утверждать, что в Евхаристии реально присутствует тело Христа или оно лишь символизирует его, можете ли только священник или вся община может принимать полноценное участие в обряде, или же Евхаристия вообще должна совершаться, зависела ваша жизнь или смерть. Хотя люди в большинстве своем не разбирались в таких заумных доктринах, они могли быть привязаны к традиционным ритуалам, к марианскому культу или, с протестантской стороны, к простоте поклонения или ненависти к клерикальной коррупции. Протестантская интеллигенция, которую Оуэн называет транснациональной идеологической сетью (ТИН), издавала памфлеты и переводила Библию на национальные наречия, которые контрабандой вывозились за границу. Это был вариант "двухступенчатой" теории коммуникации, передаваемой в данном случае от грамотных к неграмотным. Грамотные, под которыми понимались те, кто мог подписать свое имя в приходских книгах, в подавляющем большинстве были мужчинами. В первой половине XVI века уровень грамотности мужчин в Англии и Германии удвоился и составлял 16-20%. К 1650 году этот показатель вырос до 33%, а к 1700 году - более чем до 50%. Этот рост стал предпосылкой для распространения протестантизма по всей Европе, но протестантская религия также утверждала, что люди должны уметь читать слово Божие - Библию. Большинство грамотных людей могли читать короткие памфлеты интеллигенции, а общение с массами происходило через проповеди, произносимые в церквях, часовнях и на площадях как грамотными, так и неграмотными. Хотя Оуэн предполагает, что у католиков был свой собственный ИНН, их связи осуществлялись в основном через церковь и святые ордена, а в католических странах уровень грамотности был гораздо ниже.

Протестантизм и католицизм способны мобилизовать массовые движения. Войны становились неизбежными, когда католические и протестантские правители стремились насильственно обратить в свою веру инакомыслящих. Это провоцировало соседей на вмешательство для защиты своих единоверцев, что приводило к войнам за смену режимов. Так началась первая из четырех волн идеологической войны, которые Оуэн выделяет на протяжении последних пятисот лет. Основное внимание он уделяет насильственной смене режимов. В период с 1520 по 1678 гг. он обнаруживает семьдесят девять государств, ставших объектом таких интервенций, причем в тридцати одном случае им предшествовала гражданская война или междоусобица в стране-объекте. Луард перечисляет все восемьдесят девять войн, которые велись в период с 1559 по 1648 г. Половина войн велась на почве религии, половина - на почве светской. Луард снова обнаруживает, что шансы на победу заранее практически не просчитывались: "Излишний оптимизм искажал суждения: вера в национальную судьбу, в благосклонность Бога или в праведность дела приводила к упорству в войнах, которые в конце концов приводили страну к гибели"

Кульминацией вспышек XVI века стала Тридцатилетняя война 1618-1648 годов. Правители не выходили на поле боя, за исключением шведского короля Густава Адольфа, а генералы оставались вне пределов досягаемости пушек. Армии состояли из призывников и наемников и обычно превышали 100 тыс. человек, хотя на одно сражение можно было мобилизовать не более 30 тыс. человек. Хотя основными непосредственными мотивами была религиозная ненависть, именно характер войны приводил к наибольшим потерям. Пехота и большинство кавалерии были вооружены мушкетами, которые поддерживались артиллерийскими батареями. Поскольку в бою солдаты все еще стояли на ногах, потери росли. Но потери среди гражданского населения были еще хуже. Армии жили за счет земли, грабя огромные территории, чтобы выжить. По мере того как война затягивалась и в нее вступали новые армии, земля не могла обеспечить всех солдат и мирных жителей, поэтому мирные жители гибли. Голод и чума, а также разграбление деревень и городов приводили к массовой гибели мирного населения. Основным театром военных действий стала Германия. В ней погибло, возможно, 20% всего населения, а в провинциях, оказавшихся в зоне боевых действий, эта цифра достигла 60%. Общие потери составили около 8 млн. человек. Знаменитые эпизоды усугублялись религиозной ненавистью, например, резня, устроенная католической армией в Магдебурге в 1631 году и протестантами Кромвеля в Дрогеде в 1649 году. В более ранние периоды спорадические вспышки ереси приводили к отдельным ужасам, но в этот период наблюдалась постоянная жестокость, отчасти религиозная, отчасти направленная на выживание, отчасти продиктованная жадностью.

Второй причиной войны стал геополитический сдвиг внутри континента. В войну была вовлечена практически вся Европа. Война включала в себя геополитическое балансирование против другой предполагаемой попытки гегемонии со стороны императора Священной Римской империи, чья династия Габсбургов в тот момент также управляла католической Испанией, большей частью Италии и испанскими Нидерландами. Шейдель утверждает, что любая попытка гегемонии была обречена на провал, но другие государства воспринимали ее иначе. Габсбурги представляли особую угрозу для немецких князей федеративной империи. Сопротивление началось в Богемии, а затем перекинулось на протестантских князей северной и западной Германии, которым затем оказали помощь крупные протестантские государства - Голландия, Дания, Швеция и Англия. Этим государствам помогли два экономико-экологических сдвига. Сельскохозяйственные технологии теперь позволяли осваивать более тяжелые, орошаемые дождями почвы северо-запада, а морское судоходство открыло торговлю из Атлантики и Балтики, которая соперничала со средиземноморской. Протестантские правители и знатные клиенты также извлекали выгоду из захвата монастырских владений. По эколого-экономическим причинам геополитическая власть перемещалась из Средиземноморья на северо-запад Европы. Это оказалось устойчивой европейской тенденцией.

Имели значение также убеждения и династические проблемы правителей. В Англии Генрих VIII из-за своих браков и репродуктивных проблем не смог произвести на свет наследника мужского пола. Это вынудило его перейти в протестантизм, так как папа не хотел аннулировать его серийные браки. Генрих был колеблющимся протестантом, вызывавшим жжение как у ревностных католиков, так и у протестантов. Во время недолгого правления его сына, мальчика Эдуарда VI, католики были сожжены на короткое время. Его преемница Мария сжигала протестантов, а Елизавета покончила со всеми католиками, кроме тайных. Все это было приверженностью ценностной рациональности, которую сегодня сочли бы неразумной.

Геополитическое балансирование пересекало религиозные границы только в двух случаях. Во-первых, протестантская Венгрия вступила в союз с мусульманской Османской империей, чтобы противостоять католическим австрийским и польским нападениям. Впоследствии армии Габсбургов сражались на стороне католиков, а шведские, датские, голландские и английские войска по геополитическим и религиозным причинам выступали на стороне протестантов. Геополитическая цель английских правителей заключалась в том, чтобы не допустить союза двух крупнейших католических держав - империи Габсбургов и Франции. Когда эта политика срабатывала, потребность англичан в участии в войнах уменьшалась. Поскольку империи Габсбургов противостояли ее протестантские князья, она создавала большие армии. А поскольку это угрожало и французским правителям, то союз, которого так боялись протестанты, так и не состоялся, и католическая Франция, решив внутреннюю проблему гугенотов (протестантов) путем компромисса, отдала предпочтение геополитике, а не религии. Чтобы противостоять власти императора, французский король помог финансировать протестантские армии, а затем в 1630-х годах французские войска сражались вместе с ними. Эта коалиция переломила ход событий, и гегемония Габсбургов была прервана. Французские правители, очевидно, просчитывали шансы альтернативных вариантов. Другие правители тоже не были лишены расчета, но они заключали союзы с единоверцами.

Таким образом, война имела несколько причин: взаимно враждебные религиозные идеологии, смена экономической эксплуатации различных экологий, геополитические сдвиги, внутренняя политика правителей. Война усугублялась военными и экологическими факторами, но теперь Европа оставалась многогосударственной системой. Рим не мог вернуться, считает Шайдель.

Три договора, подписанные в 1648 г. делегациями 109 европейских государств, закрепили, по сути, победу протестантов и французов. Эти договоры, известные как Вестфальский мир, создали прецедент прекращения войн путем дипломатического конгресса. Теоретически теперь существовало мирное сосуществование суверенных государств, подкрепленное балансом сил и нормой о недопустимости вмешательства во внутренние дела друг друга. Эти принципы стали нормами современного международного права, хотя на практике они часто нарушались. Договоры подтвердили латинский тезис Cuius regio, eius religio - "чье царство, того и религия" - каждый правитель мог выбирать религию для своих земель, что укрепило монархическую власть и способствовало развитию лютеранской и англиканской версий протестантизма. Европа оставалась христианской, но это уже не означало единой веры. Большинство пунктов договора подтверждали суверенитет множества мелких государств Германии. Урегулирование вызвало массовую миграцию меньшинств в государства, контролируемые их единоверцами, что повысило однородность государств, облегчило создание протонациональных армий и снизило зависимость от иностранных наемников. Многие превозносят "Вестфальскую систему" как новорожденную геополитическую систему, но это преувеличение. Это также не было переходом от гоббсовской к кантовской форме анархии, как утверждает Вендт. Это был возврат к ограниченным войнам, пусть и между более крупными армиями. Действительно, консолидация государств и их финансов в военные машины продолжалась на протяжении веков до и после 1648 года.

Калеви Холсти и Эван Луард показывают, что в период с 1648 по 1789 год количество войн несколько уменьшилось. Большинство войн велось между крупными державами, обычно длилось несколько лет и было безрезультатным. Основными вопросами были спорные границы, затем контроль над морской торговлей и стратегическими военно-морскими портами; династические вопросы отошли на третий план. Теперь войны не велись из-за религии. Войны стали более капиталоемкими, поэтому государства стали больше заботиться о доходах и централизоваться. Меркантилизм рассматривал мировое богатство как конечное, и все больше войн велось ради экономических целей. Правители считали, что приобретение большей территории обеспечит большее количество солдат и налогов, а мореплавание - большее богатство за счет экспансии в мире. Государи и их советники инициировали действия, а народ не играл никакой роли, за исключением того, что более процветающие классы, представленные в английском парламенте, и голландская торговая элита сыграли важную роль, способствуя формированию военно-морской политики "голубых вод", в меньшей степени ориентированной на европейские обязательства. Это должно было сыграть на руку островным англичанам в их глобальной борьбе с Францией, поскольку Франция была расколота на "две Франции": одна, обращенная к континенту, призывала к расширению армии, другая, обращенная к Атлантике, - к расширению флота. Французским правителям никогда не удавалось справиться с обеими задачами одновременно.

В ответ на религиозные войны война стала более регламентированной. Уменьшилось воздействие на гражданское население. Численность армии увеличилась, поскольку она обзавелась собственными складами и системами снабжения, перестав жить за счет земли. Аристократическая честь и правила войны сдерживали дикость. Города не разграблялись, их жители не уничтожались. В среде интеллигенции велись дискуссии о причинах и ведении войн, заключались многочисленные договоры об их прекращении, а международные соглашения о выкупе пленных распространялись как на простых солдат, так и на аристократов. Эмерик де Ваттель, один из первых теоретиков международного права, утверждал, что "европейские народы почти всегда ведут войну с большой терпимостью и великодушием". Войны XVIII века обычно велись для достижения четких и ограниченных целей и заканчивались заключением договоров. Войны планировались, они редко возникали в результате недоразумений, путаницы или случайностей. Этот период действительно напоминал реалистский рациональный расчет средств. Однако война не приносила людям особой пользы.

Войны считались справедливыми, если они велись легитимным правителем по законной причине, которая не могла быть достигнута с помощью институциональных правовых средств. Гуго Гроций провозгласил: "Где прекращается власть закона, там начинается война". Однако война по-прежнему считалась нормальным явлением, и геополитические амбиции правителей не ослабевали: Шведские и французские монархи стремились к региональной гегемонии, а крупные правители замышляли расчленение мелких государств. Для "Людовика XIV и его двора война, по крайней мере в первые годы его правления, была не более чем сезонной разновидностью охоты", - отмечает Говард. Сам Людовик говорил: "Я не буду пытаться оправдаться. Честолюбие и слава всегда простительны для принца". Материальные соображения не были первостепенными для знатных офицеров. Они сами собирали свои полки, и расходы обычно перевешивали полученные трофеи. Дворяне и монархи стремились к la gloire, чтобы продемонстрировать свою честь и статус. Монтень писал: "Правильная, единственная и необходимая жизнь [для] дворянина Франции - это жизнь солдата". Храбрость ценилась, но ее нужно было наглядно демонстрировать, поэтому процент потерь среди офицеров был высок.

Солдаты набирались из низших слоев населения за плату. Офицеры считали их людьми без чести, без стремления к социальному статусу и преданности делу, отбросами общества. Они попадали туда по призыву или из-за нищеты и редко проявляли инициативу в бою. Только принуждение могло заставить их повернуться лицом к врагу. Поэтому в XVII-XVIII веках в европейских армиях господствовали интенсивное обучение и жесткая дисциплина, прекратившие крики, которые поднимали дух солдат в прежних сражениях. Солдаты должны были слышать приказы офицеров. Дисциплинированные, повторяющиеся, ритмичные коллективные движения укрепляли сплоченность полка за счет "мышечной связи", что помогало солдатам противостоять смерти как единому физическому целому. Многие предпочитали дезертировать.

Правители крупнейших держав пытались рассчитать шансы на победу, но в условиях примерного равенства сил ошибки были обычным делом. Мало что можно было предсказать относительно поведения союзников, согласия на уплату налогов на войну в течение длительного периода времени или приверженности солдат. Посредничество не использовалось для предотвращения войн, но если войны затягивались безрезультатно, оно становилось способом их прекращения. Это была ограниченная рациональность.

Третий этап: Колониальная и буржуазная революционные эпохи

После 1500 г. появился заморский империализм. Конфликты между первыми двумя империалистами, Испанией и Португалией, были урегулированы папским вмешательством (см. следующую главу). Позже морские войны велись между Испанией, Францией, Голландией и Британией, частично за торговые права и монополии, частично за колонии. Хотя в Европе теперь было много великих держав и их клиентов, их войны можно было перенаправлять на более слабые колониальные народы, что снижало их нулевой характер. Успех в войне в Европе переплетался с военно-морскими технологиями, создавая трансокеанские империи. Европейским державам повезло во всемирно-историческом плане, поскольку крупные азиатские империи находились в состоянии стагнации или упадка, а империи в Америке и Африке еще не успели далеко подняться.

Неоднократные войны в Европе воспитывали вооруженные силы, способные вести интенсивный огонь по противнику. Совершенствование орудий и боевой подготовки позволило морским батареям вести скоординированный и непрерывный огонь, а объединение пехоты, кавалерии и артиллерии стало превосходить неевропейские войска. Новые вооружения и формирования подкреплялись реорганизацией государственных финансов с опорой на частный капитал. Те, кто давал деньги в долг государству, могли получить прибыль с небольшим риском. При этом степень военного превосходства сильно различалась. Оно было быстро достигнуто на побережье Африки и в Америке (см. следующую главу). Но в Азии превосходство достигалось медленно и неравномерно: европейцы столкнулись с пороховыми империями и королевствами, мобилизовавшими крупные, достаточно хорошо обученные армии, правители которых быстро адаптировались к западным способам ведения войны. Европейские флоты, иногда государственные, иногда частные, а иногда каперы-пираты, доминировали на морских побережьях, оказывая давление на местных правителей, чтобы те стали их клиентами. Некоторые правители были не прочь получить статус клиента. Например, в Индии в последнее столетие существования империи Великих Моголов было много военного насилия и политического хаоса, так как шли споры о престолонаследии, в которые вмешивались персидские и маратхские военачальники и бандиты. Этот хаос привел к тому, что гораздо более стабильное политическое правление и фискальная надежность Британской Ост-Индской компании показались привлекательными для многих индийцев, особенно тех, кто занимался производством и торговлей. Действительно, пишет Далримпл, способность компании получить доступ к неограниченным кредитным ресурсам в конечном итоге "позволила ей вывести на поле боя самую большую и лучше всего обученную армию в восточном мире" и разгромить даже относительно хорошо организованные индийские государства. Европейские войска составляли их военное ядро, но они не смогли бы завоевать такие большие империи без более многочисленной армии, которую обеспечивали их туземные солдаты.

Кавех Яздани анализирует падение индийских государств Майсур и Гуджарат.Правители Майсура осознали опасность, которую представляли англичане, и начали быструю военную модернизацию с помощью европейских наемных офицеров и этатистской индустриализации. Однако они находились под постоянным давлением англичан и имели слишком мало времени. Они выиграли первую войну с Ост-Индской компанией и вырвали победу во второй войне, но потерпели поражение в третьей, потеряв независимость в 1810 году. Еще через десять лет англичане подорвали промышленность Майсура. Гуджарат был в некотором смысле противоположным случаем: сильная купеческая олигархия, но слабое государство, и поэтому его было легче подчинить военным путем. Европейцы, как правило, переходили от смены режима к завоеванию территорий под давлением, по их словам, ненадежных и коррумпированных местных правителей, но, по сути, потому, что они могли это сделать, за исключением дальних пределов своего логистического охвата, когда им противостояли две крупные, хотя и стагнирующие державы - Китай и Япония.

Стимулировали ли войны экономическое развитие Европы, повышая рациональность войны? Для начала мы можем рассмотреть развитие европейской науки и техники с помощью списка изобретений Леонида Гринина и Андрея Коротаева. Они не обсуждают, совпадали ли инновации с периодами мира или войны, но характер инноваций может нам кое-что сказать. С 1100 по 1450 г. появились часы, зрелища, механизация водяных колес, конные бурильные машины, а свободный труд и автономный капитализм обеспечили рациональное извлечение прибыли, примером которого стали итальянские роскошные мануфактуры, методы бухгалтерского учета, художественные и научные достижения эпохи Возрождения. Ни один из этих процессов не был связан с войной или вызван ею. С 1450 по 1660 год темпы ускорились благодаря открытому мореплаванию, усовершенствованию артиллерии, более скоординированным вооруженным силам, ветряным мельницам, водной энергии, коммерциализированному сельскому хозяйству - все это опиралось на новый механистический взгляд на природу, то есть на смесь экономических и военных факторов. В XVII веке появились конституционные политические режимы, массовая грамотность, рационализация государственных финансов и банков, крупные механизированные верфи, глобальные торговые компании и военно-морское господство - реакция на давление всех четырех источников силы, но с существенными военными элементами. Но начиная примерно с 1760 г. в центре промышленной революции оказались экономические разработки машин, заводов, технологий использования ископаемого топлива, паровой энергии, химических процессов и революционного транспорта - все это имело в основном экономическую подоплеку. Гринин, Коротаев и многие другие подчеркивают, что конкуренция между европейскими государствами стимулировала инновации: сначала доминировали Италия, Испания и Португалия, затем Голландия и Англия, потом только Великобритания. Однако в значительной степени распространение технологий носило мирный и транснациональный характер. Научные идеи и технологические практики распространялись по континенту транснационально, как и сами изобретатели и ремесленники. Войне не было места в этом аспекте диффузии. Конкуренция между государствами и капиталистами принесла много креатива, но война принесла креатив в основном в связанные с войной отрасли экономики.

Были ли положительные, непреднамеренные побочные эффекты от военного строительства? Как мы с Чарльзом Тилли утверждали, затраты на ведение войны в виде налогов и задолженности привели к политическим уступкам в виде более представительного правительства, что оказалось полезным для выражения недовольства внутренней политикой. Это была первая положительная сторона темных туч войны, которая была обменена на вторую положительную сторону - реформы государственных финансов, которые позволили установить новые отношения с финансовым капитализмом, используя институционализированный долг для более надежного финансирования войн (основными прорывами были голландский и британский). Были и менее значительные экономические выгоды. Совершенствование артиллерийского вооружения давало металлургические и химические знания, необходимые для производства других металлических изделий, военная форма способствовала росту текстиля, а военно-морские разработки одновременно способствовали развитию войны и торговли. Однако первым стимулом для европейского экономического прорыва - "европейского чуда" - стала коммерциализация сельского хозяйства, которая в значительной степени не была связана с военными действиями или войной. Это привело к росту численности населения, увеличению заработной платы рабочих и прибыли фермеров, а также потребительского спроса на металлические, текстильные и гончарные изделия - три основные отрасли ранней промышленности. Продолжался значительный рост внутренней торговли, основанной на рыночных принципах. Росла и международная торговля, организованная в большей степени на меркантилистских принципах, направленных на силовое установление монополий. Это несло на себе отпечаток войны и порождало победителей, таких как британские капиталисты, и проигравших, таких как индийские производители текстиля. Европейская глобальная экспансия всегда порождала как проигравших, так и выигравших. Возьмем плантации и фабрики по производству сахара, ставшие образцом для фабрик промышленной революции, но на которых работали рабы. Сам империализм, хотя и был высокодоходным для немногих, убивал, порабощал и эксплуатировал гораздо большее число людей. Возможность того, что крупные инвестиции в военные отрасли экономики "вытесняли" частные инвестиции в более производительные отрасли, часто предполагается, но трудно доказуема. Однако до конца XIX века это не приносило особых выгод массе населения имперских стран. Не принесли пользы народу и войны между ведущими европейскими державами. Хотя войны и имели экономические побочные результаты, они не были главной причиной экономического прорыва к индустриализации. Война редко была рациональной с точки зрения целей для большинства людей в этот необычный период роста.

Вооружение милитаризма наукой и капиталистическими финансами и промышленностью обеспечило явное военное превосходство в конце XVIII - XIX веках, что привело к все более односторонним колониальным сражениям. Однако стабильное правление после завоевания оказалось более сложным, чем во многих империях более раннего периода истории. В зонах с умеренным климатом колониальные поселенцы могли заменить права туземцев на землю, а в донационалистическую эпоху они могли убедить некоторые туземные элиты покинуть своего прежнего правителя и сотрудничать, если они считали, что европейцы победят. Идеология как движущая сила войны перешла от религии к расе. Расовые убеждения были не новы для империалистов, как мы видели на примере Китая. Но европейский империализм предполагал трансокеанские путешествия и контакты с народами, которые внешне сильно отличались от европейцев. Сочетание якобы более низкой цивилизации и разных физиономий вызвало к жизни системную модель расового превосходства, которая процветает и по сей день. Это ослабило империи политически и идеологически, не позволив добиться той ассимиляции туземцев, которой добились Римская и Китайская империи. Расизм стал той идеологической дикой картой, которая сократила жизнь европейских империй. Кроме того, существовало множество соперничающих европейских империй, что было дополнительной слабостью, поскольку их существование способствовало войне между ними.

Войны между европейцами теперь включали в себя и колониальные театры. Габсбурги и Романовы нанесли удар по суше на востоке, в то время как португальские, испанские, голландские, французские и британские правители ушли за океан. Пруссия отклонилась от курса, став крупной державой за счет поглощения соседей в Европе (плюс позднее некоторые колонии). Но колоний хватало. Даже проигравшие в войне могли получить меньшие приобретения. Колониальное отклонение войны помогло державам отсрочить эндшпиль Китая и Японии, войну на смерть и только одно выжившее государство. Вместо этого происходило балансирование, возглавляемое Великобританией и Россией, против государств с центральным расположением - последовательно Габсбургов, Франции и Германии, стремившихся к континентальной гегемонии. Балансирование облегчалось географическими особенностями двух окраинных держав. Британия с ее островной защитой имела грозный флот и промышленный капитализм, а Россия - огромную территорию, численность населения и зиму. Ни одна из этих держав не могла быть легко захвачена, ни одна из них не могла соперничать с другой в Европе (хотя и в Центральной Азии), и, в случае союза, они могли удержать центральную державу от ведения войны на два фронта. В отличие от последних древнекитайские государства не поддались искушению заключить сделку с французами. Наполеон не смог преодолеть их союз, не смог впоследствии и Гитлер (хотя он тоже решил противостоять США).

Франция проиграла большинство своих войн XVIII века, долги и слабое налогообложение разрушили государственные финансы и подорвали монархию. Революция вызвала новую волну идеологических войн между абсолютной монархией, конституционной монархией и республиками. Абсолютные монархии правили в России, Австрии и Пруссии, конституционные монархии контролировали Великобританию и Голландию, республики в Америке свергли монархию, но контролировались рабовладельческой верхушкой по конституциям, призванным защитить их от монархии или толпы. Но во Франции собственники потеряли контроль над страной, что усилило идеологическую борьбу.

В период с 1770 по 1850 г. Оуэн выделяет шестьдесят две попытки смены режима в Европе. Двадцати восьми из них предшествовала гражданская война или менее значительные беспорядки в стране-объекте, а тридцать шесть, т.е. большинство, были французскими интервенциями. В 1790-х годах наблюдался резкий рост числа интервенций, который сохранялся в 1800-х годах, а после 1815 года пошел на спад, хотя и был кратковременно усилен революциями 1848 года. Европа вновь была ошеломлена идеологической войной. Потрясение было вызвано не только кровавыми жертвами войны, хотя их число составило от 2,5 до 3,5 млн. человек, а число погибших среди мирного населения - от 750 тыс. до 3 млн. человек. Шокировала также революционная и националистическая идеология, развязанная французскими войсками. Французские революционеры создали республику всеобщего избирательного права, казнили короля и всех аристократов, которых смогли поймать, подняли знамена классовой борьбы и организовали levée en masse - военную мобилизацию, пробуждающую национализм граждан.

Наполеон Бонапарт укротил эту революцию, вернул рабство в колонии и провел политическую реорганизацию Франции. Его попытка завоевания Европы продолжала реальную политическую борьбу между великими державами, но она была поднята на новую высоту националистической идеологией. Как воплощение одного из великих завоевателей истории, личность Наполеона имела большое значение. Гарольд Паркер выделил шесть основных мотивационных элементов: стремление быть хозяином в любой ситуации; благородная офицерская этика славы, ослепительной славы и почета; увлечение историческими личностями, олицетворяющими качества хозяина; собственные блестящие победы и достижения, рассматриваемые как часть этой линии; возможность сравняться с прошлым в глазах своих и будущих зрителей; непреодолимая вера в свое предназначение. Он заявлял: "Я из той расы, которая основывает империи", и поощрял представление о себе как о "новом Карле Великом", выставляя напоказ копии меча и короны Карла Великого и завоевывая Германию и Италию, как это делал Карл Великий. Он посвятил свою жизнь славе, доминированию как таковому. Его цели были не столько инструментальными, сколько ценностными. Напротив, в мобилизации средств он был в высшей степени рационален, способен управлять сложными и динамичными политическими и военными ситуациями, хотя не смог овладеть Англией и вторгся в Россию вопреки советам своих советников. Его безграничные цели и выдающиеся военные достижения, его русская глупость и отзыв Веллингтона о Ватерлоо как о "ближайшем беге, который вы когда-либо видели в своей жизни", не означали, что падение его гегемонии было неизбежным, но оно продолжалось всего около десяти лет. Многогосударственная система была восстановлена.

Масштабы военных действий резко возросли. В 1812 г. Наполеон мобилизовал 600 тыс. солдат для участия в русской кампании, а два года спустя германские государства и Россия объединили миллионную армию. Наполеон завоевал континентальную Европу, возведя простолюдинов в короли, его приветствовали либералы за рубежом, пока не наступило разочарование в господстве Франции. Свержение Бурбонов в Испании имело побочные последствия в Латинской Америке, где, как мы увидим в следующей главе, начались революции против испанского правления. Европейские короны затрепетали в страхе перед гильотиной. Поэтому Венский конгресс 1815 года был направлен на подавление радикализма, чтобы монархия могла спокойно жить. В расчетах участников конгресса присутствовал страх скорее перед внутренней классовой борьбой, чем перед межгосударственными войнами. Поскольку война могла привести к революции, лучше был мир. Франция лишилась только наполеоновских завоеваний, а в остальном была восстановлена так, чтобы укрепить власть восстановленной монархии. Авторитарные монархии разработали "нисходящие" версии массовых мобилизационных армий. Второй испуг, вызванный революциями 1848 года, привел к тому, что монархии ввели ограниченную степень представительного правления под контролем сверху вниз. Во второй раз трансцендентным идеологиям, возглавляемым потенциальным гегемоном, был дан отпор. Европа переживала циклическую череду войн.

В 1780-х годах в Германии еще существовало более трехсот государств, существование которых в значительной степени обеспечивалось Священной Римской империей Габсбургов. Но Наполеон сокрушил империю и упразднил церковные и многие светские государства, а также имперские вольные города. Большинство из них были поглощены конфедерацией, в которой доминировала Франция, но Венский конгресс отменил это решение и постановил, что Германия в 1815 году будет состоять только из тридцати восьми государств и четырех вольных городов, помимо великих держав Пруссии и Австрии. Затем победы Пруссии над Данией и Австрией в 1860-х годах позволили ей поглотить еще десятки государств, чаще путем военного запугивания, чем реальных сражений. Кульминацией стал последний акт - поражение Франции в 1870 г., когда Бавария и Вюртемберг "добровольно" вошли в состав Прусской федерации, увидев, что произошло с ганноверскими и саксонскими правителями, оказавшими сопротивление. К тому времени большинство немецких элит согласилось с необходимостью объединения, поскольку мелкие государства уже не могли их защитить. В Германии война стала главным разрушителем исчезнувших королевств. Италия тоже была объединена Сардинско-Пьемонтским королевством и республиканскими силами Гарибальди в результате серии малых войн против Австрии и других государств, хотя окончательная капитуляция папских государств произошла в результате запуганных переговоров. Государства продолжали исчезать насильственным путем.

В период с 1816 по 1992 г., по данным Таниши Фазал, 66 из 207 существовавших государств "умерли", т.е. потеряли контроль над внешней политикой в пользу другого правителя. Только 11 государств умерли после 1945 года. Из всех погибших 40% были буферными государствами, а 50 из 66 погибших (76%) произошли в результате военного насилия. Примерно половина из них впоследствии возродилась, как, например, страны, завоеванные немецкими войсками во Второй мировой войне. Но 35 (70%) окончательно исчезнувших государств погибли насильственной смертью, преимущественно Германия, Италия и Индия. Она нападает на такие модели ИК, как "балансирование", и не обнаруживает, что соперничающие крупные державы стремились сохранить буферные государства между собой, поскольку они с наибольшей вероятностью могли погибнуть. Напротив, крупный соседний правитель упреждал другого соседа, чтобы приобрести буферное государство, которое они оба хотели получить, даже если это означало, что они станут прямыми соседями без буфера между ними. Крупные правители были просто жадными, а война по-прежнему оставалась главной причиной исчезновения королевств.

Количество войн в Европе в период с 1815 по 1914 год сократилось под влиянием революционного периода, хотя и всего на 13%. Войны также были более короткими. Крымская война 1853-56 гг. была самой кровопролитной, поскольку в ней участвовало несколько держав. Произошло несколько стычек между Россией и Османской империей, а затем в Крым вмешались Великобритания и Франция из соображений баланса, чтобы поддержать Османскую империю и не допустить контроля России над Черным морем. В результате войны погибло более 500 тыс. военных, две трети из них - от болезней. Число погибших среди гражданского населения России и Османской империи неизвестно. Ни в одной из пяти других европейских межгосударственных войн этого столетия не погибло много мирных жителей. Австро-прусская война длилась всего семь недель, но в ней погибло более 100 тыс. солдат, в основном австрийских; в двух Шлезвигских войнах 1848-51 и 1864 годов, в которых Пруссия выступала против Дании (и ее союзников), погибло менее 3 тыс. солдат; во франко-прусской войне 1870-71 годов погибло около 180 тыс. солдат (три четверти из них - французы); захват Австрией Боснии и Герцеговины у османов в 1878 г. унес чуть более 3 тыс. жизней австрийских солдат, две трети из которых погибли от болезней, а о гибели османов ничего не известно; Балканские войны 1912-13 гг. унесли около 140 тыс. жизней. Это были довольно короткие войны с решительными победителями. За исключением Балканских войн, они не носили ярко выраженного идеологического характера и во многом объяснимы с позиций реализма. Тем не менее в течение XIX века гражданские войны в Австро-Венгерской и Османской империях, а также в Испании нарастали. Хольсти классифицирует войны по их доминирующей проблеме. По его мнению, наиболее частыми в эту эпоху были национально-освободительные войны против империй, которые доминировали в 37% войн. Территориальные вопросы сократились с 25 до 14%, а торговые и навигационные - с 14 до 4%. Регулируемая Великобританией свободная торговля в сочетании с прагматичным использованием тарифов другими государствами в значительной степени заменили протекционистские войны.

В дальнем зарубежье европейцы постоянно находились в состоянии войны, но редко друг с другом. Значительно, если не сказать больше, возросло число колониальных войн, которые велись против аборигенов других континентов. Оуэн не упоминает, что все три его идеологических соперника - авторитарные монархии, конституционные монархии и республики - вели одинаковые завоевательные войны, устанавливая репрессивное авторитарное правление над туземными народами. Он исключает смену режимов в колониях, говоря: "Я ограничиваю цели суверенными государствами, поскольку такие случаи наиболее релевантны для теории ИК". Это скорее соответствие академической дисциплине, чем объяснение природы войны. Он также исключает большинство ранних интервенций британцев в Индии и голландцев в Юго-Восточной Азии, поскольку они осуществлялись частными компаниями. В 1803 г., когда Британская Ост-Индская компания достигла своего расцвета, ее армия насчитывала 260 тыс. человек, что в два раза превышало численность британской армии того времени. Она вела многочисленные войны, в том числе крупные войны против гуркхов, Гуджарата и Майсура, навязывая им смену режимов. Оуэн не включает смену режимов, навязанную европейцами в Америке или японцами. Исключенные случаи - это идеологические войны, поскольку колониальные державы утверждали , что они возвысят дикие и упадочные расы, навязав им цивилизацию и истинное слово Божие. Таким образом, Оуэн упускает из виду самую продолжительную волну идеологической смены режимов - колониализм.

Экономическая выгода от большинства колоний оказалась невелика, но агрессоры не хотели оставаться в стороне от гонки - на всякий случай. Борьба шла и за имперский статус, за "место под солнцем". Перекладывание войны на туземцев позволяло избежать серьезных конфликтов с другими имперскими державами. "Схватка за Африку" могла бы поставить это под угрозу, но в 1885 г. четырнадцать держав - одиннадцать европейских государств, а также Россия, Османская империя и США - подписали Берлинский договор, который позволял подписантам претендовать на африканскую территорию, если они могли эффективно патрулировать ее границы. Это положило начало гонке держав, ориентированных на собственную экспансию, а не на оспаривание чужих границ. Несмотря на несколько инцидентов, связанных с MID, почти вся Африка была захвачена без межимперских войн. В самом конце XIX века к ним подключились две неевропейские державы: Япония напала на имперские зависимости Китая, а США присоединились к нападениям на Китай и уничтожили остатки Испанской империи. К 1910 году империализм, ценой огромных человеческих жертв, восторжествовал во всем мире. Затем он распался.

Две мировые войны

Кульминацией этого периода стало самоубийство империализма в двух самых смертоносных и наименее рациональных или выгодных войнах в истории. Как видно из табл. 10.1, Вторая мировая война имела самый высокий абсолютный уровень смертности и самый высокий годовой уровень смертности, а также самый большой геноцидный компонент среди всех войн в истории. Первая мировая война занимала второе место в истории по количеству погибших за год. Ни в одной из них рациональность не проявлялась. Об опыте солдат я рассказываю в главе 12, а здесь кратко остановлюсь на причинах.

В течение десятилетий, предшествовавших 1914 году, в Европе, как представляется, существовал стабильный геополитический порядок, в центре которого находились два союза великих держав: центральные державы - Германия и Австро-Венгрия - противостояли Тройственной Антанте в составе Великобритании, Франции и России. Баланс сил между ними, казалось бы, должен был обеспечить мир в Европе. Две Балканские войны 1912-13 гг. усилили амбиции Сербии, что вызвало тревогу Австро-Венгрии. Но великие державы делили между собой трофеи в Африке и Азии, англо-германская военно-морская гонка закончилась в 1912 г., а массовые армии могли сдержать войну. Но великие державы и их клиенты заполняли все пространство Европы так, что любая война между ними была бы катастрофической.

В июле 1914 года австрийский эрцгерцог Франц Фердинанд был убит в Сараево ячейкой сербских националистов, которые провалили операцию, но почти случайно успели его убить. Неприятности между Австро-Венгрией и Сербией были предсказуемы и могли привести к третьей Балканской войне. Но кризис, связанный с убийством, в течение следующих тридцати семи дней перерос в Великую войну, охватившую почти весь континент плюс колонии в других странах. Два союза устояли, но в условиях войны, а не мира: Россия, Франция, а затем и Великобритания перешли на сторону сербов, а Германия - Австро-Венгрии. Реалисты расценили это как неудачу в балансировании союзов в условиях смены власти, неспособность справиться с дестабилизацией, вызванной усилением Сербии на Балканах, ростом военной мощи России, упадком Габсбургов и превращением Пруссии в глобально амбициозную Германию. Обычно в эскалации войны больше всего винят немецких правителей, особенно за то, что они подтолкнули Австро-Венгрию к войне. Однако тирания истории привела к тому, что война оставалась стандартным способом дипломатии для всех держав. Если переговоры срывались, война оставалась нормальным явлением. Культ наступательных действий, насаждаемый высшим командованием, таил в себе новые опасности. Так, как только разразился кризис в Сербии и нависла угроза войны, мобилизация России, Австрии и Германии, проведенная с большой скоростью, усилила друг друга, и дипломаты не успели открыть эффективные каналы переговоров, а ультиматум Великобритании Германии о недопущении вторжения в Бельгию поступил слишком поздно.

Почти все правители считали, что войну можно быстро выиграть за счет стремительного наступления. Никто из них не планировал масштабной промышленной и военной мобилизации, которая оказалась необходимой. Не было и плана "Б" на случай заключения мира путем переговоров: безоговорочная капитуляция или ничего, что предоставляло право принимать решения генералам. Конечно, война показала, насколько они ошибались, поскольку в сражениях 1914-18 гг. на Западном фронте оборона одержала верх над наступлением, что привело к огромным потерям, хотя передвижение фронтов было очень незначительным (см. главу 12). Это можно было бы считать понятными ошибками, если бы не пример кровавой Гражданской войны в США. Те, кто настаивал на войне, с высокомерной снисходительностью считали, что это произошло из-за того, что американцы были дилетантами в военном деле.

Во втором томе "Источников социальной власти" я предложил полусерьезную теорию вступления европейских государств в эту войну, подчеркивая просчеты всех сторон. Сейчас эта точка зрения кажется ортодоксальной, ее по-разному аргументируют Кристофер Кларк и Томас Отте. Кларк возлагает большую часть вины за войну на поспешную военную мобилизацию России. Но в основном он подчеркивает микропроцессы дипломатии всех держав. Он приходит к выводу, что действующие лица были "бдительными, но не видящими, преследуемыми мечтами, но слепыми к реальности того ужаса, который они собирались принести в мир". Они были лунатиками, ошибающимися, лишенными воображения, просчитывающими и неверно оценивающими ситуацию. Но, кроме того, это не были унитарные государства. Принятие решений во всех них было раздроблено между различными ведомствами, министерствами и посольствами. Полномочия монархов были неопределенными, их суды раздирались интригами, обман был обычным делом, а лидеры давали разную официальную и неофициальную информацию в прессу. Все это затрудняло оценку реакции других государств на происходящие события. Следует ли рассматривать заявления кайзера как политику Германии, или канцлера, или ведущих послов и генералов Германии, поскольку все они расходились во мнениях? Некоторые лица, принимавшие решения, действительно предупреждали о вероятности и тяжелых последствиях войны, но в ходе политических интриг оказались вытеснены.

Аналогичным образом Отте рассказывает о начале войны. Он заключает:

Абстрактные понятия, такие как "баланс сил" или "система союзов", не стали причиной впадения Европы в войну. Абстрактные государства также не подталкивали державы на путь войны. . . . Центральное место в развитии событий в июле 1914 года занимали отдельные люди, действовавшие в ответ на внешние и внутренние стимулы, на восприятие возможностей и угроз. Их ястребиные или голубиные взгляды на воспринимаемые реалии международной политики, а также то, как они маневрировали в пространстве, отведенном им в рамках существующих политических механизмов в их странах, дают ключ к пониманию того, как и почему Европа оказалась в состоянии мировой войны".

В его списке 160 человек (женщин нет), разбросанных по всей Европе - монархи, президенты, премьер-министры и министры иностранных дел, дипломаты, генералы, некоторые из их сотрудников, а также одна ячейка сербских террористов. Это достаточно большое количество людей, но из очень узкого социального слоя. Отте возлагает большую часть вины на их недостатки, изображая их как людей с ограниченным кругозором и способностями, неспособных справиться с поставленной перед ними задачей. Некоторые из них были бездельниками, другие - безрассудными. Как и Кларк, Отте считает, что решения принимались бессистемно. Как мы уже не раз видели в преддверии войн, то, чья политика победит в условиях быстро развивающегося кризиса, зависело в большей степени от политической власти в каждой столице, чем от расчетливой реальной политики. Грубые ошибки множились.

В Австро-Венгрии не было согласованных решений, а переговоры между двумя столицами - Веной и Будапештом - шли медленно. В Вене победила партия войны с концепцией балканской политики, ориентированной на наказание Сербии за убийство и ее претензии на Великую Сербию. Войной можно было спасти честь и статус монархии и подавить националистических повстанцев, а на более широкие последствия не обращали внимания. В Берлине это усугублялось фракционными разногласиями. Провоенные генералы, такие как Гельмут фон Мольтке и Эрих фон Фалькенхайн, имели привилегированный доступ к монарху, ненавидели Францию и считали, что война остановит рост капиталистического класса и социализма в Германии. Кайзером управляло желание утвердить германскую и свою личную честь и престиж. В результате несколько немецких лидеров по глупости дали Австрии карт-бланш в Сербии, пообещав ей поддержку, какими бы ни были действия Австрии. Однако австрийская агрессия против Сербии, вероятно, привела бы к появлению России. Но поскольку другие в Берлине опасались растущей военной мощи России, они считали, что противостоять ей следует до завершения ее военной модернизации, т.е. до появления "окна возможностей". Мотивация Германии была различной, как внутренней, так и внешней. Они проявились и позже, в ходе войны, когда победили сторонники неограниченной подводной войны, втянув в нее неохотно вступающего в войну президента Вудро Вильсона.

Отте также возлагает вину на Австрию, чья придворная военная партия стремилась наказать Сербию, чтобы сохранить престиж и даже выжить династии Габсбургов. Убийство эрцгерцога стало трагическим ударом, поскольку он был умеренным человеком в Вене, и его смерть фатально ослабила партию мира, реформы которой снижали этническую напряженность в империи. Теперь к войне вели сторонники жесткой линии, особенно генералы. Отте рассматривает их действия как первую большую провокацию. В Петербурге более оборонительный менталитет соперничал с теми, кто утверждал, что помощь сербам позволит поддержать престиж Романовых и, возможно, избежать революции. Некоторые стремились установить контроль над Черным морем и Босфором. Налицо был разрыв между политиками и генералами, а также глупая вера в то, что военную мобилизацию можно сохранить в тайне. Отте рассматривает русскую мобилизацию как вторую провокацию. Французская дипломатия была одержима идеей усилить приверженность России франко-русскому союзу, который мог бы сдержать нападение Германии. В Лондоне пацифистское крыло расколотого либерального кабинета угрожало отставкой в случае произнесения правительством военных угроз. Их отставка привела бы к падению позиций либералов и к выборам, которые они, скорее всего, проиграли бы. Этот внутренний политический страх не позволил министру иностранных дел Эдварду Грею выступить с угрозами сдерживания Германии.

Были ли все это просто "ошибки"? В совокупности они, конечно, ставят реалистическую теорию в тупик. Баланс сил казался рациональным в мирное время, когда в нем не было необходимости, но стремительное падение к войне оказалось для него слишком тяжелым испытанием. Сочетание страха и безрассудства среди тех, кто принимает решения в столицах, напоминало упадок китайских династий, развязывающих агрессивную войну. Ни один государственный деятель не отступал, руководствуясь соображениями статуса великой державы и личной чести. Это означало отсутствие тщательного просчета альтернативных вариантов политики и шансов на победу. Все правители были заперты в рамках своих государств и наций, преувеличивая национальную решимость и единство и преуменьшая шансы противника, особенно с другой политической системой. Они считали, что угроза войны удержит противника от войны. Поэтому они пытались с помощью бринкманшафт получить рычаги давления. Эта стратегия была иррациональной, потому что они все следовали ей, и поэтому никто не отступил.

Доминирующая точка зрения на развитие военного потенциала в истории видит все большую и большую сложность, управляемую бюрократическим государственным контролем. Действительно, вооруженные силы имели жесткую структуру командования (несколько размытую соперничеством между службами), но это не относилось к принятию решений правителями. Государства содержали множество институтов. Верховные командования армий представляли собой слаженные бюрократические организации, но некоторые из них обладали автономией от монархов и политиков, особенно в вопросах мобилизационной политики. Канцлер Германии, по-видимому, не знал, что "оборонительный" мобилизационный план Верховного командования предусматривает захват железнодорожных узлов в Бельгии, что, вероятно, заставит Францию и Великобританию объявить войну (что и произошло). Российские правители не знали о мобилизационных планах своего Верховного командования. В одних странах существовали враждующие суды и парламенты, придворные и политические деятели, в других - парламенты и кабинеты министров, состоящие из враждующих партий. Зарубежные службы имели свои собственные сети. Пять великих держав и несколько мелких держав с самыми разными конституциями мало понимали друг друга. 160 человек, которых выделил Отте, были разбросаны по разным учреждениям, и все они пытались формировать внешнюю политику - это лишь половина от числа римских сенаторов, принимавших военные решения, но и они собирались в одной палате для коллективного и открытого обсуждения политики. Китайский императорский двор имел два основных места принятия решений - внутренний и внешний дворы, часто раздробленные, но гораздо более сконцентрированные, чем в Европе в 1914 г. Абсолютные монархи, герцоги, даймё и диктаторы по всей Евразии имели небольшие государственные советы, возможно, с противоположными взглядами, но способные в одном помещении напрямую спорить друг с другом. Первая мировая война стала результатом множества взаимодействующих причин - структурных, личных и эмоциональных. Она не была случайной, поскольку эскалация была волевой или структурно обусловленной, но это была серия безрассудных реакций на страх, не принесшая никому пользы и уничтожившая все три монархии, которые ее начали, - триумф иррациональности целей, возможно, самый экстремальный из всех моих случаев.

Спуск ко Второй мировой войне был иным. Принятие решений было более последовательным, поскольку это была голая агрессия, столкнувшаяся с защитой от выживания. Но это была прежде всего идеологическая война. Ревизионистские требования Германии о восстановлении утраченных территорий были важны, они были следствием первой войны и необходимой причиной подъема нацизма. Но Гитлер и нацисты добавили к этому трансцендентное идеологическое видение Тысячелетнего рейха, простирающегося на всю Европу, а затем и на весь мир. Период с 1910 по 2003 год, по мнению Оуэна, содержит третью волну идеологических войн. Первая мировая война не очень подходит под его модель, поскольку идеологии в ней почти не фигурировали, хотя национализм был раздут войной. Но в период с 1917 по 2003 год Оуэн приводит семьдесят один случай войн, навязывающих смену режима. Соединенные Штаты вели двадцать пять из них, СССР - девятнадцать, Германия - шесть. Он практически не упоминает Японию, хотя она насильственно сменила режимы в семи странах. С 1918 по 1945 год почти все войны были в значительной степени идеологическими. Начиная с интервенции союзников против большевиков и заканчивая советскими вторжениями в Польшу и Иран в 1920-е годы, японскими вторжениями в Китай и Маньчжурию, гражданской войной в Испании, итальянской интервенцией на Африканском Роге в 1930-е годы и заканчивая Второй мировой войной, мотивы войн были обусловлены трансцендентными идеологиями. Государственный социализм, фашизм, японский милитаризм, капиталистическая демократия - все они побуждали правителей навязывать свои соперничающие формы мирового порядка. Затем "холодная война" свела конфликт к противостоянию государственного социализма и капиталистической демократии.

В преддверии Второй мировой войны идеологическая сила сыграла важную роль в предотвращении создания традиционного балансирующего союза между Великобританией, Францией и Россией, который мог бы сдержать нацистскую Германию. Были препятствия в Восточной Европе, в частности, несогласие Польши с прохождением советских войск через ее территорию в случае войны, да и капиталистические державы не были уверены в боеспособности Красной Армии вскоре после ее катастрофических чисток в 1937 году. Однако антисоциализм оказался для них более привлекательной идеологией, чем антифашизм, и это пересилило рациональную геополитику балансирования. Великобритания и Франция не смогли заручиться поддержкой советских в вопросе коллективного сдерживания Гитлера, что заставило Сталина, опасаясь отсутствия у них решимости воевать, заключить с Гитлером пакт о ненападении. Но затем Сталин упорно придерживался убеждения, что Гитлер не станет открывать войну на два фронта, вторгнувшись в Советский Союз, несмотря на горы донесений разведки о наращивании немецких войск на границе. Для Гитлера второй фронт имел смысл сейчас, пока Красная Армия не восстановила свою былую боеспособность и пока в войну не вступили США. Но Сталин "продолжал полностью отрицать", - говорит Кершоу. Даже когда вторжение началось, он считал, что оно было предпринято немецкими офицерами без разрешения Гитлера. По его словам, если бы он поговорил с Гитлером, то все было бы улажено. Кершоу называет это "самым выдающимся просчетом всех времен", хотя на эту честь есть много конкурентов. И все же Сталин был диктатором-убийцей, с которым никто не смел спорить - и это понятно, ведь он расстрелял восемь своих генералов после того, как фронт рухнул. Балансирующая коалиция возникла позже, по крайней мере, между Великобританией и Советами (поскольку Франция подчинилась) при поддержке США. Гитлер окончательно образумил Сталина в геополитическом плане. В 1943 г. Сталин вновь попытался заинтересовать Гитлера в заключении совместного пакта, но геноцидные планы Гитлера помешали этому.

Гитлеровское государство состояло из огромного количества институтов, разделенных между государственной бюрократией, нацистской партией и нацистскими военизированными формированиями, породившими конкурирующие сатрапии. Однако харизматическое доминирование Гитлера и "принцип лидерства" означали, что на практике они стремились "работать на фюрера", пытаясь предугадать, чего бы он хотел от них, а это всегда был самый "радикальный" вариант. Это создавало сплоченную среду, поддерживающую предрассудки и решения Гитлера. Муссолини и японские военачальники представляли собой более слабые версии этого. Однако средства, которые использовались, были иррациональными, поскольку доминировала фашистская идеология: война - это добродетель, а новая военная порода людей способна преодолеть все трудности. Свой беспощадный милитаризм нацизм стал применять и для истребления "низших" рас - евреев, славян, цыган и других. Муссолини пошел по этому пути и хотел получить имперский престиж от колоний в Африке больше, чем экономическую выгоду от них. Япония представляла собой наполовину фашистский, наполовину расистский вариант завоевательного империализма. Державы оси ценили военные ценности больше, чем либералы и государственные социалисты, и это заставляло их лидеров недооценивать воинственность противника в случае нападения. Гитлер полагал, что либеральные Великобритания и Франция не объявят войну в случае его вторжения в Польшу, поскольку они терпели его другие агрессии. Он был прав, что французские войска можно разбить, но эта победа была достигнута благодаря блестящей тактике его генералов. Все могло сложиться иначе. После падения Франции он ожидал, что Британия пойдет на уступки - действительно, некоторые британские историки-ревизионисты утверждают, что ее лидеры должны были сделать это ради сохранения империи. Однако в геополитическом понимании Британии главное внимание уделялось необходимости защиты имперской чести, и это неизбежно привело британских лидеров к войне. На важнейшем заседании кабинета министров в 1940 году, еще до того, как Черчилль приобрел значительный авторитет в качестве премьер-министра, даже такие умиротворители, как лорд Галифакс, пришли к мнению, что нужно воевать. Сохранение чести было доминирующим как в автократиях, так и в демократиях. Конечно, как отмечает Кершоу, это было противостояние двух политических крайностей, не характерное для других современных войн. Четыре автократии, о которых он рассказывает, наделяли одного лидера гораздо большей властью, чем две демократии - Великобритания и США. Однако не следует делать обобщение, что автократии чаще вступают в войну, чем демократии.

Гитлер рассчитывал, что после вторжения в Россию "гнилой большевистский" режим Сталина рухнет, и тогда он сможет покончить с Британией. Разумеется, ничего подобного не произошло. Для того чтобы упорное сопротивление советских и британских войск превратилось в победу, потребовалось вступление в войну Соединенных Штатов. Хотя администрация Рузвельта уже оказывала помощь Великобритании до ее официального вступления в войну, она была незначительной и отвечала американским экономическим интересам, связанным с получением доступа на рынки Британской империи и истощением британских золотых запасов. Американское объявление войны в Европе произошло 11 декабря 1941 г., после того как ранее Гитлер объявил войну США, и через четыре дня после нападения Японии на американскую территорию в Перл-Харборе 7 декабря. Как мы уже убедились, идеология чрезмерного оптимизма ввела японцев в заблуждение, заставив поверить, что после Перл-Харбора у США хватит сил лишь на короткую борьбу. Здесь я рассматриваю рассуждения Гитлера.

Некоторые историки считают решение Гитлера объявить войну Соединенным Штатам абсолютно иррациональным. Брендан Симмс и Чарли Ладерман утверждают, что это была просчитанная авантюра. Кершоу предлагает более тонкую точку зрения. Эти авторы согласны с тем, что Гитлер считал войну с США неизбежной в определенный момент в будущем и полагал, что лучше начать ее упреждающе, в частности, отменив все ограничения для командиров подводных лодок при обнаружении американских кораблей. (Приказ о развязывании войны был отдан за два дня до объявления войны.) Однако его решение следует рассматривать в контексте его идеологии. Как утверждает Кершоу, Гитлер постоянно заявлял, что стремится к мировому завоеванию. Гитлер также считал, что его главным мировым врагом является еврейский капитализм, господствующий над американскими правительствами. Таким образом, "неизбежность" проистекала не из чисто геополитических расчетов, а из его идеологической приверженности завоеванию мира и уничтожению несуществующего еврейского мирового заговора. Победа над США также не была достижима. Гитлер не мог нанести ущерб континентальной части США, если не считать его подводных лодок на море. Но даже их угроза была ликвидирована в течение следующих двух лет. Объявление войны Рузвельтом лишь повысило вероятность того, что ему придется воевать как в Европе, так и на Тихом океане. По мере нарастания напряженности в отношениях с Японией Рузвельт уже переводил военно-морские части с Атлантики на Тихий океан, а нападение на Перл-Харбор могло заставить США пренебречь Европой, дав Гитлеру время добить Великобританию и Россию и смирившись с незначительным объемом американской помощи им в это время. Кроме того, заявление Гитлера сняло всю оппозицию в Конгрессе, который до этого момента сопротивлялся попыткам Рузвельта вступить в войну в Европе. Кершоу добавляет, что на Гитлера также повлиял его темперамент и диктаторский статус. Он принял решение "быстро и без консультаций"; он был "упрям", "бросился в объятия Японии", "был в восторге от Перл-Харбора". Иоахим фон Риббентроп, вторя Гитлеру, сказал: "Великая держава не позволяет объявлять себе войну, она объявляет ее сама". Гитлер был впечатлен японской "дерзостью"; это был его тип действий. Его коллеги в частном порядке критиковали его "дилетантизм" и "ограниченные знания о зарубежных странах". Они сказали о декларации: "Мы не могли быть более удивлены", и это была "политическая ошибка". Кершоу приходит к выводу, что с точки зрения Гитлера его решение было "рациональным", но не "разумным". Но мы не обязаны принимать гитлеровское определение рациональности. В этом случае мы также могли бы назвать Холокост рациональным, с его точки зрения. Его объявление войны имело сильные идеологические, импульсивные, иррациональные, ложные и даже самоубийственные течения. Его ошибочные представления были обусловлены идеологией "клетки": запертый в рамках мировоззрения собственного рейха, он не мог точно воспринимать внешнего врага.

Вторая мировая война была идеологической войной, подобно религиозным войнам. Агрессоры были иррациональны, а союзники, особенно советский народ, поначалу проявляли отчаянную оборонительную рациональность. Коммунистов и евреев после победы нацистов ожидали расправы, а всех славян - порабощение. Неудивительно, что они воевали как черти. Затем на земле развернулась очередная идеологическая борьба между Соединенными Штатами и Советским Союзом. Это не было анархической геополитикой, ибо только две крупные державы столкнулись через конкурирующие идеологии, предполагающие противоречивые способы структурирования мира.

Наконец, мы можем спросить, много ли пользы принесли эти войны. В Первой мировой войне погибло около 20 млн. человек, во Второй - 75 млн. Вторая мировая война позволила победить фашизм, что является важным преимуществом. Макмиллан также выделяет значительные побочные выгоды от этих войн, утверждая, как и Артур Марвик до нее, что массовая мобилизационная война, требующая массовых жертв со стороны граждан, приносит им впоследствии выгоды. Но при этом игнорируется огромное разнообразие последствий, и неправильно понимается природа военной силы. Я уже отмечал, что военная власть сочетает в себе строгую иерархию с напряженным товариществом. Эти авторы акцентируют внимание только на товариществе. Но массовая мобилизационная война привносит в народные массы и иерархию, и товарищество. Последствия различались в зависимости от того, побеждали или терпели поражение вооруженные силы. В ходе первой войны рухнула одна армия - русская. Разрушилась иерархия, способность офицеров координировать действия и дисциплинировать солдат. Действительно, многие младшие офицеры объединились в товариществе со своими солдатами, чтобы совершить социалистическую революцию, которая обещала многое, всегда восхваляла товарищество, но принесла больше боли, чем пользы. В других побежденных державах были попытки революции, но они не увенчались успехом, поскольку военно-политическая иерархия в основном сохранилась. После войны произошло усиление левоцентристских режимов, они начали проводить реформы, но их захлестнуло фашистское возрождение, соединившее иерархию и товарищество. Ветераны армии составляли ядро всех фашистских движений, в которых также существовали крупные военизированные формирования. Фашисты тоже принесли гораздо больше боли, чем пользы.

В первой войне ситуация для стран-победительниц была лучше. Было меньше боли, были даны большие обещания, но иерархия осталась на месте. Макмиллан утверждает, что Первая мировая война привела к резкому росту избирательного права женщин. В Соединенных Штатах незначительное участие в войне действительно способствовало некоторому толчку в длинной череде побед женщин во все большем числе штатов, поскольку они добились принятия поправок о равных правах, хотя и не на федеральном уровне. А вот в Великобритании избирательное право было обещано правительством Асквита еще до войны и было отложено войной. Женщины-собственницы получили право голоса в 1920 году, другие женщины - в 1929 году. Но француженки получили право голоса только после Второй мировой войны, российские женщины получили право голоса с задержкой, а улучшения в положении женщин в Германии и Италии были подорваны фашизмом, более мощным наследием первой войны. Среди стран-участниц войны также не было много новых программ социального обеспечения . Обещание "домов, пригодных для героев" после войны было выполнено лишь для немногих. В Великобритании участие лейбористской партии в правительстве военного времени действительно привело к росту ее голосов, который продолжался на протяжении 1920-х годов. Но она мало чего добилась и была сильно подорвана Великой депрессией. Она вновь стала ведущей партией на выборах 1935 года. Повсеместно были нарушены обещания о предоставлении политических прав колонизированным народам, данные в 1914 году. Действительно, державы-победительницы получили новые колонии, ранее находившиеся под властью немцев и османов, переименованные в "подмандатные территории Лиги Наций". Победителям достаются трофеи.

Макмиллан более тверд в отношении Второй мировой войны, после которой некоторые народы увидели полную занятость, некоторое перераспределение богатства и реформы системы социального обеспечения. Однако эти достижения были менее вероятны в воюющих странах, чем в нейтральных или оккупированных скандинавских странах. Из воюющих стран Британия выиграла благодаря проницательному участию лейбористов в правительстве военного времени. Тори Черчилля руководили войной, а лейбористы управляли тылом и использовали свои министерства для разработки реформ после войны. Массовая победа лейбористов на выборах 1945 г. и последующие реформы обеспечили создание британского государства всеобщего благосостояния. Таким образом, это достижение было обусловлено не только войной, но и отношениями политической власти. Большинство американцев действительно получили экономические выгоды от военного бума, но впоследствии они меньше всего выиграли в плане социальных выплат (за исключением ветеранов). Советский Союз так и не смог восстановить темпы роста межвоенного периода. Колонизированные народы выиграли, поскольку в военное время они пользовались правом убивать белых людей, и они видели, что белые были ослаблены войной. Успешные движения за независимость, начиная с Индии, переросли в неудержимую мировую волну. Войны часто имеют для кого-то непредвиденные плюсы, но они редко учитывались в первоначальных расчетах на войну; индийские националисты были исключением, так как они присоединились к британским военным действиям с условием получения независимости впоследствии.

Макмиллан также приводит технологические инновации, опираясь на некоторые из них, стимулированные войной, и игнорируя те, которые не были стимулированы войной, такие как вакцины, антибиотики, рентгеновские лучи, кино и телевидение. Даже те из них, на которые она обращает особое внимание, такие как медицинская сортировка, компьютеры и реактивные двигатели, вероятно, были бы разработаны и без войны, хотя и несколько медленнее. Но кто знает, какие альтернативные технологии могли бы расцвести в мирное время? И оправдывают ли эти довольно разрозненные преимущества и изобретения почти 100 млн. погибших людей? Преимущества войны, даже те, которые изначально были непреднамеренными, сильно преувеличены.

Заключение

1.

Раннее происхождение Европы было аналогично происхождению республиканского Рима и Древнего Китая. Во всех трех случаях необходимость самозащиты в явно анархическом многополярном контексте привела к появлению милитаризованного правящего класса, осуществлявшего мафиозный протекционный рэкет, который заставлял низшие классы платить налоги и содержать солдат. Однако государства не заполнили все пространство региона. Эпидемические мелкомасштабные завоевательные войны безгосударственных и племенных народов со стороны основных государств были неизбежны.

2.

Таким образом, война была нормальным явлением, а воинственные идеологии коренились в кумулятивном эффекте прошлых исторических побед. Постоянные успехи крупных европейских государств способствовали формированию институтов и культуры милитаризма, которые, как в Риме и Китае, добавляли к мотивам материальной выгоды такие ценности, как честь, статус, слава и власть как таковая. Между правителями существовали значительные личностные различия - как, например, между Эдуардом II и Эдуардом III, - но их эмоции в большей степени проистекали из общей культуры чести.

3.

Христианство обеспечивало ограниченное регулирование войны в средневековой и ранней современной Европе. Аристократы разделяли транснациональную культуру и имели большое количество межнациональных браков. Церковные институты до XVI века были столь же могущественны, как и любое государство. Для аристократов и других родовитых людей война была нормативно регламентирована: она давала меньшую вероятность смерти, которая в любом случае была бы вознаграждена на небесах. Война казалась им рациональной. Но для большинства людей, особенно если война велась за их землю, это было не так.

4.

Ядерные державы расширялись за счет завоевания менее значительных народов и государств, сначала на западноевропейской периферии, затем по всему миру и в Центральной Европе. Акулы заглатывали мелких, "разворачивая" войны между собой с нулевой суммой на положительную для правителей. В ходе этих фаз колониальной экспансии господствующие классы крупных государств получили преимущества. Особенно охотно воевали младшие сыновья и бастарды. Экспансия на другие континенты происходила в тот момент, когда наиболее могущественные государства находились в состоянии стагнации или упадка, а Европа наполнялась государствами. Соперничество между крупными государствами стимулировало революции в военной организации и технологиях, которые позволяли контролировать морские побережья и колонии поселенцев, а также обеспечивать покладистые режимы туземцев. Кульминацией этого стал альянс милитаризованных государств, технологий и промышленного капитализма, который с конца XVIII века смог завоевать большую часть мира.

5.

Прорыв, завершившийся промышленной революцией, - "европейское чудо" - мало способствовал межгосударственным войнам. В любом случае, ни то, ни другое не принесло сиюминутной выгоды европейскому населению в целом, хотя и принесло ее в долгосрочной перспективе, но гораздо меньше - завоеванным колониальным народам.

6.

Чувство цивилизационного права на уничтожение, порабощение и эксплуатацию колониальных народов подкреплялось верой в то, что европейское население обладает единственным истинным словом Божьим, а также расовыми теориями превосходства, основанными на видимой физиономии. Это было самое стойкое идеологическое оправдание войны, найденное среди европейцев. Однако расизм ослабил империи, не желавшие аккультурировать коренное население, в отличие от Римской и Китайской империй.

7.

С XVI века начались три волны трансцендентных идеологических войн: религиозные войны, революционные и националистические войны, а также борьба XX века, которая зародилась в Европе, но затем распространилась по всему миру, между фашизмом, государственным социализмом и капиталистической демократией. Третья волна продолжилась после 1945 года (см. главы 13 и 14). Эти войны были особенно жестокими, поскольку трансцендентные идеологии претендовали на право навязывать определенные ценности врагу, которого называли злым или диким, хотя дикость в основном исходила от самого агрессора. Это вызвало кратковременные реакции в договорах и институтах, направленные на сдерживание войн, что привело на некоторое время к осторожным межгосударственным войнам, воплощающим более прагматичный рациональный реализм с отсроченной реакцией - правда, не в колониях. Подобные волны и реакции напоминают нам о том, насколько разнообразны причины войн даже в рамках одной цивилизации. Но межволновая геополитика была похожа на шахматную партию, где с доски можно снять только пешки: белые - в Европе, черные - в других местах.

8.

Войны против пешек были рациональны с точки зрения целей для господствующих классов и поселенцев крупных держав, хотя в таких однобоких войнах расчеты средств часто были излишни. Луард завершает свой обзор войн за шестьсот лет европейской истории категорическим отрицанием рациональности средств: "Не похоже, что в большинстве периодов предпринимались какие-либо серьезные попытки соизмерить возможные выгоды с вероятными затратами или даже точно оценить вероятность победы. Правительства, прибегающие к войне, обычно не настроены на подобные расчеты. Они часто полны страсти, негодования, мести или жадности, вдохновлены патриотическими оценками качества отечественных бойцов, оружия и стратегии, а потому раздувают слишком оптимистичные представления о перспективах успеха." Это кажется преувеличением, хотя и более верным для Западной, чем для Центральной Европы, где я отмечал расчетливый характер трехсторонней борьбы, которая велась за Священную Римскую империю.

9.

Как и в республиканском Риме, и в древнем Китае, и в средневековой Японии, поражение в войне умножило исчезнувшие королевства, хотя в центральной, а не в западной Европе это произошло с большим запозданием. Если выживание - основная цель правителей, как утверждают реалисты, то почти все они потерпели поражение. Возможно, их главной целью было выживание не государства, а самих себя. И все же они могли бы выжить, если бы безропотно отдавали дань сильным. Слабые государства поступали рационально, когда подчинялись угрозам сильных или добровольно соглашались на подчинение и поглощение, возможно, путем заключения браков. Однако те, кто выбирал войну слишком самоуверенно, действовали нерационально, и Луард и ван Эвера утверждают, что таких было большинство. Заблуждения подталкивали к войне друг с другом и государства с достаточно равными возможностями. В трех идеологических волнах европейские правители руководствовались как идеологией, так и геополитическим расчетом, хотя между этими волнами было больше осторожности и переговоров. Однако в целом милитаризм настолько прочно вошел в культуру и институты, что война становилась тем, что делали правители, когда чувствовали себя оскорбленными, обиженными, имеющими право или самодовольными, используя возможности, предоставляемые кризисами преемственности. Большинство войн не велось после тщательного рационального расчета средств и целей. Уравновешивание союзов редко оказывалось эффективным в долгосрочной перспективе, поскольку сильные державы постоянно поглощали более слабые. Однако некоторые успешные балансировки происходили между величайшими державами.

В большинстве стран Европы до 1945 г. война не была в первую очередь рациональным инструментом политики, за исключением тех случаев, когда акулы могли легко проглотить мелюзгу, что было сомнительным с моральной точки зрения и не требовало тщательного расчета шансов. В целом, наиболее яркой особенностью европейских войн является их различная последовательность во времени - от ограниченных, но импульсивных династических войн до войн в рамках более расчетливых систем великих держав, от идеологических войн до глобальных колониальных войн и двух самых разрушительных и наименее рациональных войн в истории человечества. От всех этих войн выиграли немногие.

ГЛАВА 9. Семьсот лет Южной и Центральной Америки

Доколониальные империи: Ацтеки

Постколониальная Латинская Америка отличается низким уровнем межгосударственных войн и хорошими источниками данных. Тем не менее период колонизации был чрезвычайно кровопролитным. В XVI веке португальцы и испанцы приплыли в Новый Свет и услышали достоверные рассказы о городах, обладающих сказочным богатством. Испанские конкистадоры, движимые жадностью и относительной бедностью (они были в основном выходцами из бедных регионов Испании), а также уверенными в себе в военном отношении благодаря успешному опыту испанских войн в Европе, приступили к завоеваниям - первой крупной попытке европейской державы создать заморскую империю. Цели были материальными - золото, серебро, земля и рабочая сила, хотя и узаконенные католическим христианством. Был риск погибнуть, но потенциальная выгода была велика. Священники, спасающие души, при необходимости насильственно обращенные в христианство, появились позже.

Они покорили многочисленные общины коренного населения. Я уделяю особое внимание ацтекам в Мексике и инкам, чья основная территория находилась в Перу. В этих регионах существовали и более ранние цивилизации - ольмеки, классические майя, теотиуаканцы, тольтеки и сапотеки в Центральной Америке, чавинцы, моче, уари и тиуанако в Андах. Они оставили после себя впечатляющие монументальные сооружения, особенно храмы, а также признаки государств, господствующих классов, профессиональной специализации, торговых и ремесленных сетей, религий с театрализованными публичными церемониями и сельского хозяйства, дававшего излишки для довольно плотного населения. Однако в Центральной Америке не было ни единого центрального региона, ни единой династической традиции, и государства неоднократно возникали и распадались.

Ацтеки были потомками народов чичимека, проникших в центральную Мексику с севера примерно в 1150 г. н.э., а инки населяли бассейн Куско с XI века. С XIV века наши сведения о тех и других начинают улучшаться, отсюда и семисотлетний период в названии этой главы. Ацтекская элита была грамотной, и профессиональные писцы создавали иллюстрированные книги, включавшие карты, истории, переписи населения, финансовые счета, календари, ритуальные альманахи и космологические описания. Почти все они были уничтожены после завоевания как "книги дьявола" по приказу католической церкви. Однако некоторые из них сохранились, дополненные кодексом, написанным вскоре после завоевания либо носителями языка науатль, либо испанцами, которые брали интервью у ацтеков.

Около 1325 г. был основан город Теночтитлан, ставший столицей народа, известного как науа или ацтеки. На протяжении долгого времени они служили наемниками в войнах других государств и в это время обратили свой милитаризм на собственные завоевания. Спустя столетие, в 1428-30 годах, был заключен Тройственный союз ацтеков между городами-государствами Теночтитлан, Тескоко и Тлакопан, соседствовавшими в Мексиканском бассейне. Тройственный союз остался ядром так называемой империи ацтеков, которой в течение девяноста лет, вплоть до прихода испанцев в 1519 г., правили девять царей из династии Теночтитлана. Молодая империя возникла в регионе небольших городов-государств с типичным радиусом около 10 км; некоторые из них, вероятно, были республиками с представительными учреждениями (возможно, с преобладанием олигархии), но большинство были монархиями. Правитель избирался четырьмя ведущими вельможами, которые выбирали в качестве королей людей, являвшихся близкими родственниками предыдущего правителя, проверенных воинов, но не слишком старых для участия в кампаниях, и имевших дочерей, которых можно было выдать замуж за других правителей для скрепления союзов. Брачные союзы и дань иногда предпочитались войне. Судя по всему, лишь немногие случаи престолонаследия были спорными. В этом отношении политическая система работала. Знатность достигалась военными успехами. Города спорадически воевали со своими соседями, иногда с целью завоевания, но чаще для получения дани от городов-придатков - преимущественно косвенная форма империи. Также были распространены союзы между городами для сдерживания более агрессивных группировок. Мексиканский бассейн был необычайно плодороден и обеспечивал плотное население; его великие озера также позволяли быстрее добираться по воде, чем по суше, что давало возможность увеличить территорию империи и численность армии по сравнению с соперниками Тройственного союза . Численное превосходство всегда было их главным военным оружием.

Возглавляемый ацтеками из Теночтитлана, Альянс разгромил множество городов-государств, сменив их правителей, изнасиловав женщин, захватив в плен мужчин и раздав поместья и рабочую силу своей знати и воинам. Таким образом достигались две главные цели - захват земель и рабочей силы и поклонение богам путем принесения в жертву пленников. Но в случае с более отдаленными полисами они все больше полагались на взимание дани и труда корвеев с городов, которые в противном случае могли бы управлять сами. Тройственный союз располагал грозной армией, основные дворянские части которой были хорошо обучены, а все молодые люди проходили военную подготовку. Но постоянной армии не было, и воинов приходилось мобилизовывать для каждого похода. Все ацтекские цари вели агрессивные войны, и все, кроме двух, очевидно, расширяли империю. Росс Хассиг утверждает: "Политически мир означал не дружелюбное сосуществование, а подчинение. По сути, для ацтеков каждый был либо подчиненным, либо целью. Мир достигался с помощью иерархии". Хотя они терпели поражения, в целом Тройственный союз побеждал за счет численности своих сил. Война была рациональной для них и очень расчетливой, но не для побежденных. Она была с нулевой суммой. В провинции Морелос, хотя война и дань положительно сказались на производстве текстиля (обмундирования) и, возможно, на производительности сельского хозяйства, они снизили общий уровень жизни. Неравенство усилилось, учитывая щедрость дани, которую правители отдавали своим вельможам-воинам.

Согласно принятым в регионе нормам, для оправдания мобилизации армии правителям требовался casus belli. Такой повод всегда можно было найти: плохое обращение с послами или купцами (часто их использовали в качестве шпионов), отказ в просьбе императора, неуплата установленной дани, плохое обращение с ацтекской невестой - да мало ли что может показаться. Затем правитель ацтеков проводил мобилизацию, созывал своих союзников, каждый из которых шел отдельно к условленному месту на границе противника, и они объединялись в битве, каждый контингент сражался отдельно под командованием своего повелителя, каждый из которых отдавал команды на своем языке. Армия, хотя и очень большая, не могла быть хорошо скоординирована.

Ацтеки щадили тех, кто быстро сдавался, довольствуясь данью. Они взимали ее с более чем четырехсот городов как в виде регулярных платежей, так и в виде дополнительных, предназначенных для особых нужд, например, для войны или строительства памятников. Некоторые из этих городов, в свою очередь, взимали дань с других городов. Правители должны были присягать на верность, платить дань и корвеи, а также обеспечивать сборы для ацтекских войн в своих окрестностях. В случае лояльности клиенты могли сохранить свою политическую автономию. В противном случае они уничтожались и заменялись людьми, выбранными из числа родственников побежденного правителя, которые для укрепления их верности женились на ацтекской принцессе. Это позволяло экономить военные ресурсы, и гарнизоны размещались только в небезопасных районах и за счет местных жителей. На континенте, где не было колеса и тяглового скота, логистические трудности препятствовали более прямому правлению. Однако ацтеки умели делать то, что умели.

Попытки аккультурации покоренных народов практически не предпринимались. Они не становились "ацтеками", а сохраняли свою самобытность, богов, языки и военные сборы. Взимание регулярной дани и поборов усиливало и рутинизировало подчинение, побуждая ацтекских правителей продолжать воевать. Это, конечно, вызывало недовольство правителей-клиентов. Они роптали, периодически бунтовали, но обычно подчинялись, поскольку ацтеки оставались сильными и выигрывали свои войны. Соперничающие города-государства всегда существовали за границами империи. Чтобы занять господствующее положение в центральной долине, необходимо было вести войны в других местах. Они знали, что должны получать материальное вознаграждение за своих последователей и клиентов. Полигинные браки обеспечивали рост царских семей и их требований, а также увеличивали опасность царской фракционности. Только победы закрепляли репутацию правителя и лояльность его последователей. Поскольку люди шли за успешным лидером, завоеватели оказывались в ловушке собственного успеха, вынужденные продолжать завоевания в силу дюркгеймовского понятия "болезни бесконечного стремления", необходимости продолжать вознаграждать последователей и родственных соперников, а также страха, что культивируемый ими амбициозный милитаризм может породить угрожающих родственных соперников в случае окончания завоеваний.

Власть легитимировалась с помощью интенсивных и эстетичных религиозных ритуалов. Ядром солидарности в каждом городе служили религиозные церемонии, в которых все социальные слои многократно исполняли ритуалы. Сама война была ритуализирована. Ацтекские воины в бою одевались и вооружались в соответствии со своим знатным рангом, который определялся количеством пленных, взятых в предыдущих сражениях. Испанские солдаты никогда раньше не видели, как враги исполняют ритуальные танцы, когда идут в бой, одетые в яркие цвета, покрытые краской, украшениями, перьями, сложными головными уборами и прическами, некоторые из которых напоминали ягуаров, орлов или других существ, имеющих религиозное значение. Воины стремились не только убивать вражеских воинов, но и ранить их и брать в плен, поскольку пленные приносились в жертву богам, что служило эффектным церемониальным и политическим доказательством господства ацтеков и давало славу и видимые символы достижений захватчику. При нападении целью был захват городского рынка , разрушение и сожжение главного храма. Защитники падали духом, когда их бог падал перед более могущественным божеством. Главным символом завоевания был горящий храм - "победа в символе и поражение в факте".

Испанцы были потрясены жестокостью одного из воинских ритуалов ацтеков. Ацтеки унаследовали от других народов веру в то, что бог солнца должен пить человеческую кровь, чтобы выжить. Если он умрет, то землю окутает тьма и все живое прекратится. Единственным надежным источником большого количества крови были военнопленные. Поэтому пленных доставляли богам, вырывая у них бьющиеся сердца, и их кровь выливалась на ступени храма в присутствии народа. Новый правитель должен был доставить большее количество пленных, чтобы показать, что он одобрен богами. Этот жестокий милитаризм был заложен в культуру и институты ацтеков. Случаи этого явления известны по крайней мере с 1199 года и вплоть до церемоний, увиденных испанцами в 1519 году. Камилла Таунсенд говорит, что мемуары науатлей свидетельствуют о церемониях, проводимых в атмосфере благоговения, а не дикости, но это говорит о том, насколько дикость была заложена в них. Конечно, испанцы были ужасны и по отношению к туземным народам, которые оказывали им сопротивление. Это были соперничающие отвратительные формы рациональности.

Ацтеки также вели более ограниченную и регламентированную форму войны, называемую "войной цветов". В случае конфликта с ацтекским союзом городов-государств, считавшихся относительно равными по силе, например с Тлакскалой, обе стороны могли договориться о том, чтобы послать равное количество воинов из своих элитных знатных подразделений на оговоренное поле боя. Эти воины вступали в бой, но стремились ранить и захватить противника, а не убить его - примерно как римские гладиаторы, за исключением того, что некоторые пленники впоследствии приносились в жертву богу солнца. Это был способ установления относительного господства без особых убийств. Кроме того, это была возможность обучить людей и перебросить основные силы в другое место, не рискуя напасть на этого противника. Одна война цветов длилась, предположительно, восемь лет, но эти войны могли перерастать в промежуточную форму, в которой участвовали простолюдины, которых можно было захватить и принести в жертву, как это происходило с пленными всех рангов в полномасштабных войнах.

В 1519-21 гг. ацтеки встретили свой бой. Столкнувшись с конкистадорами, они оказались ниже их по тактике и вооружению. Их открытое построение пехоты, позволявшее каждому воину вести бой самостоятельно, было разбито тесным строем испанских терсио, в котором смешивались пики, мечи, арбалеты и мушкеты при поддержке артиллерии и кавалерии. К тому времени кавалерия в европейских войнах уже теряла свою силу, но испанские лошади оказались устрашающими на открытой местности на континенте , где не было лошадей. Кавалерия превратила отступление ацтеков в кровавую бойню. Огнестрельное оружие и арбалеты превосходили стрелы и дротики ацтеков, а испанские стальные доспехи и оружие превосходили ацтекские доспехи из плотной ткани и деревянное оружие с обсидиановым наконечником. Но этого было недостаточно для победы. Ацтеки приспособились устраивать засады в скалистой или лесистой местности, не приспособленной для лошадей, разработали более длинные копья, пригибались и уворачивались, когда видели, что пули летят по прямой линии. Испанцев было очень мало, их численность была огромной. Они могли разбивать вражеские атаки и наносить тяжелые потери, но не добиваться завоеваний. Они могли добиться большего единства и ясности цели. Когда прибыли испанцы, коренные народы спорили, что с ними делать, но они считали, что их слишком мало для завоевания. В отличие от них, испанцы точно знали свою цель: захватить золото, серебро и землю.

Однако главная слабость ацтеков была политической: отсутствие контроля над союзниками и нейтралами. По иронии судьбы, Моктесума в момент прихода испанцев как раз начинал попытки контролировать захваченные города с помощью губернаторов и гарнизонов. Система ацтеков работала хорошо до тех пор, пока Тройственный союз оставался более могущественным, чем любой местный соперник. Но как только испанцы обнаружили военное превосходство, недовольные клиенты и соперники увидели возможность свергнуть своих деспотичных повелителей. Особенно это касалось Тлакскалы, давней соперницы ацтеков, но все еще независимой, но обедневшей. Как и некоторые другие города-государства, они имели более представительные политические институты, и мы знаем, что в них горячо обсуждался вопрос о том, воевать ли с испанцами или вступать с ними в союз. Решающим моментом, вероятно, стало обещание Эрнана Кортеса предоставить им равную долю в добыче. Их туземные союзники, включая 20-тысячную армию Тлакскалы, давали испанцам равные силы в бою и средства для завоевания. Но тлакскальцы заключили договор с дьяволом.

Моктесума, лидер ацтеков, сначала был озадачен действиями испанцев, а затем, похоже, осознал собственную политическую слабость, что, возможно, объясняет его отказ от войны в 1519 году. Его шпионы донесли ему, что к побережью прибывают новые испанские корабли, и теперь было ясно, что его войска понесут огромные потери, даже если им удастся одержать победу. Он подозревал, что это разрушит его репутацию как военачальника, и он, а возможно, и империя будут свергнуты. Без демонстрации неповиновения со стороны своего абсолютного правителя другие ацтеки не имели легитимности, чтобы командовать длительным сопротивлением. Моктесума был вынужден предложить испанцам огромную дань, если они только уйдут, недооценив их амбиции и скупость. Военное превосходство и отход элиты от туземных правителей стали повторяющимися чертами европейских завоеваний. Не имея уз национализма, местные элиты оценивали силу европейцев по сравнению с местными правителями и становились на сторону того, кто, по их мнению, победит. Если кто-то из правителей вставал на сторону европейцев, то победа была за ними.

Однако и в 1519-21 гг. не обошлось без непредвиденных обстоятельств. Испанцы были практически уничтожены при попытке бегства из Теночтитлана 30 июня 1520 г., когда Кортес потерял более шестисот испанцев и несколько тысяч своих местных союзников. Затем в сентябре 1520 г. оспа поразила коренное население, не имевшее иммунитета, которым обладали выжившие взрослые испанцы, что укрепило у местных жителей ощущение непобедимости испанцев. Эпидемии оспы, кори и гриппа, а также последовавший за ними голод в следующем году подорвали моральный дух и сопротивление ацтеков. Среди жертв оспы оказался и преемник Моктесумы, Куитлахуак, проявивший некоторую стойкость. Население страны продолжало сокращаться: с 10-15 млн. человек в 1519 г. до 1 млн. человек столетие спустя. Так что если не Кортес, то другой испанец, а если не испанец, то англичанин или француз. Отныне европейцы шли по пути убийств.

Испанское завоевание майя шло гораздо медленнее и продолжалось более двух столетий, что было связано с раздробленностью майяских полисов в этот период и их способностью отступать в местности, для которых испанские терции и лошади были непригодны. Были найдены союзники из числа коренного населения, но европейские болезни вновь оказались самым смертоносным оружием, поскольку у майя тоже не было иммунитета.

Доколониальные империи: Инка

В Южной Америке мы знаем об инках меньше, поскольку у них не было письменности, но устные предания, саги и ранние испанские источники дают много информации. Моими основными источниками были Мария Ростворовски де Диес Кансеко, Теренс Д'Альтрой, Гордон Макьюэн и Фернандо Сервантес. Инки возникли как крошечное королевство в бассейне Куско в XII веке, защищаясь от соседних чанка, затем перешли к набегам и, наконец, подчинили их. Затем они расширились. Каждый правитель, сапа-инка, должен был расширять империю и демонстрировать военные успехи как доказательство своей пригодности к правлению - обычная мотивация для монархов. Но более личная мотивация войны вытекала из обычая раздельного наследования при престолонаследии. Новый сапа-инка избирался теми, в ком было больше всего королевской крови по материнской и отцовской линиям, но он наследовал только должность, титулы и управление армией. Его предшественник, хотя и умерший, сохранил все богатства, приобретенные за время своего правления, которые теперь контролировались и управлялись его кланом. Поэтому новый сапа-инка был мотивирован и способен вести войну.

Примерно с 1438 г. сапа-инки одерживали победы в сражениях с другими народами, в частности с прибрежным королевством Чимор. Как и ацтеки, жившие дальше на севере, они были самым воинственным народом в своих окрестностях, но чаще всего запугивали противников демонстрацией силы, убеждая их выразить почтение без боя. Генералы инков обычно ставили противника перед выбором: покорность или смерть, и в сагах описывается, как народы сдавались без боя. По словам Ростворовского, на ранних этапах экспансии правители инков укрепляли связи с союзниками и покоренным населением с помощью щедрых подарков - роскошных и престижных вещей и женщин, закрепленных щедрыми банкетами. Правители, потерпевшие поражение в битве, казнились, но их дети могли получить образование в культуре инков и затем вернуться на родину в качестве правителей-клиентов. Правители, которые платили дань, оставались на своем месте. Восстание каралось жестоко, иногда истреблением или депортацией, захватом земель и имущества, сопровождавшимся многочисленными изнасилованиями. Один человек позже вспоминал: "Когда они сопротивлялись несколько дней, инки всех их, больших и маленьких, сажали на нож, и когда это видели и понимали остальные люди, они подчинялись из страха". Некоторых пленников бросали в подземелья с дикими животными, а оставшихся в живых обращали в рабство. По меньшей мере шесть правителей инков завоевывали новые территории, главным из которых был Тупак Инка Юпанки. Противники, как правило, имели меньшие армии, были хуже подготовлены к бою и, по-видимому, не могли создавать между собой балансирующие союзы - еще один случай, когда ядро зачищает периферию.

Перед битвой проводились сложные религиозные церемонии. Армия состояла преимущественно из подвластных народов, каждый из которых служил у своего повелителя и выполнял приказы на своем языке, хотя вначале была сформирована небольшая элита, состоявшая из чистокровных инков. Армии могли быть лишь слабо организованными, и основной тактикой, по-видимому, было подавление противника огромными силами, как у ацтеков. По оценкам исследователей, их численность составляла от 35 до 140 тыс. человек, иногда в поле одновременно находилось несколько армий. Большинство генералов были королевской крови инков, что заставляло правителей опасаться, что они могут бросить вызов их собственной власти. Для защиты от переворотов они увольняли слишком успешных генералов и пополняли элитные войска представителями якобы более лояльных этнических групп. В войнах за престолонаследие соперничающие сводные братья периодически претендовали на трон.

Империя инков была несколько опосредованной, однако существовала официальная административная иерархия, состоявшая из сапа-инки, его совета, состоявшего из членов королевской семьи и верховного жреца, затем правителей "четырех четвертей" империи, каждая из которых делилась на провинции, а затем на десятичную структуру местных управлений. Это государство могло собирать налоги, организовывать труд корвеев, проводить переписи населения, но неясно, насколько оно было единообразным, поскольку основная часть управления находилась в руках региональной и местной знати. Однако у них было серьезное коммуникационное преимущество: великолепная система дорог, покрывавшая длинный хребет империи. Они строились местным трудом корвеев, который наряду с военной службой был основной формой налогообложения. Две основные дороги проходили с севера на юг по территории империи, простиравшейся на пять нынешних стран Латинской Америки: одна - по побережью, другая - по высокогорью Анд. Общая протяженность дорог составляла около 40 000 км (современная французская система autoroute охватывает лишь 12 000 км). Ширина дорог составляла от одного до четырех метров, часто они были обнесены невысокими стенами. Некоторые участки представляли собой просто колею, другие были асфальтированы, на холмистой местности имелось множество мостов, дамб и ступенчатых участков. В отсутствие колесного транспорта ступени были удобны даже для перевозки грузов ламами и альпаками. В центральных регионах империи каменные террасы и гидротехнические сооружения повышали продуктивность сельского хозяйства. Качество сохранившихся дорог, террас и зданий вокруг Куско, построенных без цемента и железных инструментов, остается необыкновенным и сегодня.

Дороги отчасти компенсировали разрозненность политической структуры, обеспечивая быстрое перемещение дани, войск и информации. Круглосуточная система эстафет, каждая из которых пробегала 1,4 км, позволяла доставлять устное сообщение или "ципу" (цветные веревки, завязанные узлами, которые раскрывали информацию) со скоростью 240 км в день. Через каждые 30 км располагались постоялые дворы, продовольственные склады для войск, чтобы не приходилось жить за счет земли (и тем самым опустошать ее), а также сеть небольших крепостей. В некоторых регионах было найдено сравнительно немного каменных зданий в стиле инков, что говорит о существовании там непрямой империи. Тем не менее, в военной политике наметился сдвиг в сторону умиротворения, переселения непокорных народов, замены их на покорных и укрепления гарнизонами пограничных очагов. Тамара Брей считает, что инки использовали дороги "для подрыва ранее существовавших отношений обмена", пытаясь направить местную экономику в русло имперской модели, чтобы предотвратить местные союзы между другими народами, поощряя зависимость от государства инков. Инки вели меньше войн, чем ацтеки, монголы или римляне, после того как их империя была создана. Д'Альтрой утверждает, что в последние десятилетия существования империи угрозы исходили в основном от восстаний, а не от вторжений, о чем свидетельствует направление малых сил на периметр, а больших - на внутренние гарнизоны и армии умиротворения.

Испанские захватчики имели такое же превосходство в вооружении, как и в Мексике, хотя их численность была меньше. Однако им повезло в двух случаях. Во-первых, испанские эпидемии пришли раньше испанцев (распространившись из Мексики и Центральной Америки) и в 1528 г. унесли жизни правителя инков, его наследника и многих других людей. Не было ясно, кто из двух сыновей, сводных братьев Атауальпы и Уаскара, должен стать наследником. Было решено, что один из них займет север, а другой - юг. Оба они стали наращивать региональные силы, началась гражданская война, которая закончилась победой Атауальпы в 1532 г., в тот самый момент, когда прибыли испанцы под командованием Писарро - второй удар удачи. Две укоренившиеся в регионе группировки инков продолжали существовать. И снова разница между испанцами, движимыми неуемной жадностью, нацеленной на захват золота, серебра и земли, и разрозненностью и неуверенностью инков. Обе группировки инков пытались заручиться поддержкой Писарро, но он дважды обманул их обоих. Позаимствовав тактику Кортеса, он пригласил Атауальпу и его элитную гвардию на пир в честь инков на главной площади Кахамарки. Внезапно на площади появились вооруженные испанские солдаты и расправились с безоружными инками. Атауальпа был заключен в тюрьму, а затем убит. Затем Писарро взял в заложники своего преемника, убил оставшихся лидеров обеих сторон и, наконец, последнего инку Сапу. Он сверг империю инков, обладавшую большими административными ресурсами, чем ацтеки, не проведя ни одного серьезного сражения.

Сражения произошли позже, в 1536 г., когда зверства испанцев по отношению к коренному населению спровоцировали восстание. Но когда два последних сапа-инки были убиты, ни один из альтернативных лидеров не обладал освященным религией престижем, чтобы координировать крупное движение сопротивления. По словам Ростворовского, щедрая раздача подарков инками обернулась для них бедой, поскольку "по мере роста государства росло и число владык, которых нужно было удовлетворять". Новые завоевания приносили доходы, но и требования новых клиентов, ожидавших подарков. Поэтому правители инков вынуждены были увеличивать налоги на землю и рабочую силу. Однако это оттолкнуло тех, кто уже был союзником, и многие восстали, приняв губительное решение о союзе с Писарро. Затем эпидемии, переносимые испанцами, покончили с сопротивлением. Те, кто еще сопротивлялся, отступили в джунгли и горы, но конец был уже неизбежен. Инки были уничтожены в ходе периодических войн, продолжавшихся в течение сорока лет, их империя была разграблена, а золото и серебро переплавлено в слитки для конкистадоров и императора Священной Римской империи.

Завоевание пиренейцами империй Центральной и Южной Америки было практически неизбежным, учитывая их относительную молодость и политическую слабость. Вооружение и солидарность испанцев по сравнению с разрозненными тенденциями союзов ацтеков и инков, неуемная алчность волн колонистов по сравнению с неуверенной реакцией местного населения, а также скрытое оружие Европы - эпидемия - усугубили неравенство сил. Необычайные монументальные сооружения, в основном культовые, доколумбовой Америки, как правило, маскируют ее относительную политическую и военную слабость.

От завоевания выиграли немногие. Возможно, половина конкистадоров выжила и получила добычу или землю, а половина погибла или ушла разочарованной. Их предводители чрезвычайно разбогатели, а король Испании, имевший право на пятую часть всех трофеев, преуспел больше всех. Поскольку они не создали никаких богатств, много разрушили и убили сотни тысяч людей, их завоевания были достигнуты исключительно за счет коренного населения. Сегодня международные суды могли бы обвинить конкистадоров как военных преступников, но папство, жадное до душ, считало иначе. Папы организовали заключение договоров между двумя коронами - Испанией и Португалией - для урегулирования территориальных споров, в результате чего Бразилия досталась Португалии, а Испания - остальным странам. Это избавило Латинскую Америку от межимперских войн, от которых страдали Северная Америка и Азия. Две группы католических колонизаторов могли спокойно истреблять оставшееся коренное население, хотя в церкви и в Испании все чаще звучала критика их жестокости, доходившая вплоть до самого императора Священной Римской империи. Как и в других случаях, моральные угрызения совести возникли позже, слишком поздно.

Постколониализм

"Бог на небе, король далеко, а я отдаю приказы здесь", - говорили колонисты. Как и в Северной Америке, они росли в недовольстве своим монархом, подстегиваемые новой либеральной республиканской идеологией. Испанская империя распалась, когда Наполеон вторгся в Испанию и сверг короля Бурбонов. В образовавшемся вакууме власти в Америке креольские поселенцы (уроженцы этих стран) попытались перехватить королевскую администрацию у правящих полуостровов (уроженцев Испании), что привело к вспышке гражданских войн. В 1815 г. на испанском престоле были восстановлены Бурбоны, и Фердинанд VII объявил себя абсолютным монархом. Это подтолкнуло большинство колонистов к требованию независимости, хотя некоторые роялисты держались до 1833 года. Десять испанских государств-наследников были признаны суверенными церковью и двумя соответствующими великими державами - Великобританией и США. Два из этих государств, Гран-Колумбия и Центральноамериканская федерация, вскоре распались на несколько более мелких. Португальская Бразилия, напротив, осталась целой. Португальский король бежал от Наполеона и теперь правил в Бразилии как император. Не считая крошечных британских, французских и голландских колоний, в Латинской Америке было пятнадцать суверенных государств. О них и пойдет речь.

Объяснения войны в постколониальной Латинской Америке

Все эти страны, за исключением Коста-Рики и Панамы, обладают армиями, но их основной деятельностью не является ведение межгосударственной войны. Как отмечал Станислав Андрески: "Милитаризм в латиноамериканских республиках приобрел интровертный характер: имея мало возможностей воевать за свои страны, солдаты оставались заняты внутренней политикой, поиском личных и коллективных преимуществ. Вместо межгосударственных войн появилось военное насилие внутри государств, во внутренней политике." Он утверждал, что вооруженные силы слишком велики для полицейских функций и слишком малы для межгосударственных войн. Роберт Холден утверждает, что в регионе было много насилия: "убийства, увечья и другие акты разрушения, совершаемые соперничающими каудильо, партизанскими "освободителями", эскадронами смерти и государственными агентами, такими как вооруженные силы и полиция". Латиноамериканцы не являются более миролюбивыми людьми, но они редко развязывали межгосударственные войны. Данные о коррелятах войн с 1830 г. свидетельствуют лишь о нескольких, в основном в XIX в., хотя эти данные не учитывают большинство войн, которые велись против коренных народов. К середине 1880-х гг. власть коренных народов была уничтожена, хотя кастовые войны в Юкатане продолжались и в XX в. Последующее насилие в основном обеспечивалось гражданскими войнами между политическими группировками, регионами и классами, а в последнее время - войнами банд, связанных с наркотиками.

Сравнивая этот регион с другими регионами мира в период с 1816 по 2007 год, статистические данные по КС, предоставленные Дугласом Лемке, Чарльзом Гохманом и Зеевом Маозом, а также Тассио Франки и его коллегами, показывают, что уровень межгосударственных войн в Латинской Америке в три-пять раз ниже, чем в Европе, и значительно ниже, чем в Азии. Дэвид Марес утверждает, что после Второй мировой войны Латинская Америка была лишь "в середине стаи" по количеству войн, поскольку три войны в ней были выше двух войн в Африке, одной в Северо-Восточной Азии и нуля в Северной Америке. Но абсурдно говорить, что в США не было войн, и Марес также разделяет Северо-Восточную и Юго-Восточную Азии, утверждая, что у них нет общих проблем безопасности. Это не так. Корейская и Вьетнамская войны были противостоянием между коммунистическим и капиталистическим авторитарными режимами, в них участвовали США, Советский Союз, Китай, Южная Корея и Франция. Их следует объединить в единый региональный пример. Исправление этих упущений приводит к тому, что только постколониальная Африка уступает Латинской Америке в межгосударственных войнах, а в Африке гражданских войн было гораздо больше. Кроме того, большинство латиноамериканских войн велось небольшими армиями в течение коротких периодов времени и с небольшими затратами, финансировалось в большей степени за счет долгов, чем за счет налогов, и оказывало меньшее влияние на общество. По данным Всемирного банка за 2020 год, расходы на оборону в Латинской Америке составили 1,2% ВВП, что вдвое меньше, чем в среднем по миру (2,4%). Военные расходы были направлены на модернизацию, а не на поиск превосходства над соседями.

Латинская Америка практически не участвовала в войнах за пределами своего континента. Во Второй мировой войне бразильские солдаты сражались в Италии, понеся почти тысячу потерь. Когда в 1942 г. немецкие катера потопили мексиканские корабли, президент Мануэль Авила Камачо объявил войну, видя в этом решение внутренних социальных противоречий, но его попытка ввести воинскую повинность была встречена социальными волнениями, и Мексика не послала ни одного солдата. В 1944 г. она направила одну эскадрилью ВВС на Тихоокеанский театр военных действий. Летчики были недорогими национальными героями, так как самолеты поставляли США, и только пять пилотов погибли в бою. Наконец, Колумбия отправила на Корейскую войну 5100 солдат, и 163 из них погибли. По всем этим причинам историю Латинской Америки часто называют "долгим миром".

Маоз предпочитает называть ее зоной "насильственного мира", отмечая, что простая дихотомия между войной и миром не учитывает промежуточные MID - от простого блеяния до применения силы в небольших столкновениях. Используя данные CoW, Гохман и Маоз предполагают, что с 1816 по 1976 год на всей территории Северной Америки, включая Северную Америку, произошло 183 MID. Но эта цифра намного меньше, чем в Европе, где их было более 500. В период 2002-10 гг. только в Западной Европе было меньше MID. В Западной Европе - ноль, в Латинской Америке - пятнадцать, в Центральной Европе - тридцать пять, а на Ближнем Востоке, в Южной Азии, на Дальнем Востоке и в Африке - сорок и более. За два периода, по которым у нас есть данные, - 1816-1976 и 1993-2010 годы - в десятку стран-инициаторов MID не вошла ни одна латиноамериканская страна. Поэтому я не соглашусь с Маресом, если только он не включит сюда также гражданские войны и войны между бандами.

Треть всех ОДР в регионе приходится на пограничные споры, которые редко разрешаются одним вооруженным столкновением. До 1980-х годов во всех странах Латинской Америки существовали неурегулированные мелкие пограничные споры, которые иногда становились причиной ОДР, но редко приводили к войне. В настоящее время большинство из них урегулировано. Из недавних примеров можно привести спор между Никарагуа и Колумбией по поводу двух небольших островов, урегулированный в 2012 году Международным судом ООН; спор между Перу и Чили о морских границах, урегулированный Международным судом ООН в 2014 году; спор между Боливией и Чили, урегулированный Международным судом ООН в 2018 году; спор между Коста-Рикой и Никарагуа по поводу района Исла-Калеро, урегулированный Международным судом ООН в 2018 году. Также был спор между Колумбией и Венесуэлой по поводу колумбийских партизан, действующих из-за венесуэльской границы. Только разногласия между Великобританией и Аргентиной по поводу Фолклендских (Мальвинских) островов привели к войне - небольшой, необъявленной - и не были урегулированы. Хорхе Домингес и Дэвид Марес лаконично резюмируют это: "Территориальные, пограничные и другие споры продолжаются. Межгосударственные конфликты из-за границ происходят довольно часто. Споры иногда перерастают в военные конфликты, поскольку государства постоянно применяют низкие уровни силы для формирования тех или иных аспектов двусторонних отношений. Такая эскалация редко доходит до полномасштабной войны. Межгосударственные войны случаются нечасто." Таким образом, возникает два основных вопроса: Почему в Латинской Америке было так мало войн и почему милитаризованные межгосударственные споры в конечном итоге разрешались дипломатическим путем?

Предыдущее пояснение

Наиболее влиятельным объяснением причин относительно небольшого количества войн является объяснение Мигеля Сентено. Он подчеркивает слабость латиноамериканских государств по сравнению с европейскими. Он отходит от теории Тилли-Манна о развитии государства в Европе. По словам Тилли, "война создает государства, а государства создают войну". Сентено утверждает, что в Латинской Америке этого почти не произошло. Поскольку ее государства вели мало войн, они оставались слишком слабыми, чтобы вести больше. Им было трудно увеличить налоги для ведения войны, и они утекали ресурсы через коррупцию. "Проще говоря, латиноамериканские государства не обладали ни организационными, ни идеологическими возможностями для ведения войны друг с другом". Более того, доминирующему классу землевладельцев было выгодно слабое государство, не способное помешать его власти и богатству. Он признает два исключения: Чили и Парагвай обладали целостными государствами и вооруженными силами. Таким образом, он делает акцент на внутренней политике государств, а не на их геополитических отношениях, как это делают теоретики ИК.

Он также отмечает отсутствие милитаристской идеологии. Подсчитав названия улиц, статуи, мемориалы и монеты, он отмечает, что по сравнению с Северной Америкой и Европой их иконография "в гораздо большей степени ориентирована на деятелей культуры и науки, меньше внимания уделяет политическим символам, а не имеет мифологии вооруженного народа, объединяющегося через жертву". Он также добавляет классовые, этнические и религиозные ограничения. Расово-этническое разнообразие внутри каждой страны порождало слабое национальное самосознание, что препятствовало мобилизации населения на войну. Между верхушкой полуострова и креолами и более поздними белыми иммигрантами, а также между этими иммигрантами и бывшими рабами, рабынями и коренным населением лежали огромные пропасти, которые затрагивали понятия "цивилизация", а также этническую и классовую принадлежность. Представители элиты имели гораздо больше общего друг с другом, чем с населением. У них была испанская или португальская кровь, они были католиками, и жители всех штатов, кроме одного, говорили на испанском языке. Конечно, общий католицизм не мешал государствам средневековой Европы вступать в войны.

Его объяснение во многом верно. Но разве для войны нужно сильное государство? Достаточно считать себя выше соперника. Почему бы слабому государству с разношерстной, плохо оснащенной, недоукомплектованной, некомпетентно руководимой армией не напасть на другое государство, которое оно считает еще более слабым? Поскольку большинство государств слишком самоуверенно ведут войну, ощущение относительной слабости возникает редко. Слабая финансовая база действительно препятствует ведению длительных войн. Любое государство может финансировать кратковременную войну, но если налоговая база не может быть увеличена, то для продолжения войны правителям приходится брать в долг, а долг может расти только до тех пор, пока кредиторы не начнут сомневаться в том, что они будут возвращены. Тогда военный деятель должен вести переговоры. Преимущество европейского милитаризма заключалось в том, что он прошел через феодальную стадию ведения войны, в ходе которой привлекались вассалы, в значительной степени обеспечивавшие себе самофинансирование. Затем, когда правители осознали военное превосходство наемников над вассалами, они создали определенный государственный потенциал и более продуктивные налоги, и наемников стало много. В Америке не было ни вассалов, ни бродячих наемников. Латиноамериканские войны могли быть, но непродолжительные.

Себастьян Маццука уделяет особое внимание потенциалу государства. Он утверждает, что крупные государства Европы "рождаются сильными", в то время как слабость - это "врожденный дефект" латиноамериканских государств. Однако в последней главе было показано, что европейские государства также имели этот дефект рождения, но некоторые из них стали гораздо сильнее благодаря милитаризму, поглощавшему более мелкие государства. В отличие от них, латиноамериканские государства не поглощали друг друга. Маццука утверждает, что если европейское развитие было "военным", то латиноамериканское - "торговым". Если в Европе правители-воины могли устранять периферийных патримониальных силовиков, которые рассматривались как конкуренты за контроль над землей и людьми, то в Латинской Америке, где развивалась торговля, борьба с периферийными силовиками могла привести к гражданской войне, что подрывало бы инвестиции, производство и рост, ориентированный на экспорт. Вместо этого правители умиротворяли периферию обещаниями будущей доли в экономической экспансии. По его словам, существовало три вида патримониальных группировок: портовые интересы, соперничающие партии и региональные каудильо. Все они выступали за государства, испытывающие финансовый голод, "патронажные машины", не способные вести длительные войны. Ослабление государств было усилено периодом транснациональной свободной торговли под руководством внешних держав, гораздо более могущественных, чем те, которые существовали в Латинской Америке. Таким образом, для него низкий уровень войн был обусловлен своеобразным балансом внутренних классовых и региональных сил в эпоху свободной торговли, причем этот аргумент приводился в основном в терминах соотношения экономической и политической силы.

Геополитические объяснения добавляют специалисты по ИР. Во-первых, по их мнению, межгосударственные войны оставались редкими потому, что латиноамериканцы были относительно изолированы от широкой международной системы и не втягивались в войны не по своей воле, в отличие от государств других стран. Во-вторых, некоторые утверждают, что межгосударственные войны стали редкими благодаря целенаправленному созданию баланса сил в Южной Америке в конце XIX века. Роберт Берр приводит в пример Чили, которая, победив Перу и Боливию в Войне за конфедерацию в 1841 году, стремилась сохранить баланс сил в своем регионе за счет взаимопонимания с Аргентиной и улучшения отношений с Бразилией в качестве страховки от будущего конфликта с Аргентиной. Чили также укрепляла отношения с Эквадором, который находился в стратегическом тылу ее традиционного врага - Перу. Чили даже попыталась наладить дружеские отношения с Колумбией. Остальные государства делали свои дипломатические шаги, страхуя себя оборонительными союзами от возможной войны с соперниками. Мы действительно увидим балансирование между правителями, стремящимися к региональной гегемонии. Вопрос остается открытым: Почему в других странах они часто терпели неудачу и приводили к войне, особенно в Европе, а в Латинской Америке в основном сохранялся мир? В-третьих, теоретики ИК утверждают, что международные региональные институты возникли в XIX веке и расцвели в XX, способствуя укреплению мира и международному посредничеству при возникновении войн. Хольсти утверждает, что за период 1820-1970 гг. восемь южноамериканских государств использовали такие процедуры для разрешения своих споров не менее 151 раза. Мы мельком отметили значение Международного Суда в разрешении недавних споров. Европа также была многогосударственной, но ее войны редко заканчивались посредничеством или арбитражем со стороны. Но почему это чаще происходило в Латинской Америке?

Марес предлагает модифицированное реалистическое объяснение рационального выбора: сила применяется, когда ее издержки меньше или равны издержкам, приемлемым для основных групп поддержки лидера. Издержки применения силы складываются из военно-политической стратегии, стратегического баланса и применяемой силы. Издержки, на которые согласятся избиратели лидера, снижаются, если лидер не несет перед ними ответственности. Политики рассматривают применение силы только для удовлетворения интересов своих основных избирателей. Такой акцент на внутренней политике нехарактерен для реалистов. Он утверждает, что в ХХ веке более слабые государства были склонны провоцировать войны и MID, как правило, в ответ на внутреннее давление. Марес отвергает и некоторые другие объяснения ИР. Ни равенство сил, ни перевес сил не снижают вероятность войны или серьезных кризисов. В Латинской Америке баланс военной мощи не был главным фактором. Гегемония США, демократия или авторитаризм не могут объяснить здесь межгосударственную войну или мир. Они иногда разжигали войну, иногда сдерживали ее, а демократии иногда воевали друг с другом. Дуглас Гиблер считает, что демократия не является основной причиной мира. Скорее, мир является результатом стабилизации границ, что также способствует укреплению демократии.

Многие из этих объяснений имеют смысл, но я вставлю их в историю и экологию Латинской Америки. Во-первых, "тирания истории" здесь заключалась в том, что эти дети двух империй унаследовали все пространство субконтинента. Это уже была многогосударственная система. Это не было похоже на Европу, где одно или несколько государств-ядер могли расширяться за счет других народов, укрепляя при этом свои государства и вооруженные силы. В формальном смысле государства-преемники заполнили всю Латинскую Америку. Между ними не было terra nullius. Экспансия здесь была возможна в пределах границ каждого государства, правда, за счет джунглей, горной или пустынной местности, куда поселенцы не проникали, или за счет коренных оседлых народов, которые после первоначального этапа завоевания были вытеснены поселенцами. Во-вторых, эти государства в большинстве своем унаследовали границы либо Португальской империи, либо бывшего испанского вице-королевства, либо audiencia (судебная юрисдикция), либо caja (казначейский округ). Регина Графе и Мария Иригойн делают акцент на кахах, отмечая: "Распад империи происходил по границам территорий, на которых располагались региональные казначейства". Таким образом, большинство государств-преемников уже имели функционирующие, хотя и рудиментарные административные, судебные или фискальные системы на своих территориях, хотя иногда они имели нечеткие границы. Даже новые республики, такие как Парагвай, Уругвай и Боливия, которые не были отдельными вице-королевствами, были отдельными кахами или аудиенсиями. Мазукка отвергает такую преемственность, концентрируясь только на уровне вице-королевств. Только Центральная Америка, распавшаяся на мелкие республики, не была вице-королевством, кахой или аудиенсией. Остальные были буквально "государствами-преемниками" с административной преемственностью и легитимностью, а границы между Бразильской и Испанской империями были установлены папским посредничеством много веков назад.

Таким образом, государства в принципе приняли правовую доктрину uti possidetis (лат. "по мере владения") - новые государства должны были сохранять те же границы, что и предыдущие. Это было выгодно всем правителям, поскольку подтверждало их суверенитет над горными, джунглевыми или саванными территориями, в которых они не имели реального присутствия. Политическая экология региона состояла из центра и периферии внутри каждого государства, а не между ними, и поэтому для экспансии требовались меньшие государства, налоги и армии. Дэвид Картер и Х.Э. Гоманс обнаружили, что в разных странах мира границы, унаследованные от предыдущих администраций, оспариваются реже. С 1955 г. uti possidetis стала общепринятой нормой. Это не могло полностью предотвратить пограничные споры здесь. Хотя испанские вице-королевства были разделены в ходе войн за независимость, время от времени предпринимались попытки воссоздать их целиком, ссылаясь на конкурирующую uti possidetis, однако они успешно пресекались другими. В малозаселенных регионах, не обладавших очевидными богатствами, таких как бассейн Амазонки и пустыня Атакама на Тихоокеанском побережье, до обретения независимости точные границы казались излишними, а линии, нечетко нанесенные на карту испанской или португальской короной, легко оспаривались. Кроме того, поселенцы в приграничных зонах, как правило, прибывали из той страны, куда вели наиболее доступные пути, так что в некоторых отдаленных районах претензии на заселение могли соперничать со старыми имперскими картами. Поэтому возникали пограничные споры.

Многие исследования показывают, что территориальные споры труднее поддаются разрешению, чаще повторяются и чаще приводят к человеческим жертвам, чем другие виды споров. Контроль над территорией - это сердцевина политической власти, и претензии на суверенитет несут в себе эмоциональный, даже сакральный элемент. В Латинской Америке признавался суверенитет каждого государства на его основных территориях, поэтому уничтожения государств путем завоевательных войн не происходило, да и не ставилась такая цель, что сильно отличало ее от Европы и Китая. Именно поэтому войны носили ограниченный характер, и даже самое решительное военное поражение, которое потерпел Парагвай, не привело к его ликвидации.

Социальная экология расселения также означала, что вблизи спорных границ находилось мало населенных пунктов, и поэтому глубоко укоренившиеся враждующие поселенческие общины были редкостью. Экология имела и военные последствия. Если регион становился спорным, соперничающие страны пытались установить там свое военное присутствие - форт или несколько хижин с колючей проволокой и флагштоком. Каждый из соперников посылал патрули, чтобы прощупать чужие объекты. Иногда эти патрули сталкивались, перестреливались и, возможно, получали пару жертв. В столице такой инцидент может быть преувеличен, что может привести к дальнейшей эскалации, а иногда и к войне. С другой стороны, экология и демография делали военную логистику большинства трансграничных вторжений сложной и дорогостоящей. Ранние "имперские" проекты создания "Большой Колумбии" и единой Центральноамериканской республики потерпели поражение скорее из-за неуступчивой экологии, чем из-за силы оружия. В войнах участвовали небольшие силы, действующие на больших, малонаселенных территориях - армии были подобны блохам, ползущим по слонам, пишет Роберт Шейна. Мирное урегулирование могло передать территории одной из сторон, но править там было сложно. Мирный договор мог быть расторгнут в результате новых перемещений населения, открытия экономических ресурсов или строительства новых пограничных постов. Это делало менее вероятными крупные войны, но более вероятными споры, связанные с MID. Социальная экология играет важную роль в объяснении латиноамериканской загадки.

Новые поселения у границ были немногочисленны, поскольку земли для поселенцев было достаточно и внутри границ. В средневековой Европе и раннем Китае времен весны и осени за небольшой военной экспедицией и войной за границей могло сразу последовать "насаждение" поселенцев среди проживающих там менее развитых народов. Но здесь поселенцы могли найти новые поместья или торговые возможности внутри страны - на целинных или индейских землях. Когда в XIX веке малочисленные войска республик получили современные винтовки, а индейцы - нет, войны за внутреннюю экспансию стали легкой добычей для поселенцев. Внутренние районы можно было умиротворить без особых затрат, а государства, пытавшиеся покорить коренное население, как правило, получали свободу действий от своих соседей. Внешнее вмешательство было редким, а вооружение индейцев было нежелательным, так как могло угрожать всем белым. Иначе обстояло дело с политическими спорами между белыми, которые влекли за собой вмешательство соседей, так как это было гораздо дешевле войны. Это могло привести если не к войне, то к MID.

Мелкие штаты не были поглощены. Хотя Бразилия по своим размерам превосходила бывшие испанские республики, большая ее часть представляла собой малонаселенные джунгли и горы. Аргентина имела большое население и огромные потенциальные ресурсы, но ее раздирали межпровинциальные конфликты. Чили была более развитой страной, хотя изначально была довольно маленькой, и как она, так и еще более маленький Парагвай создали наиболее сплоченные государства и вооруженные силы. Мексика была гигантом, но Великобритания и США не позволили ей поглотить мелкие государства, расположенные к югу от нее. По торговым соображениям эти две великие державы были заинтересованы в сохранении относительного мира.

Случаи войны после 1833 года

Исходя из этих общих соображений, я перехожу к рассмотрению межгосударственных войн, которые велись после 1833 года. Я исключаю оборонительные войны, которые велись против американских, испанских и французских вторжений, но включаю Фолклендскую войну. Общее число - пятнадцать, хотя четыре из них не соответствуют стандарту CoW в тысячу погибших в боях. За неимением доказательств я не включаю войны, которые вели колонисты против коренного населения, а также большинство гражданских войн, хотя некоторые из них, как мы увидим, затрагивали межгосударственные войны. Межгосударственные войны велись между соседями. Я начну с двух основных регионов, которые были наиболее стратегически важными или богатыми ресурсами. В системе Рио-де-ла-Плата большое количество населения проживало неподалеку от спорных пограничных территорий, некоторые из которых содержали ценные ресурсы или проходили через основные пути сообщения. Малозаселенная центральная часть Тихоокеанского побережья имела определенное стратегическое значение для международной торговли, а в середине XIX века там были обнаружены ценные минеральные ресурсы. В этих двух регионах, по-видимому, имелись возможности для получения экономической прибыли за счет завоевания приграничных территорий, и именно там происходили самые крупные войны.

Платиновая война, 1851-1852 гг.

Этот полугодовой конфликт велся между Аргентинской конфедерацией и Бразилией, которую поддерживали две диссидентские аргентинские провинции. Война имела как геополитические, так и экономические причины. Она была частью длительной борьбы между Аргентиной и Бразилией за влияние на Уругвай и Парагвай. Кроме того, это была борьба за контроль над системой реки Рио-де-ла-Плата, впадающей в Атлантический океан и имеющей ценные торговые пути. Бразилия потеряла некоторые территории в ходе первых постколониальных столкновений, и среди бразильской элиты процветал ревизионизм. Уругвай был создан при посредничестве Великобритании в качестве буферного государства для смягчения конфликтов, однако для защиты от агрессивного аргентинского президента Хуана Мануэля де Росаса Уругваю потребовалась совместная англо-французская военно-морская блокада Буэнос-Айреса в 1845-50 годах. Это было единственное значительное военное вмешательство Великобритании в дела Латинской Америки до 1982 года. Росас поддерживал уругвайскую партию Бланко, а бразильский император Педру II - соперничающих Колорадос, которые пытались сменить или усилить режим. Росас укрепил центральное государство Аргентинской конфедерации против периферии, став авторитарным правителем и создав культ личности. Считалось, что он стремился к господству над большей частью территории бывшего испанского вице-королевства Рио-де-ла-Плата. В конечном итоге это могло означать претензии на контроль над Уругваем, Парагваем и даже частями Боливии и Бразилии. Бразилия была спровоцирована аргентинской экспансией на фоне противоречивых трактовок понятия uti possidetis, поскольку границы здесь не были до конца ясны.

После дебатов в бразильском кабинете министров и парламенте правительство приняло решение направить в бой свою небольшую профессиональную армию, подкрепленную более мощным военно-морским флотом. В начале 1851 г. оно оказало помощь в финансировании двух отколовшихся от Аргентины провинций и оппозиционной партии Колорадо в Уругвае, а также заключило оборонительные союзы с Парагваем и Боливией. Спровоцированный, Росас нанес удар. Заявив о самообороне, он объявил войну Бразилии. Фактически он спровоцировал создание союза против себя. Ценные речные территории с неопределенным правом владения разжигали конфликт, но разжигал его рискованный президент с амбициозными целями.

Бразильские войска вторглись в Уругвай. После ряда коротких стычек произошло решающее сражение с аргентинскими войсками при Касеросе между армиями численностью около 26 тыс. человек с каждой стороны. Потери составили около 2 тыс. человек убитыми и ранеными, две трети из них - аргентинцы. Бразилия одержала победу и с триумфом провела свою армию по Буэнос-Айресу, но унижение вряд ли могло обеспечить мир в будущем. Победа подтвердила независимость Парагвая и Уругвая, предотвратила планировавшееся аргентинское вторжение в Бразилию и ослабила Аргентинскую конфедерацию. После этого в Бразилии наступила внутренняя стабильность и экономический рост. Но в Уругвае продолжались гражданские беспорядки, которые предполагали иностранное вмешательство, но без войны. Выплачивать небольшие субсидии дружественной фракции было гораздо дешевле, чем воевать. Аргентина также стала более единой в начале 1860-х годов, что сопровождалось ростом ревизионизма. Парагвай также усилился вдоль речной системы, иногда досаждая бразильскому судоходству. Такое соотношение сил не может показаться стабильным, но мир продлился двенадцать лет.

Война Тройственного союза, 1864-1870 гг.

Это была, безусловно, самая продолжительная и кровопролитная война, происходившая в Латинской Америке. В ней альянс Аргентины, Бразилии и Уругвая выступил против Парагвая. Система реки Рио-де-ла-Плата продолжала оставаться причиной вооруженных конфликтов; малонаселенная и недостаточно картографированная, она являлась ключевым стратегическим и экономическим ресурсом. В начале 1860-х гг. напряженность в отношениях между странами возросла, что было вызвано гражданскими беспорядками в Уругвае. В 1863 г. Аргентина оказала помощь небольшой армии уругвайских диссидентов, пытавшихся установить власть оппозиционной партии Колорадо, а Парагвай поддержал правительство партии Бланко, что стало причиной смены режима. Парагвай выразил протест против вторжения, а Аргентина неправдоподобно отрицала свою осведомленность. В следующем году к вторжению присоединилась Бразилия, отчасти для защиты бразильской торговли вдоль рек. Режим Бланко пал. Парагвай пригрозил войной, но Бразилия проигнорировала эту угрозу. В секретном договоре между союзниками утверждалось, что "мир, безопасность и благополучие их стран невозможны, пока существует нынешнее правительство Парагвая". Весть о заключенном договоре просочилась наружу, что вызвало ярость парагвайцев.

Томас Уигхэм выделяет четыре основные причины войны. Во-первых, спорные малонаселенные, но стратегически важные границы уже давно становились причиной MID. Во-вторых, столкнулись политические амбиции и национализм аргентинского Бартоломе Митре и бразильского Доминика Педру II: оба претендовали на территории и стремились к усилению центральных государственных полномочий в противовес периферийным политическим группировкам, требовавшим региональной автономии. В-третьих, правительство Уругвая оставалось нестабильным, что создавало дилемму безопасности, в которой эскалация происходила не за счет вооружений, а за счет иностранного вмешательства. В-четвертых, как и Крис Лейчарс и Питер Хендерсон, Уигхэм возлагает основную вину на президента Парагвая Франсиско Солано Лопеса.

Парагвай был достаточно однородным в этническом отношении, и его изоляционистская политика культивировала сильное чувство национальной принадлежности, что стало главным исключением из аргумента Чентено о том, что этническое разнообразие ослабляет латиноамериканские государства, и аргумента Маццуки о том, что периферийные группировки ослабляют их. Коренное население в основном говорило на языке гуарани, который режим признал вторым государственным языком; он также с пониманием относился к культуре гуарани. В этом смысле Парагвай был просвещенным. Кроме того, он обладал сильным президентским режимом. Президент Карлос Антонио Лопес (1841-62 гг.) поддерживал государственное развитие, основанное на протекционизме, инфраструктурных проектах и воинской повинности. Он вел сабельные войны с Аргентиной и Бразилией, но избежал войны. Однако в 1862 г. он передал президентские полномочия своему более агрессивному сыну Франсиско Солано Лопесу.

В декабре 1864 г. Солано Лопес объявил войну и вторгся в бразильский регион Мату-Гросу. В марте 1865 г., когда Аргентина отказала ему в просьбе пройти по ее территории, чтобы достичь Уругвая, он вторгся и в Аргентину. Первый год войны прошел для Парагвая удачно. Армии Бразилии и Аргентины были малочисленны и плохо организованы. Уругвай не имел профессиональной армии. Парагвай, напротив, был более милитаризован, в нем действовала почти всеобщая воинская повинность. По оценкам Уигхэма, Солано Лопес мог рассчитывать на призывные армии, составлявшие треть мужского населения Парагвая. Он модернизировал их с помощью британцев и построил цепь фортов вдоль речной системы. По численности Парагвай значительно превосходил своих соперников. Однако он решительно проиграл войну, что было предсказуемо, если бы война затянулась, учитывая неравенство ресурсов между двумя сторонами. Он думал, что это окно возможностей, но вскоре оно закрылось. Население Альянса, составлявшее 11 млн. человек, превосходило 300-400 тыс. парагвайцев. Хотя Солано Лопес мог продолжать призывать новобранцев, не прибегая к долговым обязательствам, и в конце концов призвал в армию мальчиков-подростков, это в конечном счете нанесло ущерб производительности рабочей силы. В войне на истощение Бразилия могла призывать большее количество солдат без особого ущерба для экономики. Бразильские потери в пропорции к численности населения страны были невелики из-за огромной численности населения. Аргентинские потери были невелики, поскольку их участие в войне было незначительным. А вот оценки потерь Парагвая, хотя и вызывают много споров, составляют от 15 до 45% от общей довоенной численности населения страны. Беар Браумюллер приводит цифру в 70% от взрослого мужского населения, что является высоким пределом возможного. В пропорциональном выражении это означает, что война стала самой смертоносной в мире за весь период с 1816 года, более смертоносной, чем любая из мировых войн.

Фазаль рассматривает Парагвай как "довольно стандартный пример буферного государства", которому была уготована близкая гибель. Но Парагвай не был буферным государством-жертвой. Его судьба была уготована самому себе из-за иррационального уровня агрессивности его правителя. Самоуверенный президент приказал своей армии и флоту, изначально превосходившим его по численности, напасть на все окружающие державы сразу. Солано Лопес переоценил военную мощь Парагвая и недооценил военную мощь Бразилии, когда та была мобилизована. Он мог выиграть короткую войну, но не долгую, хотя мог продолжать воевать благодаря массовой воинской повинности. У него были основания опасаться бразильских и аргентинских правителей, но традиционная парагвайская дипломатия, заключавшаяся в игре одного против другого, могла продолжаться. Агрессивные порывы взяли верх. Он ошибочно полагал, что Аргентина сохранит нейтралитет в войне между Парагваем и Бразилией, даже если парагвайские солдаты вступят на аргентинскую территорию, что принесет недопустимый позор ее правителям. Он также не давал никакой самостоятельности своим старшим офицерам на местах и казнил многих своих солдат. Он поступил совершенно безрассудно, ведя войну до победного конца, вместо того чтобы перейти к переговорам после того, как неоднократные поражения стали очевидны.

Бразилия вела большую часть боевых действий в рамках альянса. Однако война была непопулярна в Бразилии, а ее армия состояла в основном из бывших рабов, которых правительство выкупило у хозяев, а другим пообещало землю после войны. Парагвайские призывники проявили стойкость, но поражение было уже несомненным, когда Солано Лопес был выслежен и убит. Националистические теории, утверждающие, что везде была рука Британии, были дискредитированы. Иностранные державы выступали за мир (ради торговли) и держались в стороне, не предоставляя кредитов тем, кто, как им казалось, мог их вернуть. Они не были заинтересованы в прямом вмешательстве, даже в простой канонерской дипломатии.

Национальное производство Парагвая сократилось вдвое, ему пришлось уступить треть своей территории и все свои претензии на спорные территории. То, что она не была стерта с лица земли, объясняется тем, что победители не доверяли друг другу - вполне реалистические настроения. Это было самое близкое к уничтожению государства на континенте, что характерно для европейской, китайской и японской истории. Но Парагвай был низведен до уровня буферного государства, наряду с Уругваем. Правда, была одна приятная сторона. Арбитр, президент США Резерфорд Хейс, передал Парагваю пустынную бореальную область Чако. Аргентина и Бразилия оказались в долгах по итогам войны, но в выигрыше оказались купцы и плантаторы, а также централизаторы Буэнос-Айреса против сторонников автономии провинций. В Бразилии победа позволила зародиться первым зачаткам национализма и укрепила бразильских военных, которые подготовили почву для переворота, свергнувшего императора в 1889 г., когда была установлена республика. Война такого масштаба неизбежно приведет к серьезным изменениям среди ее участников. Заключает Лесли Бетелл:

Безрассудные действия Солано Лопеса привели именно к тому, что больше всего угрожало безопасности и даже существованию его страны: к объединению двух могущественных соседей. . . . Ни Бразилия, ни Аргентина не имели с Парагваем ссор, достаточных для развязывания войны. Ни Бразилия, ни Аргентина не желали и не планировали войны с Парагваем. Не было ни народного спроса, ни поддержки войны; более того, война оказалась в целом непопулярной в обеих странах, особенно в Аргентине. В то же время практически не предпринималось усилий для того, чтобы избежать войны. Необходимость защиты от парагвайской агрессии ... давала Бразилии и Аргентине возможность не только урегулировать разногласия с Парагваем по поводу территории и судоходства по рекам, но и наказать, ослабить, а возможно, и уничтожить проблемную, зарождающуюся (экспансионистскую?) державу в их регионе.

Некоторые войны, в том числе и эта, связаны с человеческой глупостью, которая ставит в тупик рациональность. Почему Солано Лопес проявил агрессию и почему он продолжал сражаться долгое время после того, как поражение стало неизбежным? Я отмечаю сходство между случаями, когда лидеры совершают чрезмерно агрессивные действия, а затем продолжают воевать, когда поражение кажется неизбежным, как в Японии и Германии в 1940-х годах. Лидеры заключили себя в рамки идеологии и политических институтов, которые внушали веру в то, что их солдаты превосходят в боевом духе солдат противника. Поэтому лидеры не могут просчитать баланс между потенциальным достижением цели и экономическими издержками и военной удачей войны. Они безрассудно идут на верную гибель, их поведение становится хаотичным, психологически неуравновешенным, патологически разрушительным для них самих и для окружающих их сокращающихся сторонников. Психическое падение Солано Лопеса на фоне отчаянного вырождения его оставшихся немногочисленных войск, сопровождаемых толпой беженцев, ярко и ужасающе изображено в последних главах книги Уигхэма. Из этой страшной войны ее участники извлекли урок: даже система коммуникаций Рио-де-ла-Плата не стоила того, чтобы за нее снова воевать. В дальнейшем напряженность сменялась риторикой, а иногда и MID, но затем разряжалась переговорами и, в конце концов, урегулированием.

Война за Конфедерацию, 1836-1839 гг.

Часть центрального тихоокеанского побережья имела нечеткие колониальные границы. Испанская корона не позаботилась об уточнении административных границ в таких бесплодных и малонаселенных пустынях. Но для республик-преемниц пограничные вопросы возникли. Сепаратизм на юге Перу, севере Боливии и Чили сделал возможным вмешательство соседей с целью смены режима. Изначально споры здесь велись за контроль над прибрежной морской торговлей и обусловленными ею тарифами. Но так называемые тарифные войны между Чили и Перу не переросли в боевые действия.

Боливийский режим воспользовался периодом гражданской войны в Перу, чтобы вмешаться и объединить эти две страны, заявив о законности их принадлежности к одному испанскому вице-королевству. Эта конфедерация стала потенциально самым мощным государством на тихоокеанском побережье, угрожающим интересам Чили и Аргентины. Снова возникла угроза региональной гегемонии. Диего Порталес, доминирующая фигура в чилийском правительстве, заявил: "Конфедерация должна навсегда исчезнуть с американской сцены. Мы должны навсегда доминировать в Тихом океане". Он пригрозил военными действиями, и, как и предполагалось, это привело к переговорам при посредничестве Мексики. Было достигнуто соглашение о торговле и тарифах, но требование Порталеса о роспуске конфедерации было неприемлемо для Боливии. Достижению соглашения помешало военное восстание в Чили, в ходе которого Порталес был убит. Хотя повстанцы потерпели поражение, многие считали, что их финансировала Перу. В Чили укрепилась партия войны. Межгосударственная война в Латинской Америке вновь была связана с попыткой смены режима во внутренней политике соседа. Это послужило поводом для объявления войны Чили.

Боливийско-перуанская конфедерация была признана Великобританией, Францией и США, но они ее проигнорировали. Аргентина и Эквадор поначалу сохраняли нейтралитет. Но когда конфедерация вмешалась во внутреннюю политику Аргентины, Аргентина также объявила ей войну. Конфедерация разгромила небольшую аргентинскую армию, направленную против нее, но в 1839 г. в битве при Юнгае чилийские войска одержали победу, и конфедерация была распущена. Общие потери в этой войне составили около 8 тыс. человек, а в последнем решающем сражении между войсками численностью около 6 тыс. человек погибло почти 3 тыс. человек, в основном боливийцев и перуанцев.

Это не были массовые военные действия, и они не пользовались большой поддержкой населения, хотя, когда войска Конфедерации якобы совершали зверства в Чили, чилийцы собирались вокруг флага. Но народ в основном не участвовал в чилийской политике, отстраненный олигархией, контролировавшей выборы. С 1830-х годов расширяющаяся внешняя торговля объединяла чилийских купцов, владельцев шахт и земель в правящий класс, который согласовывал интересы страны и себя. Семейные связи укрепляли сплоченность элиты в маленькой стране, что, при большей решимости и собранности ресурсов, было преимуществом в войне. Чили - второй исключительный случай, отмеченный Чентено и Маззукой, где, по крайней мере, на уровне господствующих классов существовало некоторое ощущение "национальной" однородности. Это была единственная война в Латинской Америке, в которой государство - новая, хрупкая конфедерация - было ликвидировано в результате войны.

Тихоокеанская война, 1879-1883 гг.

Вторая мировая война была более масштабной, в ней погибло около 12 тыс. военных. В геополитике здесь преобладали экономические интересы. В 1842 году на границе Чили, Перу и Боливии были обнаружены ценные залежи удобрения гуано. Некоторое время споры между странами продолжались, не перерастая в войну, но с открытием в начале 1860-х годов месторождений селитры, а затем и серебра соперничество обострилось. Но в 1864-66 гг. испанский флот подверг бомбардировке прибрежные города Перу, Чили и Боливии. По счастливой случайности испанцы заключили союз между этими тремя странами. В двух небольших морских сражениях погибло от двухсот до четырехсот моряков, после чего испанцы отступили. В 1866 г. Боливия и Чили подписали договор, по которому каждая из стран отказалась от части своих территориальных и горных претензий. Они договорились о разделе доходов от месторождений гуано и налогов на минеральные ресурсы.

В Чили было создано более эффективное правительство и капиталистическая экономика, основанная на горно-промышленном комплексе. Его доходы позволяли финансировать программы развития и военные расходы. В ответ на давление со стороны горнодобывающей промышленности чилийское правительство попыталось по-новому интерпретировать договор, чтобы оправдать территориальную экспансию. В 1873 г. Перу и Боливия создали противостоящий союз, но договор между Чили и Боливией, как оказалось, урегулировал их разногласия. Возникали и то затихали инциденты между странами. Но в 1878 г. боливийские власти попытались взимать дополнительные налоги с иностранных горнодобывающих компаний, а обедневшее правительство Перу национализировало принадлежащие чилийцам шахты. Эти провокации заставили чилийских "ястребов" потребовать войны для защиты горнодобывающих интересов, а взаимные просчеты сделали войну вероятной. Диктатор Боливии считал, что Чили сосредоточена на возможной аргентинской агрессии и поэтому не будет воевать, а президент Перу решил соблюдать негласный военный союз своей страны с Боливией и вступил в войну неподготовленным. Численность армий выросла примерно до 25 тыс. человек с каждой стороны, но мобилизованных в бой было гораздо меньше. У них было современное оружие, но устаревшая тактика массовых пехотных атак, отсутствовала материально-техническая поддержка. Чилийцы имели более подготовленных офицеров и сержантов, но их победа была обусловлена главным образом превосходством в гражданской инфраструктуре и политической нестабильностью в Перу и Боливии.

Мирный договор 1883 г. был продиктован Чили и позволял ей присоединить к себе одну боливийскую и три перуанские провинции, а также их селитряные месторождения. Девять из четырнадцати статей договора касались либо гуано, либо селитры. Приобретение Чили этих месторождений стало главным источником дохода для государства, укрепило его вооруженные силы и политическую олигархию - в то время как поражение ослабило перуанское и боливийское государства. Теперь Чили была доминирующей тихоокеанской державой. Поскольку другие державы были охвачены внутренними беспорядками, они не представляли угрозы, и чилийские лидеры расслабились, культивируя свою систему баланса сил.

Согласно мирному договору, Чили должна была организовать плебисцит через десять лет в двух из отобранных провинций. Чили не смогла этого сделать, но последующие инциденты MID привели к посредничеству США в 1929 г., в результате которого одна провинция была передана Перу, другая - Чили, а все споры о сухопутных границах были урегулированы. Морские границы не были урегулированы, и после переговоров состоялось еще два инцидента MID. В Декларации Сантьяго 1952 г. Чили, Эквадор и Перу согласились на предел морской границы в 320 км от берега, но только в 2014 г. Международный Суд ООН окончательно утвердил морское урегулирование. Другая группа латиноамериканцев на опыте непродуктивных войн поняла, что споры лучше решать путем переговоров.

Эквадорско-колумбийская война (война в Кауке), 1863 г.

И Эквадор, и Колумбия входили в состав испанского вице-королевства Новая Гранада и раннего преемника государства Гран-Колумбия. Пограничные споры велись по нечетким испанским картам в малонаселенных районах. В 1861 г. консервативный Габриэль Гарсия Морено стал активным президентом Эквадора, стремясь уменьшить классовые, региональные и языковые разногласия путем наделения католической церкви большей властью. Это вызвало отторжение либералов, которые считали церковь препятствием на пути к свободе и прогрессу. Аналогичные конфликты раздирали Колумбию, и после гражданской войны в этой стране президентом стал либерал Томас Сиприано де Москера, который сразу же заявил, что восстановит Великую Колумбию и аннексирует Венесуэлу и Эквадор. Хорошо вооруженный президент Венесуэлы проигнорировал это заявление, но слабый Эквадор оказался под угрозой, поскольку Москера призвал эквадорских либералов свергнуть Гарсию Морено и присоединиться к проекту "Грана Колумбия". Когда ничего не произошло, Москера приказал своей армии выйти на границу. В ответ Гарсия Морено приказал своей армии вторгнуться в Колумбию. Эта последовательность провокационных действий двух агрессивных президентов выявила систематические просчеты в оценке вероятной реакции друг друга. Война была быстро прекращена в битве при Куаспаде, когда около 4 тыс. колумбийцев разгромили 6 тыс. эквадорских захватчиков, убив или ранив около 1,5 тыс. из них. Потери колумбийцев неизвестны.

Затем колумбийские войска вторглись в Эквадор, но под давлением международного сообщества было заключено перемирие, которое приветствовали обе враждующие стороны. В результате международных переговоров было достигнуто соглашение о возвращении к довоенному статус-кво. Вмешательство во внутренние конфликты друг друга - смена режимов - стало основной причиной. Это была последняя война между странами. Пограничные споры с участием Перу привели к заключению договора 1922 г., по которому Эквадор лишился доступа к Амазонке. Эквадор был обижен проигравшей стороной, но, будучи слабым, не смог сопротивляться. Один историк сетовал, что Эквадор был подобен Христу на Голгофе, распятому между двумя разбойниками. 75 С 1950 года Колумбия была охвачена гражданскими войнами и не была заинтересована во внешних конфликтах.

Центральноамериканские войны, 1876, 1885, 1906-1907 гг.

Эти короткие, связанные между собой эпизоды были спровоцированы попытками восстановления ранней Центральноамериканской федерации, которым противостояли балансирующие союзы между другими государствами. И снова фракционные разногласия внутри страны стали причиной военных действий, направленных на смену режима. В 1876 г. Гватемала вторглась в Гондурас, поддержав либеральных повстанцев, стремившихся свергнуть консервативный режим . Сальвадор присоединился к гондурасцам, чтобы не допустить гегемонии Гватемалы. Война продолжалась месяц. Гватемала одержала победу. В Гондурасе был установлен новый либеральный режим, но гегемонии Гватемалы не было. Армии насчитывали не более 2,5 тыс. человек, а общие потери составили 4 тыс. убитыми и умершими от болезней. В 1885 г. Гватемала предприняла очередную попытку федерации, союзником которой выступил Гондурас. Их войска вторглись в Сальвадор, которому помогали Коста-Рика и Никарагуа. После двухнедельной войны гватемальцы были разгромлены, и Центральная Америка осталась разделенной. Численность армии не превышала 10 тыс. человек, а потери составили около 1 тыс. человек, в основном гватемальцев.

Третья двухмесячная война произошла в 1906 г. между Гватемалой и Сальвадором при поддержке Гондураса, каждый из которых пытался установить у власти в стране противника своих клиентов - либералов или консерваторов. Численность самой большой армии составляла 7000 человек, а общее число погибших - 1000 человек. Война была безрезультатной и закончилась при посредничестве Мексики и США. В следующем году война вспыхнула вновь: никарагуанские войска напали на Гондурас и Сальвадор в очередной попытке воссоздать федерацию. Численность армии составляла около 4 500 человек, а общие потери после двух месяцев безрезультатных боев - около 1 000 человек. На мирной конференции, проходившей под эгидой США, было решено передать претензии в обязательный арбитраж, проводимый судьей от каждой страны, однако это оказалось неудачным. Ни одна из этих коротких, небольших войн не смогла изменить баланс сил, но, хотя диктаторы продолжали вмешиваться во внутреннюю политику соседей, они больше не вступали в войну - вплоть до Футбольной войны 1969 года, которая имела совсем другие причины. Здесь правители на примере неудач поняли, что война не оплачивается.

Война в Чако, 1932-1935 гг.

Эта гораздо более масштабная война велась между Боливией и Парагваем за пограничные территории в регионе Гран-Чако, засушливом и малонаселенном, но потенциально богатом нефтью. По словам Браумюллера, эта война была второй по количеству погибших в ней народов (больше, чем в обеих мировых войнах). Река Парагвай, протекающая через Чако, обеспечивала выход к Атлантическому океану, что было важно для Боливии, которая не имела выхода к морю, уступив свое тихоокеанское побережье Чили в ходе Тихоокеанской войны. Поскольку Парагвай потерял половину своей территории в войне за Тройственный союз, обе страны были самодовольными ревизионистскими державами, оспаривающими выход к Атлантике. Их правители находились под экономическим давлением внешних долгов и застопорившейся модернизации, а также под политическим давлением националистических газет и студенческих демонстраций. Таким образом, война отчасти носила отвлекающий характер, поскольку президенты пытались отвлечь внимание от своих внутренних неудач. Они опасались соперничества элит, а не классовой борьбы. Поскольку грамотность в Боливии составляла чуть более 10%, а избирательные права имели менее 5% населения, политика не затрагивала широкие массы. Шахтеры добивались прав трудящихся, но они были ограничены рамками сектора.

Парагвай заявил о своих правах на Чако в силу того, что занимал ее с момента ухода испанцев, но там находилось лишь несколько правительственных постов, уступающих по площади крупным поместьям, которые испытывающее нехватку средств правительство продало аргентинским, британским и американским инвесторам. Главным экономическим мотивом было продолжение получения этих доходов. Большинство гуарани, проживающих в этом регионе, отождествляли себя с Парагваем. Прославление метисной идентичности Парагвая, олицетворяемое понятием патриотичного крестьянина-солдата, говорящего на языке гуарани, позволило ученым, миссионерам и антропологам писать о коренном населении без расовой дискриминации, что было уникальной ситуацией в Латинской Америке. Боливия заявила о uti possidetis, утверждая, что во времена Испании Гран-Чако была частью ее audiencia. После поражения Парагвая в войне Тройственного союза Боливия стала активнее действовать в регионе Чако, что спровоцировало междоусобные войны. Иностранные державы предпринимали попытки посредничества, но соглашения оказывались спорными, и ни одно из них не было реализовано. Поскольку дипломатия не помогла, начались военные приготовления.

Обе страны имели небольшие военные заставы на границе, и в 1927 году произошло столкновение между враждующими патрулями. Парагвайский лейтенант был убит, а его люди взяты в плен боливийскими солдатами. Риторика в столицах двух стран то обострялась, то затихала, поскольку либеральное правительство Парагвая не поддавалось давлению, требующему ответных мер. Более серьезное столкновение произошло в 1928 г., когда парагвайский батальон захватил боливийский пост. Два сменявших друг друга президента Боливии решили, что война отвлечет внимание страны от внутренних разногласий с враждебным конгрессом, радикально настроенными студентами и слабой экономикой. Полагая, что большие ресурсы Боливии, многочисленное население и обученная немецкими войсками армия обеспечат быструю победу, президент Боливии Даниэль Саламанка приказал армии взять еще три парагвайских форпоста. В 1929 г. Панамериканский союз выступил посредником в урегулировании конфликта. Стороны подписали мирное соглашение, вывели свои войска и обменялись пленными. Пограничный спор не был урегулирован, но войны удалось избежать, поскольку ни одна из сторон не была готова к ней. Вместо этого началась гонка импорта вооружений.

В 1931 г. парагвайские геодезисты обнаружили пресноводное озеро в засушливом районе Чако. Возможно, здесь можно будет вести орошаемое земледелие. Для закрепления своего присутствия парагвайцы построили форт, который в июне 1932 г. захватили боливийцы, спровоцировав контратаку, отбросившую боливийцев. Боливия потребовала ответных действий, и 10 000 человек захватили крупнейший город в Чако. Это вызвало ответные действия парагвайской армии, и с мая 1933 г. боливийцы были вынуждены отступить. Это унижение привело к тому, что в 1934 г. в результате военного переворота был свергнут президент Саламанка. К тому времени парагвайские солдаты удерживали гораздо большую территорию, чем заявляла их страна. Парагвайские солдаты, несмотря на меньшее количество, вновь оказались более сплоченными и лучше руководили войсками, обладая материально-техническим преимуществом в виде рек и железнодорожных линий, ведущих в отдаленный регион. Казалось, что Парагвай выигрывает войну. Но при этом она несла большие потери, испытывала трудности со снабжением по мере продвижения вперед и исчерпала свои кредиты, полученные от Аргентины. Обе стороны стремились к миру и в 1935 г. договорились о прекращении огня. По мирному соглашению 1938 г., заключенному при содействии Аргентины и США, Парагвай получил три четверти территории Чако-Бореаль, а Боливии достался болотистый северо-запад, а не желанный речной порт. В результате дипломатических и стратегических просчетов, а также политических распрей Боливия получила гораздо меньше земель, чем имела до войны. При посредническом урегулировании победители обычно добивались определенных успехов, а участники переговоров иногда отдавали предпочтение претензиям, основанным на оккупации, а не на древних картах.

Парагвай потерял почти 40 тыс. человек, а Боливия - почти 60 тыс. человек, хотя в основном от болезней. Боливия мобилизовала в ходе войны около 10% своего населения, Парагвай - около 16%. Показатели потерь (Боливия - 3%, Парагвай - 4% от общей численности населения) были несколько выше, чем потери Европы в Первой мировой войне; показатели призыва были аналогичны показателям Гражданской войны в США (около 10%). Для обеих стран это была разрушительная война. Мобилизация в Боливии стала выдающимся, хотя и катастрофическим достижением в малонаселенной стране с якобы слабым государством. Сначала призыв проходил легко, особенно в городах, где в течение короткого времени бушевали настроения "сплотись вокруг флага", но чем дольше длилась война и накапливались поражения, тем труднее становилось. Призыв в армию требовал принудительного исполнения, росло дезертирство, офицерам приходилось вкладывать дезертирам в руки винтовки и подталкивать их к возвращению в строй, ведь если бы они их расстреляли, то их полки были бы перебиты. В конце концов, в 2012 году на территории, отошедшей Парагваю, была обнаружена нефть, пригодная для коммерческого использования, а на территории Боливии - природный газ. Война оказалась бессмысленной. Она сохранилась в обидах боливийцев и эпизодических инцидентах с MID, но больше не повторялась.

Война в Летиции, 1932-1933 гг.

Этот восьмимесячный конфликт разгорелся между Колумбией и Перу из-за спорной пограничной территории в тропических лесах Амазонки. Он начался с захвата перуанцами небольшого речного порта Летисия, связанного рекой Амазонкой с Атлантикой, расположенной в 4000 км от него. Нападение было совершено вооруженными перуанскими солдатами и гражданскими лицами, возможно, без санкции сверху. Неохотно идущее на попятную колумбийское правительство было вынуждено под давлением городского населения готовиться к захвату порта. Аналогичным образом перуанское правительство было вынуждено защищать его. Когда колумбийские войска достигли этого отдаленного района, расположенного в 1100 км от Боготы, они вновь захватили порт. Численность сил, участвовавших в операции, составляла около 1 000 человек каждая. Число погибших неизвестно, но вряд ли оно было более двухсот человек с каждой стороны, частично от болезней в джунглях, что послужило мотивом для окончания войны наряду с растущими долгами. При посредничестве Лиги Наций Летисия была возвращена Колумбии, но правительства двух стран поделили между собой остальную часть спорной зоны. Число жертв в этом конфликте не достигло минимума КС, и он обычно не включается в списки латиноамериканских войн.

Эквадорско-перуанские войны

С 1830-х по 1990-е гг. на обширной, но малонаселенной амазонской пограничной зоне между Эквадором и Перу неоднократно происходили стычки. В 1857 г. Эквадор попытался погасить свой долг перед Великобританией, выпустив облигации на эту спорную территорию. Перу возразило, и последовали военные столкновения, которые закончились в пользу Перу. Мапасингский договор 1860 г. включал значительные эквадорские уступки. Однако договор не был ратифицирован ни одним из правительств, и в течение следующего десятилетия между странами произошло тридцать четыре MID, все без войны. Это был самый продолжительный территориальный спор на Американском континенте, возникший из-за неясности границ в лесах и горах. Перу утверждало, что граница проходит по гребню горного массива Кордильера-дель-Кондор. Эквадор настаивал на том, что его территория простирается на восток по вершинам сьерр до реки Сенепа, впадающей через реку Мараньон в Амазонку и далее в Атлантический океан, на выход к которому Эквадор претендует как на суверенное право. Таким образом, этот удаленный регион имеет стратегическое значение, особенно для Эквадора. В ХХ веке здесь произошли три кратковременных конфликта, перемежавшиеся небольшими MID или войнами с дипломатическими перепалками и посредничеством.

Война 41-го года, или война Зарумилья, началась с того, что крупные силы Перу вторглись в Эквадор, увидев благоприятный момент - политический кризис, в результате которого основная эквадорская армия оказалась в столице. Перуанцы разгромили противостоящие им гораздо более малочисленные эквадорские силы. Погибло около пятисот солдат, в том числе всего сто перуанцев. Вскоре было подписано перемирие, после чего при посредничестве США, Бразилии, Чили и Аргентины был подписан Протокол Рио. Они пригрозили Эквадору прекращением переговоров в случае неподписания протокола, в результате чего Эквадор оказался бы перед лицом угрожающих перуанских войск. Эквадор должен был отдать две трети спорной территории, составляющей 220 тыс. кв. км, и тем самым потерять выход к реке Амазонке. Поэтому эквадорские правительства стали горькими ревизионистами. Дэвид Марес и Дэвид Палмер отмечают, что во всех эквадорско-перуанских противостояниях политиков с обеих сторон подталкивало к агрессивной позиции "общественное мнение". Городские слои населения были более невежественны в отношении ужасов войны, чем политики, и мало кто из них воевал в этих преимущественно крестьянских армиях. Только финансовые затраты на войну, если она затянется, могут нанести им ущерб.

Однако 78 км границы оставались неясными. Фактическое русло реки Сенепа отличалось от того, что было показано на картах. Пользуясь этим, Эквадор отклонил протокол, что привело к новым дипломатическим разногласиям. После 1969 г. отношения между странами улучшились. Обе страны присоединились к Андскому пакту, подписали между собой экономические пакты. Перуанские лидеры, как демократические, так и авторитарные, надеялись, что на этом спор будет исчерпан. Но эквадорские политические движения, кипящие от несправедливости, не оставляли этот вопрос, и в 1977 г. на спорной территории были установлены военные посты. Перуанцы ответили угрозами, но без особых действий, и стороны обошлись без войны. Однако мягкая реакция Перу подбодрила эквадорское правительство, и оно повторило свое вторжение. Произошло еще две вспышки насилия.

Война Пакиша 1981 г. была вызвана созданием эквадорскими войсками трех военных форпостов на реке Сенепа. Она продолжалась всего неделю, и в ней погибло менее двухсот человек. Перуанцы победили благодаря большей военной мощи. Однако в 1980-е годы Перу переживала экономический кризис и почти банкротство, политические неурядицы, пограничный спор с Чили на юге и гражданскую войну с партизанами "Сияющий путь". Поэтому эквадорские лидеры оппортунистически повысили свои территориальные претензии и приготовились к войне. Это спровоцировало перуанские войска на усиление пограничной обороны. Не устояв, эквадорцы в 1995 г. построили более мощные форты на спорной территории. Оба режима подстегивались национализмом среди грамотных слоев населения, требовавших сохранения или возвращения священной родины. Эквадорские правительства, независимо от того, какая политическая фракция находилась у власти, не оставляли этот вопрос из-за чувства несправедливости. Марес и Палмер отмечают: "Внешняя угроза, которую представляли собой перуанские претензии на территорию в Амазонии... [была] тем клеем, который удерживал нацию вместе". Они имеют в виду нацию среднего класса.

В результате началась многомесячная война Сенепа, на которую было мобилизовано 40 тыс. солдат, из которых 500-1000 погибли. Перуанские ВВС вели бомбардировки и обстрелы. Девять самолетов и вертолетов были сбиты. Эквадорские войска действовали лучше, бои были безрезультатными, и правительства обеих стран устали от финансовых затрат. Ревизионизм в Эквадоре был смягчен гордостью за успехи армии, что дало правительству возможность договориться о компромиссе. Под давлением международного сообщества были приглашены четыре международных посредника, которые постановили, что граница проходит по линии Кордильер, как утверждало Перу. Были и послабления: Эквадору был гарантирован судоходный доступ к Амазонке и Атлантике, он получил 3 млрд. долл. помощи на развитие от международных финансовых институтов, а также получил в бессрочное владение один квадратный километр земли на спорной территории для строительства мемориала в память о погибших!

Это урегулирование сохранилось отчасти потому, что позволило обеспечить экономическое развитие обоих приграничных регионов и расширить торговлю между ними. Страны, наконец, поняли, что переговоры предпочтительнее военной агрессии. Марес и Палмер утверждают, что "мы не должны считать, что Латинская Америка достигла состояния, в котором использование силы как инструмента государственного управления стало нелегитимным или нулевым". Я настроен более оптимистично, считая, что каждый регион Латинской Америки в свою очередь понял, что межгосударственная война не оплачивается.

Футбольная война, 1969 год

Эта война 1969 года велась между Гондурасом и Сальвадором. Началось все с беспорядков во время отборочного матча чемпионата мира по футболу между этими странами, но корни конфликта лежали в основном в массовой иммиграции. Около 300 тыс. сальвадорских иммигрантов устремились в Гондурас в поисках лучшей экономической жизни. Уильям Дарем и Томас Андерсон показывают, что это стало следствием растущего неравенства землевладения в Сальвадоре из-за поощрения правительством экспортно-ориентированного сельского хозяйства, которое благоприятствовало крупным землевладельцам и теснило крестьян, многие из которых были вынуждены уйти с земли из-за долгов. Они мигрировали в Гондурас , полагая, что там они смогут получить землю. Некоторым это удалось. Но в Гондурасе также росло земельное неравенство, которое вытесняло мелких фермеров. Два фактора - иммиграция и безземелье, являвшиеся следствием классовой борьбы между капиталистическими помещиками, контролировавшими государство, и крестьянами-собственниками и арендаторами, - были перенаправлены на борьбу между двумя национальными общинами. Это была одна из немногих войн, анализируемых в марксистских терминах как отвлечение государственными элитами классовой борьбы, а возникший национализм был популярен и мобилизовал значительную часть населения.

Эта война происходила в период холодной войны, когда страх перед коммунизмом разжигал пламя. Крупные землевладельцы и американский агробизнес под давлением правительства Гондураса провели земельную реформу, в результате которой сальвадорские иммигранты, владевшие или арендовавшие землю, были экспроприированы, а 130 тыс. человек были вынуждены покинуть страну. Это привело в ярость руководство Сальвадора, напуганное возвращением разъяренных крестьян, в которых они видели потенциальных коммунистов. Вспыхнувший национализм был использован сальвадорскими лидерами и послужил толчком к вторжению в Гондурас. Сальвадорская армия перешла в наступление и быстро приблизилась к столице Гондураса. Затем Организация американских государств и США оказали давление на сальвадорцев, чтобы те остановились, как они, возможно, и предполагали, и ОАГ заключила перемирие. После напряженных переговоров иммиграционный спор был урегулирован в 1980 году. В ходе четырехдневной воздушно-наземной войны Сальвадор потерял около 900 человек, в основном мирных жителей, а Гондурас - 250 солдат и 2000 мирных жителей, что является значительным числом для крошечных стран. Война укрепила мощь вооруженных сил обеих стран и усложнила решение пограничного спора. После заключения нескольких мирных соглашений насилие больше не повторялось.

Фолкленды (Мальвины) и канал Бигль, 1982-1983 гг.

Фолклендская (Мальвинская) война началась с вторжения аргентинских войск на эти принадлежащие Великобритании острова, пустынные и не представляющие особой экономической ценности, на которые давно претендуют обе стороны и которые давно заняты только британскими поселенцами - в 1982 г. здесь проживало 1820 поселенцев и 400 тыс. овец. Война была начата для того, чтобы поддержать падающую популярность аргентинского военного режима, а реакция Великобритании была продиктована падающей популярностью Маргарет Тэтчер и ее сильным церковным чувством национальной чести. Проигрыш в войне уничтожил аргентинский режим, победа укрепила позиции Тэтчер. Общие потери (убитые и раненые), составившие около девятисот человек, не соответствовать требованиям проекта CoW в тысячу погибших, но это явно была война.

Однако это было частью более масштабных конфликтов в этом пустынном регионе. Пограничные споры между чилийскими и аргентинскими правителями обострились в Патагонии в конце XIX века, когда Аргентина стала расширяться на юг, завоевывая коренное население, поддерживаемое Чили. Uti possidetis не предлагал решения проблемы, поскольку испанцы не селились так далеко на юге, но договор 1881 г. установил границу по линии самых высоких гор, разделяющих Атлантический и Тихий водоразделы. Однако в Патагонии водосборные бассейны пересекались с Андами. Должна ли граница проходить по вершинам Анд, как утверждали аргентинцы, или по водосборным бассейнам, как утверждали чилийцы? Существовали некоторые военно-морские MID, но обе стороны опасались, что любая война может оказаться дорогостоящей. Войны удалось избежать, когда в 1902 г. стороны согласились на обязательное посредничество Великобритании, которая разрешила кризис путем разделения озер вдоль спорной линии на две равные части - чилийскую и аргентинскую. В честь этого события обе страны совместно оплатили расходы на возведение гигантской статуи Христа-Искупителя, установленной под сенью самой высокой горы, что ознаменовало восстановление дружбы.

Оставался один вопрос. Чили владела четырьмя небольшими островами на южной оконечности Огненной Земли в канале Бигль, соединяющем Тихий и Атлантический океаны. Владение островами влияло на судоходство по каналу, а пароходы значительно увеличили интенсивность движения. С 1904 года на эти четыре острова претендовали аргентинские правительства. Спор разгорался в результате инцидентов в MID, попыток прямых переговоров и якобы "обязательных" международных трибуналов, в результате которых острова были переданы Чили. В 1978 году аргентинское военное правительство отказалось от плана вторжения на острова из-за разногласий в армии. Удивительно, что тогда генералы приняли решение воевать не с более слабым противником, а с британцами - крупной военной державой, традиционно дружественной Аргентине. Этот выбор был сделан потому, что за прошедшие четыре года военный режим стал непопулярным, и война была отчаянной попыткой выжить. Политические цели восторжествовали, подкрепленные, как это часто бывает, слишком оптимистичным военным расчетом шансов.

Военный план Аргентины на 1982 г. предусматривал вторжение на спорные острова Бигл после успеха на Фолклендах. Президент Леопольдо Гальтиери заявил, что чилийцы "должны знать... что мы делаем сейчас, потому что они будут следующими по очереди". И действительно, он разместил свои лучшие войска на чилийской границе, в то время как меньшие подразделения должны были иметь дело с высоко профессиональными британскими силами. Он принял небезосновательное решение, что расстояние в 13 тыс. км между Великобританией и островами делает любое возмездие логистически невозможным, а свершившийся факт бескровного вторжения на острова убедит британцев пойти на переговоры. Он полагал, что международное общественное мнение и Соединенные Штаты будут рассматривать это как войну сопротивления колониализму. Марес считает это "рациональным политическим решением" и обвиняет британское и американское правительства в том, что они не приняли аргентинцев всерьез и не смогли убедительно подать сигнал сдерживания. Проблема в Великобритании заключалась в том, что до вторжения нельзя было угрожать войной, поскольку почти никто в Великобритании даже не знал о существовании островов и британском суверенитете над ними. Но как только вторжение произошло, правительство могло рассчитывать на митинг вокруг флага.

Гальтиери ошибся в своих расчетах. Он перенес дату вторжения на более поздний срок, поскольку британское правительство с подозрением относилось к наращиванию аргентинского военного потенциала, но это давало британцам время для нанесения ответного удара до наступления зимы. Президент Рейган предупреждал Галтиери, что Тэтчер настроена на борьбу. Она также преследовала политические цели, будучи до войны непопулярной на родине. Если бы Галтиери имел хоть какое-то представление о противнике, он бы понял две вещи о британском консерватизме. Во-первых, он считает суверенитет священным, от которого нельзя отказываться перед лицом иностранной агрессии. В 2020 году британские консерваторы якобы "отвоевали суверенитет Великобритании" у Европейского союза. Во-вторых, консерватизм все еще находится в тисках имперской ностальгии. Британия все еще могла править волнами - и действительно могла, если бы не была третьесортной военной державой. Кроме того, слабость колониальной аналогии заключалась в том, что все население островов объявило себя британцами. Международное мнение не ополчилось против Британии, как и правительство США. Будучи убежденным в справедливости аргентинского дела и доминировании антиколониальных настроений во всем мире, Гальтиери предполагал, что американцы встанут на его сторону. Но как только британский флот достиг Южной Атлантики (с дозаправкой и коммуникационной помощью США), поражение Аргентины стало предсказуемым. После высадки на Фолклендах превосходство британской пехоты стало очевидным.

В результате падения Гальтиери к власти пришло демократическое правительство, стремящееся разрешить спор о "Бигле". В 1984 г. был проведен референдум, на котором 82,6% аргентинцев проголосовали за реализацию папского мирного предложения. Аргентина и Чили подписали соглашение, по которому острова доставались Чили, а морские права - Аргентине, что было очевидным решением. На сайте это не оспаривается. Действительно, эти 82,6% показывают, насколько далеко эти латиноамериканцы ушли от войны и даже от MID. Другое дело - Фолкленды. Там соперничество претендентов продолжается.

Выводы по Латинской Америке

Я проанализировал пятнадцать межгосударственных конфликтов, начиная с 1830-х годов, но в их число вошли четыре, которые не достигли минимального для КС показателя в тысячу погибших. Даже с их учетом война в Латинской Америке происходила каждый пятый год, а в период с 1834 по 1899 г. - лишь немного чаще, каждый четвертый год. Это не самый воинственный регион мира, если не считать массовых убийств коренного населения. Три страны никогда не вступали в войну с другими латиноамериканскими государствами: Венесуэла, Мексика и Панама. После войны Тройственного союза Бразилия решила все свои пограничные споры дипломатическим путем. Среди тринадцати стран, переживших войну, не было серийных рецидивистов - в отличие от республиканского Рима, греческих городов-государств, ранних китайских государств, монгольских народов, средневековых и современных европейских государств, Японии с 1890-х по 1945 год и США в последнее время. Аргентина и Перу вели три войны, пять стран - две, а пять - только одну. Ни один "фронт" не имел более двух войн. Представление о том, что "государства создают войны, а войны создают государства", подразумевает итеративную последовательность: для того чтобы война стала частью культуры и институтов страны, она должна вестись неоднократно. В Латинской Америке войны были редкими и, как правило, непродолжительными, поскольку у правительств не было расширяемой налоговой базы. Две наиболее серьезные войны были настолько разрушительными, что не позволили правительствам этих стран вновь начать войну. Правительства боролись с неустойчивым внутренним давлением, требующим войны или мира, выражали недовольство, угрожали, что нередко приводило к MID, но в целом избегали войны. С 1982 года не было ни одной межгосударственной войны, а в последней из них участвовала внешняя держава - Великобритания.

Все войны велись между соседями, но набегов через границы на континенте практически не было. Не было и успешных имперских завоеваний, хотя несколько попыток региональной гегемонии не увенчались успехом. Существенных причин было три, каждая из которых проявилась в шести случаях. Во-первых, в некоторых войнах предпринимались попытки реалистического геополитического балансирования: союз соседей для противодействия стремлению одного государства к региональной гегемонии, как, например, в Платинской войне, Войне Конфедерации, Войне Тройственного союза, Перуанско-Боливийской войне, Эквадорско-Колумбийской войне и Центральноамериканских войнах. Все они были направлены на восстановление бывших испанских вице-королевств . Однако ни одна из них не увенчалась успехом - сработало равновесие. Ни одно государство не было поглощено победителем в ходе войны, как это произошло на других континентах, хотя некоторые потеряли территорию. Балансирование было облегчено консерватизмом uti possidetis, экологическими и фискальными ограничениями для потенциальных гегемонов, а также общей культурой правителей. Балансирование было в значительной степени рациональным ответом, но в результате правители научились любить мир.

Во-вторых, шесть войн были связаны с претензиями на малозаселенные приграничные районы - Платинская война, война Тройственного союза, Тихоокеанская война, война в Чако, война в Летисии и Эквадорско-Перуанская война, - которые в основном были вызваны несоответствием между uti possidetis и новыми моделями заселения на местах и усугублялись нечеткостью исторических карт. Обе стороны считали свои претензии на эти кусочки территории морально оправданными, и споры обострялись, если там залегали крупные экономические или стратегические ресурсы. Нитраты и нефть были основными экономическими интересами, задействованными в пограничных войнах; стратегические интересы в основном означали выход к речным системам Рио-де-ла-Плата и Амазонка, а также к океанам, которые также открывали экономические возможности. Таким образом, в этой группе войн преобладали интересы экономической мощи. Однако территориальные выгоды в большинстве случаев были ограничены. В большинстве пограничных споров на карту было поставлено мало, чтобы оправдать большие жертвы, и конфликт был гораздо более ограниченным, чем в римском, европейском или раннем китайском опыте, где государства часто боролись за свое выживание. Это было непреднамеренное преимущество европейского империализма - оно примерно стабилизировало границы стран-преемниц, за исключением того, что мы можем назвать "Рогом" Латинской Америки - бывших британских колоний Гайаны и Белиза, границы которых с их соседями, Венесуэлой и Гватемалой, остаются спорными и дело которых в настоящее время рассматривается в Международном суде в 2022 году. Разумеется, нигде в Латинской Америке коренные народы от этого не выиграли.

В-третьих, шесть войн были спровоцированы вмешательством во внутреннюю политику соседей с целью смены или сохранения режима: Платиновая война, Война Тройственного союза, Война за конфедерацию, Эквадорско-Колумбийская война, Центральноамериканские войны и, в несколько ином варианте, Футбольная война. При этом возникала своеобразная дилемма безопасности. Если государство B не вмешивалось в междоусобные споры своего соседа A, то это могло сделать соперничающее государство C, усилив свое влияние в регионе. Поэтому государство B иногда вмешивалось первым, что заставляло государство C делать то же самое. Это было задумано как дешевый способ усиления регионального влияния, но в таких случаях перерастало в войну. Эта группа войн имела большую непреднамеренную составляющую. Но дилеммы безопасности, связанные с гонкой вооружений, были редки, поскольку государства имели низкую налоговую базу и поэтому ориентировались на затраты. Вмешательству способствовало идеологическое сходство внутренних споров в Латинской Америке между республиканцами и монархистами, полуостровитянами и креолами, региональными автономистами и центральными статистами, либералами и консерваторами, наконец, капиталистами и социалистами. Общие идеологии приводили к союзу с соседними группами единомышленников, и таким образом внутриполитическое соотношение сил способствовало возникновению войн.

Футбольная война была единственным случаем, когда классовая борьба была переключена правительством на межгосударственную войну, как предполагают марксисты. Однако другие формы переключения конфликта встречаются гораздо чаще, и ими руководствовались режимы Аргентины и Тэтчер в Фолклендской войне, два президента Боливии в войне в Чако и президент Мексики во Второй мировой войне. Все они стремились завоевать популярность за счет успешной войны, но получилось это только у Тэтчер. Это был второй способ, с помощью которого внутриполитические отношения определяли ход войн.

Эти причины войн пересекаются. Некоторые войны можно частично объяснить с помощью теории рационального выбора, когда шансы на получение стратегических или экономических выгод сопоставляются с вероятными военными и финансовыми затратами и шансами на победу. Это и расчетливое балансирование на грани, и создание пограничных постов, и финансирование иностранных группировок, и налогообложение иностранных предприятий, и общее бряцание саблями для укрепления внутреннего имиджа силы, а затем отступление, согласие на перемирие или посредничество. Однако такие гамбиты часто не срабатывали, поскольку предугадать действия соперника было нелегко. И, как обычно в моих случаях, проявлялась излишняя самоуверенность правителей, запертых в национально обособленных обществах, не способных в полной мере понять мотивы, возможности и сильные стороны противника. В шести случаях инициатор войны явно проигрывал, и только в двух - выигрывал. В пяти случаях имело место взаимное провоцирование на войну, и пять войн закончились дорогостоящей патовой ситуацией, рациональной ни для одной из сторон. Это не рациональный баланс в пользу войны.

Правители имели значение. Они различались по агрессивности, и было четыре случая, когда агрессия была достаточно иррациональной, а военное решение искажалось безрассудными амбициями, праведностью и внутриполитическими потребностями - это случаи аргентинского президента Росаса в Платиновой войне, всех трех главных лидеров в войне Тройственного союза, но особенно парагвайского президента Солано Лопеса, в эквадорско-колумбийской войне колумбийского президента Сиприано де Москера и в Фолклендской войне аргентинского президента Гальтиери. Более того, все режимы, инициировавшие войну, были свергнуты либо в ходе войны, либо сразу после ее окончания . Это был полезный урок. В долгосрочной перспективе произошел процесс обучения: переход от войны к ритуалам MID, которые демонстрируют силу и решительность для удовлетворения внутреннего давления или гордости и чувства чести лидера, но также и для того, чтобы избежать войны, поскольку почти все государства имели опыт неудачных войн. Действительно, латиноамериканская история подтверждает либеральную теорию, что при благоприятных обстоятельствах человек может понять, что война - это плохо и ее следует избегать - пример реализма с отложенной реакцией, запоздалого осознания того, что война не оплачивается.

Внешняя политика редко волновала широкие массы населения, а национализм не проникал глубоко. Как отмечает Чентено, господствующие классы в разных странах имели больше общего с культурой друг друга, чем с собственными народными классами. В двух случаях наблюдалось некоторое отклонение. Парагвай был более однородным, даже "протонационалистическим", в то время как в Чили был более сплоченный капиталистический правящий класс, и поэтому обе страны в войне превзошли свой численный вес. В остальном национализм иногда мобилизовывал городские средние слои, особенно студентов, особенно когда такой инцидент, как смертоносное нападение на пограничный пост, мог быть воспринят как национальное унижение, требующее отмщения. Сильные ревизионистские эмоции могли подтолкнуть правителей стран, проигравших предыдущую войну, к необдуманной агрессии, как это произошло с парагвайскими и боливийскими правителями. Они считали себя олицетворением нации, поэтому их эмоции и идеология были одновременно и личными, и национальными. Галтиери и Тэтчер воплотили это в себе во время Фолклендской войны. Иногда средства массовой информации усиливали подобные настроения. Хендерсон утверждает, что пограничные споры усиливали национализм во всем мире. Не здесь. Национализм в Латинской Америке был в основном безобидным - Кубок мира, а не военная лихорадка.

Я вновь подчеркнул отличительные особенности социальной и политической экологии, но уже как причины низкой частоты войн. В других странах мира экспансия более сильных государств над более слабыми соседями приводила к многочисленным войнам с отклонением, повышая кажущуюся рациональность войны, как мы видели в древнем Китае и средневековой Европе. Но в Латинской Америке войны были в основном внутри государств и против коренных народов. Большинство латиноамериканских государств было озабочено не столько расширением границ, сколько установлением эффективного контроля над собственными территориями. Там были малонаселенные регионы с низким уровнем политической власти, но, в отличие от ранней Европы и Китая, они находились внутри государств, отвоеванных у коренных народов. Второй экологический эффект обусловил логистическую сложность межгосударственных войн. Войны требовали мобилизации и развертывания сил на больших расстояниях в приграничных районах , часто в пустынях, джунглях или болотах, вдали от столицы, почти не пригодных для жизни и пораженных болезнями. Потенциальные выгоды редко стоили таких затрат. MID были гораздо дешевле и позволяли выпустить пар, смесь рациональности и эмоциональности. Такая сложная логистика также означала, что региональные партизанские восстания, которые я не обсуждал, стало легче поддерживать и труднее подавлять, что увеличило число и продолжительность гражданских войн в некоторых регионах Латинской Америки.

В отличие от своих европейских коллег, офицеры и солдаты имели мало опыта войны и поэтому воевали не очень грамотно, что, возможно, и хорошо. Однако это само по себе не являлось сдерживающим фактором для войны, поскольку для победы нужно было быть лишь чуть менее некомпетентным, чем противник. Войны происходили, когда государственные элиты считали, что вражеское государство еще слабее, чем они сами, но, как и в других моих исследованиях, они часто ошибались. Одна из трудностей в прогнозировании относительной силы заключалась в сочетании очень неопытных солдат и иностранных британских, немецких или французских офицеров, привлеченных для их консультирования. Правители склонны были безосновательно верить в то, что эти люди смогут изменить поведение солдат, поскольку в бою солдаты, как правило, возвращались к старым привычкам, что мы и наблюдаем сегодня в Афганистане и Ираке в армиях, обученных американцами.

Еще одним сдерживающим фактором было то, что низкая налоговая база была недостаточна для финансирования длительных войн и больших армий. Как утверждает Маззука, правители редко могли преодолеть фискальное сопротивление периферийных силовиков, эксплуатирующих экономику свободной торговли. Война влекла за собой долги, которые становились непосильными после довольно короткого периода. Как утверждает Чентено, долг был, вероятно, главной слабостью государства, из-за которой войн было мало, и именно он был главной причиной того, что войны были короткими, что через год-два воюющие государства были готовы принять посредничество, и что не было повторяющихся войн. Таким образом, институты и культура милитаризма так и не получили должного развития. Милитаризм пронизывал офицерскую касту, а не все общество, а представления о воинской чести и добродетели были слишком слабы, чтобы поддерживать войну в условиях отсутствия прибыли. Рядовые солдаты воевали за зарплату, а большинство гражданских лиц оставались в стороне. Проигрыш в войне был катастрофой, но победители редко сталкивались с тем, что войны окупали себя. Только Тихоокеанская война принесла Чили немедленную прибыль, хотя войны за Рио-де-ла-Плата принесли победителям долгосрочные торговые выгоды. В остальных случаях победа была дорогостоящим вложением в ограниченные территориальные приобретения сомнительной ценности и неопределенной будущей отдачи. Поражения вызывали больший резонанс в народных массах, чем победы. Давление со стороны городских классов могло подтолкнуть правителей к бряцанию саблями, чтобы продемонстрировать свою силу, но мало кто хотел, чтобы кризис перерос в войну.

Вооруженное вмешательство внешних держав было незначительным - англо-французская морская блокада, незначительная канонерская дипломатия Великобритании для защиты своих колоний Гайаны и Белиза, неудачное нападение испанских ВМС, неудачное нападение Франции на Мексику, успешное вторжение Великобритании на Фолкленды и более значимые мексикано-американские войны. За последним исключением, для внешних держав более важным было поддержание свободной торговли, и в этом они имели большую поддержку среди латиноамериканских силовиков, которые хотели сохранить центральные государства слабыми и лишенными средств. Таким образом, свободная торговля в данном случае являлась косвенной причиной относительного мира.

Большинство войн XIX века заканчивались соглашением между воюющими сторонами, но все войны XX века велись при посредничестве или арбитраже других государств или внешних организаций. Это свидетельствует о постепенном снижении остроты конфликта, что позволило сторонам признать либеральные достоинства дипломатии. Однозначные военные победы и значительные территориальные приобретения стали менее вероятными. Некоторые агрессивные действия предпринимались в расчете на то, что внешние переговорщики вскоре потребуют прекращения конфликта, а быстрое вторжение может изменить факты на местах и повлиять на дипломатов. Некоторые утверждают, что глобальное преобладание посреднических и арбитражных завершений войн и MID ведет к геополитической нестабильности, сохраняя слабые государства и ревизионистскую агрессию. В Латинской Америке дело обстояло иначе. Межгосударственные войны уступили место MID, которые также стали меньше и мягче. Марес и Палмер отмечают, что в 2005-9 годах в регионе произошло десять MID, но восемь из них были связаны только с угрозами или демонстрацией силы. Два из них привели к стрельбе и нескольким смертям, но не к войне. Полезность категории MID в Латинской Америке очевидна.

В конце 1940-х годов в условиях "холодной войны" произошли серьезные изменения: американские администрации пошли на смену режима или его укрепление путем жестоких репрессий против левых. В 1948 году, по окончании гражданской войны, армия Коста-Рики была упразднена. С тех пор в стране вообще нет вооруженных сил, только полиция. После этого гондурасские правители стали обсуждать, стоит ли следовать этому мирному примеру. К сожалению, это было сделано не вовремя. Соединенные Штаты все активнее вступали в Латинскую Америку, предлагая военную подготовку и лучшее вооружение для борьбы с предполагаемой угрозой коммунизма. Хотя реальная коммунистическая угроза была незначительной, США спонсировали подавление и всех других левых, иногда по идеологическому невежеству, иногда для защиты интересов американского бизнеса. Латиноамериканским военным это нравилось, поскольку это давало им лучший статус, обучение и оружие. Консерваторы также приветствовали это из соображений классовой выгоды. В 1947 г. Соединенные Штаты еще больше укрепили доктрину Монро, подписав Договор Рио. Он заложил доктрину "обороны полушария" в отношении Латинской Америки. Договор обязывал страны Латинской Америки оказывать помощь в борьбе с любыми агрессивными действиями одного государства против другого. Однако в 1949 и 1951 гг. в американских программах взаимной безопасности это было переключено на антикоммунизм. Поэтому Гондурас не последовал примеру Коста-Рико. Наряду с большинством других государств он провел ремилитаризацию. Угрозу представляли гражданские войны, левые против правых, а не межгосударственные войны. Хотя марксистские аргументы имели относительно небольшую объяснительную силу в межгосударственных войнах в Латинской Америке, они важны для анализа таких гражданских войн.

В период после окончания холодной войны гегемония США в Латинской Америке ослабевает. Соединенным Штатам не удалось свергнуть левого президента Уго Чавеса в Венесуэле, и они колебались, когда консервативная оппозиция обратилась за помощью к его левому преемнику. Спрос американцев на наркотики также подорвал полицейские силы стран Латинской Америки. В первую очередь это произошло в Колумбии, где борьба между левыми партизанами и военизированными формированиями, нанятыми помещиками и поддерживаемыми правыми правительствами, также превратилась в нарковойны. Затем они перекинулись на другие страны, в частности на Мексику, где с 2006 года было убито более 100 тыс. человек, причем около 70% смертей было вызвано незаконным ввозом американского оружия. В 2018 году общее число погибших в результате нарковойны в Мексике составило чуть более 33 тыс. человек, что стало вторым показателем в мире по числу погибших в гражданской войне, превысив показатели Афганистана и Ирака и уступив только Сирии. К 2022 году с 2006 года в Мексике было совершено в общей сложности 360 тыс. убийств, связанных с наркотиками. В городах региона также отмечается самый высокий уровень убийств в мире. Приватизированные войны заменили гражданские войны в качестве основной формы насилия в Латинской Америке. Слабое государственное управление защитило Латинскую Америку от межгосударственных войн, но в некоторых случаях оно усилило гражданские столкновения.

Однако в этот период наметилась и более здоровая тенденция: два пакта об общем рынке - МЕРКОСУР и Андское сообщество - представляют собой движение в сторону углубления региональной экономической интеграции. В 1998 г. все страны (кроме Венесуэлы) подписали рамочное соглашение об объединении двух таможенных зон в единую южноамериканскую зону свободной торговли, в которую войдут тринадцать государств. Это еще один шаг в сторону от войны как средства экономического приобретения. Йорам Хафтель анализирует региональные интеграционные соглашения (РИА) в разных странах мира, включая МЕРКОСУР и Андское сообщество. Он показал, что широкая сфера экономической деятельности РИА и регулярные встречи высокопоставленных чиновников способствуют мирному разрешению споров, снижая неопределенность в отношении интересов, мотивов и решимости государств. Они являются эффективными инструментами межгосударственного торга во время конфликтов, и это еще один фактор, объясняющий , почему войны в Латинской Америке практически не ведутся и даже MID встречаются гораздо реже. Я ожидаю, что эти тенденции сохранятся - в ближайшем будущем будут преобладать мафии, а не массовые армии. Латинская Америка - пример для всего остального мира. Возможно, вечный мир Канта недостижим, но выпустить пар с помощью MID, которые ведут к дипломатии, - вполне достижимая цель для всего мира.

Африканское дополнение

Хотя войны в постколониальной Африке не входят в сферу моей компетенции, я кратко отмечу сходство между ее войнами и войнами в Латинской Америке. Для постколониальной Африки у нас есть данные только за пятьдесят-семьдесят лет, в то время как для Латинской Америки - за двести лет. Обе страны пережили антиколониальные войны за независимость, за которыми последовало несколько межгосударственных войн. Общей была и непреднамеренная пограничная выгода от посмертного империализма. Границы европейских колоний были приняты новыми независимыми государствами, поэтому пограничных споров было немного. Правящие режимы были заинтересованы в сохранении мирных границ, в то время как они решали более серьезные проблемы, связанные с установлением господства внутри своих границ. Колониальные державы, как правило, умиротворяли зону вокруг столицы, обычно порта, и вдоль путей сообщения с ценными зонами добычи полезных ископаемых и поселенцев, но их власть в других местах была слабой. Постколониальные государства унаследовали эту неравномерность и с трудом пытались расширить зоны своего контроля. Примерно в половине из них происходили гражданские войны, как правило, между центром и периферией, что выше, чем в любом другом регионе мира. Государства ставят во главу угла внутренний, а не международный порядок. Организация африканского единства (ОАЕ), созданная в 1963 году, обязалась уважать суверенитет государств и избегать вмешательства во внутренние дела друг друга. Ее Каирская декларация 1964 года приняла принцип uti possidetis, пойдя дальше, чем Латинская Америка. Однако, как мы увидим в следующей главе, в последнее время Африканский союз вмешивается в войны против негосударственных субъектов.

Что касается пограничных вопросов, то Африканский Рог стал главным исключением, опять же по причинам колониальной эпохи, поскольку территория была перемешана между Абиссинско-эфиопской империей и Британской, Французской и Итальянской империями. Соперничающие границы могли претендовать на новые государства Рога - Эфиопию, Эритрею, Сомалиленд, Сомали и Джибути, особенно там, где этнические границы расходились с политическими, как, например, в эфиопском регионе Огаден. Холодная война усугубила эти конфликты, поскольку США и СССР поддерживали разные стороны, а рост негосударственного исламского терроризма в последнее время привел к продолжению вооруженной борьбы. Общее число погибших в пяти или шести войнах в регионе на сегодняшний день составляет не менее 100 тыс. человек. Это были единственные межгосударственные войны на континенте, в которых главным поводом были спорные границы. Необычно для Африки то, что эти государства неоднократно участвовали в войнах, и споры не закончились, как показала война 2021 года, в которой Эфиопия и Эритрея выступили против Тиграя. В 2022 году повторение войны представляется вероятным.

Война в Конго, наиболее ожесточенная в период с 1996 по 2003 год, но продолжающаяся до сих пор, на сегодняшний день является самой кровопролитной в Африке. Изначально это была серия гражданских войн регионального сопротивления против центральных режимов Конго. Однако они усугублялись вмешательством соседних государств, поддерживающих местных клиентов, которые позволили бы им получить долю в конголезских минеральных богатствах, что является основным нарушением обязательства ОАЕ о невмешательстве. Конфликт между группами хуту и тутси в стране усугублялся также вооруженными формированиями хуту, бежавшими из Руанды после поражения в результате геноцида, преследуемыми мстительными правительственными силами тутси. В результате действий девяти африканских стран и многих других вооруженных группировок погибло от 2,5 до 5,4 млн. человек, в основном от болезней и голода среди мирного населения.

В постколониальной Африке было всего от шести до двенадцати войн, в зависимости от того, как считать, половина из них пришлась на Африканский Рог, а самая тяжелая - на Конго. Более половины из них также содержали существенные элементы гражданской войны. Из 53 африканских стран по меньшей мере девятнадцать пережили одну или несколько гражданских войн, часто сопровождавшихся довольно большими жертвами среди мирного населения, а еще одиннадцать - более мелкие повстанческие движения. Остаются двадцать три в целом мирных государства, хотя некоторые из них пережили государственные перевороты. Как и в Латинской Америке, в Африке происходят гражданские войны, но в большем количестве и с большим числом жертв. Ликвидация государств, распространенная в Евразии, неизвестна. Если война между государствами и угрожала, то экология обычно затрудняла военную логистику. В африканских странах правительства были еще слабее, чем в латиноамериканских, что делало гражданские войны более вероятными. Мы не можем объяснить низкий уровень межгосударственных войн в этих двух регионах необычайно миролюбивым населением. Скорее, они специализировались на других формах насилия.

ГЛАВА

10.

Упадок войны?

Западные взгляды после эпохи Просвещения

Наблюдалось ли в истории до сегодняшнего дня долгосрочное увеличение или долгосрочное уменьшение количества войн? Мой ответ - в целом ни того, ни другого. Напротив, для каждой эпохи характерны свои различия. Практически все литературные источники до конца XVIII в. рассматривали войну как неизбежную, а иногда и желательную черту человеческого существования. Напротив, большинство европейских писателей, начиная с эпохи Просвещения, утверждали, что война идет на убыль или вот-вот пойдет на спад. Начало этому положил Кант, утверждавший, что абсолютные монархи ведут войну, в то время как республики и конституционные монархии могут заключать мир. При условии, что последние расширяются за счет первых, мир может распространяться. Это положило начало "республиканской" теории мира, основанной на распространении представительного правления и верховенства закона. Он добавил в шутливой форме, что для мира также необходимы всеобщее гостеприимство к иностранцам и федерация свободных государств, и признал, что время от времени могут возникать войны, чтобы не забывались добродетели мира.

Французская революция и наполеоновские войны прервали эти надежды. И все же Европа XIX века казалась вполне мирной. Европейцы вели колониальные войны на других континентах, но большинство социальных теоретиков не обращали на них внимания и выдвигали оптимистичные дихотомии, отличающие исторические общества от современных: на протяжении всей истории в обществе господствовали война и милитаризм, теперь же будет царить мир, обусловленный капитализмом или индустриализмом и свободной торговлей. Война приносила прибыль в прошлом, но теперь она вытеснена более высокой прибылью торговли. Подобные аргументы приводили Монтескье, Адам Смит, Джереми Бентам, Огюст Конт, Анри де Сен-Симон, Карл Маркс и Герберт Спенсер. Такие писатели, как Йозеф Шумпетер и Торстейн Веблен, на рубеже ХХ века, осознавая рост милитаризма в Германии и Японии, рассматривали его как последний пережиток феодализма. Обычно выдвигались четыре основные причины для оптимизма: республиканизм, свободная торговля, социализм и индустриальное общество. Эти аргументы звучат и сегодня.

Некоторые британские либералы осознавали, что их страна вела колониальные войны, но принимали "либеральный империализм". Во главе с Джоном Стюартом Миллем, тридцать пять лет проработавшим в Ост-Индской компании, они защищали колониальные войны как принесение цивилизации отсталым расам (включая ирландцев, по словам Милля). Как и практически все империалисты, они утверждали, что война необходима для установления мира. Французские писатели поддерживали имперскую цивилизационную концепцию, выступая за более активную ассимиляцию коренных народов. Американцы конца XIX века утверждали, что долг англосаксонской расы - нести цивилизацию и мир другим расам. Социолог Лестер Уорд, опираясь на Спенсера, утверждал, что за прогресс человечества отвечает война. Благодаря насилию гоминиды получили господство над животными, а благодаря войне технологически развитые расы получили господство над менее цивилизованными и обязаны были распространять цивилизацию среди них. Однако, по его мнению, со временем война пойдет на убыль, поскольку расовые различия будут преодолеваться путем ассимиляции и смешения. Уильям Самнер говорил, что война происходит от "конкуренции за жизнь" между "ин-группами" и "аут-группами". Но он был пессимистом: война не только всегда существовала, но и всегда будет существовать. "Очевидно, что люди любят войну", - с горечью заключил он во время войны США с Испанией в 1898 году, против которой он решительно выступал.

Во многом германская теория отражала тот факт, что немцы выигрывали войны и еще не достигли империи, но хотели ее получить, а австрийцы имели империю и боролись за ее сохранение. Для тех и других война оставалась необходимой и даже благородной. Генерал Гельмут фон Мольтке Старший заявлял: "Вечный мир - это мечта, и даже не очень приятная, а война - необходимая часть Божьего устройства мира". Клаузевиц был более взвешен, написав: "Тот факт, что бойня представляет собой ужасающее зрелище, должен заставить нас относиться к войне более серьезно, но не служить оправданием для постепенного затупления мечей во имя гуманности. Рано или поздно кто-нибудь придет с острым мечом и отрубит нам руки". Это остается главным оправданием военной готовности к войне - на всякий случай, как недавно напомнил нам президент Путин.

Людвиг Гумплович утверждал, что современность не принесет мира, поскольку конфликты между господствующими и доминирующими присущи человеческому обществу. Генрих фон Трейчке, Макс Вебер, Георг Зиммель, Вернер Зомбарт и Макс Шелер не видели конца войнам. Трайчке одобрял военные действия; он нападал на либеральные теории мира, которые ассоциировались у него с лицемерными англичанами. Убийство" врагов было частью "возвышенности" войны, заявлял он.

Вебер был либеральным империалистом. Не одобряя милитаризм, он считал империализм и войну необходимыми для современности и развития Германии. Когда разразилась Первая мировая война, он принял ее. Его поддержка войны, выраженная в августе 1914 г., носила идеологический характер. "Ответственность перед историей" означала, что Германия должна противостоять разделению мира между "русскими чиновниками" и "условностями англосаксонского общества", возможно, с добавлением "латинского разума". "Мы должны быть мировой державой, и чтобы иметь право голоса в будущем мира, мы должны были рискнуть войной". Как только Германия займет достойное место под солнцем, это принесет миру больше цивилизации, и войны пойдут на убыль - как утверждали британские либеральные империалисты и как делают сегодня их американские коллеги. Вебер был не одинок. Томас Манн писал: "Германия воинственна из соображений морали". Однако немецкий энтузиазм был временным явлением. Уже через год Вебер перешел к призывам дипломатического прекращения войны, а в 1922 г. Манн защищал Веймарскую республику от милитаризма.

Шелер считал войну неизбежной и желательной. Гений" войны представляет собой динамический принцип истории, в то время как мир - статический принцип. Война обнажает банальную рациональность и материализм современной культуры. Она поднимает людей на более высокий уровень существования, давая экзистенциальное чувство безопасности внутри национального сообщества. Как и Вебер, он рассматривал войну как битву культур. Если Франция и особенно Англия олицетворяли прагматическую, эмпирическую философию, то Германия - истинную философию метафизического идеализма. Война пробуждает в нации потребность в сохранении собственной культуры и оправдана, когда ее культура подвергается нападению. Англия стремилась навязать Европе свою меркантильную, утилитарную философию. Однако, как и Вебер, Шелер менялся по мере того, как раскрывались ужасы этой войны. Зиммель видел, что война и мир "настолько переплетены, что в каждой мирной ситуации развиваются условия для будущего конфликта, а в каждой борьбе - условия для будущего мира". Если проследить этапы общественного развития в обратном направлении под этими категориями, то нельзя найти никакой остановки". Он призывал к вооруженной борьбе против материалистического англо-американского "маммонизма". Первую мировую войну Зомбарт рассматривал как противостояние немецкого "героя" и британского "торговца". Купцы были морально неполноценны, жадны до прибыли, денег и физического комфорта. Герои превосходили их по исторической значимости, ими двигали идеалы великого подвига и самопожертвования во имя благородного призвания. Поскольку риторика Антанты утверждала, что это война свободы и демократии против авторитарной агрессии, война рассматривалась как борьба за цивилизацию с обеих сторон.

Поэтому большинство видных представителей германской интеллигенции этого периода не считали войну упадком, некоторые одобряли ее, а другие ужасались ее чрезмерности. И хотя сегодня многие поддержали бы мнение Клаузевица о том, что война иногда необходима, а военная оборона - всегда, почти никто не считает войну по своей сути добродетелью. Это, несомненно, прогресс. Марксисты предложили более оптимистичную теорию. Рудольф Гильфердинг и Владимир Ленин видели тесную связь между капитализмом, империализмом и войной и считали, что свержение капитализма приведет к миру. Большинство теоретиков в Великобритании и Франции занимали промежуточное положение: они осуждали войну, но считали свои собственные войны чисто оборонительными.

Первая мировая война заставила русских, американцев, англичан и французов надеяться на то, что это была война, которая положит конец всем войнам. Советская власть использовала военные метафоры в своей внутренней политике - ударные войска, рабочие бригады и т.п., но после неудачного вторжения в Польшу в 1920 г. она поверила, что социалистическое общество принесет мир. После войны большинство английских и французских писателей выступали против войны, но предпочитали думать о других вещах. Леонард Хобхауз, первый профессор социологии в Великобритании, предсказывал, что будущее принадлежит более высоким этическим и мирным стандартам, но Великая война разбила его вдребезги. Его реакцией стал уход от социологии к философии. Американцы испытывали отвращение к Первой мировой войне, которую они считали сугубо европейской. Американская социология также предпочитала думать о других видах деятельности, кроме войны.

Германия и Италия пережили неблагоприятные войны, породившие противоречивые теоретические направления. Одно из них, милитаристское, переросло в фашизм, который прославлял войну, иногда в мистических терминах, но всегда считал ее важнейшим условием прогресса человечества. Социалисты в Германии и Италии осуждали войну и надеялись на ее отмену, но, тем не менее, считали необходимым создавать оборонительные военизированные формирования. Итальянский социолог Вильфредо Парето утверждал, что право всегда проистекает из силы, а его соотечественник Гаэтано Моска говорил, что тот, кто владеет копьем и мушкетом, всегда будет главнее того, кто орудует лопатой или челноком. Во Франции критик и философ Роже Кайуа адаптировал социологию религии Дюркгейма к романтическому национализму, в котором праздники заменили религиозные фестивали, вырывая людей из обыденной жизни и давая им ощущение священного. Он рассматривал войну как проявление неадекватности современности, выражающейся в тоске по национальной духовности.

Вторая мировая война стала победой марксистско-либерального альянса, сочетавшего оптимизм с моральным неприятием войны. И в Великобритании, и в Америке, и во Франции, и в Германии о войне лучше было не думать. Функционализм и теория модернизации доминировали в социальной теории и игнорировали войну. Политологи, подручные власти в Вашингтоне, расходились во мнениях. Большинство из них поддерживали американский либеральный империализм и предлагали реалистические теории войны как рационального инструмента власти. Западные марксисты делали акцент на классовой "борьбе", но метафора не означала реальных убийств. Марксизм стран "третьего мира" все же обратился к революционному насилию, примером которого стали китайский Мао Цзэдун и психиатр Франц Фанон. Война породила прекрасные исследования американских солдат, на которые я ссылаюсь в главе 12, но их наследие в Америке свело социологию войны к изучению военной профессии. За некоторыми исключениями - Станислав Андрески в Англии, Раймон Арон во Франции, Ханна Арендт и К. Райт Миллс в США - социальные науки за пределами политологии пренебрегали войной во время холодной войны, и это казалось оправданным уменьшением числа межгосударственных войн. Сегодня практически никто на Глобальном Севере не прославляет войну. Многие также не верят, что человеческая природа или человеческое общество неизбежно порождают войну (или мир).

Возвращение либерального оптимизма

В XXI веке в социологии возродился интерес к войне. Однако достаточно тонкие взгляды этих ученых оказались заслонены возрождением либерального оптимизма, выраженного Джоном Мюллером, Азаром Гатом, Стивеном Пинкером и Джошуа Голдстайном. Их книги были хорошо приняты в Вашингтоне, удовлетворенном идеей Pax Americana. Голдстайн сосредоточился на периоде после 1945 года. Мюллер рассматривает упадок войны как долгосрочный и продолжающийся до сих пор. Вторая мировая война может показаться ему проблемой, но он отмахивается от нее, говоря, что ответственность за нее несет один человек - Адольф Гитлер. Мюллер подчеркивает культурные сдвиги, происходившие в течение ХХ века, которые сделали войну "рационально немыслимой", поскольку все больше стран "выбывали" из системы войн. Он не считает рост исламского терроризма преступной деятельностью, на которую реагируют "полицейскими мерами", а не "войной". Гат рассматривает войну в утилитарных терминах XIX века: война теперь уступает торговле в обеспечении дефицитных ресурсов. Он также указывает на атрибуты западного общества, которые усиливают привлекательность мира - зрелую демократию, рост жизни в мегаполисах, сексуальную революцию и феминизм, ядерное сдерживание. Все они отличаются от исследователей XIX века в определении долгосрочного упадка войны. Дихотомические взгляды на войну в истории до и после XIX века больше не существуют.

Пинкер опирается на современные исследования человеческой природы, предлагая метафору борющихся внутри нас "ангелов" и "демонов", способных направить нас либо к миру, либо к войне. Он также опирается на Норберта Элиаса, который в книге "Процесс цивилизации" утверждает, что за последние столетия в Европе усилился цивилизационный процесс, включающий самоограничение и управление импульсами. Европейцы сдерживали свои порывы, предвидели последствия своих действий и больше сопереживали другим. Культура чести, воплощавшая идеал мести, уступила место культуре достоинства, воплощавшей контроль над своими эмоциями. Первоначально книга была опубликована на немецком языке в 1939 году - не вовремя! Пинкер, по-видимому, не знает, что впоследствии Элиас пересмотрел свои взгляды. Будучи беженцем из нацистской Германии, а затем в военное время офицером британской разведки, бравшим интервью у жестких нацистов, Элиас считал, что "процесс децивилизации" начался в двадцатом веке, когда ядерная война была вполне вероятна. Он умер в 1990 году, в конце холодной войны, слишком рано, чтобы вернуть оптимизм.

Либеральные теории звучали и раньше. Вклад последних авторов заключается в добавлении эмпирических данных. Гат и Пинкер со знанием дела рассказывают о насилии и войнах на протяжении веков. Гольдштейн предлагает данные о тенденциях в области войн и гражданских войн после 1945 года. Пинкер представляет шестифазную периодизацию упадка на протяжении веков. Поскольку он представляет наиболее полные исторические статистические данные о частоте войн и количестве жертв в них, которые являются простейшими показателями того, снизилась ли война, я сосредоточился на его данных.

Пинкер о ранней истории и монголах

Пинкер начинает с доисторической войны, о которой я говорил в главе 2. По его словам, в них смертность в среднем составляла 15% и доходила "до" 60% от общей численности населения, в то время как в современных национальных государствах смертность в войнах составляет 5% и менее. Средняя цифра в 15% слишком высока. Максимальный показатель в 60% намного ниже, чем в современных случаях геноцида - более 95% коренных жителей Северной Америки и Австралии, в то время как в ХХ веке нацисты уничтожили около 70% евреев, турки и курды - около 70% армян, хуту - около 60% тутси. Таким образом, в доисторические времена войны не были более интенсивными.

Пинкер также преувеличивает худшие ранние исторические случаи. Он оценивает общее число погибших в гражданской войне Ань Лушань в Китае VIII века в 36 млн. человек. Эта цифра получена на основе сравнения китайских переписей населения до и после войны. Китаеведы соглашаются с тем, что это была разрушительная война, но добавляют, что она также разрушила танский аппарат переписи населения, что привело к сильному недоучету послевоенного населения. Они считают 13 млн. человек более разумным количеством погибших в результате войны, что достаточно плохо. Пинкер также принимает за истину хвастовство правителей древних империй, таких как ассирийская, что они уничтожили миллионные популяции. Но это были хвастовства со стратегической целью - усыпить бдительность будущего противника. Столкнувшись с отказом сдаться, ассирийцы могли после взятия города устроить резню его жителей, но это должно было побудить другие города к покорности. После такой страшной демонстрации ассирийской мощи они обычно так и поступали. Ассирийцы хотели властвовать над другими народами, а не истреблять их.

Гат добавляет краткие данные по Греции и Риму. В отношении Греции он сосредоточивается на Пелопоннесской войне и приводит очень высокие оценки греческих военных потерь, сделанные военным историком Виктором Хансоном, который следует за Фукидидом. Он приходит к выводу, что в этой войне погибла ошеломляющая треть всего афинского населения (не только граждан). Однако классик Стюарт Флори показывает, что все оценки Хэнсона слишком высоки, и отмечает, что греческие историки, особенно Фукидид, писали ради литературного эффекта, а не ради статистической точности. Что касается Рима, то Гэт сосредоточивается на потерях римлян в первые три года Второй Пунической войны. В 1971 г. Питер Брант оценил потери римских легионеров в те годы в 50 тыс. человек, что, по его мнению, составляло 25% взрослого мужского населения. На самом деле это была доля граждан, называемых ассидуи, обязанных нести военную службу. В ответ на это римляне снизили имущественный ценз для несения военной службы, что сразу же позволило им собрать больше легионов. Брант также неумышленно удваивает вероятную долю убитых римских граждан, предполагая, что все солдаты были набраны из числа граждан. Однако auxilia, иностранные союзники, не являвшиеся полноправными римскими гражданами, составляли не менее половины римских армий, а иногда и больше, как я показал в главе 4. В этих войнах было много погибших, но, вероятно, не больше, чем в самых страшных войнах большинства исторических периодов. Что здесь подтверждает аргумент Пинкера , так это огромная частота войн в Древнем Риме, о чем также говорилось в главе 4, хотя это и не было характерно для всего древнего мира.

Монголы имеют для Пинкера решающее значение. Он утверждает, что они были гораздо более смертоносными, чем любая другая человеческая группа. По его оценкам, в ходе своих завоеваний они убили в общей сложности 40 млн. человек. Действительно, оценки от 30 до 60 млн. человек преобладают в интернет-статьях о монголах, хотя они не содержат никаких доказательств и, по сути, являются интернет-мифом. Исследователи монголов Джек Уэзерфорд, Дэвид Морган и Питер Франкопан считают такие цифры абсурдными. Реальное число жертв неизвестно, но, по их мнению, оно гораздо меньше. Пинкер в значительной степени опирается на две резни в городах Мерв и Багдад, которые ожесточенно сопротивлялись монголам, но в конце концов были взяты штурмом. В Мерве, по его словам, после капитуляции погибло 1,3 млн. человек, но это в шесть раз больше, чем вероятное население города в то время. По оценкам Пинкера, число погибших в Багдаде составило 800 тыс. человек. Это опять же больше, чем общая численность населения, которая составляла примерно 200-500 тыс. человек. Даже если предположить, что беженцы из окрестных деревень хлынули в города, увеличив их население, в них не нашлось бы места для такого количества людей. Непокорность багдадского халифа не принесла жителям ничего хорошего, особенно его ответ на приказ Чингиса разрушить стены: "Когда ты уберешь все копыта своих лошадей, мы разрушим наши укрепления". Михал Биран приходит к выводу, что, хотя Багдад и подвергся страшной резне, число погибших было меньше, чем предполагалось ранее. Многие избежали смерти благодаря взяткам или переговорам. Один из исследователей отмечает, что 80 тыс. человек (за вычетом нуля) - гораздо более вероятная оценка потерь в Багдаде. Правда, в современных источниках приводились и более высокие цифры для двух городов, но как они сильно преувеличивали размеры монгольских армий, так и преувеличивали число убитых. Сами монголы завышали цифры, чтобы запугать других и заставить их подчиниться. В письме Людовику XI Французскому хан Хулагу хвастался, что убил в Багдаде более 2 млн. человек, что является совершенно невероятной цифрой. Самые жестокие расправы происходили в городах, которые сдавались, а затем снова восставали, где были убиты посланники или родственники хана, а также в районах упорного партизанского сопротивления, что соответствует политике мстительного расчета, о которой я рассказывал в главе 6. Это было продиктовано сильным гневом, но также и расчетом, поскольку резня могла убедить следующий город или регион сдаться. Сравните сброс президентом Гарри Трумэном атомных бомб на Хиросиму и Нагасаки, чтобы убедить Японию капитулировать. И в том, и в другом случае виновные оправдывали себя тем, что спасали жизни своих солдат. Мы считаем, что монголы хуже, потому что их убийства заключались в свирепом разрубании тел, в то время как убийства Трумэна - в бездушных убийствах на расстоянии, к которым мы привыкли. И та, и другая политика побуждала к капитуляции - отвратительный рациональный расчет.

Персидский летописец Ховейни описывает разнообразную политику, проводившуюся Чингисханом при завоевании Бухары в 1219 г., спровоцированном неповиновением султана Мухаммеда. Войска султана были намного больше, чем у монголов, но страх перед собственными генералами заставил его рассредоточить свои войска, что привело к катастрофическому перевороту и ослабило его боеспособность. Города и их армии одолевали один за другим. Первым Чингис достиг города Зарнук и послал туда эмиссара с обычным предложением: сдаться или умереть. Жители Зарнука благоразумно выбрали первое и были спасены, потеряв лишь нескольких сыновей, призванных в армию монголами. Следующим городом стал Нур. Его ворота были закрыты, а в городе царили разногласия. В итоге было принято решение о капитуляции. Чингис согласился, но с одним условием. Все жители были выведены из города, никто не был убит, но опустевший город был разграблен его солдатами. Тогда в Бухаре непокорный султан послал войско, чтобы оказать сопротивление. Оно было разгромлено. Горожане открыли ворота, но воины султана в цитадели, опасаясь худшего, продолжали сражаться. В результате всеобщего побоища они были убиты, как и многие горожане. Оставшиеся были изгнаны в поле. Чингис обратился к ним с речью, в которой провозгласил: "О народ, знай, что ты совершил великие грехи, и великие среди тебя совершили эти грехи. Если вы спросите меня, какое доказательство я имею для этих слов, я скажу, что это потому, что я - кара Божья". Знатные люди города были убиты, а юноши призваны в монгольскую армию. Остальных жителей пощадили. Ховейни упоминает о двенадцати городах, взятых Чингисом в 1220-1221 гг. В одном городе "все были убиты", три города были "разрушены" (число жертв не указано), в одном жители были изгнаны, а город разграблен, в остальных семи убийства были ограничены. Рассказ Ратчевского использует множество источников и отличается в деталях, но не в общей политике.

Полезный гнев не прошел бесследно. В 1273 г. Кублай-хан начал свой последний штурм китайского владычества династии Сун, осадив города-близнецы. Фанчэн мужественно выдержал длительную осаду, которая привела к большим потерям монголов, но в конце концов был взят штурмом. Население было предано мечу. Десять тысяч трупов якобы были сложены в штабеля на виду у соседнего города Сянъяна. Его защитники были охвачены ужасом, а командующий Лу Вэньхуан сразу же сдался. Город не только был спасен, но и Лу с его войсками был включен в состав монгольской армии, и Лу стал видным монгольским полководцем. В 1276 г. наступил конец династии Сун, когда ее столица Ханчжоу, возможно, самый большой город в мире на тот момент, капитулировала без осады после переговоров. Город был избавлен от убийств и грабежей.

Монгольская практика после сопротивления заключалась в разделении населения. Элита, оказавшая сопротивление, почти всегда убивалась, но ремесленников и купцов щадили, как и крестьян, поскольку монголы хотели управлять богатыми землями, а не обезлюдевшей пустыней. Женщин и детей также не убивали - они могли попасть в рабство, а молодых мужчин призывали в армию. Большая часть оставшегося мужского городского населения могла быть затем убита. Чингис был известен как искусный завоеватель союзников и, безусловно, активный дипломат. Строителям империй необходимы война и дипломатия. Действительно, монголы не всегда воспринимались как угнетатели, поскольку они предложили многим регионам более высокий уровень цивилизации и порядка, а также религиозную терпимость. Некоторые города и регионы были опустошены, но большинство, похоже, не пострадало вообще. Сопротивление или покорность были ключевыми моментами.

Таким образом, общее число погибших от рук монголов должно быть уменьшено более чем в два раза по сравнению с цифрой, принятой в интернет-мифах. Хотя большинство ученых считают, что общее число жертв монголов оценить невозможно, один из них приводит подробную оценку, учитывающую известные региональные различия и дающую вероятное число погибших около 11,5 млн. человек, что составляет менее трети от 40 млн. человек, указанных Пинкером. Цифра 11,5 млн. человек, конечно, достаточно плоха - в целом она хуже, чем зверства любой другой группы того периода. Но я сомневаюсь, что это была цена, которую стоило заплатить человечеству за несомненные преимущества монгольского владычества. И все же монгольские убийства не выходят за рамки других ужасных исторических случаев, в том числе и в ХХ веке.

Список худших по версии Пинкера

Больше всего Пинкер опирается на список из двадцати одного случая в истории с наибольшим абсолютным числом погибших в войне. В число погибших входят как гражданские лица, так и погибшие в боях, а также голод, вызванный государством. В табл. 10.1 приведен список, который он расположил в колонке 1 в порядке убывания абсолютного числа погибших: Больше всего погибло во Второй мировой войне, меньше всего - в Религиозных войнах во Франции. Все цифры в таблице приведены в миллионах погибших. Следует оговориться: современные цифры с большей вероятностью будут точными, в то время как в древних источниках более вероятна инфляция числа погибших. Однако за неимением альтернативных источников мы вынуждены ориентироваться на эти.

Его случаи относятся ко всем периодам истории человечества, хотя в колонках 1-3 показано, что семь из них произошли в первой половине ХХ века, в том числе два самых смертоносных - Вторая мировая война и убийства и голод во время "Великого скачка" Мао в Китае. В скобках в таблице приведены мои поправки на количество погибших от Ань Лушаня и монголов (о которых говорилось выше). Колонка "Абсолютное число погибших" не показывает общего снижения смертности, и Пинкер с этим согласен. Однако он предпочитает использовать не абсолютный, а "относительный" коэффициент смертности - количество погибших в пропорции к общей численности населения мира на тот момент, стандартизированной по численности населения ХХ века. Таким образом, абсолютные и относительные показатели смертности для случаев ХХ века идентичны, а абсолютные показатели смертности в более ранних случаях увеличиваются путем умножения их на численность населения мира ХХ века, деленную на расчетную численность населения мира в то время. В столбцах 4 и 5 представлены его результаты.

Это меняет картину, поскольку большинство войн с наиболее высокими относительными показателями смертности происходили в далеком прошлом, когда численность населения планеты была гораздо ниже. При такой корректировке самыми смертоносными войнами в списке Пинкера становятся уже не Вторая мировая война и маоизм, а восстание Ань Лушань в Китае VIII века и монгольские завоевания XIII века, хотя если принять мой пересмотр потерь, вызванных монголами, в сторону уменьшения, то работорговля на Ближнем Востоке поднимается на второе место. Действительно, в соответствии с теорией Пинкера, все восемь первых случаев теперь относятся к более ранним векам. Такой переход от абсолютных смертей к относительным имеет смысл, однако снижение относительных показателей смертности в ХХ веке было связано не с ростом пацифизма, а со стремительным ростом населения планеты и значительным увеличением числа работников военных отраслей, не учитываемых в качестве участников боевых действий. Это говорит не об уменьшении количества войн, а о трансформации их характера, как я утверждаю далее. Браумюллер добавляет, что контроль только за численностью населения воюющих стран был бы более точным показателем относительных темпов, хотя и этот показатель не является идеальным, поскольку страны с большим населением, как правило, имеют меньшие армии по отношению к численности населения и, следовательно, убивают меньше врагов по отношению к этой численности.

Не следует ли также учитывать продолжительность каждого случая? Во время Второй мировой войны погибло меньше людей по отношению к численности населения планеты на тот момент, чем во время монгольских завоеваний, атлантической работорговли, уничтожения коренных американцев и австралийских аборигенов. При этом Вторая мировая война длилась всего восемь лет (включая японо-китайскую войну), тогда как монгольские завоевания продолжались сто лет, а истребление атлантических работорговцев и коренных американцев - столетий. Пинкер утверждает, что работорговля длилась двенадцать веков на Ближнем Востоке и пять веков на Западе. Ближневосточная работорговля длилась так долго, что в годовом исчислении ее смертность опускается в нижнюю часть таблицы. Конечно, есть что-то ужасное в злодеянии, продолжавшемся веками, по сравнению с тем, которое было гораздо короче, но убило больше людей, но последнее может быть более точным показателем того, насколько общество вовлечено в убийства. Поэтому я рассчитал среднегодовые показатели убийств, основываясь на относительных цифрах Пинкера. По этому показателю Вторая мировая война вновь возглавляет список, где относительный годовой уровень убийств гораздо выше, чем в любом другом случае. Если принять завышенную оценку Пинкером числа погибших, то на втором месте окажется Ань Лушань. Если же мы используем пересмотренную цифру в 13 млн. человек, то это отбрасывает его на восьмое место. Аналогично, монголы опускаются на шестнадцатое место по моим исправленным данным. Первая мировая война занимает второе место после Второй мировой войны (даже если не учитывать 50 с лишним миллионов жертв испанского гриппа, распространившихся по миру в результате передвижения войск в конце войны). Эти пересмотренные цифры заставляют усомниться в общем снижении числа жертв войны в период до 1945 года. Вы можете выбирать, какой показатель предпочесть, но их сочетание говорит об отсутствии общего снижения потерь в результате войны.

Пинкер также непоследователен. Если длительные, но спорадические эпизоды убийств он объединяет в один случай, как, например, монгольские завоевания или две работорговли, то в первой половине ХХ века он выделяет шесть случаев: две мировые войны, гражданские войны в России и Китае, сталинский и маоистский голод. Однако все они произошли в течение пятидесятилетнего периода, все они были связаны между собой, и каждая из них прямо или косвенно привела к следующей. Все это можно отнести к одному случаю или, скорее, к одной последовательности случаев. Таким образом, в первой половине ХХ века произошло самое кровавое "событие" в истории человечества, как в абсолютном, так и в относительном выражении, даже без учета годовых показателей. Эти данные опровергают любые представления о том, что на протяжении истории человечества количество войн уменьшалось. Они также могут свидетельствовать о том, что ни одна из этих массовых убийств с числом жертв от 3 до 55 млн. человек не может считаться рациональной или оправданной, какой бы позитивный вклад ни внесли в развитие своих цивилизаций те, кто их совершил.

Участились ли войны?

Действительно ли такие цифры подтверждают противоположную точку зрения, согласно которой число войн на протяжении веков росло? Экхардт отметил "рост числа погибших в войнах и смертей на одну войну в течение последних пяти веков. За эти столетия выросло не только общее насилие войны, но и средняя война". Малешевич утверждает, что число жертв войн непрерывно растет на протяжении не менее тысячи лет. Он объясняет это ростом инфраструктурной мощи государственных бюрократий, подкрепленной ресурсами современного капитализма и науки. Государства, по его словам, превратились в высокоточные военные машины для убийства. Однако следует помнить о том, что Пинкер проводит различие между абсолютным и относительным уровнем смертности. Как отмечают Малешевич и Экхардт, в целом армии в современную эпоху были больше, а потери выше, чем в начале тысячелетия, но прежде всего потому, что население мира выросло очень сильно - возможно, с 450 млн. человек в 1300 году до 1 млрд. в 1800 году и 7,8 млрд. в 2020 году. Когда цифры смертности корректируются по относительному методу Пинкера, рост численности армии и смертности на войне исчезает, за исключением первой половины ХХ века. При введении более тонких мер картина, как мы увидим, становится более сложной.

Современные и предсовременные войны

Экхардт и Малешевич возвращают нас к дихотомической теории войны "премодерн-модерн", касающейся не частоты войн, а роста организационной эффективности военных действий. Они основываются на европейской истории последних пятисот лет (для Экхардта) и тысячи лет (для Малешевича). Тысяча лет охватывает переход от феодально-аграрного к капиталистическому индустриальному и постиндустриальному обществу, от небольших полисов со слабой инфраструктурой, мобилизующих крошечные армии, к государствам с самой большой в истории инфраструктурой, способным мобилизовать миллионные армии. Экхардт охватывает "модернизационный" период нынешнего тысячелетия. Очевидно, что их резкие контрасты справедливы для Европы в эти периоды. Малешевич очень кратко останавливается на двух более ранних исключениях - Риме и Китае с их большими, хорошо подготовленными вооруженными силами, несмотря на крошечные государственные бюрократии. При этом он подчеркивает "слабость" Китая - странное суждение, учитывая историю Китая, о которой я рассказывал в главе 6. Даже в XIX веке, когда отсутствие военно-морских сил делало Китай уязвимым перед иностранными флотами, в сухопутной войне против России Цины все еще вели успешные кампании. Малешевич считает, что римское исключение объясняется необычайно развитой бюрократической и профессиональной структурой самих легионов: не государство, а легионы обладали значительной централизованной инфраструктурной властью.

Однако инфраструктурная власть исходит не только от центрального государства. Это двусторонние отношения между государством и гражданским обществом. В этой книге я раскрываю несколько типов таких отношений. В главе 13 мы увидим массовую мобилизацию коммунистических партий, которые основательно проникли в вооруженные силы Советского Союза, Китая и Вьетнама, подкрепленную коммунистическими ритуалами и идеологией. Это позволило им нанести поражение более высокотехнологичным армиям. В главе 4 я показал, что римское гражданство было главным источником инфраструктурной власти, наделяя правами граждан-солдат, а иерархия классов граждан-переписчиков напрямую трансформировалась в армейские звания. Государство и его легионы фактически представляли собой сенаторский, конный, тяжелый и средний пехотные цензовые классы. Их объединяла общая идеология, политическое господство обеспечивалось сенатом и народными собраниями, а экономическое - карьерой, которая связывала командование армией и политические должности. Именно эта классовая структура составляла ядро государства, а не немногочисленные "гражданские служащие" (которые часто были рабами) или сами легионы. В главе 6 я обнаружил иную форму этих двусторонних отношений в императорском Китае. Ханьские армии численностью до миллиона человек были продуктом не централизованной бюрократии (опять же крошечной по современным меркам), а тесных взаимоотношений между централизованной монархией и конфуцианским классом дворян-бюрократов, чьи полномочия распространялись от населенных пунктов до "внешнего двора" дворца. Рим и Китай имели государства, структурно "представлявшие" господствующие классы, что позволяло им взимать налоги и рекрутировать войска, необходимые для содержания крупных постоянных армий и массового уничтожения противника - Цезарь убил около миллиона галлов, китайский император Юнлэ мобилизовал более 200 тыс. человек для уничтожения нескольких монгольских народов, маньчжурский император Цяньлун убил несколько сот тысяч цзунхаров и мобилизовал 200 тыс. солдат в поле, а также 400 тыс. человек тылового обеспечения (китайские армии носили огнестрельное оружие). Это вопиющие исключения из дихотомии "премодерн - модерн" в военном деле.

Я также отметил несколько промежуточных примеров крупных, обученных, организованных и эффективных исторических армий: ацтеков, инков, монголов, ранних китайских и поздних японских воюющих государств. Они имели довольно слабые государства, но тесные отношения между правителем и господствующими классами, что позволяло им начинать завоевания, а ощущение правителя, вынужденного продолжать раздачу дани и трофеев своим воинам, также повышало вероятность дальнейшей агрессии. Китайцы также шли на сделку с крестьянством, предлагая экономические реформы в обмен на военную службу. Инки разработали свою необычную систему мощеных дорог, обеспечив тем самым централизованное управление и торговлю. Мощь великого двигателя разрушения, монгольской армии, основывалась на двусторонней связи между всадниками, которые были частью пастушеской экономики, и политическими федерациями племен, создававшими не очень большие, но чрезвычайно смертоносные силы. У монголов были свои слабые стороны, в первую очередь их малочисленность и фракционные разногласия племенных вождей, но я отметил их методы повышения своей инфраструктурной мощи, такие как почтово-пересыльная система, использование китайских налогов и свод законов, ориентированных на армию. Однако только когда они присвоили себе всю систему китайской администрации, как это сделали династии Юань и Маньчжуры, они смогли содержать огромные армии для длительных кампаний (яркий пример - Цяньлун). В противном случае войны должны были быть короче, а спорные престолонаследия все равно приводили их к краху.

Таким образом, более ранняя организация войны в Европе и Азии отклонялась от дихотомической модели. Две из них были равны современному Западу, другие были не столь развиты, но находились далеко за пределами примитива. Запад не является единственной моделью инфраструктурно мощного общества, эффективно ведущего крупномасштабные кровопролитные войны. Конечно, многие общества в истории имели менее хорошо организованные вооруженные силы, и они были гораздо меньше. Но история - это не водораздел между современными и досовременными государствами и армиями.

Мир XIX века? Европа и ее колонии

Наблюдается ли в среднесрочной перспективе тенденция к уменьшению количества или снижению интенсивности войн? Ларс-Эрик Седерман и его коллеги показывают, что в 1770-1810 гг. французские революционные и наполеоновские войны привели к резкому увеличению численности армии и числа погибших в боях. Переработав данные Леви по войнам с 1475 по 1975 г., они утверждают, что возникновение национализма в конце XVIII в. позволило значительно увеличить способность государств прививать лояльность массовым армиям, породив глубокие противоречия между принципами территориального и народного суверенитета, которые с тех пор определяют характер межгосударственных войн. Они исключают альтернативные объяснения роста интенсивности войн, такие как увеличение численности населения и изменения в технологии производства оружия. Таким образом, по их мнению, мы можем проследить корни мировых войн ХХ века вплоть до 1789 года. Однако у них нет фактических данных о национализме, а мотивация французской стороны была скорее революционной, чем националистической, хотя она и переросла в понятие "вооруженная нация". Для монархических противников Франции мотивация на протяжении всего времени была контрреволюционной, что подразумевало отказ от национализма, проповедуемого теми, кто поначалу видел во французских войсках своих освободителей. Урегулирование 1815 года носило явно контрреволюционный характер.

Контрреволюционные страхи все же привели к уменьшению количества войн в Европе. Пинкер рассматривает период 1815-1914 гг. как "долгий мир". Блейни соглашается с ним: "Объяснения историков о мире в современную эпоху сосредоточены на XIX веке. Два длительных периода в этом столетии были удивительно мирными. Один длился от битвы при Ватерлоо до коротких войн 1848 года. ... . . Другой... длился от окончания франко-прусской войны в 1871 году до... 1914 года". Гат использует данные CoW для определения двух подпериодов мира - 1815-54 гг. и 1871-1914 гг. Промежуточный период 1854-71 гг. был кровавым, в него вошли Крымская война, три войны Пруссии с Австрией, Данией и Францией, мятеж в Индии, Гражданская война в Америке, восстание тайпинов в Китае и катастрофическая Парагвайская война. Однако периоды "до" и "после" являются ключевыми для утверждения Гата о долгосрочном спаде войны. Браумюллер, используя данные CoW, отмечает заминку в середине, но приходит к выводу, что "тенденция в данных очень хорошо согласуется с основными историческими данными, которые изображают девятнадцатый век как удивительно мирный".

Однако все эти авторы ошибаются. В XIX веке не было ни одного длительного или двух более коротких мирных периодов. Гэт учитывал только "войны между великими державами" - крупными государствами Европы, поскольку это были "наиболее важные и наиболее разрушительные межгосударственные войны". Это также ограничивает данные Леви по более ранним периодам, которые показывают, что количество крупных межгосударственных войн неуклонно снижалось в каждом десятилетии с XVI по XIX век. Их европоцентризм не учитывает наиболее распространенную форму войны, которую вели европейцы раннего Нового времени, - колониальные войны против коренных жителей других континентов. Кульминацией этого процесса стал XIX век, когда Британская, Французская и Голландская империи охватили практически весь мир, а Американская, Бельгийская, Германская и Японская империи начали свое относительно недолгое восхождение, уничтожив при этом очень большое количество коренных народов. Эти исследования имеют еще две погрешности. Во-первых, в них включены только те войны, в которых за год в боях погибало более тысячи солдат, а это занижает масштабы колониальной войны, которая обычно состоит из череды гораздо более мелких кампаний. В последнее время данные по КС были расширены, чтобы охватить и MID, но только для конфликтов между государствами, а не для "внегосударственных" конфликтов, таких как большинство колониальных войн. Я искренне сочувствую исследователям ПМЖ. Достаточно сложно получить достоверные данные о солдатах, участвовавших в сражениях крупных войн. Получить сопоставимую статистику по гибели мирного населения или по более мелким колониальным войнам и стычкам было бы невозможно. Тем не менее, никакой анализ, основанный только на данных CoW, каким бы статистически изощренным он ни был, не позволяет утверждать, что война в XIX веке была тотальной.

Данные CoW за период 1816-1997 гг. действительно включают некоторые колониальные войны. Они показывают 79 межгосударственных войн, 214 гражданских войн и 108 колониальных войн. Из 53 млн. погибших за весь период межгосударственные войны принесли 32 млн. человек, в основном благодаря двум мировым войнам. Без них гражданские войны принесли больше смертей - 18 млн. человек, в основном в период после 1945 г., а колониальные войны - почти 3 млн. человек, в основном в период 1870-99 гг. В 1890-х годах произошло наибольшее количество войн за одно десятилетие, пока 1970-е годы не превзошли их. С учетом численности населения пик смертности от боевых действий пришелся на 1860-е годы, 1910-е годы (Первая мировая война) и 1940-е годы (Вторая мировая война). За этими тремя исключениями уровень смертности по отношению к численности населения был практически неизменным, что, по мнению Мередит Саркис и ее коллег, говорит "о чем-то неутешительном в отношении постоянства войны в человеческих делах". Они признают, что первая четверть века после 1816 г. была вполне мирной, но в дальнейшем, в XIX веке, снижения числа военных действий не наблюдалось. Они задают риторический вопрос: "Было ли это якобы цивилизованное, мирное столетие лишь временем, когда европейцы перестали воевать друг с другом, чтобы завоевать и уничтожить более слабых в военном отношении азиатов и африканцев?" Их ответ - да, и они правы.

Вторая погрешность заключается в том, что цифры CoW представляют собой число погибших в боях, исключая многочисленные случаи гибели гражданского населения в колониальных войнах. Во многих из этих войн погибло больше гражданских лиц, чем солдат. В Европе в Тридцатилетней войне (1618-48 гг.) погибло около 8 млн. человек, из которых на долю погибших в боях приходится "всего" несколько сотен тысяч. Большинство колониальных войн также были однобокими. Однако подсчитать количество погибших сложно, так как многие из них стали жертвами голода и болезней, вызванных жестоким обращением колонизаторов с туземцами - войска сжигали посевы и деревни, вводили рабские условия труда с жестокими наказаниями и неполноценным питанием. Это были смерти, вызванные войной. Но много смертей было и в результате простого контакта с европейцами, от болезней, к которым у туземцев не было иммунитета. Такие болезни могли распространяться и без войны, в результате мирной торговли или более свободных трудовых отношений, хотя скопление туземцев на невольничьих кораблях, рудниках, плантациях и в армиях усугубляло распространение болезней. Отделение смертей, вызванных войной, от просто контактных смертей не может быть точным. Мы не можем назвать точные цифры смертности в результате колонизации. Большинство колонизационных кампаний также состояло из множества мелких столкновений, каждое из которых не достигало тысячи погибших; потери туземцев часто оставались неучтенными, поскольку не представляли интереса для колониальных властей. Поэтому я быстро рассмотрю относительно хорошо подтвержденные колониальные случаи. Смертность обычно оценивается по целым кампаниям, включающим небольшие столкновения, которые редко фиксируются по отдельности. Я подчеркиваю, что такие оценки менее надежны, чем данные КС, и могут указывать лишь на приблизительные порядки величин.

В США численность коренного американского населения в 1500 г. составляла от 4 до 9 млн. человек. В 1800 г. их осталось всего 600 тыс. человек, а в переписи 1900 г. - только 237 тыс. человек, т.е. убыль населения с 1500 г. составила более 95%, а с 1800 г. - 60%. В ходе индейских войн, продолжавшихся на протяжении всего XIX века, потери коренных американцев в боях составили около 60 тыс. человек, погибших от рук солдат и ополченцев, хотя в таких резнях, как в Сэнд-Крике (описана в следующей главе), солдаты убивали целые народы, а не только храбрецов. Много людей погибло также от голода и болезней, вызванных насильственной депортацией на бесплодные земли. Коренные жители Северной Америки в данных по КС отсутствуют. В Южной Америке наибольшие потери на ранних этапах несли испанцы и португальцы, но у нас нет данных о количестве жертв. Массовые убийства происходили на протяжении почти всего XIX века. Известны последние крупные из них. В "Великой войне" на Кубе 1868-78 гг. погибло около 240 тыс. человек. КС насчитал только 50 тыс. погибших в боях. В "Завоевании пустыни" Аргентины в Патагонии в 1870-1884 гг. погибло более 30 тыс. человек, но в данных CoW это не фигурирует.

В Африке количество убитых солдат из числа коренного населения росло на протяжении всего XIX века по мере того, как европейцы приобретали более смертоносное оружие. Поскольку туземцы научились не участвовать в сражениях, военные действия превратились в партизанские походы с перебежками по местности, представляющей трудности с материально-техническим и климатическим обеспечением, а соотношение численности войск к площади и численности населения было низким. В XIX и XX веках периодические кампании были более распространены, чем сражения. Только в Западной Кении с 1894 по 1914 год британцы провели двадцать два сражения, по одному в год. Солдаты и администраторы прибывали в колонии, уже опасаясь якобы "диких" туземцев, и держали нервные пальцы на спусковом крючке. Их страхи усугублялись непредсказуемым насилием в условиях враждебного окружения. Для них это оправдывало массовые убийства, карательные кампании, разрушающие деревни, и убийства жителей, которые могли поддерживать повстанцев. По словам Буды Этемада, существовал "цикл завоевания-сопротивления-репрессий".

В ходе длительного французского завоевания Алжира (1829-47 гг.) погибло от 300 тыс. до 825 тыс. алжирцев в ходе многочисленных мелких антигурийных кампаний и карательных нападений на деревни. Алексис де Токвиль, посетив Алжир, сказал, что у него возникла "тревожная мысль, что в данный момент мы ведем войну гораздо более варварскую, чем сами арабы". Французские армии не соблюдали различия между солдатами и мирными жителями. Данные CoW включают только две кампании, в которых погибло 23 тыс. алжирцев. Хуже в относительном выражении был геноцид германской армией народов герреро и нама в нынешней Намибии в начале ХХ века. За восемь лет численность герреро сократилась с 60-80 тыс. до 16 тыс. человек (из них в живых осталось только 2 тыс. мужчин), а потери нама составили 50% от общей численности населения в 20 тыс. человек. Данные КСВ насчитывают всего 11 тыс. погибших в боях среди этих двух народов. В современной Танзании в ходе войны Маджи-Маджи 1905-7 гг. в официальном немецком отчете, представленном в Рейхстаг, говорилось о 75 тыс. погибших африканцев. По другим оценкам, эта цифра удваивается, по третьим - достигает 250-300 тыс. человек, что является огромной цифрой для такого небольшого региона. Некоторые племена потеряли более 90% своего состава. CoW Число погибших в боях местных жителей составило всего 5 400 человек. В Бельгийском Конго в 1885-1908 гг. умерло около 10 млн. человек, в основном от болезней, вызванных тяжелыми условиями принудительного труда и репрессиями. Число погибших в боях с коренными жителями Конго составляет всего 13 000 человек.

Российская колониальная экспансия в Азию продолжалась на протяжении всего XIX века. Экспансия в Среднюю Азию, хотя и не была столь кровопролитной, как предыдущие кампании в Сибири, привела к потерям туркмен в количестве около 20 тыс. человек, распределенным по многим небольшим кампаниям. Данные CoW включают три войны против Коканда и Бухары с общим числом погибших 7300 человек. Народы Кавказа с 1860-х гг. и до конца века понесли гораздо больше потерь. По данным российской переписи 1897 г., на родине осталось всего 150 тыс. черкесов - десятая часть от их первоначальной численности, сократившейся в основном за счет депортаций, безжалостно проводимых русской армией. Российское правительство признало, что в результате войн и депортаций погибло 300 тыс. человек. Выжившие черкесы утверждали, что их более 3 млн. Черкесы не фигурируют в данных CoW.

В Индии в период с 1850 по 1914 год миллионы людей погибли от голода, вызванного принудительной колониальной политикой. Этот случай фигурирует в составленном Пинкером списке самых страшных по количеству жертв конфликтов в истории человечества. На Яве в 1825-30 гг. в результате голландского завоевания была опустошена сельская местность и погибло более 200 тыс. человек. Данные CoW по смертности в боях в этом случае совпадают, и это единственный случай согласия. Во время вторжения на Бали в 1849 году погибло около 10 000 человек. В списке войн CoW это не фигурирует. В войнах в Ачехе в период с 1873 по 1914 гг. погибло около 100 тыс. коренных жителей в боях, от болезней и в ужасных условиях трудовых лагерей. По данным CoW , всего погибло 22 200 коренных жителей. В этот период состоялась еще тридцать одна голландская военная экспедиция меньшего масштаба, отмечает Хенк Весселинг. Население Таити сократилось на 90% в период с 1770 года, когда появились белые люди, до 1840-х годов. Это не отражено в данных CoW. Канаки Новой Каледонии потеряли 70% своей первоначальной численности, составлявшей около 70 000 человек, в основном в XIX веке, когда французские поселенцы захватили их земли и навязали им принудительный труд. В результате восстания в 1878 г. погибло 1 000 человек, а многие другие были депортированы за границу. В списке ПМЖ они не значатся. В Новой Зеландии маори были изгнаны со своих земель, истреблены при сопротивлении и заражены болезнями. Их численность сократилась со 150 тыс. в начале XIX века до 42 тыс. в 1896 г. Маорисы фигурируют только в данных CoW за войну 1863-66 гг. с англичанами; было зарегистрировано 2 тыс. погибших в боях.

Австралийские аборигены и народы Торресова пролива не фигурируют в данных CoW. Однако после первого контакта в 1788 г. поселенцы и вооруженная полиция совершили множество мелких массовых убийств, часто в ходе явных "охотничьих экспедиций". Университет Ньюкасла (Новый Южный Уэльс) ведет учет всех таких случаев. Под резней понимается убийство не менее шести человек, не имевших защиты, поскольку если типичная группа коренных жителей насчитывала около двадцати человек, то потеря шести человек, т.е. 30% населения, могла поставить под угрозу выживание группы. К настоящему времени в рамках проекта было обнаружено почти пятьсот массовых убийств. Большинство из них были совершены во второй половине XIX века, но начались они с рассветом XIX века и продолжались вплоть до 1930-х годов. В "Списке массовых убийств коренных австралийцев" Википедии подробно описано более девяноста случаев из Ньюкасла. Число жертв в них составляет от шести до нескольких сотен человек. Ни один из них не превышает одной тысячи. Р.Г. Кимбер делает вывод: "Число расстрелянных, несомненно, было настолько велико, что привело к полному или почти полному вымиранию местных групп. ... так плохо зарегистрированы, что точные данные о численности населения региона до контакта никогда не будут известны". Коренное население Тасмании, насчитывавшее 20 тыс. человек, было полностью истреблено. Раймонд Эванс и Роберт Эрстед-Йенсен изучили записи Квинсленда. По их оценкам, полиция и поселенцы застрелили от 65 до 67 тыс. коренных жителей Квинсленда, что составляет 22-26%. В 1887 г. этнограф Эдвард Курр подсчитал, что "от пятнадцати до двадцати пяти процентов падают от винтовки". Если уровень смертности в Квинсленде был типичным для других штатов и территорий, то общее число убитых по всей Австралии должно было составить около 200 000 человек, что примерно равно числу погибших в боях Австро-прусской и Франко-прусской войн вместе взятых.

Это не систематическое освещение колониальных войн. По оценкам Весселинга, в период с 1870 по 1914 г. британцы, французы и голландцы провели около ста кампаний против коренных народов, и я упомянул лишь некоторые из них. Пол Байрош считает, что с 1750 по 1913 г. на африканских и азиатских территориях погибло 300 тыс. европейских и 100 тыс. местных колониальных солдат, в основном из-за болезней. Он говорит, что общее число погибших в боях коренных жителей составило где-то от 800 тыс. до 1 тыс. человек. Однако он добавляет, что общее число погибших в результате войн и последующих вынужденных миграций и голода могло достигать 25 млн. человек. Этемад оценивает потери среди гражданского населения в 50-60 млн. человек, в основном от болезней, распространившихся в результате разрушительной войны. Из-за смешанных причин смерти общее число погибших непосредственно в результате войн неизвестно, но, по любым подсчетам, в боях погибло гораздо больше людей, чем зафиксировано в данных CoW, и гораздо больше гражданских лиц, погибших в результате войны.

Поэтому мы не можем сделать вывод о наличии в мире в XIX веке "долгого мира" или "двух коротких миров". В пределах Европы это, возможно, и так, но именно европейцы устраивали почти все массовые убийства и геноциды в других странах. Совокупность всех смертей, вызванных войнами европейцев, может превысить число жертв, понесенных любой отдельной цивилизацией за любой предыдущий столетний период. Возникновение на Западе цивилизации Просвещения не принесло мира. А затем последовали две мировые войны. Парадокс первой половины ХХ века заключается в том, что в ней произошли как самые разрушительные войны в истории человечества, так и наибольший рост мировых движений за мир, хотя, конечно, первое превосходило второе. Но общего снижения уровня войн не наблюдалось ни в истории, ни в XIX веке, ни, очевидно, в первой половине XX века.

Тенденции глобальных войн с 1945 года

Большинство писателей оптимистично оценивают мир в этот период, особенно по сравнению с первой половиной ХХ века. Это сравнение неопровержимо. Их воодушевляют послевоенное урегулирование, конец колониализма, "холодная война" и глобализация. В 1945 году державы оси были принуждены к безоговорочной капитуляции и оккупированы. Высшие руководители стран "оси" были обвинены в военных преступлениях и осуждены, за исключением японского императора, который, по мнению американских лидеров, должен был стать символом стабильности для страны. На администраторов низшего звена, а также на капиталистических и политических коллаборационистов, как правило, закрывали глаза. Военные расходы Японии и Германии в то время держались на очень низком уровне. Парламентская демократия в Западной Германии и Японии и государственный социализм в Восточной Европе были разработаны как защита от фашистского возрождения. Государства всеобщего благосостояния сглаживали классовые противоречия. США оказали значительную экономическую помощь Японии, Германии и другим европейским странам. Японская империя была ликвидирована, а война значительно ослабила европейские империи. Антиколониальные движения покончили с ними в 1950-1960-е годы. Все это обнадеживающие новости.

Главной военной угрозой стала вражда между демократическим капитализмом и государственным социализмом, и вскоре обе стороны уже вооружались ядерным оружием. С некоторыми перепугами на этом пути господствовало взаимное сдерживание. Реймонд Арон выразил парадокс холодной войны как "мир невозможен, война невероятна": хотя Советский Союз и Запад имели несовместимое видение мира, они вряд ли рискнули бы пойти на ядерную войну. Холодная война также добавила новые механизмы обеспечения безопасности. На Дальнем Востоке американское военное присутствие превратилось из умиротворения Японии в ее защиту от государственного социализма. НАТО также превратило США в защитника Западной Европы от любого советского наступления. Варшавский договор преследовал параллельную цель в Восточной Европе. Взаимное экономическое сотрудничество в Европе переросло в Общий рынок, а затем в Европейский союз, первоначальная цель которого заключалась в том, чтобы удержать Германию и не допустить Советский Союз. Эти институты действительно обеспечили стабильность, мир и масштабное экономическое развитие в Европе и (после войн) в Восточной Азии. Европейский континент, который на протяжении тысячелетия был самым воинственным, теперь стал зоной мира.

Когда в 1989-1991 гг. распался Советский Союз, это было связано не столько с военной мощью США, сколько с широтой их альянсов, экономическим и технологическим превосходством. Но об этом вскоре забыли, и США стали чаще прибегать к военным интервенциям для обеспечения своих интересов за рубежом. Это оказалось гораздо менее успешным, поскольку война редко является рациональным инструментом политики.

Либеральные оптимисты справедливо отмечают, что в этот период уменьшилось количество межгосударственных войн. Они предполагают, что относительный мир, продолжающийся уже более семидесяти лет, может, наконец, направиться к кантовской идее вечного мира. Оптимизм понятен в недавней Западной Европе, где после 1945 года война была практически ликвидирована, но только за счет исключения из этой зоны бывшей Югославии и Украины. Полномасштабное вторжение России на Украину в 2022 г. разрушило эту европейскую самоуверенность (см. главу 15). Странно и то, что среди четырех оптимистично настроенных либералов три гражданина США (Мюллер, Гольдштейн и Пинкер) и один израильтянин (Гат, майор армии), учитывая, что их страны являются одними из немногих государств, все еще ведущих войну. Оптимизм Мюллера касается сорока лет после 1945 года в развитых странах, он добавляет, что негативная память о "двух великих исключениях", мировых войнах, послужила сдерживающим фактором для новых крупных войн. Гат называет это "долгим миром". Он оптимистично смотрит в будущее, но разумно воздерживается от прогнозов вечного мира, перечисляя некоторые пути, по которым люди могут снова скатиться к войне. Голдстайн считает, что сокращение числа межгосударственных войн имеет глубокие корни и обусловлено восемью причинами, которые вряд ли можно обратить вспять: окончание холодной войны, доминирование США, глобальная экономика, распространение прав человека, распространение демократии, расширение участия женщин в политике, распространение неправительственных организаций, а также растущие возможности разрешения конфликтов, включая миротворческие операции ООН, которые, по его мнению, внесли наибольший вклад в недавний спад. Два из этих восьми пунктов - глобальная экономика и демократия - повторяют теории девятнадцатого века, но большинство остальных - это более поздний рост международных и транснациональных институтов. Голдстайн считает, что международная дипломатия, возглавляемая ООН и США, постепенно приводит к миру во всем мире. Он считает, что американские войска подобны "голубым каскам" ООН (миротворцам), которые "подвергают себя опасности, чтобы сохранить мир, создать условия для политического и экономического прогресса, быть дипломатами и воспитателями, а не просто "грубиянами". Вашингтонские оптимисты считают такую политику вполне осуществимой, как и солдаты, отважно пытающиеся ее реализовать. Высоко оценивая их усилия, я скептически отношусь к их успеху, а иногда и к целям их правителей.

Данные о войнах после 1945 года

Для последнего периода уже не существует проблемы неучтенных малых кампаний, хотя данные о гибели мирного населения остаются проблематичными. Основные источники данных до 2015 года удобно обобщены в Интернете Максом Розером. Количество межгосударственных и внегосударственных (в основном колониальных) войн значительно сократилось. Колониальные войны сократились практически до нуля, поскольку в результате освободительных войн колонии превратились в независимые государства. Можно было бы предположить, что это приведет к росту межгосударственных войн, поскольку число государств - членов ООН увеличилось с 51 в 1945 г. до 193 в 2020 г., но произошло обратное - межгосударственных войн стало меньше, что является очень позитивным признаком. Действительно, королевства не исчезли, а некоторые из них возродились. Так, Джоэл Мигдал поставил противоположный вопрос: "Почему так много государств остаются нетронутыми?", несмотря на их частую неспособность дать результат. Фазал выделяет всего девять исчезнувших королевств с 1945 года, и только одно из них стало результатом войны. Остальные были такими, как Германская Демократическая Республика, Советский Союз и Югославия. Исключением стало вторжение Саддама Хусейна в Кувейт, да и то оно оказалось временным. Фазал связывает конец смертности государств с глобальным укреплением нормы, запрещающей завоевания, что и подтвердило исключение, поскольку Саддаму было противопоставлено вторжение под эгидой ООН, восстановившее независимость Кувейта. Соединенные Штаты часто вторгались в государства, но поглощение никогда не было целью - целью было изменение или укрепление режима. За исключением США и России, было мало войн между государствами с крайне неравными силами, традиционно являвшимися главными убийцами королевств. Наиболее позитивным аспектом периода после 1945 года стало то, что один из четырех типов войн - завоевательные войны с последующим прямым имперским правлением - казался устаревшим - по крайней мере, до тех пор, пока Владимир Путин не нацелился на это в своем вторжении на Украину в 2022 году. И это также выявило слабость ядерного сдерживания, которое бессильно остановить крупную обычную войну, если агрессор решит прибегнуть к ядерному варианту.

Тем не менее, крупных войн было несколько. Современной войной с наибольшей гибелью солдат по отношению к численности населения страны была война Парагвая 1860-х годов. Второй, однако, была война 1950-х годов: Парагвай (снова) против Боливии в войне в Чако (обе войны рассматривались в главе 9). Третья - ирано-иракская война 1980-88 годов, в которой Иран потерял около миллиона человек, а Ирак - до половины, в войне с окопами и колючей проволокой, подобной Первой мировой войне. Четвертая и пятая - две мировые войны, хотя, если учитывать потери среди гражданского населения, то можно назвать и войну в Восточном Конго в 1988-2008 годах. Кроме того, в войнах в Корее и Вьетнаме погибли миллион и более человек, а если учитывать гражданское население, то несколько миллионов. К этой группе больших войн можно отнести и продолжающуюся войну на Украине. Было также много малых войн, особенно в период "холодной войны". Однако общее число погибших в боях, как в абсолютных цифрах, так и в пропорции к численности населения планеты, в период с 1945 по 2013 год снижалось, но затем начало довольно резко колебаться. В 2020 году было больше войн, но меньше жертв, чем в последние годы, однако в 2022 году число жертв должно было резко возрасти из-за войн на Африканском Роге и Украине. Данные CoW по инициированию MID показывают, что во время холодной войны они достигли самого высокого уровня за более чем два столетия, но затем снизились с распадом Советского Союза. Это было единственное снижение за два столетия роста числа случаев MID, и они снова выросли в период 2012-20 гг. В целом, по словам Браумюллера, изучающего данные CoW, период после 1945 года был ни более, ни менее смертоносным, чем предыдущие 130 лет после 1816 года. Но, предупреждает он, "учитывая, насколько смертоносной оказалась первая половина XX века, такой вывод не может не вызывать ужаса" - косвенно ссылаясь на то, что может произойти дальше. Второй общий вывод, который он делает, заключается в том, что за два столетия, прошедшие с 1816 г., не наблюдалось ни последовательного роста, ни спада числа войн. Были как кратковременные подъемы и спады, так и короткие периоды отсутствия изменений.

В других исследованиях планка войны снижена. Монти Маршалл определяет войну как вооруженный конфликт, приводящий к гибели пятисот и более человек, включая ежегодную смертность не менее ста человек. Он также определяет "масштабы войны" на основе сочетания числа жертв, географического охвата, интенсивности и перемещения гражданского населения. В период с 1946 по 1985 год наблюдались значительные колебания масштабов без какой-либо общей тенденции. Затем наступил резкий спад до 1995 года, после чего он выровнялся и вновь снизился в 2010 году. Первым известным годом, в котором не было межгосударственных войн, стал 2015 год. На этом его данные заканчиваются. Они свидетельствуют не о семидесятилетнем "долгом мире", а о тридцатипятилетнем "коротком мире", начиная с 1985 г., причем с 2015 г. войн стало больше. Однако даже семидесятилетний период мира не был бы чем-то необычным в мировой истории, считает Аарон Клаузет. Сфокусировав внимание на смертности в боях с 1823 по 2003 год, он приходит к выводу, что и недавний период относительного мира, и предшествовавшие ему полвека большого насилия не являются статистически редкой закономерностью в данных временных рядов. Для того чтобы послевоенная модель мира стала статистически значимой тенденцией, она должна просуществовать еще более ста лет. Стивен Бирд учитывает значительный рост численности населения мира за этот период, что приводит к снижению доли убитых, но опять же только с середины 1980-х годов, что соответствует короткому, а не долгому миру. Пока рано делать вывод о долгосрочном снижении уровня войн, если только нельзя с достаточной степенью вероятности прогнозировать снижение основных причин войны.

Гражданские войны демонстрируют иные тенденции. Если мы используем точку отсечения CoW, равную одной тысяче погибших в боях, то обнаружим, что их количество возросло в 1930-е годы и росло до 1990-х годов, когда они составляли подавляющее большинство войн. Затем с начала 1990-х годов до 2008 года наблюдался небольшой спад. Маршалл считает, что число гражданских войн росло до 1992-93 годов, затем резко сократилось, а примерно с 2009 года вновь стало расти. В последние несколько лет наблюдается рост числа гражданских войн: от всего четырех в 2012 году до двенадцати в 2016-м, десяти в 2019-м, и, по моим данным, восьми в 2020 году и двенадцати также в 2021-м. В последнее время преобладают войны с участием негосударственных субъектов (внегосударственные войны), например, ИГИЛ. Пол Хенсел приводит на сайте данные по каждому двухдекадному периоду с 1816 по 2000 год. За исключением двух периодов мировых войн, гражданские и внегосударственные войны всегда были более частыми, чем межгосударственные. Но войны перемещались. В XIX веке большинство межгосударственных и гражданских войн происходило в Европе, а на Ближнем Востоке и в Азии их было гораздо меньше. Поскольку большинство независимых государств в XIX веке находилось в Европе, это неудивительно. Но с 1945 года большинство из них находятся в Африке, на Ближнем Востоке или в Азии. В Европе с 1950 г. произошло всего две межгосударственные войны. Войны теперь кажутся ограниченными развивающимся миром, хотя позже я покажу, что это отчасти вводит в заблуждение. В настоящее время мир полон государств, пространственная конфигурация которых в значительной степени гарантируется международным правом и институтами. Внутреннее пространство внутри более новых и разделенных или более слабых государств теперь оспаривается.

Институт исследования проблем мира в Осло (PRIO) и Упсальская программа данных о конфликтах (UCDP) располагают данными, в которых в качестве определения войны используются только двадцать пять погибших в боях. В период с 1955 по 1994 год их число увеличилось, почти полностью за счет гражданских войн, после чего последовало снижение до 2003 года, хотя этот уровень был выше, чем почти каждый год с 1950 по 1975 год. В период с 2003 по 2018 год тенденции колебались. Общее число погибших достигло своего пика - более 100 тыс. человек - в 2014 году, а затем снизилось до 53 тыс. человек в 2018 году, но это все равно больше, чем в любой другой год с 1991 года. Марк Харрисон и Николаус Вольф идут еще ниже, считая MID с числом погибших менее двадцати пяти человек и даже считая некоторые из них не более чем бряцанием саблями. В отличие от реальных войн, их число растет, и сейчас оно значительно превосходит число реальных войн. Действительно, в последние годы участились случаи бряцания саблями между крупнейшими державами - Россией, Китаем, США и НАТО (о чем я рассказываю в главе 15). Гертц и его коллеги полагают, что движение к более мягкому MID является основой растущего мира на планете. Возможно, правители больше опасаются войны, но больше блефуют - современный эквивалент ранних племенных обществ, которые бросались оскорблениями, размахивали копьями и луками, но осторожничали в реальной борьбе. Это не совсем вечный мир, но многообещающий. Как мы видели в главе 9, подобная картина все чаще наблюдается в Латинской Америке. С другой стороны, "блеяние" распространилось и на великие державы, способные нанести наибольший ущерб миру.

Эти цифры показывают скорее колебания, чем долгосрочные тенденции, за двумя основными исключениями: тенденция к уменьшению числа войн и MID, что дает поддержку либеральным теоретикам, и тенденция к увеличению числа гражданских войн, что не дает такой надежды для Глобального Юга. На глобальном уровне с 1945 года не наблюдается ни общего снижения, ни роста числа войн, хотя в период с 1985 по 2014 год наблюдался спад, завершившийся недавней вспышкой войн, в основном в мусульманских странах (анализ которой приводится в главе 14).

Браумюллер объясняет результаты после 1816 г. геополитически, в терминах "международных порядков" - таких, как европейский концерт после Венского конгресса, бисмарковский период в Германии и мировой порядок с американским доминированием после холодной войны. Эти порядки, по его мнению, принесли относительный мир, тогда как спорные порядки, такие как наполеоновский период, период двух мировых войн и холодной войны, породили больше войн. В этом геополитическом объяснении не учитываются отношения экономической и политической власти, а также транснациональные волны идеологической власти, о которых я говорил в главе 8. Наполеоновские войны были связаны с транснациональным распространением революции, что сделало войну более смертоносной и продолжительной. Европейский концерт 1815 года был контрреволюционным, а также геополитическим. Он выдержал меньшую революционную волну 1848 года. Затем он был поколеблен в Европе итальянскими стремлениями к государственности и возвышением Пруссии, благодаря ее милитаристскому обществу и государству. Главная цель Бисмарка в дальнейшем была внутренней - использовать период мира в Европе для закрепления преобразования Пруссии в Германию. В 1884 г. он провел Берлинскую конференцию по Африке, которая действительно обеспечила мир между великими державами, но подтолкнула их к силовому разделу Африки и Азии. Первая мировая война разрушила этот порядок, хотя это опять-таки требует учета внутренних источников социальной власти, а также дипломатических факторов (как это было описано в главе 8). Война закончилась волной революций, за которой последовали семьдесят лет ожесточенной борьбы между правителями, стремящимися навязать миру свои собственные транснациональные идеологии - социалистическую, фашистскую или капиталистическо-демократическую, как во Второй мировой войне, Корее и Вьетнаме, а также бесчисленные малые войны, в которых классы противостояли классам, левые - правым. Ирано-иракская война и более поздние войны на Ближнем Востоке были связаны как с религиозной идеологией, так и с американским империализмом (см. главу 14). Основные закономерности последних войн обусловлены внутренними отношениями власти и транснациональными идеологиями, а также геополитикой.

Смертность среди гражданского населения по сравнению со смертностью среди военнослужащих

Во многих исторических случаях потери среди гражданского населения были высоки, что было вызвано "показательными репрессиями" против сопротивляющихся народов, а также армиями, "живущими за счет земли" своих врагов. В главе 8 я рассказывал о Тридцатилетней войне XVII века и ее массовых жертвах среди гражданского населения. Сколько мирных жителей России погибло в результате наполеоновского нашествия 1812 года, неизвестно, но число их должно быть велико. В целом же в ХХ - начале ХХI века число жертв среди мирного населения увеличилось, причем сначала в межгосударственных, а затем в гражданских войнах. Авиация бомбит гражданские районы, а большинство гражданских войн являются "асимметричными", в них тяжелое вооружение государственных армий и ВВС противостоит партизанам, имеющим легкое оружие, но скрывающимся среди людей (иногда использующим их в качестве живого щита) или воюющим в регионах со сложной экологией. Бомбардировки таких боевиков увеличивают число жертв среди гражданского населения. Маршалл отмечает, что доля погибших среди гражданского населения неуклонно росла с 1954 года, преобладая примерно с 1990 года.

Соотношение военных и гражданских потерь в последних войнах также различно. Так, в войне 2003 г. в Ираке, по официальным оценкам, погибло до 460 тыс. человек, в то время как неофициальные оценки еще выше. Занижение официальных оценок связано с трудностями проведения опросов в условиях военного времени, с тем, что сотрудники моргов говорят, что получают больше тел, чем регистрируют власти, а мусульманские семьи часто хоронят своих погибших сразу, не сообщая об этом властям. Наиболее правдоподобный диапазон числа погибших в Ираке - 500-600 тыс. человек, из которых 80% приходится на гражданское население, т.е. соотношение четыре гражданских и один военный. Однако какие смерти мы считаем? Исследования, в которых соотношение числа погибших гражданских и военных не превышает одного или даже одного к одному, как, например, в Боснии в 1990-х годах, относятся только к прямым боевым потерям. По данным Института Ватсона, по состоянию на январь 2015 года в Афганской войне погибло около 92 тыс. человек, из которых только чуть более 26 тыс. были гражданскими лицами. Таким образом, соотношение гражданских лиц к комбатантам составляет всего 0,4:1, но это подсчет тех, кто погиб непосредственно в результате действий противника. Кроуфорд добавляет сюда погибших по косвенным причинам, связанным с войной, таким как голод и вспышки болезней. Это еще 360 тыс. афганцев, что значительно увеличивает соотношение до 8:1.

Потери среди гражданского населения Африки в результате гражданских войн были гораздо выше. Большинство из этих десяти гражданских войн происходило в бедных государствах с небольшим количеством записей, поэтому цифры смертности не могут быть точными. Приходится делать предположения о довоенных показателях смертности и сравнивать их с послевоенными. В самом смертоносном случае - в Восточном Конго в период с 1988 по 2008 год - международными организациями были даны две совершенно разные оценки: одна - 5,4 млн. погибших, другая - чуть меньше половины этой цифры. Более высокая цифра кажется предвзятой из-за недооценки довоенного уровня смертности. Поэтому я отдаю предпочтение 2,5 млн. человек, следуя Бетани Лацине и Нильсу Гледичу, которые считают, что более 90% из них были гражданскими лицами, как и в конфликтах в Судане и Эфиопии. Потери среди гражданского населения в Мозамбике, Сомали и Эфиопии-Эритрее, вероятно, превышали 75%, т.е. соотношение 3-4:1, . Это же можно сказать и о войне 2021 года в эфиопской провинции Тиграй. Быть мирным жителем в зоне гражданской войны опасно на значительной территории Африки. В нескольких небольших войнах число военных жертв превышает число гражданских - например, в Фолклендской войне 1982 года и в Нагорном Карабахе в 2020 году, но гораздо чаще встречается обратная картина, если считать гражданские и межгосударственные войны, а также учитывать вызванные войной голод и болезни.

Войны также вынуждают беженцев бежать. Статистические данные собираются Верховным комиссаром ООН по делам беженцев (УВКБ ООН) с 1965 года. В 1989 году число перемещенных в результате преследований или конфликтов и бегущих за границу лиц достигло 19 млн. человек. Затем оно сократилось до 9 млн. человек в 2005 году, в период надежд. Но затем наступило десятилетие роста, которое завершилось самым высоким за всю историю показателем: 29,5 млн человек в 2018 году, 34 млн человек в 2020 году и 35 млн человек в 2021 году. К концу июня 2022 года 6,5 млн. украинцев покинули свою страну всего за четыре месяца войны. Еще 8 млн. человек стали внутренне перемещенными лицами. В совокупности эти цифры составляют треть населения Украины, что является невероятной величиной. Общее число беженцев в мире, если прибавить к нему тех, кто бежит внутри своих стран, гораздо выше. Самые высокие цифры - 82,4 млн. человек в 2020 году и 94,7 млн. человек в 2021 году - опять-таки последние. Больше всего беженцев прибыло из Сирии, Венесуэлы, Афганистана, Южного Судана и Мьянмы. Конечно, вместо того чтобы оставаться под страхом смерти в зоне боевых действий, беженцы бегут в лагеря, предлагающие элементарные средства к существованию, благодаря УВКБ ООН, другим международным агентствам и правительствам соседних стран. Это немного поддерживает оптимизм Гольдштейна в отношении международных организаций. Но когда беженцы, численность которых превышает население Великобритании или Франции, подвергаются насильственному перемещению, это может дать лишь крохотную толику надежды.

Гольдштейн утверждает, что миротворческие войска ООН способствуют укреплению мира. В январе 2020 г. в четырнадцати странах мира дислоцировалось 110 тыс. "голубых касок", что является вторым по величине военным контингентом в мире после США, которые разместили за рубежом около 165 тыс. военнослужащих. Войска ООН вводятся только тогда, когда обе стороны конфликта желают его развязать, поэтому они не оказывают влияния на ход войны до ее завершения. В рамках этого ограничения ООН приносит как успехи, так и неудачи. Примерно половина мирных соглашений, заключенных при посредничестве ООН, просуществовала более 12 лет, но половина распалась раньше. К сожалению, мир, достигнутый путем переговоров, длится не так долго, как мир, достигнутый в результате победы одной из сторон. Пограничные споры, разрешаемые Международным судом, становятся все более частыми, как мы видели на примере Латинской Америки. Мир без пограничных споров может стать половиной пути к миру без войн. Но мы еще не достигли этого, поскольку в настоящее время насчитывается более сотни пограничных споров. И хотя большинство из них в настоящее время практически затихли, некоторые не прекращаются. В 2020-22 гг. пограничные споры продолжались на Украине, прежде чем перерасти в российское имперское завоевание, и вновь вспыхнули между Китаем и Индией, Китаем и другими странами Тихоокеанского региона, Арменией и Азербайджаном, Таджикистаном и Киргизией, Эфиопией, Тиграем и Эритреей. В последнее время мы наблюдаем различные признаки роста числа и интенсивности войн. Мы должны с осторожностью прогнозировать это на будущее, но в некоторых местах, особенно у границ России и на Тайване, признаки зловещие.

Тихоокеанские тенденции в западных обществах

Тем не менее, как отмечают Пинкер, Гат, Мюллер, Голдстайн и Макмиллан, внутри страны Запад стал достаточно миролюбивым. Возьмем, к примеру, уровень убийств. В среднем по сорока местным исследованиям в Англии XIII-XIV веков он составлял двадцать четыре убийства на 100 тыс. человек. Сегодня в Англии и Уэльсе он составляет менее одного, в США - пять, а в среднем по миру - чуть менее семи. Однако в пятидесяти городах мира уровень убийств превышает тридцать на 100 000 человек, что выше, чем в средневековой Англии. Большинство из них находятся в Латинской Америке, три - в Южной Африке, но четыре - в США (во главе с Детройтом и Новым Орлеаном). Ни один европейский город не приблизился к такому уровню насилия. Пинкер утверждает, что проблема насилия в США существует только в южных штатах и среди афроамериканцев. По его словам, уровень убийств среди белых северян лишь вдвое выше, чем в современных европейских странах, а не в десять раз. Конечно, мы могли бы снизить уровень насилия во всех городах мира, исключив те группы, которые совершают больше всего убийств.

Актуальными являются и убийства, совершаемые полицейскими. В Великобритании в период с 2010 по 2019 год полицейские убивали в среднем 2,4 человека в год. В Великобритании лишь немногие полицейские носят оружие, но в Германии и Франции их большинство. В 2018 году французские полицейские убили 26 человек, а немецкие - 9. В большинстве случаев во Франции жертвы были безоружны, но полиция опасалась, что они являются террористами. Американские официальные данные об убийствах, совершенных полицейскими, ненадежны, однако газета Washington Post опубликовала обзор всех известных случаев за 2015 год, который показал шокирующую цифру - чуть менее 1000 убийств за тот год. В исследовании, проведенном в 2021 г., ежегодное число погибших от полицейского насилия было несколько снижено: в период с 1980 по 2018 г. оно составило 30 800 человек, т.е. в среднем 820 человек в год. Эти цифры примерно вдвое превышают официально зарегистрированные показатели. Около 80% жертв, как утверждается в полицейских отчетах, были вооружены, хотя мы можем скептически относиться к этому утверждению, и нам неизвестно, были ли жертвы вооружены в момент выстрела. В любом случае, выстрел в спину подозреваемого, убегающего от полиции, является крайне жестоким действием.

Вызывает беспокойство и рост экстремистских военизированных формирований в США, особенно их постоянное присутствие на периферии Республиканской партии и в движении Трампа, которое, похоже, поощряется бывшим президентом. Не прекращаются и массовые расстрелы в школах. Несмотря на все это, перспективы существенного контроля над оружием политически очень туманны. Это исключительно внутренняя проблема, поскольку любители оружия, даже одетые в квазивоенную форму, похоже, не заинтересованы во внешних войнах. Более угрожающим является потенциал гражданской войны, если деградация политической системы США продолжится. Северная и Южная Америка не поддерживают либеральные теории снижения уровня межличностного насилия, но Европа, Япония, некоторые страны Восточной Азии и Австралазии поддерживают.

Как и Хельмут Томе, я подчеркиваю роль государства в снижении уровня насилия. Инфраструктурная власть - это способность государства реально проникать в гражданское общество и логистически реализовывать свои решения через сферу. Большинство современных правителей не обладали инфраструктурной властью для институционализации процедур поддержания порядка. Не могли они и разоружить население (хотя, как мы видели, Японии Токугава это удалось). Правители полагались на репрессии, включая убийства. В отличие от них современные правители обладают инфраструктурной властью, институты которой позволяют поддерживать порядок без применения смертоносного насилия - за исключением некоторых авторитарных режимов. В большинстве стран население разоружено, исключение составляют США. На Западе большинство людей живут мирной жизнью. Правда, на Западе есть видеоигры с жестоким насилием, а голливудские фильмы одержимы оружием и насилием. Ведутся споры о том, является ли это просто катарсической фантазией или прямым выражением подавленного желания убивать. Но без воинской повинности реальная война оказалась исключенной из повседневного опыта молодых людей в наиболее развитых странах мира. К традиционным видам спорта, таким как мужской бокс и борьба, добавились бои в клетке и женские бои. Насилие на ринге достаточно реально, хотя и редко смертельно, а зрители просто кричат. В последние годы участились случаи насилия на политических и расовых демонстрациях. Однако в целом наблюдается снижение уровня милитаризма в основных институтах общества.

В главе 1 милитаризм определяется как сочетание доминирования военных элит в обществе, идеологического превознесения военных добродетелей над мирными, а также широкой и агрессивной военной готовности. В более ранние периоды я находил случаи милитаристских обществ, в которых мы можем обнаружить все три этих признака. В современных либеральных демократиях это не так. Тем не менее военные расходы как в либеральных, так и в нелиберальных странах растут, причем лидируют США, Европа, Индия, Китай и Россия. Мировые военные расходы росли каждый год, начиная с 2000 г., за исключением небольшого спада в период с 2010 по 2014 гг. Эти цифры были скорректированы с учетом инфляции. В 2021 году они впервые превысят 2 трлн. долл. Несомненно, в 2022 году этот показатель будет еще выше. Только на США приходится 38% всех мировых расходов. При этом военные расходы не являются доминирующими в экономике крупнейших стран. Их долларовые показатели никогда не превышают 4,1% ВВП. Только в двух арабских странах Персидского залива этот показатель выше.Военные элиты не доминируют даже в американском обществе, и хотя культура оружия, фильмы с насилием и возведение солдат в ранг "героев" являются проявлениями культурного милитаризма, институционально он не доминирует. Культуры европейских стран более миролюбивы. Зато третий элемент милитаризма у США присутствует в полной мере. Никогда еще ни одна страна не обладала такой сверхготовностью вооруженных сил, не имела баз, разбросанных по всему миру, не готовилась к военным интервенциям и не начинала их по всему миру. Это сочетание обусловливает неравномерную и узкую форму милитаризма, "режимный милитаризм", а не социетальный милитаризм Рима и бывших варварских династий Азии. И это потребовало новых способов ведения войны.

От свирепых до бессердечных убийств

Вслед за Рэндаллом Коллинзом я различаю "свирепые" и "бессердечные" способы убийства и отмечаю частичный переход в современный период от первых ко вторым, от нанесения ударов по телу к убийствам на расстоянии. Свирепость сегодня проявляется в основном в гражданских войнах в более бедных странах: от ударов мачете в Руанде до обезглавливания пленных на Ближнем Востоке, от ударов штыком и изнасилований рохинджа в Мьянме. Гражданские войны часто называют "войнами низкой интенсивности", но даже военизированные группировки могут терроризировать большие массы населения, а государства, ведущие с ними борьбу, часто бывают не менее свирепыми. В гражданских войнах меньше убийств на дальних дистанциях, и практически нет убийств со стороны повстанческих группировок, не имеющих самолетов, танков и артиллерии. Однако зверства совершаются всеми сторонами.

Войны на Глобальном Юге называют "новыми войнами", в которых присутствуют асимметрия между государствами и повстанцами, приватизация вооруженных сил, утрата государствами монополии на средства насилия, продажа наркотиков или драгоценных металлов для финансирования закупок оружия, захват ресурсов у невооруженных гуманитарных организаций. Все это, как утверждается, усиливается экономической глобализацией и ослабляет государственный суверенитет, предоставляя повстанцам дополнительные возможности для активизации насилия. Конечно, некоторые из этих факторов часто присутствовали и в более ранних войнах, а связь "новых войн" с экономической глобализацией сомнительна. Тем не менее асимметрия существует: правительственные войска, вооруженные танками, самолетами, артиллерией, имеющие интенсивную профессиональную подготовку и дисциплину, сражаются с повстанцами, вооруженными автоматами Калашникова, ручными ракетными установками, самодельными взрывными устройствами, внедорожными пикапами, поясами смертников, партизанскими ячейками и моральным духом, создаваемым популистскими идеологиями. Асимметрия сначала позволила западным странам завоевать большую часть мира. Но в период после 1945 г. "оружие слабых" позволило более бедным политическим движениям дать отпор, а иногда и одержать победу над гораздо более хорошо вооруженными и богатыми противниками. Так, в исследовании конфликтов между сильными и слабыми государствами, оцениваемыми по их материальным ресурсам, в XIX веке сильные выиграли более 80% войн, но после 1945 года более слабые участники выиграли более 51%. Это происходило двумя волнами, сначала в антиколониальной освободительной борьбе, затем в постколониальной борьбе против Советского Союза, США и их союзников, в которой религиозные идеологии иногда занимали важное место.

Иван Аррегин-Тофт говорит, что колониальные державы часто прибегали к "варварству" для подавления врагов, которых они считали "менее цивилизованными" - например, массовые убийства и пытки французов в Алжире и британцев в Кении. Сегодня некоторые западные спецподразделения действительно сражаются свирепо, и пытки не являются чем-то неизвестным, но в целом "они" ведут свирепую войну, а "мы" - более бездушную, что является аспектом асимметричной войны. Мечи и копья позволяли наносить удары по телу другого. Это требует свирепости, которая ценилась как социальная черта. Турниры, поединки, стрельба из лука и бой на четвертьстолбах готовили средневековых людей к физическому бою. Спокойствие и техническая грамотность вытеснили свирепость как важнейший воинский навык. Самым смертоносным оружием теперь владеют люди, которые никогда не видят убитого ими врага, что порождает безразличие к далекой смерти. Это особенно характерно для Второй мировой войны, когда бомбардировки Дрездена и Токио, преднамеренно направленные против мирного населения, не рассматривались союзниками как зверства. Мы видим злодеяния наших врагов, а не свои. Наше отношение к этому вопросу в 1945 г. выразилось в обыденных словах Уильяма Стерлинга Парсонса, командира корабля "Энола Гей" сразу после того, как он сбросил первую атомную бомбу на Хиросиму: "Результаты однозначно успешны во всех отношениях. Видимый эффект превосходит все испытания. Условия в самолете после доставки нормальные". В этой записи нет никаких эмоций, только удовлетворение от работы. Штурман Парсонса, Тед ван Кирк, утверждал, что, "закончив задание, перекусил, выпил несколько бутылок пива, лег спать и не потерял ни одной ночи сна из-за бомбы за 40 лет". Современные беспилотники даже избавляют от необходимости путешествовать во время бомбежки.

Как отмечают Пинкер, Мюллер, Гольдштейн и Гат, западные люди содрогаются при виде пыток, изнасилований и отрезания частей тела. Мы содрогаемся от жестокости "тело на тело", но не от наших собственных дальних убийств. Мы стараемся их не видеть. Мы предпочитаем не заходить на скотобойню и не видеть, как калечат животных. Мы предпочитаем не видеть пыток и можем закрыть на них глаза, если это делает наша сторона. Мы не обязаны видеть все эти зрелища. Но мы по-прежнему едим мясо, мы по-прежнему ведем войну с помощью ракет и беспилотников, Америка по-прежнему может тайно пытать предполагаемых врагов, а некоторые ее союзники, безусловно, это делают. Мы ужасаемся обезглавливанию мирных жителей, которое совершает "Исламское государство", но не бессердечному убийству мирных жителей нашими ВВС. Среди "пилотов" беспилотников враг виден только через спутниковые изображения на экранах компьютеров. Сотрудники беспилотников следуют тщательно разработанным сценариям относительно адекватности получаемой ими информации. Только убедившись в этом, они выпускают оружие своих беспилотников. Они не проявляют страсти, и идеология не движет их решениями, кроме убежденности в том, что те, кого называют террористами, могут быть убиты на законных основаниях. ИГИЛ сознательно выбирает в качестве мишеней отдельных людей и группы, как гражданских, так и комбатантов, и с гордостью демонстрирует видеозаписи обезглавливания пленных. США и их союзники не выбирают гражданских лиц в качестве мишеней, однако точность бомбардировок зависит от сбора разведданных на местах, а их качество бывает разным. Бомбардировки не всегда могут быть направлены на нужную цель. Ракеты и бомбы, сбрасываемые самолетами и беспилотниками, неизбежно убивают мирных жителей: их принимают за террористов, они находятся рядом с террористами или являются частью свадебной вечеринки, больницы или школы, которые разведка ошибочно воспринимает как сборище террористов. Американские военные признают, что убивают очень мало гражданских лиц, потому что признание большего количества может вызвать отторжение у американцев, что является здоровым признаком того, что американцы считают неприемлемыми эксцессы войны. Но это не утешает мирных жителей, попавших под прицел американских или российских мишеней, и приводит к серьезному занижению числа жертв среди мирного населения в ходе последних войн.

Интернационализация гражданских войн

Так что же, получается, мир поляризован: цивилизованный, мирный Север (США и Россия - частичные аутсайдеры) и нецивилизованный, воинственный Юг? Это обманчиво по двум причинам. Во-первых, мотивы прибыли северных оружейных компаний и правительств привели к массовым поставкам оружия из богатых стран режимам и повстанцам более бедных стран. Бизнесмены и "хорошие профсоюзные рабочие места" (как любят говорить американские либералы) становятся причиной смерти в далеких странах. Общая долларовая стоимость поставок оружия неизвестна, поскольку существует множество теневых сделок с оружием, но, по оценкам SIPRI, в разгар "холодной войны" в начале 1980-х годов она составляла более 40 млрд. долл. Затем она снизилась до чуть более 30 млрд. долл. в 2002-6 гг. Затем он снова вырос до 35 млрд. долл. в период 2007-16 гг. и упал до 30 млрд. долл. в 2021 году. В 2022 году он должен был снова вырасти. Но все эти цифры очень существенны. Крупнейшим экспортером в последние годы были США - 35-39% от общемирового объема, далее следовали объединенные страны Европейского союза - 26% (лидировали Франция и Германия) и Россия - 21%. Многие другие страны, такие как Великобритания, Италия, Испания, Чехия и Израиль, имеют важную оружейную промышленность, и производители обычно ведут переговоры о крупных продажах оружия в сотрудничестве с их правительствами. Эти сделки имеют большое значение для экономики этих стран, поэтому ни одно правительство не желает сокращать продажи оружия. Большинство стран с военными расходами в размере 5% и более от ВНП являются бедными. Они вооружаются как против внутренних, так и против внешних врагов, но при этом считают, что современная армия придает им геополитический статус, как и крупным державам. Все они хотят демонстрировать военную мощь на публике. Пристрастие к милитаризму южных военачальников подпитывается симбиотическими отношениями северных оружейных лордов.

Во-вторых, северные державы действительно воюют, но в основном через посредников. "Гражданская война" нуждается в уточнении, поскольку большинство этих войн также интернационализированы. В 2018 году было зафиксировано четырнадцать интернационализированных конфликтов (шесть войн и восемь MID), в которых локальные войны усиливались иностранной интервенцией, особенно со стороны США. Эти конфликты обеспечили более половины всех потерь в ходе боевых действий в том году. Интернационализированные конфликты длятся дольше, и политические решения в них найти сложнее. Иностранные интервенции обычно связаны с укреплением режима, поддержкой правительственной стороны в конфликте, хотя это не относится к США в их войнах против мусульманских государств, а Россия поддерживает сепаратистов, сменивших режим на Украине. Во времена холодной войны войска НАТО не направлялись в зоны военных действий. Первая интервенция произошла в 1992 году в Боснии. С тех пор войска НАТО принимали участие в боевых действиях в Косово, Сербии, Афганистане, Ливии, а также в морях у берегов Сомали и Йемена. После периода, когда африканские страны придерживались политики взаимного невмешательства, в 2002 году Африканский союз согласился на создание многонациональных сил вмешательства. Его создание было длительным, но примерно с 2013 года он стал реальностью.

В последнее время иностранные государства осуществляли или осуществляют интервенции в восточной части Конго (девять других африканских стран), Мали (Франция, Чад и контингенты многих стран Африканского союза при материально-технической поддержке США), Сомали (США, НАТО и различные страны Африканского союза), Колумбии (США и тридцать восемь других стран НАТО и Пакистана). США), Сомали (США, НАТО и различные страны Африканского союза), Колумбия (США), Афганистан и север Пакистана (США и 38 других стран НАТО и партнеров), Ливия (семнадцать членов НАТО, включая США, Великобританию, Францию, Объединенные Арабские Эмираты (ОАЭ), Сирия (США, большая часть НАТО, Ирак, Иордания, Турция, Иран и "Хезболла"), Йемен (США, Великобритания, Франция, Саудовская Аравия, Египет, несколько стран Персидского залива, Иран и "Хезболла"), восточная Украина (Россия, США и НАТО осуществляют масштабные поставки оружия на Украину). В 2020 году Турция принимает активное участие в боевых действиях в Нагорном Карабахе, а в 2021 году страны Африканского Рога вовлекаются в борьбу между повстанцами Тиграя и правительством Эфиопии. Силы ООН и НАТО действуют во многих странах, но мало кто из них участвует в наземных боевых действиях, хотя они оказывают материально-техническую и учебную помощь. Это и есть интернационализация местных споров.

В Сирии в течение последних нескольких лет идет самая кровопролитная гражданская война, в которой напрямую или через посредников участвуют США, Россия и страны НАТО, а также иранские солдаты, саудовские летчики и боевики "Хезболлы". Без иностранцев число погибших и поток беженцев были бы гораздо меньше. Кроме того, в Ливии по-прежнему идет беспорядочная война между многочисленными ополченцами, которые получают иностранную помощь. Важным мотивом для иностранцев является доступ к ливийской нефти. В результате война свелась к одному основному конфликту - между правительством в Триполи, поддерживаемым ООН, Турцией, Катаром и Италией, и повстанческим генералитетом в Бенгази, поддерживаемым Россией, ОАЭ, Египтом, Иорданией и Францией. Россия направила в Бенгази самолеты без опознавательных знаков и наемников, работающих на частную российскую организацию "Группа Вагнера" (имеющую тесные связи с Кремлем), а турецкое правительство ввело в страну наземные войска, в основном союзные сирийским ополченцам, в то время как американские самолеты и беспилотники бомбят джихадистов везде, где только могут их найти. По данным ООН, с 2014 года число погибших ливийцев в ходе так называемой второй гражданской войны достигло 9 тыс. человек, еще 20 тыс. получили ранения. В 2020 году Турция содействовала нападению Азербайджана на спорную территорию, принадлежащую Армении, а Россия поставила Армении не сработавшие средства противоракетной обороны. Число погибших здесь превысило 6 000 человек. Во всем мире иностранное вмешательство также часто применяется против негосударственных субъектов, особенно вооруженных религиозных группировок, таких как "Аль-Каида", "Исламское государство", "Боко Харам", "Аль-Шабаб", "Армия сопротивления Бога", причем эти движения действуют через границы.

Правительство США направляет во многие страны группы военных консультантов и бомбит несколько стран; помощь оказывает НАТО. Поскольку действия происходят далеко, Север кажется мирным. Но Соединенные Штаты, за которыми следуют Франция и Великобритания, а затем и другие члены НАТО, не являются миролюбивыми. Их внешние связи далеки, их граждане редко призываются в армию и редко рискуют погибнуть. Американские лидеры сохраняют небольшое количество мешков для трупов благодаря милитаризму, основанному на передаче риска. Часто народы не знают, где участвуют их солдаты. Сколько американцев знали, что солдаты США находятся в Нигере, пока вдруг в октябре 2017 года не обнаружили четырех из них убитыми? Сколько французов знали об операции "Бархан", в рамках которой 5600 французских военнослужащих с 2014 года размещены в пяти странах Западной Африки для борьбы с исламистскими повстанцами в регионе Сахель (а также для защиты урановых рудников Франции)? Общее число погибших французов пока составляет около пятидесяти человек, более 600 джихадистов были убиты или взяты в плен, а ежегодные расходы составляют один миллиард евро. В 2021 году президент Эммануэль Макрон объявил о планах вывода французских войск. Несмотря на то что военные интервенции Великобритании на Ближнем Востоке вызывают много споров, меньше внимания уделяется небольшим африканским интервенциям, базам Великобритании в Кении и Сьерра-Леоне, а также острову Диего-Гарсия в Индийском океане, предоставленному США в аренду для бомбардировок Ближнего Востока и Афганистана. Эти военные авантюры дискретны и далеки.

Заключение

Я подверг сомнению конкурирующие теории уменьшения или увеличения количества войн на протяжении истории. Я обнаружил различия в разных странах мира и во времени. Межгрупповые конфликты были редкостью в ранних человеческих сообществах, но они росли по мере того, как охотники-собиратели оседали в стационарных сообществах, и снова росли с возникновением государств и империй. После этого войны оставались повсеместными, но непостоянными. Римская республика постоянно находилась в состоянии войны. В Китае я обнаружил, что войны сильно различаются по регионам. В Японии она сильно различалась по времени. Послеримская Европа была очень подвержена войнам, но сначала войны были мелкими и в какой-то степени управляемыми. Мелкие королевства поглощались крупными державами с более грозными вооруженными силами, которые впоследствии переключились на религиозные и революционные войны. Эти державы завоевали большую часть мира, истребляя или эксплуатируя его народы. Ни Просвещение, ни промышленный капитализм не принесли мира в XIX веке, как принято считать, поскольку европейцы экспортировали войну в свои колонии. Наконец, они спровоцировали мировые войны, разрушившие их собственную военную мощь. Девятнадцатый век не был мирным, как и первая половина двадцатого века.

После 1945 года войны изменились. Стало меньше больших войн, но больше малых и MID, в основном начинавшихся как гражданские войны. Общее количество войн и их жертв колебалось, но на протяжении всего ХХ века число жертв среди гражданского населения росло. В начале XXI века либеральные теоретики наметили тенденцию к отказу от войн, но впоследствии она сошла на нет. Две основные оси недавней волны войн в мусульманском мире - консерваторы-секуляристы против джихадистов и сунниты против шиитов - в настоящее время усугубляются (см. главу 14). Напротив, войны в Западной Европе и Латинской Америке практически исчезли. Войны исчезли из отношений между богатыми странами, как и утверждает Мюллер. Каким бы ни был уровень экономического конфликта между США, Японией и странами Евросоюза, вряд ли они стали бы воевать друг с другом. Если бы северная часть мира была герметично закрыта, оптимистическая либеральная теория имела бы большую популярность, хотя Соединенные Штаты и отстают, имея огромное количество оружия, огромный государственный арсенал и безжалостный милитаризм. Однако один из видов войны - империализм территориальных захватов - кажется мертвым.

Многие бедные страны по-прежнему охвачены войнами, особенно гражданскими, которые, однако, не подают признаков спада. Богатые страны по-прежнему вносят в них свой бесполезный вклад, продавая оружие, участвуя в марионеточных войнах и бомбардировках. То, что они ведутся на большом расстоянии, заслоняет милитаризм и, похоже, дает либеральному оптимизму больше поддержки, чем он заслуживает. Богатые страны экспортируют милитаризм вдали от внимания и благополучия своих граждан. Терроризм на их заднем дворе, отчасти вызванный их собственной агрессией, должен был бы заставить их задуматься, но вместо этого он привел к эскалации эмоциональной "войны с террором". Иррациональность рулит. Гэт ошибается, утверждая, что в эпоху после эпохи Просвещения "война стала непонятной до абсурда". Большая часть мира слишком хорошо знает о ее абсурдности, и мы отчасти несем за это ответственность.

ГЛАВА 11. Страх и ненависть на поле боя

От древних времен до Гражданской войны в США

До сих пор я обсуждал войны на уровне принятия решений правителями, без участия рядовых солдат, которые не играли никакой роли в принятии таких решений. Мы видели, как по мере расширения спектра смертоносного оружия правители все дальше и дальше отходят от поля боя, позволяя себе играть в военные игры за счет жизней других людей. Они больше не видят - и вы, читатель, до сих пор не видели - изувеченных трупов, разорванной плоти и льющейся крови. Я должен исправить это упущение и сосредоточиться на тех, кто больше всего пострадал от войны, - на солдатах, как офицерах, так и рядовых. Но здесь есть одно большое методологическое препятствие. Нам не хватает свидетельств самих солдат о более ранних войнах, и ситуация изменилась только с появлением массовой грамотности в XIX веке. Поэтому после краткого введения я предлагаю небольшой раздел о том ограниченном количестве сведений о солдатах в бою до появления массовой грамотности, а затем расскажу об опыте солдат в бою во время Гражданской войны в США - первой войны, в которой большинство солдат были грамотными и писали письма, дневники и мемуары о своих переживаниях. Затем, в следующих двух главах, я расскажу о солдатах, участвовавших в сражениях в более поздних войнах.

Доминирующий образ солдата в современной культуре - это образ мужества и победы, героев над трусами, хороших парней над плохими. В военных фильмах герои, с которыми мы себя отождествляем, почти никогда не погибают. Актеры второго плана - расходный материал, но они, как правило, умирают чисто, с хорошим изяществом. Это "хорошие смерти". Сегодня американские солдаты регулярно называются политиками героями, но самим солдатам дихотомия "герой - трус" неудобна. Они часто заявляют, что понять реальность боя может только тот, кто испытал его на себе, и знают, что их собственные поступки далеки от героических. Генерал Шерман во время Гражданской войны в США говорил от имени большинства: "Я устал и устал от войны. Вся ее слава - это самогон. Только те, кто не сделал ни одного выстрела и не слышал криков и стонов раненых, громко взывают к крови, к мести, к опустошению. Война - это ад".

Конечно, опыт солдат в бою бывает разным. Некоторые из них, похоже, действительно любят сражения, потому что они садисты или жаждут опасности и испытывают прилив адреналина, проходящего через их тело. Они могут ненавидеть и бояться сражений, как, думаю, сделали бы это вы или я. Они могут воевать, потому что им платят за это, и это их работа, потому что они верят в дело, потому что хотят иметь статус воина, потому что в них вбито послушание, или из преданности товарищам. Как правило, солдаты воплощают в себе сложную смесь таких мотивов и эмоций. Поле боя - это эмоциональная борьба в высшей степени. Очевидно, что перспектива быть убитым или покалеченным не может понравиться никому. Страх перед этим - доминирующая эмоция на полях сражений. Однако со страхом можно справиться, даже использовать его для убийства других. Отвращение к сражению может быть вызвано отвращением к виду изуродованных, окровавленных тел, моральным отвращением к убийству или калечению других, страхом быть убитым или покалеченным самому. Спрятаться (опустить голову и сделать вид, что сражается), не стрелять, мятеж, дезертирство - все это проявления отвращения. Однако на реакцию влияет восприятие риска: Какой уровень риска смерти или увечий воспринимают и принимают солдаты? Контролируют ли они степень риска? Эти вопросы я исследую в следующих трех главах.

Вряд ли одинаковые ответы применимы ко всем видам оружия, всем историческим периодам, всем географическим регионам и всем фазам кампаний. Я не буду обсуждать самые ранние "битвы" доисторических людей, которые (как мы видели в главе 2), по предположениям, содержали больше ритуальных криков, чем телесных схваток. Позднее, когда война стала более организованной, можно выделить очень длительный период, когда пехота и кавалерия сражались, нанося прямые удары телом в тело и дубинками - то, что Коллинз называет свирепой войной. Затем, начиная с XVIII века, последовал сравнительно короткий период, когда большинство убийств происходило на расстоянии, часто от невидимых врагов. Это безэмоциональная, бессердечная война, поскольку убийца не присутствует при смерти и поэтому может убивать беспристрастно. Во Второй мировой войне более 95% потерь британских войск были нанесены с расстояния, причем 85% смертей были вызваны бомбардировками с воздуха, артиллерийскими снарядами, минометами и гранатами, противотанковыми снарядами и пулями. Конечно, лучники на протяжении всей истории наносили телесные повреждения с расстояния, как и метатели пращи и копья с расстояния нескольких метров. Между этими двумя эпохами находился промежуточный период, когда из аркебуз и мушкетов стреляли на короткие дистанции по противнику, которого видели, но с которым редко сталкивались лицом к лицу. Морская война не вписывается в такую периодизацию, а самолеты появились только в ХХ веке. Кроме того, современные пехотинцы, хотя и ведут огонь на расстоянии, но, как правило, не холодно. Они сами одновременно подвергаются угрозе с расстояния. При этом возникает своеобразный ужас, вызванный кажущейся случайностью смерти.

Первым этапом кампании является вербовка. В современных войнах, как мы знаем, перспектива смерти кажется новобранцам абстрактной и далекой. Чаще всего новобранцы думают о гарантированном денежном довольствии, питании и одежде, о том, что сражаться за свою страну - это в какой-то степени гордость и статус (особенно, как они считают, в глазах женщин), а также о желании приключений под влиянием мужественного героизма, изображаемого в рассказах. В понятие приключения входит борьба, но не собственная смерть. Все это не готовит их к ужасу битвы.

Поэтому после призыва должна следовать вторая фаза бурения и дисциплинирования, призванная подготовить солдата к бою, превратив его в автомат, беспрекословно подчиняющийся командам офицеров, сублимировав его самоощущение в коллективную идентичность с товарищами или полком, ощущаемую самым непосредственным образом через "мышечную связь", которая, как я отмечал в главе 8, является следствием бурения. Подчинение и принуждение - основа военной силы; самый простой ответ на вопрос "Почему мужчины воюют?" заключается в том, что, будучи завербованными, они принуждаются к этому, иногда довольно жестоко. Герцог Веллингтон в 1813 г., описывая своих солдат, восхищался силой бурения: "Самые отбросы земли. Люди говорят, что их берут на службу из-за прекрасного военного чувства - все это ерунда, ничего подобного. Некоторые из наших людей поступают в армию из-за того, что у них незаконнорожденные дети, некоторые - за мелкие правонарушения, многие - из-за пьянства; но вы вряд ли можете представить себе такой набор, собранный вместе , и действительно замечательно, что мы сделали из них таких прекрасных парней".

Наконец, солдат переходит в третью фазу - боевую - стычки, засады, партизанские вылазки, схватки, вызывающие различные виды страха.

Длинная история жестоких войн

Начиная с раннего периода истории и вплоть до XIX века, из-за ограниченной грамотности населения мы не можем получить свидетельства от рядовых солдат. Армии Греции, Рима, Византии, императорского Китая, исламских королевств, древнего Израиля, империй инков и ацтеков оставили записи, свидетельствующие о том, что в армиях доминировали идеалы воина, но нам не хватает мнения самих солдат. Римская республика - наш лучший ранний пример. Там мы редко читаем о сопротивлении призыву. Ее легионы, как правило, были успешными, что способствовало приверженности, как мы видели в главе 4. Римский военный писатель Вегеций говорил: "Мало кто рождается храбрым, многие становятся таковыми благодаря тренировкам и дисциплине", а интенсивные тренировки позволяли римским армиям демонстрировать победоносную маневренность в бою. Неоднократные успехи придавали им уверенность в себе, частично преодолевая страх смерти. Их дисциплина, должно быть, также устрашала противника. Однако они не были идеально отлаженными воинами. Иногда, как и во всех армиях, в суматохе боя они впадали в панику и бежали, а тяжелые условия кампании, жестокая дисциплина и страх приводили к дезертирству. Было много поражений - но, как правило, на пути к окончательной победе. Айслинн Мельхиор ставит вопрос о том, страдали ли римские солдаты чем-то вроде посттравматического стрессового расстройства (ПТСР). Конечно, у нее нет доказательств, чтобы ответить на этот вопрос, но она выделяет три основных триггера посттравматического стрессового расстройства: свидетельство ужасных событий, смертельная опасность и убийство на близком расстоянии. Легионеры регулярно испытывали все эти три фактора. Однако римляне были привычны и к виду смерти. Половина детей умирала в раннем возрасте, преступников казнили публично, иногда их разрывали на части дикие звери на спортивных аренах, а непокорных солдат пороли или забивали камнями до смерти, иногда их товарищи. По мнению Мельхиора, такое воспитание могло сделать их стоиками, менее склонными к психологическим заболеваниям. Но римские власти не заметили бы никаких психологических проблем.

Существовали материальные стимулы для армий. Им платили. Они могли выкупать богатых пленных, грабить убитых и раненых, грабить и насиловать в захваченных городах. Солдаты носили в карманах монеты и драгоценности, необходимые им для финансирования во время похода, так как в этом месте вероятность ограбления была наименьшей. Но после смерти или после ранения, беспомощные на земле, они становились легкой добычей. От Рима до Геттисберга солдаты обдирали тела павших врагов, и на Украине они делают это до сих пор. В Риме и Китае у побежденных экспроприировали фермы и отдавали их ветеранам. В Европе, когда грабежи и выкупы прекратились, ветеранам стали выдавать "призовые деньги", пенсии или устраивать на государственную работу. Такие меры были распространены и в Китае. Солдаты боролись и за социальный статус. Римские солдаты получали dona, медали за храбрость, почетные знаки: ими хвастались на надгробных плитах. Римские вспомогательные войска получали некоторые привилегии гражданства. Воины, принадлежавшие к высшему классу, могли получить землю, должность или лучшие перспективы для вступления в брак. Для младших сыновей война была возможностью социальной мобильности, а риск смерти возникал лишь изредка. Доминирующим переживанием была скука, поскольку большую часть времени ничего не происходило. Именно поэтому сражения так неожиданно шокируют и дезориентируют.

В культуре большинства исторических обществ межличностное насилие считалось нормальным явлением. Оно демонстрировало мужественность, которую мужчины хотели бы продемонстрировать, или трусость, которой они хотели бы избежать. Война была интенсификацией драки, чего не скажешь о войне современной. В случае побега у солдат были сдерживающие факторы в виде порки или казни. Однако крестьяне на войне, как и в мирное время, подчинялись своим господам, их деревни должны были выполнять квоты призывников, и даже в современных обществах приказы выполняются, потому что низшие классы привыкли подчиняться.

После набора в армию второй фазой были учения и дисциплина, хотя, конечно, не для партизан, чей более свободный стиль ведения войны периодически присутствовал на протяжении всей истории человечества. С другой стороны, римские солдаты проходили интенсивную тренировку ритмичных движений и всегда учились держаться в тесном контакте с теми, кто находился по обе стороны от них для взаимной защиты. Это была свирепость, скрепленная мускулами. Они описывали галлов и германцев как сражающихся в массе, но каждый человек сражается как индивидуум, с большей спонтанной свирепостью, чем римляне. Во многих армиях и флотах раздавали алкоголь и другие наркотики, чтобы снять страх и вселить уверенность.

И вот они вступали в бой, обычно сражаясь на небольшой территории не более суток. Пехота продвигалась вперед, опираясь на пращу, копье, копьё, топор или меч, конница - на лошадях. И те, и другие могли испытывать неприятные ощущения в желудке или кишечнике, но только в зоне досягаемости вражеских лучников, от которых они еще не умели защищаться, страх смерти становился доминирующим. Неподготовленные мужчины (и женщины) в этот момент в большинстве случаев повернулись бы и убежали, но в ритме боя дисциплинированные воины ускоряли шаг, физически зажатые в своем воинском строю, кричали, мрачно сгорбив плечи, продвигаясь под частичной защитой щитов. Наступающие были полны ненависти и напряжения, желая убить источник своего страха.

Когда солдаты достигали противника, мотивация "убей или будь убит" становилась главной для тех, кто находился на противоположной линии фронта. Если солдат замешкался на мгновение, враг, скорее всего, не станет этого делать, и тогда наступит смерть или увечье. Нет времени на сложные эмоции - просто нанеси удар первым! Наносите удар, а не косите поперек, - призывали римские сержанты. Лучники стреляли издалека, пращники и копьеметатели - с близкого расстояния, но все они нуждались в защите. Конные лучники были страшны тем, что после выстрела они могли выехать за пределы досягаемости. Но большинство пехотинцев не вступали в бой с противником в каждый момент времени. Джон Киган представил себе битву при Азенкуре в 1415 году. Большинство солдат выстроились в шеренгу позади бойцов передней линии. При наступлении они просто толкали впереди идущих, при обороне они стояли на месте, вступая в бой с противником только в том случае, если передняя шеренга начинала нести потери или выдыхалась и ослабевала. Тогда следующая шеренга должна была выдвинуться вперед и нанести удар.

При таком типе ведения боя, господствовавшем на протяжении всей истории, сражение представляло собой совокупность индивидуальных или групповых боев, в которых участвовали люди, объединенные в физическую массу не только противником впереди, но и своими товарищами позади и с каждой стороны. Они были зажаты в ловушку принуждением армейской организации и экологической обстановкой поля боя. Наиболее тесной эта ловушка была в греческой фаланге, несколько менее - в римском легионе, гораздо менее - у варваров и в средневековых сражениях. Кавалеристы были свободны до тех пор, пока не шли в атаку. Затем они тоже попадали в ловушку, переходя в рукопашную схватку. Если они сталкивались со сплошной линией противника, их лошади могли отказаться вступать в нее, и тогда кавалеристы часто расходились и сражались как пехотинцы. Их преимущество в мобильности использовалось в основном для быстрого прибытия к выбранной точке атаки или для штурма открытых или рассредоточенных формирований противника.

Только когда победа или поражение становились очевидными, уцелевшая пехота получала некоторую свободу передвижения. Если солдат видел, что его товарищи падают, и чувствовал, что его самого оттесняют назад, а особенно если его толкали в бок неожиданным фланговым движением, то страх нарастал и мог преодолеть выучку и дисциплину. Страх парализовывал военные действия, так как многие солдаты становились неспособными сражаться с противником или стрелять по нему. Полковник Шарль Ардан дю Пик в 1860-х годах рекомендовал, как бороться со страхом: "Человек испытывает ужас перед смертью. . . . Дисциплина нужна для того, чтобы подавить этот ужас еще большим ужасом - ужасом наказания или позора". Но при этом он добавлял: "Чувство собственного достоинства, несомненно, является одним из самых сильных мотивов, движущих нашими людьми. Они не хотят выглядеть трусами в глазах своих товарищей". Он отмечал, что, как это ни парадоксально, именно те, кто находился в тыловых частях, которым меньше всего угрожала опасность, первыми паниковали под таким давлением просто потому, что они могли повернуться и бежать, в то время как передовые части были зажаты спереди и сзади врагом и своими товарищами. Если бегство становилось заразным, армия превращалась из слаженной массы людей в "толпу", "человеческое собрание, оживляемое, - пишет Киган, - не дисциплиной, а настроением, игрой непостоянных и потенциально заразных эмоций, которые, если распространяются, смертельно опасны для подчинения армии"

Таковы были общие черты хорошо организованных врагов на протяжении всей истории человечества. Однако все сражения имели свои особенности. При Азенкуре английская армия состояла в основном из лучников, защищенных скрытыми заостренными кольями, вкопанными в землю. Французы не успели их разведать, и наступающие французские кавалеристы были удивлены, их лошади испугались, многие из них сбросили своих всадников. Тогда английские лучники и стрелки бросились вперед с ножами и топорами, чтобы захватить (для получения выкупа) или убить и раздеть раненых и безлошадных рыцарей и стрелков, прижатых к земле доспехами или лошадьми. Французские лучники и резервная кавалерия при Азенкуре, наблюдая крах первой атаки, оказались перед выбором. Они колебались, а затем бежали. Английские победители бросились вперед, что Коллинз назвал "паникой". Французы потеряли строй и, охваченные паникой, стали легкой добычей. Преследующих англичан не сдерживали ни страх перед врагом, ни отвращение к битве. Выброс адреналина побудил их к убийству: освободившись от собственного страха, они наносили удары или пускали стрелы в спины убегающего противника. Наибольшее количество убийств происходило в бегстве, как мы видим, начиная с Муйе (Китай) в 1046 г. до н.э., Канн (Италия) в 216 г. до н.э. и заканчивая Азенкуром (Франция) в 1415 г. н.э.

В сражениях страх мог присутствовать постоянно, но он регулировался необходимостью насильственной самообороны и физическими ограничениями поля боя, пока перспектива поражения не вызывала деморализацию. Отвращение к убийству в бою было маловероятным. Убийство стариков, женщин, детей и пленных вызывало неодобрение, но оно имело место. В осадной войне моральные угрызения совести обычно подавлялись, если городские лидеры отказывались от предложения о переговорах или капитуляции. Это делало население города уязвимым для резни после штурма, согласно нормам ведения войны. Чем большие потери несли осаждающие, тем злее и безжалостнее они были при штурме города. Командиры знали, что грабежи и изнасилования - это награда, которую ожидают их солдаты, и закрывали глаза на зверства. Иудейский историк Иосиф описывает разграбление Иерусалима римскими солдатами в 73 г. н.э:

Когда они в большом числе пошли по улицам города, то, обнажив мечи, без пощады убивали всех, кого настигали, и поджигали дома, из которых бежали иудеи, и сжигали в них каждую душу, а многие из остальных предавали запустению; а когда они пришли в дома, чтобы разграбить их, то нашли в них целые семьи мертвецов, а верхние комнаты полны трупов, то есть умерших от голода; они пришли в ужас от этого зрелища и ушли, не тронув ничего. Но хотя они и сострадали тем, кто был уничтожен таким образом, однако не сострадали и тем, кто еще оставался в живых, но перебегали через каждого встречного, загромождая трупами самые улицы, и весь город был залит кровью, до такой степени, что огонь во многих домах был погашен кровью этих людей.

Разграбление городов приносило смерть и ужас как мирным жителям, так и солдатам.

Без показаний солдат можно сделать не так уж много выводов. Но, вероятно, можно предположить, что моральные переживания были редки, а страх был неравномерен, взрывался разрозненно.

Раннее Новое время в Европе

Клаузевиц в работе "О войне" рассматривает войны в континентальной Европе примерно с 1740 по 1830 г., уделяя особое внимание переходу от так называемой "войны старого режима", которую вели короли и военная аристократия, к революционной войне, которую ввели французы и Наполеон. Будучи прусским солдатом, прошедшим долгий путь от кадета до генерала, он имел личный опыт войн этого периода. Переход начался с массового леве эн 1792 года, когда революционеры собрали массовые добровольческие силы для защиты Франции от вторжения аристократических войск. Оборона удалась, и это ввело понятие "нация в оружии", что привело к созданию Наполеоном огромных гражданских армий, которые он разместил в гораздо более слабых формированиях, способных действовать по собственной инициативе, поскольку идеологический пыл вытеснил бурение. В ответ на это другие режимы стали создавать свои собственные квазигражданские войска, а испанские крестьяне - партизанский национализм. Как отмечал Клаузевиц, тенденция к мобилизации на войну целых наций и целых государств была очевидна. Патриотическая, а не аристократическая честь теперь двигала войну.

Развитие техники в XIX веке сделало оружие гораздо более смертоносным. В центре организованного боя стояли шеренги и колонны солдат, за которыми следили младшие офицеры, ведущие их вперед. Учения подкреплялись развертыванием, которое заманивало их в ловушку на поле боя. Знаменитые квадраты, развернутые Веллингтоном при Ватерлоо, представляли собой полый квадрат или прямоугольник, каждая сторона которого состояла из двух или более шеренг пехоты. Знамя и офицеры располагались в центре, рядом с резервами, которые могли укрепить любую ослабленную сторону квадрата. Раненые могли отступить внутрь квадрата, не дезорганизуя строй. Атака противника на квадрат заставляла солдат сражаться, а не бежать. Квадрат был очень эффективен против кавалерии и пехоты, но его плотность делала его уязвимым для пушечного огня.

Правители больше не воевали. Последние английские и прусские короли, командовавшие на поле боя, сделали это в середине XVIII века, но они оставались вне зоны досягаемости вражеских орудий, как и два Наполеона, единственные главы государств XIX века, участвовавшие в сражениях. Современные главы государств - это кабинетные убийцы, отдающие приказы о гибели далеких солдат, в том числе и своих собственных. Младшие офицеры и сержанты находились в гуще событий, подавая пример. Колебания были бы заметны и привели бы к понижению в должности и обвинению в трусости. Многие боялись этого клейма больше, чем смерти.

В этот период большинство солдат стреляли из мушкетов. Штыковые атаки привели к возникновению рукопашных боев, хотя в них погибло гораздо меньше людей, чем при стрельбе из пушек. Больше всего гибли артиллерийские батареи, заградительный огонь которых мог продолжаться часами. Толстой, лично переживший сражение, дает в "Войне и мире" страшный портрет артиллерийского заграждения в Бородинском сражении, которому подвергается русский пехотный полк, ожидающий приказа о движении, который так и не поступил. Солдаты стоят в поле, под огнем французских пушек, а смерть приходит с воздуха, прерывисто, беспорядочно и внезапно. Полк теряет более трети личного состава убитыми и ранеными, не имея возможности сделать ни одного ответного выстрела. Вынужденная пассивность под огнем вызывает не только ужас перед случайностью смерти, но и окаменелое чувство потери личного контроля. Командир полка, князь Андрей, с которым мы до сих пор идентифицировали себя по роману, подает пример, оставаясь на месте. Он видит, как в двух шагах от него с небольшим шумом падает снаряд. "Ложись!" - кричит его адъютант, бросаясь плашмя на землю. Андрей колеблется. "Неужели это смерть?" - думает он. "Я не могу, я не хочу умирать. Я люблю жизнь, люблю эту траву, эту землю, этот воздух... " Его мысли прерывает взрыв, свист осколков, как от разбившейся оконной рамы, и удушливый запах пороха. Его подбрасывает в воздух, и он падает в лужу собственной крови.

Это, конечно, вымысел, хотя и блестящая, образная реконструкция. Ранения Андрея оказываются смертельными, и мы теряем нашего героя. Но что было делать ему и его людям? Они были слишком хорошо обучены или подавлены принуждением, чтобы бежать, но они также оказались в ловушке на поле боя, не имея возможности сопротивляться. Куда они могли безопасно бежать? Они находились в центре очень большой армии. Казаки патрулировали тыл, убивая дезертиров. Трупы падали, страх сохранялся, но они не бежали. Они молча лежали на земле, делая вид, что не замечают творящейся вокруг бойни. Что может быть страшнее этой непредсказуемой угрозы жизни? Дезертирство обычно происходило в перерывах между боями, когда люди могли незаметно ускользнуть или отстать. Маршал Томас-Роберт Бюжо полагал, что на каждую французскую наполеоновскую армию численностью 100 тыс. человек приходилось 25 тыс. плутов, бредущих в тылу. Он преувеличивал для пущего эффекта.

Гражданская война в США

Первая война индустриальной эпохи принесла больше жертв, чем все остальные войны Америки вместе взятые. Но 90% солдат Союза и 80% конфедератов были грамотными, и многие из них писали письма, дневники и мемуары. Поскольку военной цензуры тогда не было, мы имеем горы письменных свидетельств солдат, собранных Джеральдом Линдерманом, Эрлом Хессом, Джеймсом Макферсоном, Чандрой Мэннинг, Майклом Адамсом и Джонатаном Степликом. Впервые мы получили хорошую информацию о боевом опыте солдат, и именно поэтому я включил эту единственную войну в книгу о последовательностях войн.

Это было общество, переживавшее иммиграцию и территориальную экспансию на фоне различий между двумя региональными укладами жизни. На Севере и Среднем Западе развивались промышленный капитализм, горнодобывающая промышленность, товарное сельское хозяйство, где использовался свободный наемный труд. На Юге, население которого также расширялось на запад, преобладали аграрные плантации, где выращивали табак, хлопок, сахар, индиго и рис, используя в основном рабский труд. Хлопчатобумажный станок сделал рабство очень выгодным, и на Юге преобладала богатая рабовладельческая верхушка, основанная на плантациях. Несмотря на то что рабами владели менее трети семей белых южан, почти все белые зависели от рабовладельцев в вопросах оплаты труда, производства и кредитования. Легитимность рабства практически не оспаривалась, чего нельзя сказать о Севере, где рабы были редкостью.

Обе зоны имели взаимодополняющие, а не конкурирующие экономики. Труд был единственным экономическим вопросом: рабство против свободного труда, но он выражался также в идеологической и политической силе. Южане считали свою цивилизацию отличной от северной, а южане и северяне по-разному трактовали две свои священные писания - Библию и Конституцию. Но война была спровоцирована политикой новых западных штатов. Вопрос заключался не только в том, допустит ли каждый из них рабство. Этот вопрос также влиял на расстановку сил в Палате представителей и особенно в Сенате. Если новые штаты примут свободный труд, то большинство в Сенате может в будущем помешать и даже отменить рабство на Юге. Поскольку миграция на запад с Севера была более интенсивной, чем с Юга, южане ощущали на себе давление растущего аболиционизма. Многие белые, составлявшие меньшинство на большей части Юга, опасались, что эмансипация может привести к расовой войне и их собственному уничтожению.

Разрешить это столкновение политизированных идеологий было непросто. Большинство южан рассматривали экспансию на условиях Севера как угрозу существованию; большинство северян ничего не хотели уступать в сохранении Союза. Попытки компромисса не увенчались успехом, и альтернативой для Юга стало отделение, которое было достаточно легко объявить. В ноябре 1860 г. кандидат от республиканцев Авраам Линкольн, известный как сторонник отмены смертной казни, стал президентом, даже не будучи включенным в избирательные бюллетени в десяти южных штатах. Такая степень поляризации между Севером и Югом при политическом доминировании Севера казалась зловещей для Юга, и именно она послужила толчком для радикалов Южной Каролины, которые в следующем месяце объявили об отделении. Однако ни Линкольн, ни Республиканская партия не предлагали отмены, половина Республиканской партии выступала против радикальных мер, а демократы, если бы им удалось разрешить свои фракционные разногласия, все еще обладали достаточной властью в Сенате, чтобы воспрепятствовать любой такой попытке. Быстро ничего особенного не произошло бы. Было ли отделение необходимо на данном этапе? Не лучше ли было Югу дождаться предложений об эмансипации, чтобы заявить о себе как о жертве северной агрессии, а не как об агрессоре?

Соединенные Штаты были милитаристским обществом лишь по отдельности. Экспансия на запад потребовала создания небольшой армии, безжалостно использовавшейся против коренных американцев и мексиканцев. Ее подразделения размещались в небольших фортах по всей стране. Одним из них был форт Самтер, занимавший гавань Чарльстона в Южной Каролине. Это был крошечный гарнизон Союза в окружении сепаратистов, и губернатор Южной Каролины потребовал его капитуляции. Ни одна из сторон не хотела уступать, но и не хотела делать первый выстрел и быть виноватой в последующей войне. В конце концов губернатор отдал приказ открыть огонь, и началась артиллерийская дуэль. Гарнизон капитулировал. Единственная человеческая жертва была случайной, но ущерб был нанесен. Еще шесть штатов отделились. Позднее к ним присоединились еще четыре. Ни одна из сторон не сомневалась ни в том, что война начнется, ни в том, что она будет выиграна. Ожидалось, что она будет короткой, особенно для южан, которые преобладали в офицерском корпусе армии и были уверены в своем превосходстве в военном искусстве. В стране царила самоуверенность. Были быстро мобилизованы крупные добровольческие армии, состоявшие в подавляющем большинстве из людей, никогда ранее не воевавших, - агнцев на заклание.

Почему солдаты воевали? Изначально они были добровольцами, и Хесс и Макферсон, анализируя их письма и мемуары, утверждают, что большинство из них поддерживали объявленный casus belli своей стороны. Макферсон находит два основных мотива для поступления на службу: чувство приключений и патриотическая идеология. Это включало в себя приверженность долгу и чести как часть ритуала посвящения в мужчины. По его мнению, долг, подкрепленный совестью, был более важен для солдат Союза, в то время как честь, подкрепленная общественной репутацией, доминировала среди конфедератов. Обе стороны считали, что они отстаивают идеалы Американской революции. Конфедераты боролись за независимость от тиранического централизованного правительства, юнионисты - за свободы, закрепленные в Конституции. Лишь немногие конфедераты упоминали о защите рабства (только треть семей солдат Конфедерации имела рабов), но в ходе войны все больше солдат Союза стали распространять понятие свободы на отмену рабства. Это была война между трансцендентными идеологиями, вытекающими из ключевого противоречия Америки - страны белой мужской демократии и массового рабства.

Это противоречие проявлялось на протяжении десятилетий по мере присоединения к Союзу каждой новой территории и штата. Редко когда солдаты были так хорошо информированы, но при этом так идеологически поляризованы. Линдерман, чья выборка состояла в основном из офицеров, замечает: "Мужественность, благочестие, долг, честь и рыцарство в разной степени представляли собой ценности, которые добровольцы Союза и Конфедерации стремились выразить своими действиями на поле боя. Но каждый из них, как побудительный мотив к войне, оставался подчиненным мужеству", которое представляло собой "героические действия, совершаемые без страха", добродетель, благосклонность справедливого Бога, чтобы "храбрые жили, а трусливые умирали". Религия придавала легитимность обеим сторонам. Некоторые считали, что "хорошая смерть" будет вознаграждена вечной жизнью. Один человек писал, что смерть - это всего лишь "разрушение грубого, материального тела... . . Смерть солдата - это не судьба, которой следует избегать, а скорее почти что слава ей". Другой видел "нечто торжественное, таинственное, возвышенное в мысли о вступлении в вечность". Линдерман согласен с тем, что глубокая убежденность была характерна для добровольцев 1861-62 годов, но затем война принесла разочарование. Мужество тогда часто называли "тщетным". Мэннинг делает акцент на рабстве: "Проблема, как ее видели солдаты с обеих сторон, заключалась в том, что... противоборствующая сторона угрожала самоуправлению. Она угрожала свободе и равенству. Она угрожала добродетели, необходимой для поддержания республики. Она угрожала правильному балансу между Богом, правительством, обществом, семьей и личностью. И с какой бы стороны ни находился солдат Гражданской войны, он знал, что суть угрозы и причина войны - это позиция другой стороны по отношению к рабству. От первого до последнего рабство определяло солдатскую войну как среди войск Союза, так и среди войск Конфедерации". "Общая вера в опасность отмены рабства мощно объединяла солдат Конфедерации и побуждала их сражаться, даже если они не разделяли ничего другого"

Экономические мотивы, по ее словам, были подчинены необходимости поддерживать южную идеологию расы и пола, которая утверждала привилегии белых мужчин и их обязательства по отношению к своим семьям. Республиканцы, выравнивающие расовую принадлежность, уничтожили бы рабство и тем самым поставили бы под угрозу безопасность их семей. Даже когда недовольство правительством Конфедерации нарастало и надвигалось поражение, они продолжали бороться, полагая, что поражение может привести к расовой войне. По словам Мэннинга, солдаты Союза выступили за отмену рабства за год до прокламации об эмансипации в январе 1863 г., раньше, чем большинство гражданских лиц и политиков. Они были взволнованы тем, что в районах Конфедерации их встречали рабы, а чернокожие товарищи храбро сражались. Почти 80% из них проголосовали за Линкольна на выборах 1864 года. Их антирабовладельческая позиция не означала, что белые солдаты Союза выступали за расовое равенство. Но простые солдаты верили в casus belli, провозглашенный их правителями. Поэтому солдаты, хотя и были неопытны и плохо обучены, обладали высоким боевым духом и сражались решительно.

Однако два авторитетных исследователя утверждают, что многие или даже большинство американских солдат не могли стрелять из своего оружия из-за моральных устоев. В следующей главе я рассказываю о широко цитируемом исследовании американского бригадного генерала С.Л.А. Маршалла, посвященном американским пехотинцам Второй мировой войны. Но американский подполковник Дэйв Гроссман, на которого Маршалл оказал большое влияние, сосредоточился на этой войне. Он утверждает, что большинство солдат Гражданской войны не могли заставить себя стрелять по врагу из-за моральных соображений, связанных с убийством. Это удивительно, учитывая тот идеологический пыл, с которым мы только что познакомились. Первое доказательство, которое он приводит, заключается в том, что потери в войне были относительно невелики, несмотря на то, что пехота стреляла друг в друга с довольно близкого расстояния. Но это было нормальным явлением в мушкетных боях на протяжении двух столетий. Мушкеты были не очень точными, и мало кто из солдат был обучен стрельбе из них должным образом, что, как правило, приводило к стрельбе с большой дистанции. Гроссман предполагает, что это происходило из-за отвращения к убийству, но прямых доказательств этому он не приводит. Вместо этого он опирается на любопытное косвенное доказательство: краткое описание брошенных мушкетов, найденных на поле Геттисберга после битвы в июле 1863 г., сделанное майором Лэйдли из Департамента боеприпасов Союза. Цитирую майора Лэйдли полностью:

Экспертиза мушкетов, собранных на поле боя при Геттисберге, выявляет факт, который мало кто готов признать, и говорит о недостатках, присущих дульнозарядной системе. Из двадцати семи тысяч пятисот семидесяти четырех мушкетов, собранных после сражения, оказалось, что двадцать четыре тысячи были заряжены: двенадцать тысяч содержали по два заряда, а шесть тысяч (более двадцати процентов) были заряжены от трех до десяти зарядов каждый. В одном мушкете было двадцать три заряда, причем каждый из них укладывался в обычном порядке. Часто патрон заряжался без предварительного разламывания, а во многих случаях вставлялся сначала шарик. Какое зрелище представляют собой бесполезные ружья, непригодные для работы в тот день и по причинам, свойственным системе заряжания.

Гроссман утверждает, что перегруженные мушкеты солдат не стреляли потому, что убийство было им противно: человек не является прирожденным убийцей, говорит он. Малешевич соглашается с ним: "Убийство, на самом деле, ужасно трудное, мучительное, вызывающее чувство вины и для большинства людей отвратительное занятие", хотя он и осторожничает, отмечая, что некоторые солдаты становятся "парализованными страхом" наряду с "сознательной неспособностью убивать других людей". Но Лэйдли не упоминает об отвращении или моральных устоях. Он говорит, что отсутствие стрельбы свидетельствует о недостатках дульнозарядных мушкетов, усугубляемых недостатками обучения солдат - "причинами, свойственными системе заряжания", - утверждает Лэйдли. Основной причиной невыстрела было неумение солдат правильно заряжать тройку - порох, пулю и пыж. Гордон Роттман добавляет проблемы с ударными колпачками. В руководстве по стрельбе из гладкоствольного мушкета было указано семнадцать отдельных физических движений для каждого выстрела, что было довольно сложно для непрофессиональных солдат. Учитывая шум, густой дым от используемого черного пороха, хаос боя, а также напряжение и страх солдат, они могли пропустить любой шаг. Страх и напряжение боя вызывают прилив адреналина и кортизола - гормона стресса. Учащается сердцебиение. Все это приводит к искажению зрения и дрожанию рук. Солдаты ведут бешеную стрельбу и испытывают трудности с перезарядкой. Эмоции имеют физиологические последствия. Если солдат ошибся с первым или вторым выстрелом, он может бросить оружие и подобрать другое у упавшего товарища. Если он этого не заметил, то может зарядить третий. А если и заметит, то все равно не сможет вычистить заряды из ствола, так как для этого требуется штопорообразное приспособление для извлечения пуль, прикрепленное к стволу. Эта операция отнимала много времени, и солдат в бою чувствовал себя обезоруженным и беспомощным. Адамс утверждает, что "по меньшей мере 18 000 человек, находясь в крайне рассеянном психическом состоянии, заряжали и перезаряжали свое оружие, забывая о том, что никогда не стреляли из него" Возможно, некоторые притворялись, что стреляют, как предполагает Гроссман, но нет никаких доказательств того, что причиной были моральные соображения. В любом случае, почему бы им не стрелять намеренно высоко, а не стрелять вообще, что привлекло бы внимание их товарищей?

Пэдди Гриффит считает, что мушкеты были отбракованы как неисправные, часто из-за плохого обращения. Они составили 9% от всех мушкетов, использовавшихся в Геттисберге, что является нормальным показателем для мушкетов, дающих осечку в сражениях Гражданской войны. Солдаты никогда не тренировались в стрельбе боевыми патронами, чтобы экономить боеприпасы и не тревожить соседние полки звуками боя. Когда начинался бой, дым окутывал бойцов, которые не могли четко разглядеть противника. Солдаты в письмах и дневниках рассказывали, что стреляли вслепую в общем направлении на противника, что объясняло низкий процент потерь и высокое соотношение числа выстрелов и потерь. Поскольку солдаты не видели, попали ли они в кого-нибудь, они не могли скорректировать свою цель. Высокое соотношение числа выстрелов и потерь было характерно и для наполеоновских войн. Более позднее, более смертоносное оружие парадоксальным образом увеличивало соотношение числа выстрелов и потерь.

Солдатам предписывалось вести огонь только на расстоянии менее ста метров от противника. Некоторые офицеры предпочитали тридцать метров. В среднем солдаты начинали стрелять на расстоянии 116 метров, когда попадали под артиллерийский огонь. Если бы они подчинились приказу, многие погибли бы, так и не выстрелив. Для солдат невыносимо бездействие под огнем. Они стреляют, чтобы снять это напряжение, и противник тоже. Гриффит говорит, что по мере того, как тренировки по стрельбе нарушались, строй становился неровным, и солдаты выходили из-под контроля, стреляя в туман, обычно слишком высокий, пока их боеприпасы не истощались. Опытные войска, такие как британские войска Веллингтона при Ватерлоо, могли ждать приказа стрелять, но некоторые более грубые бельгийские и немецкие полки этого не делали, как и большинство солдат Гражданской войны. Командиры никогда не управляли большими армиями и поэтому делали это плохо. Они игнорировали возможности "смешанного порядка" колонн и линий атаки Наполеоновских войн в пользу более простых длинных линий. Это сделало невозможными ударные действия и затруднило координацию действий, поскольку офицеры пытались удержать растянутые боевые порядки от распада при попытках маневров. Они считали, что атака превосходит оборону, но на деле все оказалось наоборот. Эти две ошибки привели к кровавой бойне. Ни одна из сторон не была хорошо обучена и скоординирована, но войска Союза были вдвое многочисленнее и лучше снабжены, поэтому они победили.

В 1868 г. полковник Ардан дю Пик распространил среди французских офицеров анкету, в которой спрашивал о поведении их солдат в последних сражениях. Он погиб во время франко-прусской войны, так и не успев написать отчет о проведенном опросе. Книга с его рукописями была опубликована посмертно в 1880 г. и стала классикой военной теории. Приложение, представляющее его анкетный опрос, широко цитируется учеными, но содержит только семь случаев. Вероятно, другие ответы были утеряны. Два офицера жаловались на дикий перестрел в воздухе, два - на шкурников в тылу, но ни один не жаловался на отсутствие стрельбы. Все солдаты испытывают страх, говорил Ардан дю Пик. Победит та армия, которая дольше им овладеет, а та, для которой обычный страх превратится в ужас, проиграет. По его словам, когда полк продвигался вперед и попадал под обстрел, выбор не был продиктован инструментальным разумом. Вместо этого было две реакции, вызывающие сильный адреналин: "атаковать" или "бежать". Один из семи офицеров, ответивших на его опрос, рассказывает, как один шассер спас свой полк, крикнув "Заряжай" и бешено бросившись вперед. Его заряд был заразителен для его товарищей. Он также отмечает: "Современное оружие имеет страшное действие и почти не переносится нервной системой. Кто может сказать, что ему не было страшно в бою? Дисциплина в бою становится тем более необходимой, что ряды становятся все более открытыми, а материальная сплоченность рядов не дает уверенности, она должна проистекать из знания товарищей и доверия к офицерам, которые должны всегда присутствовать и быть на виду. Какой человек сегодня продвигается вперед с той уверенностью, которую давали римскому солдату жесткая дисциплина и гордость за себя?» Он говорит, что перестрелки происходили с тех пор, как появились мушкеты и винтовки; они возникали из-за стремления солдата снять страх, стреляя под артиллерийским огнем или перед тем, как по нему откроет огонь пехота противника. Он приводит знаменитый приказ Кромвеля - "Положитесь на Бога и цельтесь в шнурки их ботинок!" - чтобы не стрелять слишком высоко.

Поэтому в Геттисберге некомпетентность и страх сыграли более важную роль в создании неправильно заряженных мушкетов, чем моральные устои. Почти все солдаты сражались примерно так, как им было приказано. Бои часто были тяжелыми, во время сражения не было массового бегства или дезертирства, а окончательное отступление армии Конфедерации было упорядоченным. Даже когда над войной нависла угроза окончательного поражения Конфедерации, капитуляция практически не происходила, пока Ли не подписал акт о капитуляции.

Армии Союза и Конфедерации набрали 3 млн. солдат, а также большое количество чернокожих рабов для войск Конфедерации. Погибло от 620 до 750 тыс. человек, причем южан было больше, чем северян. За три дня сражения при Геттисберге Роберт Э. Ли потерял 28 тыс. человек, т.е. 40% своих сил, в то время как войска Союза - 23 тыс. человек, или 25%. Такая диспропорция была вызвана тем, что конфедераты атаковали укрепленные позиции союзников на гребнях невысоких холмов. Потери были столь же высоки среди высшего командного состава, тесно сопровождавшего свои войска. Ли потерял в этой битве треть своих генералов. Соотношение числа выстрелов и потерь в армии Союза составило примерно 180:1. У конфедератов оно, вероятно, было таким же высоким. Отставание в боях, а также дезертирство в лагере и на марше вынуждали пополнять армию сырыми, необученными солдатами, и в начале 1863 г. в армии появились призывники и "баунти-джамперы" (платные заменители призывников), которые были менее идеологически настроены. Набор солдат осуществлялся отдельными штатами. Все памятники, окружающие поле битвы при Геттисберге, посвящены подвигам полков штатов, союзных или конфедеративных, и генералам приходилось мириться с их самостоятельными действиями. Ардан дю Пик покровительственно отозвался об этих дилетантах: "Американцы показали нам, что происходит в современном бою с большими армиями, лишенными сплоченности. Отсутствие дисциплины и организованности привело к неизбежному результату. Сражение происходило между скрытыми скирмишерами, на большом расстоянии, и длилось несколько дней, пока какое-то неверное движение, возможно, моральное истощение, не заставляло ту или иную противоборствующую сторону сдаться"

Гриффит разделяет его невысокую точку зрения. Наспех набранные добровольцы и призывники не имели военного опыта. Сложился стереотип, что новобранцы Конфедерации были фермерами, а новобранцы Союза - банковскими клерками. Лишь немногие из западных пограничников могли стрелять из пистолета. Новобранцев обучали в течение месяца, а затем бросали в бой.

Как они отреагировали? Макферсон рассуждает о Маршалле и моральных устоях. Шестая заповедь, переданная Богом Моисею, по его словам, беспокоила многих. Хесс соглашается с ним и говорит, что солдаты старались избегать рукопашных столкновений и вели огонь по группам, а не по отдельным людям. Ни тот, ни другой не предполагают, что это означает отказ от стрельбы, о чем не упоминается ни в письмах, ни в дневниках. Макферсон считает, что гораздо более серьезной проблемой была чрезмерная стрельба. Обычно солдаты говорили, что в первый раз им кажется, что убивать неприятно. Они могли замешкаться на мгновение, но потом стреляли. Во второй раз проблем было меньше, а в третий раз их уже не было. При столкновении лицом к лицу могла возникнуть минутная пауза, но затем они стреляли. В очень близких помещениях они быстро кололи штыками, так как пауза могла оказаться смертельной. Солдаты стреляли, потому что находили причины для игнорирования заповеди, чаще всего для самообороны. Это избавляло от чувства безнравственности. Один конфедерат рассказывал, что когда он увидел бледное лицо солдата Союза, которого он только что убил, "я почувствовал себя странно, но не могу сказать, что мне жаль. Я знаю, что он убил бы меня, если бы мог". Другой заметил, что, несмотря на писания, "мои нервы казались такими же устойчивыми, как если бы я стрелял в зверя".

Некоторые признавались, что им это нравится: "Я никогда не думал, что мне понравится стрелять в человека, - писал один из солдат Союза, - но мне нравится стрелять в сецессиониста" (сторонника отделения). Артиллерист конфедератов писал: "Я испытываю совершенный восторг, когда вижу, как мой снаряд разрывается среди них". Новобранец писал: "Я душой и сердцем болею за войну и ее успех" и поэтому "обязан" убить, если "мне представится такая возможность". По словам Макферсона, обе стороны считали, что Бог хочет, чтобы они убивали безбожного врага. Один из солдат Союза писал, что в одном бою он сделал, наверное, двести выстрелов: "Я был на ногах и вел огонь почти непрерывно, пока враг не был отбит... . . Слава Богу, что его силой мы отбросили врага. . . . Богу, нашему благословенному Отцу Небесному, вся слава". Однако стрелков, которые целились в неактивных солдат, не любили в обеих армиях.

Естественно, что люди, пишущие дневники и мемуары, редко признаются в том, что они скрываются. Один человек признался, что затаился в лесу во время боя, а несколько отказались от продвижения на более опасные должности. Гораздо больше людей жаловались на других трусов. Один человек писал, что в день сражения "обычное количество трусов заболело и попросило отпустить их". Другой называет девять трусов в своем полку. Рядовой Союза наблюдал, как его полковник натирал порохом свое лицо, чтобы придать ему боевую черноту: "В одно мгновение он превратился из дрожащего труса, притаившегося за деревом, в измученного храбреца, принимающего заслуженный отдых". Никто не предполагал, что у скрытников могут быть моральные возражения против войны - они действовали из страха. Но термин "скрытность" использовался широко. Некоторые описывали таким образом тыловых солдат, отчасти из зависти, как и фронтовиков в большинстве войн. Это было бы несправедливо по отношению к сотрудникам квартальных комендантов, госпиталей, тюрем, призывных пунктов, а также к тем, кто обеспечивал работу Генерального штаба и все другие необходимые функции в тылу. Возможно, эти люди вздохнули бы с облегчением, получив назначение в тыл, но их храбрость или трусость не проверялась. Добровольцы также презирали призывников, особенно наглецов, и, вероятно, преувеличивали их трусость. Скуллеры исчезали перед боем, отставали, залегали на дно, настойчиво помогали упавшим на землю товарищам, симулировали болезнь и т.д. Возможно, они составляли 10% армии, но это только предположение.

Чувство приключений, которое было одной из главных причин призыва в армию, редко переживало первый шок от боя, который оказался страшнее, чем они могли себе представить. Гесс приводит яркие рассказы солдат о случайных смертях, о разорванных снарядами телах, о брызгах крови, мозгов и других частей тела, о потоках и лужах крови, об ужасах госпиталя, о захоронении изуродованных тел, о скрежещущем звуке шарика Миниэ при попадании в кость и о тяжелом стуке при попадании в плоть. Как им удавалось продолжать сражаться? Хесс подчеркивает, что большинство солдат Союза составляли представители рабочего класса (бедные фермеры, чернорабочие и квалифицированные рабочие), которые воспринимали войну как очередную работу. Часто во время боя солдат был настолько поглощен инструментами и задачами своего ремесла - зарядкой мушкета, выполнением маневров, что ему некогда было думать об ужасах. Более того, выжив в своем первом бою, солдат считал, что его шансы на выживание велики. И "многих удивляло, что столько свинца можно было потратить на гибель сравнительно небольшого числа солдат"

Макферсон добавляет более возвышенные причины. По его словам, их чувство дела, чести и долга позволяло убивать, не испытывая особого чувства аморальности, и побуждало половину из них к повторному призыву по истечении трехлетнего срока службы. Линдерман относится к повторному призыву более скептически, считая предложение о тридцатидневном отпуске на родину в период предвыборной кампании важным подсластителем - тридцать дней рая перед тремя годами ада. Однако идеологическая приверженность солдат ослабевала, сменяясь цинизмом и разочарованием. Многие чувствовали, что их обманули. Хесс разделяет пятьдесят восемь послевоенных мемуаров солдат Союза на четыре достаточно равные группы. Первая из них делает упор на идеологию и сохраняет приверженность сохранению Союза. Вторую он называет "потерянными солдатами", которые "не могли найти никаких самоутверждений в отношении войны", были разочарованы и озлоблены. Третью группу составили "прагматики", которые отвергали причину, но рассматривали войну как личный процесс самопознания, а четвертую - "молчаливые свидетели", которые "вспоминали товарищество, лагерную жизнь и другие общие переживания, но подавляли воспоминания о сражениях". Это очень неоднозначная картина.

Новобранцы были полны энтузиазма, но не обладали достаточными навыками. Оставшиеся в живых достигали пика эффективности в третьем или четвертом бою. Затем энтузиазм и энергия начинали угасать. Такие циклы типичны для современных войн. Женщина, наблюдавшая за маршем новобранцев Союза, сказала, что они проявляли "мальчишеский энтузиазм", в отличие от более опытных, которые маршировали "в мрачном молчании, которое было самым гнетущим". Опытные солдаты знали об опасности, не высовывались и делали минимум. Хесс говорит, что постоянное давление войны гарантировало, что почти все будут иногда уклоняться от выполнения боевых обязанностей, чтобы не прослыть трусами. Всем нужен отдых. По словам одного человека, 10% солдат Союза всегда были храбрыми, 10% - "отъявленными трусами", а 80% находились между ними, функционируя "в безопасных пределах приемлемости". Поскольку моральный дух был одинаковым у обеих сторон, это не сильно повлияло на исход войны. Но постоянные переходы от спокойствия к хаосу приводили к быстрой смене настроения. Хесс отмечает, что многие солдаты различали моральную храбрость - сознательное желание выполнить свой долг и сохранить честь, несмотря на опасность, - и физическую храбрость, которая обычно является результатом действия адреналина и эмоционально-физиологической стимуляции боя. Битва оставалась выматывающей и пронизывающей до мурашек. Адамс приводит ужасающий перечень реальных смертей:

Капрал Джеймс Квик попятился назад, когда пуля вошла ему за левую челюсть и вышла через нос. Ему всего двадцать два года. Рядом с ним лейтенант Уильям Тейлор, которому пуля попала в шею, не задев артерии, но перебив дыхательное горло. Он прижимает руки к шее, пытаясь остановить поток крови и воздуха, с шипением вырывающийся из раны. Мимо пробегает рядовой Кейлс, "дышащий на горло и брызжущий кровью" из раны на шее . . . . Мы избегаем рядового Джорджа Уокера, потому что у него оторвана правая рука, перебита артерия, и кровь "при некоторых движениях руки выплескивается выше головы". Кровь хлещет и из федерального офицера, раненного в переносицу; он блуждает, продолжая моргать, хотя обоих глаз уже нет, "открывая и закрывая незрячие глазницы, кровь вытекает струйками".

Это не было тем, что защитники войн называют "хорошей смертью", но, вероятно, это было типично для сражений всех времен. Макферсон приводит слова рядового из Вирджинии: "Я достаточно насмотрелся на военную славу. . . . Мне надоело видеть мертвецов и оторванные от тела конечности". Сержант из Миннесоты писал: "Я не знаю ни одного солдата, который бы стремился к тому, чтобы его повели или погнали в другое сражение". Они были добровольцами, но их действия уже не были добровольными.

Макферсон утверждает, что в пылу и страхе боя организм многих солдат вырабатывал "сверхнадпочечниковую ярость", которая обеспечивала "боевой наркоз", "действующий почти как галлюциногенный наркотик", вызывая настолько сильное возбуждение, что оно подавляло мысли о морали, страхе или трусости. Сейчас мы знаем, что прилив сил, вызванный работой надпочечников, приводит к резкому увеличению энергии и силы, учащению пульса или сердцебиения, учащению дыхания. Это может побудить солдат к бегству, что в условиях затяжного боя было затруднительно, или к ярости, которая заставляла их с криком бросаться вперед. По словам дневников, это означало "вести себя как дикие люди". "Наши люди обезумели, завыли и бросились вперед". Сержант из Индианы писал своей невесте: "Человек может так разъяриться от грохота и опасностей кровавого боя, что если у него и было когда-нибудь нежное сердце, то оно превратится в камень, а все его желания будут направлены на кровь". Солдаты Союза стали бояться "крика повстанцев". Адреналин выделялся лишь короткими вспышками. Но при выполнении технических работ, например в артиллерийских командах, все мысли были заняты последовательностью заряжания, стрельбы, перестановки, перезарядки и повторной стрельбы - процессом, который отодвигал страх на второй план. "Мой разум был полностью поглощен", - писал один из них.

Ярость подкреплялась желанием отомстить за смерть товарищей, что приводило к жестоким расправам. Один из солдат Союза писал: "Мы захватили около сотни пленных и убили около тридцати из них. Нам было весело наблюдать, как их расстреливают". Конфедераты расстреливали чернокожих солдат Союза, попавших в плен, в дополнение к своим белым офицерам. Часто происходили изнасилования. Генералы Союза, наступавшие на территорию Конфедерации, придерживались тактики "выжженной земли". Шерман провозгласил: "Чтобы обеспечить безопасность судоходства по Миссисипи, я готов убить миллионы людей. В этом вопросе я не просто безумен, а безумен". Война - "самое опасное из всех волнений", - говорил Ли и замечал: "Хорошо, что война так ужасна - иначе мы бы слишком увлеклись ею". Но как только заканчивался бой или продвижение вперед, бойцы падали в изнеможении, и страх возвращался.

Один случай, произошедший во время Гражданской войны, хотя и не являющийся ее частью, тем не менее, заставляет задуматься о зверствах времен Гражданской войны. 29 ноября 1864 г. сотни коренных американцев арапахо и шайенов были уничтожены в Сэнд-Крик (штат Колорадо) кавалерией Союза под командованием полковника Джона Чивингтона, который заявил: "Будь проклят любой человек, сочувствующий индейцам! . . . Я пришел убивать индейцев и считаю правильным и почетным использовать любые средства под Божьим небом, чтобы убивать индейцев. . . . Убивайте и снимайте скальпы со всех, больших и маленьких; из гнид получаются вши". Атака солдат переросла в бешенство. Они снимали скальпы и другие жуткие трофеи с трупов, украшали себя скальпами, человеческими зародышами, мужскими и женскими гениталиями. Две трети погибших составляли женщины и дети. Сражения времен Гражданской войны никогда не опускались так низко. И все же два офицера кавалерии, находившиеся в Сэнд-Крике, были в ужасе. Капитан Сайлас Соул писал своей матери: "Я присутствовал при резне трехсот индейцев, в основном женщин и детей. . . . Это была ужасная сцена, и я не позволил своей роте стрелять". Лейтенант Джозеф Крамер также приказал своим бойцам не стрелять. Во время Гражданской войны солдаты не могли так жестоко обращаться с белыми людьми.

После Геттисберга наступило более постоянное боевое истощение. По словам Макферсона, солдаты ослабли от "марш-бросков, недосыпания, плохого питания или его отсутствия, плохой воды, отсутствия крова, воздействия экстремальных температур и холода, пыли и грязи, мучений насекомых". Загрязненная вода ставила их перед дилеммой выбора: смерть от жажды или болезни. "Недоедание и диарея серьезно снижали боеспособность армий, вызывая депрессию, вялость, ночную слепоту, мышечную слабость, невралгию и подверженность основным заболеваниям. В итоге истощенные люди не могли маршировать и сражаться и погибали". Один капитан из Вирджинии признался своей жене: "Это меня совсем сломало. . . . [Я] нахожусь в состоянии истощения. . . . Я никогда не видел бригаду настолько разбитой и непригодной к службе". Иногда подразделение не вступало в бой. Капитан из Массачусетса сообщал: "Мы, наша бригада, сделали четырнадцать вылазок на вражеские укрепления, но в конце концов никакие уговоры, ни героические примеры, ни угрозы, ни что-либо еще не смогли заставить строй сдвинуться с места". Это не было ни нежеланием убивать, ни трусостью, поскольку солдаты знали, что дальнейшие вылазки будут бессмысленны, и они были измотаны. Идеология уже не имела значения - они с радостью разошлись бы по домам. Более свободные народы, такие как коренные американцы, ушли бы домой, если бы их сражения были хотя бы наполовину такими угрожающими, как это.

У некоторых солдат были и политические разногласия. Они выступали против призыва в армию, считая, что это "война богатых и борьба бедных", а конфедераты отрицательно относились к решению Ли перенести войну на север, на территорию Союза. Большинство солдат Конфедерации считали, что они подписались защищать свой собственный штат. Марк Вайц утверждает, что солдаты обеих сторон рассматривали призыв в армию как контракт. Если они считали, что правительство не выполняет свою часть контракта, они считали свой уход оправданным. С беспрекословной идеологической приверженностью было покончено. Геттисбергское поражение привело к кризису в Конфедерации, которая была вынуждена объявить амнистию дезертирам, чтобы пополнить поредевшие ряды армии. Краткосрочные отпуска также разрешались офицерами полков, если они считали это необходимым для предотвращения более длительного отъезда.

Макферсон отвергает тезис о том, что американцы XIX века были более жестокими или легче принимали смерть, чем современные американцы. Он также преуменьшает значение обучения, дисциплины и лидерства в мотивации солдат к сражению, заявляя: "Добровольческие полки Гражданской войны, как известно, были неполноценными в первом, слабыми во втором и изначально шаткими в третьем". "Белые американцы в 1861 году были самыми индивидуалистичными и демократичными людьми на земле. Они не очень-то жаловали власть, дисциплину, послушание". Я скептически отношусь к подобным американским культурным тропам, и армия ответила на это усилением принуждения. Трусов иногда расстреливали, но чаще их отдавали под трибунал и позорили. Рядовой Союза писал: "Трусов здесь мало, а те, что есть, барабанят перед парадом полка". Генерал Конфедерации угрожал "вышибить мозги первому, кто покинет строй". Рядовой Конфедерации писал, что его бригаде пришлось наблюдать, как пойманного дезертира, "жалкое создание", били тридцатью девятью плетьми по голой спине - наказание, которое, как они знали, обычно применялось к рабам.

Но чаще всего принуждение исходило от товарищей. С приближением первого боя нарастал и страх, но это был страх оказаться недостойным мужчиной, трусом на глазах у товарищей. За ним следовало чувство облегчения и даже радости, когда солдат чувствовал, что он преодолел свой страх и смело стреляет в противника. Страх перед боем подкреплялся страхом перед тем, что товарищи и офицеры назовут его трусом. По словам Хесса, солдаты Союза думали о "линии... все в контакте, локоть к локтю". "Люди сражаются массами", - объяснял один из офицеров Союза. "Чтобы быть храбрыми, они должны быть воодушевлены чувством товарищества. Плечо должно касаться плеча". Хесс заключает: "Если бы можно было выделить один фактор, который является наиболее важным для того, чтобы солдат мог выстоять в бою, то это была бы безопасность товарищества". Макферсон цитирует полковника Союза, который писал о Шилохе: "Те, кто стоял плечом к плечу в течение двух ужасных дней этой кровавой битвы, были скреплены стальными обручами, более крепкими, чем сталь" Связанные общей опасностью, они были "группой братьев", чья взаимная зависимость позволяла им сохранять самоуважение и функционировать как боевая единица. Если один человек окаменевал от страха, он ставил под угрозу выживание всех, навлекал на себя презрение и остракизм, терял самоуважение как мужчина.

Принуждение со стороны группы сверстников было более эффективным, чем принуждение со стороны офицеров, хотя солдаты подчеркивали, что офицеры, ведущие с фронта, заставляли своих подчиненных идти вперед. Но репутация труса преследовала солдата и его семью даже в мирное время, учитывая комплектование подразделений из отдельных населенных пунктов. В письмах постоянно звучала фраза "Смерть перед бесчестьем". Солдат из штата Огайо писал, что трясся как лист перед своим первым сражением, но решил "выполнять свои обязанности как мужчина, пусть последствия будут любыми. Я лучше умру как храбрый человек, чем буду носить имя труса". Ветеран из Нью-Йорка, провоевавший два года, ответил своей сестре: "Ты спрашиваешь меня, не тревожит ли меня мысль о смерти. Я отвечу, что не хочу умирать... но у меня слишком много чести, чтобы оставаться в стороне, пока другие идут вперед. Я сама большая трусиха, как никто другой, но дайте мне мяч [пулю] раньше труса, когда все мои друзья и товарищи идут вперед". Это были не силы тесных первичных групп на разрозненных полях сражений ХХ века, а давление более крупных групп в одной из последних войн, которая велась в длинных, плотных рядах.

Геттисберг представлял собой большое поле боя площадью более 11 000 акров. Линии наступления конфедератов растянулись на восемь километров по большой дуге через поля, леса, невысокие холмы и обрывы. Полк сражался в двух-трех линиях, за которыми располагались резервы. Бежать из боя было рискованно, так как военная полиция в тылу расстреливала дезертиров, а резервные подразделения, сковывающие распадающуюся линию, собирали отставших и пресекали бегство. Но в лагере и на марше наблюдение было затруднено, а до дома было недалеко. К концу января 1863 г. из армии Союза дезертировало 185 тыс. человек, которые не столько бежали, сколько ушли. Были и "отлынивание" на марше, и "французский отпуск" (возвращение домой без разрешения на несколько дней), и долгосрочное дезертирство. Многим солдатам Конфедерации не хватало обуви, одежды и продовольствия, и они не могли выдержать изнурительный график марша, которого требовала стратегия Ли. Другие откликнулись на душераздирающие призывы своих семей вернуться домой. По оценкам Ли, в битве при Антиетаме отсутствовала одна треть его войск. Официальные оценки дезертирства составляли 10-15% среди конфедератов и 9-12% среди солдат Союза, но эти цифры считаются слишком низкими. Очень немногие дезертиры руководствовались моральными соображениями, гораздо чаще ими двигал страх и недовольство суровой армейской жизнью. При наличии возможности многие дезертировали. Если бы была возможность, многие бы дезертировали.

Заключение

В армиях времен Гражданской войны царили хаос и страх, а не героизм и моральные устои. Идеологически шестая заповедь была сведена на нет верой в то, что это справедливая, даже божественно санкционированная война. Идеологическая приверженность трансцендентному делу была самой важной причиной вступления в ряды добровольцев, и она сохранилась как мотив, хотя и ослабла до чувства долга, сфокусированного на твердой решимости выполнить работу. Призывники были менее привержены своему делу. Почти все они были разочарованы по мере затягивания войны. То, что они продолжали воевать, объяснялось принуждением: армейской дисциплиной и наказаниями, моральным принуждением со стороны близких товарищей, физическим окружением на поле боя. Склонность к насилию подстегивала некоторых, но еще большее количество людей получало прилив адреналина, вызванного гневом. Такое сочетание порождало отвагу, вытесняя страх на второй план. Солдаты относительно легко убивали, когда в них стреляли, когда им приказывал рутинный, принудительный авторитет, когда на них оказывали моральное давление товарищи или когда они были преданы делу. Их готовность убивать, подвергаясь значительному риску, была обусловлена не человеческой природой, а социальным давлением, общественным авторитетом, общественно-политической идеологией. Эмоциональное истощение было универсальным последствием для выживших. И все же большинство солдат с обеих сторон были мужественны в своей мрачной решимости продолжать сражаться и довести дело до конца.

Стоила ли война почти трех четвертей миллиона погибших, еще большего числа раненых и трех миллионов выживших солдат, переживших периодический террор, не считая пострадавших гражданских лиц и ветеранов, которые впоследствии вышли из строя? Война формально отменила рабство, а последовавшие за ней тринадцатая и пятнадцатая поправки к Конституции прояснили смысл свободы, гражданства и равенства. Но лучшим решением было бы создание двух американских государств . Отделение спасло бы почти миллион жизней, привело бы к массовому бегству рабов на север и избавило бы Вашингтон от постоянного расистского влияния южных политиков. Еще лучше была бы длившаяся десятилетиями политическая борьба в Палате представителей и Сенате за кумулятивные предложения по эмансипации. Даже шаг на пути к свободе афроамериканцев не стоил такой цены смерти, учитывая реакцию южан, которая вскоре подорвала эмансипацию. Рабство все равно бы рухнуло к концу века, поскольку эрозия почвы и нашествие долгоносика уничтожили хлопковую промышленность и рентабельность рабства. Конечно, у нас есть преимущество ретроспективы, но оно позволяет нам сказать, что это была трагедия, которой, к несчастью, трудно было избежать, но которая стала неизбежной из-за чрезмерной уверенности правителей в войне, что мы неоднократно наблюдаем в истории войн.

ГЛАВА 12. Страх и ненависть на поле боя

II

Мировые войны

Первая мировая война

Пехотинцы на Западном фронте почти все были грамотными, многие писали дневники, письма, автобиографии, романы. К сожалению, их письма подвергались цензуре со стороны армейских властей, хотя мы можем добавить к ним отчеты психологов о моральном состоянии. В 1914 г. профессиональные армии пополнились резервистами и легко обученными добровольцами - продукт первоначального энтузиазма в отношении войны. Но начиная с 1915 или 1916 года все большее число военнослужащих стало комплектоваться по призыву. Поразительно, но 90% молодых французов и 53% молодых британцев были призваны в армию. Почему добровольцы записывались в армию? Почему призывники не сопротивлялись? Основных причин было четыре.

1.

Молодые люди прониклись культурой, в которой война представлялась почетным и героическим мужским долгом. В книгах и комиксах, которыми зачитывались школьники, герои, с которыми они идентифицировали себя, всегда выживали, чтобы быть овеянными славой. Красивые женщины падали в обморок. Возникало желание приключений и ухода от рутины обыденной жизни. Война не предполагала смерти. Она не приносила смерти и героям приключенческих романов.

2.

Воюющие правительства, местная знать и средства массовой информации представляли эту войну как законную войну в целях самообороны, и лишь немногие солдаты имели альтернативные источники информации. Усиление национальных "клеток", которое я описал во втором томе "Источников социальной власти", означало, что солдаты, независимо от их региональной принадлежности, имели "банальное" чувство идентичности как британцы, немцы или французы, полагая, что они разделяют различные национальные образы жизни. Власти должны были преобразовать это чувство в патриотизм, готовый защищать то, что они определяли как интересы нации. Затем это перерастало в защиту цивилизации от варварства, чему способствовали преувеличенные рассказы о зверствах противника, а затем и желание отомстить за убитых товарищей. Такая эскалация, как правило, достигалась вопреки тому, что британцы не были объективно заинтересованы в защите глобальной Британской империи, а немцы - в защите "места под солнцем" для Германии. Тем более не было объективной заинтересованности британских или французских колониальных войск воевать за своих имперских хозяев (кроме жалованья). Иное дело русские, французы и другие, чьи родины были захвачены.

3.

Добровольцы записывались в местные отряды, и их обязательства были связаны с людьми, которых они знали, и с местными знатными людьми, перед которыми они преклонялись. Местная община оказывала им почести и иногда финансировала их, а ее женщины давили на них, заставляя "быть мужчиной" и записываться. Это было очень легко сделать, и это приносило похвалу - удовлетворяло желание получить социальный и сексуальный статус воина. Действительно, многие женщины в Британии помогали в этом, раздавая белые перья, символ трусости, мужчинам, не записавшимся в армию.

4.

Стабильная, гарантированная заработная плата была желанным фактором в первое время из-за высокого уровня безработицы, и она продолжала оставаться таковой среди малообеспеченных слоев населения.

Хью Страхан предлагает четыре способа, с помощью которых солдат заставляли продолжать воевать: давление со стороны первичных групп солдат, идеологическая приверженность и долг перед делом, тренировки и наказания для тех, кто отклонился. Я добавляю три более обыденных фактора: поле боя как ловушка, поглощение задачей и требование самозащиты. Все семь факторов оказали влияние, причем в разной степени и в разных условиях.

Поначалу солдаты не боялись, так как рассчитывали на быструю победу, подкрепленную их верой в справедливость своего дела. Раз они были правы, то "должны" победить - в обычном двойном смысле морального права и вероятности. Но они не были готовы к битве, которая и близко не походила на приключенческую историю. Смерть наступала, но не после героического боя. В семидесяти процентах случаев смерть наступала от артиллерийского огня, который велся издалека, убивал наугад, не целясь в кого-то конкретного. Затаиться, не имея возможности повлиять на жизнь или смерть, было почти невыносимо. Один баварский лейтенант описывал сражение как шабаш ведьм, раздуваемый "ураганом огня", "как сокрушительная машина, механическая, без чувств, тысячей молотов уничтожающая последнее сопротивление". Играть в такие игры с ближними совершенно неуместно. Все мы - люди, созданные по образу и подобию Господа Бога. Но какой счет дьяволу до человечества или до Бога, когда он ощущает себя властелином стихий, когда хаос торжествует о своем всемогуществе? тот солдат разделял с врагом чувство общей человечности, но космические силы, неподвластные его пониманию и переданные здесь через христианские метафоры, уничтожили это чувство.

Большинство правителей считали, что война будет короткой, что было нормой XIX века в Европе. Гражданская война в США была долгой и опустошительной, но они считали это некомпетентностью американцев. Фельдмаршал Гельмут фон Мольтке Старший был организатором победы Пруссии над Францией в 1870 году. Он презрительно и глупо отозвался о Гражданской войне в США, сказав, что это "вооруженные толпы, гоняющиеся друг за другом по всей стране, из которых ничему нельзя научиться". В недавней русско-японской войне сочетание колючей проволоки и пулеметов приводило к большим потерям, но массовые наступления японцев оказались успешными. Европейские генеральные штабы извлекли урок: наступление должно победить оборону. Однако заметное технологическое совершенствование оружия в ходе Второй промышленной революции привело к тому, что артиллерийские батареи стали массивными, винтовки - более смертоносными, а пулеметы - распылять смерть по всему фронту боя. Все это можно было массово производить на существующих заводах.

Когда началась война, солдаты уже не вставали в строй. Они рыли окопы, защищенные колючей проволокой, чтобы замедлить нападающих. Выглядывая из-за края, они вели огонь с наклонной, в основном скрытой позиции. На этой войне стрельба в общем направлении противника велась из отверстий в земле. Нападение происходило по приказу "Заряжай!". Пехота бежала, согнувшись, или ползла по ничейной земле, подставляя себя под огонь, особенно пулеметный. Им помогал всплеск адреналина, подстегиваемый коллективными криками, алкоголем, примером младших офицеров и сержантом, поставленным в тыл для отстрела отстающих. Это было самоубийственно. Рассказы британских и немецких солдат во время битвы на Сомме передают ощущение ада на земле, когда вокруг разрывались на части тела друзей и врагов. Солдаты говорили, что когда они заряжали, то "сходили с ума", возвращаясь к "первобытному человеку, таящемуся внутри каждого из нас". Бенджамин Зиманн говорит, что их насилие - это «выход за границы, процесс, в котором герои могут потерять контроль над собой, оставив рациональное мышление позади. . . . Солдаты в бою могут впадать в ярость, выплескивать свой гнев и впадать в состояние неистовства» Убийство пленных было нормальным явлением.

Поскольку на неподвижном Западном фронте оборона оказалась превосходной, захват одного поля стоил многих жизней. Восточные фронты отличались тем, что русские превосходили австрийцев, а немцы - русских. Здесь поражения приводили к "передовой панике", сопровождавшейся массовой резней или капитуляцией. Но на обоих фронтах потери были ужасающими. Один французский солдат писал своим родителям: "Это позорно, ужасно; невозможно передать образ такой бойни. Мы никогда не сможем выбраться из этого ада. Мертвые покрывают землю. Боши и французы валяются друг на друге, в грязи... . . Мы атаковали дважды, отвоевали немного земли, которая была полностью пропитана кровью. ... . . Но не надо отчаиваться, можно быть раненым. Что касается смерти, то если она придет, то будет избавлением". Обратите внимание на предпочтительный финал - быть раненым или даже убитым и таким образом уйти с поля боя.

Массовая бойня состоит из множества одиночных смертей. Вот человек, умирающий от газовой атаки, изображенный английским военным поэтом Уилфредом Оуэном:

Если бы в удушающих снах вы тоже могли бы шагать

За повозкой, в которую мы его запрягли,

И наблюдать за тем, как белесые глаза корчатся на его лице,

Его висящее лицо, как у дьявола, больного грехом;

Если бы вы могли слышать, как при каждом толчке кровь

Приходите, полоскайте легкие от пены,

Непристойный, как рак, горький, как початок

О мерзких, неизлечимых язвах на невинных языках, -

Друг мой, ты бы не стал рассказывать с такой изюминкой

Детям, жаждущим безысходной славы,

Старая ложь: Dulce et decorum est

Pro patria mori. [Умереть за свою страну сладко и подобает].

Это стихотворение было опубликовано посмертно. Лейтенант Оуэн был убит сразу после награждения Военным крестом за храбрость, за неделю до перемирия, в возрасте двадцати пяти лет.

Шансы быть убитым составляли примерно один к пяти для французских солдат и один к семи для британских. Шансы быть убитым, раненым, пропавшим без вести или военнопленным были гораздо выше: в России было мобилизовано 76% мужчин, во Франции - 73%, в Германии - 65%, в Великобритании и ее империи - 36%, в США (за семнадцать месяцев боевых действий) - всего 8%. Почему солдаты соглашались с такими шансами? Как мы видели в предыдущей главе, моральный дух не зависит от того, испытывают ли солдаты страх. Они все испытывают. Страх, - говорит Холмс, - "это общая связь между сражающимися людьми". Подавляющее большинство солдат испытывают страх во время или перед боем". Особый страх вызывают ранения в живот, глаза, мозг и гениталии, которые, по мнению солдат, делают их непригодными для жизни. Страх имеет физиологические последствия: выброс адреналина и кортизола, учащенное сердцебиение и даже непроизвольное мочеиспускание или нагаживание в штаны, что часто случалось непосредственно перед боем. Солдаты не выдерживали, стыдились нагадить в окопе на глазах у товарищей, вылезали, спускали штаны, и им сносили головы.

В самом бою непрерывные действия, заполняющие сознание, как правило, оттесняли страх на второй план, но потом его сменяло отвращение к ужасам изуродованных, разлагающихся, вонючих трупов, частей тел, развешанных по кустам, и предсмертных криков "мама, мама", "мама, мама" или "мама, мама". Такие повторяющиеся виды, запахи и звуки отупляли чувства. Как сказал один французский капрал: "Наше отвращение притупилось, вынужденные жить в грязи, мы стали хуже зверей". Большинство были эмоционально травмированы. Как говорит Малешевич:

Несмотря на то, что война часто осмысливается в инструменталистских и рационалистических терминах, реальный опыт пребывания в зоне боевых действий в основном определяется разнообразием эмоциональных реакций. Все солдаты испытывают интенсивные эмоциональные реакции в зоне боевых действий. Хотя наиболее распространенной эмоцией является страх, участники боевых действий демонстрируют широкий спектр сложных и изменчивых эмоциональных реакций, включающих как негативные эмоции, такие как тревога, гнев, ярость, паника, ужас, стыд, вина и печаль, так и позитивные эмоции, такие как счастье, радость, гордость, восторг и воодушевление. Находясь в исключительной ситуации жизни и смерти, индивидуальные действия и реакции солдат в значительной степени определяются эмоциями.

Алкоголь и табак помогали ослабить чувствительность, но психиатрическая медицина и диагностика были рудиментарными. Англичане признавали "снарядный шок", французы - commotion (сотрясение мозга) или obusite ("раковинный ожог"), но большинство высших офицеров считали, что это прикрытие для отлынивания от службы. Существовали способы не справляться с болезнью - саморанение, чтобы получить увольнительную, или "окопная стопа", ограничивающая подвижность. Солдаты завидовали тем, чьи легкие ранения отправляли их домой. По мере увеличения физических потерь росло число госпитализаций в психиатрические больницы. После длительного пребывания в бою главной целью становится выживание: сосредоточиться на самозащите и борьбе, стараясь не подвергать себя излишней опасности.

Дискуссия о том, почему они продолжали воевать, была наиболее оживленной во Франции. Стефан Одуан-Рузо и Аннет Беккер подчеркивают согласие солдат, их ранний идеологический энтузиазм в отношении войны и причастность религии к военной лихорадке, усиленной растущей религиозностью солдат перед лицом смерти. Во Франции война была "крестовым походом", который поддерживался "культурой войны", включавшей "ожидание быстрой победы", "героизм солдат" и "демонизированное восприятие зверств, совершенных врагом". Письма домой, по их словам, показывают, что большинство французских солдат верили, что они сражаются за правое, патриотическое дело, что они жертвуют собой ради защиты родины от иностранного захватчика. Их выводы подразумевают националистическую религиозность, а не религию как таковую. В конце концов, половина немцев, пытавшихся их убить, тоже были католиками. Но их вывод состоит в том, что солдаты свободно давали согласие на войну, поскольку самооборона - самое сильное оправдание, усиленное до защиты цивилизации от варварства. Это утверждение получило идеологический отклик у немцев, обвинявших в зверствах "диких" африканских и азиатских войск, введенных французами и англичанами.

Однако другие историки сомневаются в том, что подобная трансцендентная идеология имела значение для большинства рядовых солдат, оказавшихся в окопах. Леонард Смит и его коллеги подчеркивают менее идеологизированное, более приземленное чувство патриотизма у французских пехотинцев, считавших, что они должны изгнать бошей (немцев) из Франции. Будучи в основном крестьянами (как и все армии, кроме британской), они знали, что для этого нужно рыть траншеи на каждом метре пути. Для них защита земли Франции не была абстрактной концепцией. Эта точка зрения также делает акцент на согласии, но идеология стала институционализироваться в повседневной деятельности.

Фредерик Руссо придерживается иной точки зрения, основываясь на письмах, мемуарах и беллетристических произведениях, написанных более чем шестьюдесятью солдатами. Он признает, что первоначальная реакция "сплочения вокруг флага" вызвала восторженный призыв в армию на фоне патриотической риторики. Но как только солдаты столкнулись с ужасающими реалиями окопной войны , патриотизм исчез: "Так называемое согласие солдат выражалось в пространстве крайней зависимости, постоянного наблюдения и повышенного принуждения". Несколько солдат прямо заявили: "В окопах нет патриотизма", и Руссо риторически спрашивает: «Что такое солдат, если не человек, угнетаемый, запугиваемый, дегуманизированный, терроризируемый и угрожаемый смертью своей собственной армией?» Он говорит, что солдаты подчиняются скорее по принуждению, чем по согласию. Как я уже подчеркивал, такова общая природа военной власти. Жюль Маурин также преуменьшает значение согласия, поскольку, по его словам, к 1916 году пехота, poilus (буквально "волосатые"), забыла, зачем она воюет. Они воевали потому, что так им велела дисциплинарная иерархия, к которой они привыкли в своих общинах. Ключевым моментом было единодушие трех главных авторитетов во французских деревнях - священника, мэра и школьного учителя, от правых до левых политических сил. Франсуа Коше и Андре Лоэз перебрасывают мост между согласием и принуждением. По их мнению, принуждение не доминировало в повседневном опыте пуалус. Скорее, военные устанавливали границы, а культура и патриотизм солдата становились неважными под постоянным давлением войны. Действия, выходящие за рамки повиновения, были рискованными. Солдаты могли только держаться, мрачно сражаясь с имманентной идеологией, в которой на первый план выходили товарищи, семья, родина и собственное чувство чести - возможно, именно в таком порядке.

Для британских войск защита не была столь непосредственной, поскольку они воевали за границей. Их чувство принадлежности к британцам распространялось на имперскую идентичность, но еще важнее было то, что они привыкли подчиняться своим социальным начальникам , как Морин утверждал в отношении французов. Они верили словам своих правителей о необходимости войны, поскольку их собственные познания в иностранных делах были практически нулевыми. На войне они сохраняли почтение к офицерам при условии, что офицеры относились к собственному авторитету как к норме и не проявляли к ним снисхождения.

Сельские баварцы, изученные Зиманном, и саксонцы, описанные британскими солдатами Тони Эшвортом, представляются более неохотными воинами, которые считали своих прусских офицеров жестокими и высокомерными. Они были безразличны к военным целям Германии, но их удерживало стремление закончить начатое дело, религиозное обязательство вести праведную войну, преданность своим товарищам, живым и мертвым, и суровая дисциплина, которую можно было вынести благодаря щедрым отпускам, учитывающим интересы крестьянской армии, пытавшейся сохранить свои небольшие земельные наделы. Принято считать, что немецкий солдат был более эффективен, чем солдат Антанты, хотя и потерпел поражение в самом конце.

Социальное давление позволяло армиям держаться, когда патриотические настроения утихали. Страх подвести своих товарищей, копанов, приятелей, ка-мераденов, был почти всеобщим и подкреплялся необходимостью утверждения мужественности. Страх был приемлемым, его испытывали все во всех армиях, говорит Руссо. Но трусость была женоподобной, неприемлемой для настоящего мужчины. Это все еще были патриархальные и иерархические общества. Австро-венгры, происходившие из национальных меньшинств, были, пожалуй, наименее привержены своему режиму. К 1917 г. многие из них считали, что им будет лучше потерпеть поражение, в результате которого они смогут получить собственное государство. Тем не менее большинство боролось почти до конца. Иначе было трудно. Все иерархии были выстроены, и люди делали то, что им говорили, в духе прагматичного согласия, потому что так устроен мир.

Однако солдаты не были пассивными получателями приказов. Эшворт обнаружил в письмах и мемуарах британских солдат независимость действий, частично подрывающих приказы вышестоящих инстанций. Он выявил систему "живи и живи", включающую негласные перемирия между немецкой и британской неэлитной пехотой на более спокойных участках фронта. Элитные подразделения отождествляли себя со своим полком, чтили его традиции и стремились к активным действиям, другие же предпочитали более спокойную жизнь. Этой системе способствовала экология окопной войны. Расстояние между линиями фронта противника составляло от одного до трехсот метров. Часовые и посты прослушивания располагались ближе. Линии растягивались на многие километры. Поле битвы на Сомме было в десять раз длиннее Ватерлоо или Геттисберга, где солдаты оказывались рядом с противником только под обстрелом. Это мешало связи между армиями. Теперь же армии располагались вблизи друг от друга, и в спокойное время они могли общаться. Из каждого окопа доносились звуки, связанные с повседневной жизнью. "Томми" и "Джерри" (или "Фриц") могли слышать друг друга за завтраком, смеяться, петь. В более спокойных секторах противоположные подразделения оставались неизменными в течение долгого времени, поэтому солдаты могли выкрикивать имена друг друга. Бойцы были распределены по пятеркам вдоль линии фронта, вдали от пристального наблюдения офицеров, каждый из которых отвечал за солдат на расстоянии нескольких сотен метров. Экология поля боя не просто опутывала, она приносила немного самостоятельности.

Взаимная стратегия "живи и живи", направленная на подрыв приказа и избежание гибели, была скорее утилитарным обменом, чем результатом моральных угрызений совести, хотя знаменитое перемирие и футбольный матч между немецкими и британскими войсками в 1914 г. на Рождество были пронизаны христианскими представлениями о товариществе. По словам Эшворта, эта система воплощала социологическую "норму взаимности" - "поступай со мной так же, как я поступаю с тобой". Это требовало доверия к тому, что противник будет соблюдать подразумеваемый договор; это предполагало сопереживание и "сознание доброты". В конце концов, у них был один и тот же окопный опыт, одна и та же воля к жизни, одни и те же конфликты с иерархией, которая хотела, чтобы они убивали и были убиты. Их объединяла и ненависть к артиллерии, ведь если наша артиллерия начнет массированную канонаду, то их артиллерия ответит добром на добро и убьет нас. Предпочтительнее было бы, чтобы не стреляли ни те, ни другие. Обе пехоты ненавидели "пожирателей огня", "героев", чья агрессия вызывала ответный огонь на себя. Эшворт описывает устные договоры, взаимную инертность и ритуалы, такие как отказ от обстрела во время приема пищи, преднамеренный обстрел "ничейной земли" или помощь противнику в предсказании времени следующего обстрела. Патрули могли спокойно проходить мимо друг друга в ночное время, а солдаты могли стрелять на поражение. Основываясь на письмах и дневниках нескольких полков и учитывая долю "тихих фронтов" и неэлитных полков, Эшворт дает минимальную цифру в 13% и максимальную - в 33% солдат, хотя бы раз участвовавших в системе.

Подобная практика "живи и живи" имела место и на других фронтах. В исследовании Зиманна о баварцах, сражавшихся на тихом фронте в Вогезах, говорится о схожей практике немецких и французских войск. Руссо цитирует нескольких французских солдат, рассказывающих о дружеских контактах с противником, когда это позволяли условия фронта. Шелдон рассказывает о немецком унтер-капрале, захваченном в "ничейной земле" австралийским патрулем. Австралийцы дали ему сигареты и предложили не брать его в плен, если он вернется и подарит им немецкий стальной шлем. Он согласился и сдержал свое слово, вернувшись с каской. Они пожали друг другу руки и вернулись в свои части. Это была та жизнь, о которой мечтало большинство солдат.

Но на неспокойных участках шла бойня. Наступление под Верденом продолжалось десять месяцев и унесло 550 тыс. французских и 430 тыс. немецких жизней. Наступление на Сомме продолжалось пять месяцев. В первый день наступления потери составили 60 000 британских солдат, из них 20 000 были убиты. Бойня под Верденом была вызвана тем, что Фалькенхайн привлек в зону действия своей артиллерии как можно больше французских солдат. Французские генералы поставляли трупы, но войска не дрогнули. За всю войну в среднем ежедневно погибало 900 французов, 1300 немцев и более 1450 русских. Британцы теряли "всего" 457 человек в день. Около 40% всех солдат, участвовавших в войне, были хотя бы раз ранены. Улучшения в медицине со времен Наполеоновских войн были сведены на нет более тяжелыми ранениями, наносимыми новым оружием, поэтому от ран умерло больше солдат, чем во времена Наполеона. Но 30% солдат действовали в менее опасном тылу, а значит, общие потери занижены для фронтовых солдат.

Тем не менее, и тактика "живи-живи", и массовая резня заставляли командование вносить изменения. С 1916 г. германская армия разработала более гибкую стратегию "обороны в глубину", а австрийцы - "штурмовиков", небольшие отряды коммандос. Британцы также стали чаще использовать снайперов, траншейные минометы, пулеметы и мины, а также проводить больше рейдов коммандос. Эти рейды в целом были неэффективны, но они подрывали подход "живи и живи", поскольку их нельзя было ритуализировать или предсказать. Армейская тактика была направлена на борьбу с самодеятельностью солдат. Но с 1918 г. эти изменения были интегрированы в более общее использование укрытий и маскировки, свободу маневра подразделений и объединение вооружений, которые стали применяться более гибко для выхода из тупиковой ситуации.

Эшворт комментирует теорию Маршалла о том, что солдаты Второй мировой войны не стреляли по моральным соображениям, о чем я расскажу позже. Он отмечает, что принцип "живи и живи" соответствует утверждению Маршалла о том, что солдаты не стреляли из своего оружия, но это не было связано с моральными устоями. Он не находит доказательств того, что "противоречие между гуманными побуждениями и приказом убивать вызывало паралич". Он цитирует нескольких солдат, которые описывают убийство в простых выражениях. Одуан-Рузо и Беккер приводят примеры, когда солдаты сообщали, что им нравится убивать в рукопашном бою. Но, отмечая, что многие ветераны к 1930-м годам стали пацифистами, они предполагают, что моральные сомнения мучили многих после войны, как я уже отмечал в отношении последствий Гражданской войны в США. Эшворт утверждает, что лишь "небольшая часть солдат, госпитализированных с боевой усталостью, испытывала страх перед убийством". Последнее подтверждается исследованием отчетов психологов, проведенным Александром Уотсоном. Страх за себя был гораздо важнее моральных переживаний.

Смит сетует на то, что со времен Клаузевица армии считаются чрезмерно централизованными, а реакция солдат - простым "трением" в системе. Клаузевиц не видел, что его "аполитичная" армия отличается от гражданских солдат, ставящих под сомнение власть и ведущих с ней переговоры. Солдаты не были пассивными жертвами, которых жестоко убивала и истребляла современная военная машина. В своем исследовании 5-й французской пехотной дивизии Смит отмечает, что солдаты были преданы военному делу. Они хотели, чтобы Франция победила, и были готовы сражаться для достижения этой цели. Но они также верили в "пропорциональность" командования. Риск, который от них требовался, должен был быть пропорционален шансам на достижение успеха. Когда приказы кажутся несоразмерными, солдаты сопротивляются, проявляя вялость, нежелание выполнять приказы об атаке и недовольство. В этом есть определенный рациональный расчет. Солдаты сами решали, что возможно на их поле боя, и иногда навязывали свои решения - отступление, молчаливый отказ от наступления или даже капитуляция. Их непосредственные офицеры могли сочувствовать и смягчать их требования, передавая недовольство по иерархии и предлагая тактические изменения. Негласные переговоры между строевыми подразделениями касались приемлемых вариантов действий в боевой обстановке.

Эммануэль Сен-Фусьен показывает, что во французской системе военной юстиции росло чувство соразмерности. Вначале она была репрессивной, но затем смягчилась, поскольку казни за трусость или дезертирство стали более редкими (за исключением тех случаев, о которых речь пойдет ниже), а приговоров приводилось в исполнение все меньше. На фронте в условиях боевой обстановки ослабла иерархия. Перед младшими офицерами, сержантами и солдатами стояли одни и те же задачи, и примеры инициативы и мужества любого из них могли вдохновить остальных. Власть стала более отзывчивой, более гибкой. Военная юстиция перешла от отстраненной и авторитарной системы к более межличностной, отвечающей потребностям опытной, демократической армии. Какая трагедия, что это произошло только на фоне массовой бойни!

По мере того как война затягивалась, недовольство росло. К 1917 г. во Франции оно подогревалось надеждами на мир, вызванными русской революцией, вступлением в войну американских войск, отступлением Германии за линию Гинденбурга, политической борьбой в Париже и провалом наступления Робера Нивеля "Chemin des Dames". В результате возник психологический порог, при превышении которого солдаты не хотели участвовать в наступательных операциях, что вылилось во французские мятежи в апреле-мае 1917 года. Около 45 тыс. солдат отказались подчиниться приказу о наступлении по широкому фронту. Они были готовы защищать свои позиции, но отвергали политику непрерывных атак Нивеля: он нарушил их негласный договор о защите Франции, не став при этом пушечным мясом. Требования солдат варьировались от улучшения питания и предоставления отпусков до немедленного заключения мира. Направляя свои требования депутатам в Париже, солдаты признавали легитимность республики и свою собственную власть как граждан. Они также пытались защитить себя от казни. Смит ослабляет свою аргументацию, противопоставляя французских "гражданских солдат" стереотипам предполагаемых "подданных солдат" Великобритании (как и Франции, мужской демократии) и Германии, полудемократической, многие солдаты которой к концу войны стали социалистами. Еще важнее то, что британские и немецкие солдаты служили за границей, запертые в рамках своей военной дислокации, в то время как мятежные французские войска находились дома, в ста километрах от Парижа. Многие из них провели свои отпуска в Париже, наблюдая за забастовками и демонстрациями.

Кризис был разрешен с помощью стратегии "кнута и пряника" Филиппа Петена: с одной стороны, неизбежные казни "главарей", с другой - обещания "танков и американцев", улучшение условий жизни и уменьшение числа массовых нападений. Но к середине 1918 года все армии, за исключением недавно прибывших американцев, оказались на волоске от гибели. Те, кто находился на передовой и имел непосредственный опыт сражений, чаще страдали от психологических травм. Об этом же свидетельствует анализ посттравматических стрессовых расстройств в ходе последних войн (см. следующую главу).

Сдаваться в плен было рискованно. Многие были убиты захватчиками, охваченными гневом за смерть своих товарищей или опасавшимися, что видимое сопровождение пленных назад слишком опасно. Дезертирство было рискованным. Нужно было пробираться через многочисленные линии фронта, и в случае поимки наказание включало возможную казнь. Доля дезертиров среди британцев, французов и немцев составляла всего 1%, хотя среди этнических меньшинств она была выше. Из-за меньшей национальной солидарности дезертирство было более распространено в австрийских, итальянских, русских и османских войсках. Однако шансы на выживание, наоборот, считались выше, если человек оставался, поскольку армейское командование обеспечивало его продовольствием, алкоголем, табаком и лучшей медицинской помощью, чем гражданское население. Воинская часть оставалась защитной средой, обволакивающей солдата.

Уотсон анализирует цензурированные письма британских и немецких солдат домой и дневники, а также отчеты психологов и военных. Он утверждает, что большинство солдат вполне справлялись с ужасающими условиями фронта. Выносливость была нормой - большинство мужчин приспособились к войне. Устойчивость, а не психический коллапс, была более распространена благодаря сочетанию страха перед врагом, воинского послушания, товарищества, чрезмерного оптимизма в отношении вероятности смерти или ранения, религиозной веры, патриотизма, системы ротации, позволяющей отдыхать, а также достаточного питания и боеприпасов. Религия, суеверия, талисманы и непрекращающийся черный юмор создавали у людей иллюзию контроля над своей судьбой. Пока люди верили в выживание и конечную победу, страх был управляем. Это требовало веры в офицеров, преданности подразделению, руководства с фронта младшими офицерами (они несли наибольшие потери). Письма от близких оказывали моральную и эмоциональную поддержку и напоминали солдатам, что они сражаются за родину и сердце.

Фронтовой опыт не усилил моральных переживаний по поводу убийства. В рассказах солдат мы можем найти искреннее уважение к вражеским солдатам, благодарность за то, что они не открывали огонь, пока санитары подбирали раненых или убитых. Была и немецкая благодарность британскому пленному, который после внезапной перемены судьбы на фронте оказался защитником своих немецких пленников от гнева товарищей. Но в пространных цитатах французских и немецких солдат, приведенных Руссо и Шелдоном на сайте , никто не выражает моральных сомнений по поводу убийства. Напротив, сражение усиливало агрессию. Один британский лейтенант сказал о своих солдатах: "Вы беспристрастно относитесь только к чужакам, даже если они англичане, ... [но] ваши собственные люди, которых вы убили, заставляют вас проклинать и пульсировать от ярости и ненависти". По словам Уотсона, "потери не только не ослабляли боевую мотивацию, но, напротив, усиливали в выживших обязанность продолжать сражаться". Националистическая ненависть пошла на убыль, сменившись примитивной ненавистью. Выброс адреналина мог превратить страх в ярость. В своих письмах, когда солдаты описывают убийство врага, он обезличивается, никогда не описывается как человек.

Сейчас она представляется бессмысленной войной, которая велась не за подлинные национальные интересы и не за высокие идеалы, а по "государственным соображениям", опосредованным интересами выживания династических монархий и дипломатической некомпетентностью и культом "чести" (не отступать) высших руководителей, которые сами не воевали. Это говорит о том, что жертвы солдат были бессмысленны, и поэтому мы должны гневаться на правителей, политиков, придворных, журналистов и генералов, которые подстрекали их к этому. Никогда еще народы не были так преданы, как в Первую мировую войну, но Европа оставалась континентом, связанным классовыми узами. Солдаты, как и в мирное время, подчинялись своим хозяевам из высшего класса. Наиболее склонны к восстанию были рабочие тяжелой промышленности и шахтеры, но большинство из них занимали замкнутые профессии. Послушание и национальное самосознание под влиянием постоянных учений и убийственных атак противника превратились в убеждение, что на карту поставлены национальные интересы. В конце концов, "они" пытались убить "нас". Если у них и были сомнения, как у циников или классовых воинов, то они все равно были заперты в пространстве принуждения, которое представляет собой армия на поле боя.

Подчинение требовало веры в то, что войну можно выиграть, а она рухнула ближе к концу войны - временно для французов во время их великого мятежа и для итальянцев во время их великого поражения при Капоретто, навсегда для русских солдат на востоке, а затем для немецких войск на западе, поскольку они потеряли чувство собственной силы, веру в компетентность своих офицеров и уверенность в победе. Джошуа Сэнборн опровергает старое предположение о том, что принуждение было единственной причиной, по которой русские крестьяне-солдаты сражались, утверждая, что они обладали мотивирующим чувством патриотизма. Однако потеря реальной надежды на победу над превосходящей немецкой армией и растущее ощущение, что их используют как пушечное мясо, в начале 1917 года переросло в классовый гнев и революцию. Это была единственная революция, которая произошла во время войны.

Но к сентябрю 1918 г. немецкие солдаты были измотаны. Провал последнего наступления показал, насколько они уступают в материальных ресурсах. По иронии судьбы, так оно и было во время последних наступлений, поскольку они захватили столь обильные запасы продовольствия, вина и боеприпасов Антанты, что вызвали отчаяние по поводу собственных ресурсов. Теперь солдаты жаловались на "прусских" офицеров и осуждали военных спекулянтов на родине. Они становились республиканцами, а зачастую и социалистами. Американцы, набиравшиеся на фронт, уже не верили, что смогут победить, в то время как англичане, французы и свежие американцы знали, что победят. Немецкая армия не распалась, как русская, и некоторые части продолжали сражаться даже в условиях поражения, но многие целые подразделения солдат и офицеров сдавались в плен. Уотсон утверждает, что солдаты оставались в строю до тех пор, пока сверху не поступал "приказ о капитуляции". Мнение Зиманна кажется более обоснованным: солдаты возглавляли капитуляцию, а многие другие просто разошлись по домам. Страх сдерживался в течение четырех долгих лет, но по мере приближения поражения немцев сдерживание рушилось, а для их противников приближение победы, казалось, вновь придавало войне смысл. В отличие от демократического "триумфализма", о котором я говорил в главе 3, не было четкой зависимости между моральным духом и типом режима. До самого конца солдат вермахта, сражавшийся за полуавторитарный режим, вероятно, превосходил солдата мужских демократий Антанты, но австрийцы под командованием полуавторитарного режима и русские, сражавшиеся за полностью авторитарный режим, показали худшие результаты. Проигравшие правители получили по заслугам за развязывание войны, а победители нарушили мир и дали обещания о лучшем обществе, которые не выполнили.

Война привела к новой вспышке эпидемии - пандемии испанского гриппа, которая продолжалась три года, начиная с января 1918 года. Ее происхождение неизвестно, но возникла она не в Испании. Испания была нейтральной страной в войне и не имела цензуры военного времени, поэтому она стала первой страной, где о гриппе было сообщено свободно - тяжелая болезнь короля стала достоянием мировой прессы. В результате пандемии заболело около 500 млн. человек, т.е. четверть населения Земли, и погибло от 20 до 50 млн. человек. Пандемия имела две причины, в основном военные. Во-первых, в военных лагерях солдаты жили в тесном контакте друг с другом в крайне антисанитарных условиях и в условиях сильного стресса - идеальные резервуары микробов, которые уносили бесчисленное количество солдат, а затем распространялись среди гражданского населения в результате глобального перемещения войск домой после окончания войны. Мы можем назвать это "Канзасским гриппом", поскольку, вероятно, именно в военном лагере он и начался. Второй причиной стала военная цензура, которая успешно скрывала масштабы проблемы до тех пор, пока не стало слишком поздно принимать эффективные профилактические меры. Природа нанесла ответный удар, но жестокость удара была социальной, идиотизм войны и, в частности, военной власти.

Вторая мировая война: идеологическая война

Вторая мировая война, как мы видели в главе 8, была совсем другой. Это была война, вызванная не путаницей и просчетами, как первая война, а идеологией. Это была агрессивная война, порожденная милитаристской идеологией нацистской Германии, имперской Японии и фашистской Италии. Французы, англичане, русские и китайцы воевали в основном в целях самообороны, в то время как у американцев были более смешанные мотивы. Солдаты союзников не были пушечным мясом в силовых уловках правителей, хотя британская, американская и советская элиты преследовали имперские цели, которые мало интересовали широкие массы. А в этот раз солдаты британских колоний, особенно индийской армии, сражались за свою вероятную национальную независимость после войны.

Следует также упрекнуть лидеров Великобритании и Франции в том, что их идеологический антибольшевизм не позволил им заключить союз с Советским Союзом для сдерживания Гитлера в 1938 и 1939 годах - идеология восторжествовала над реалистическим балансированием. Хотя это и оставило бы Гитлера на месте, но, возможно, позволило бы избежать мировой войны и Холокоста. Можно также упрекнуть администрацию Рузвельта за провокационные санкции против Японии. Но это всего лишь недостатки по сравнению со зверствами держав оси - от Нанкинской резни до Холокоста. Солдаты союзников рассматривали эту войну как законную, и она была таковой.

Впервые представлены опросы солдат, в основном американских, но есть и российские. Первое исследование было посвящено гражданской войне в Испании 1936-1939 годов. Новаторский социолог Джон Доллард распространил сорокачетырехстраничную анкету среди трехсот американских добровольцев, воевавших в бригаде Авраама Линкольна на стороне республиканцев. 74% респондентов ответили, что испытывали страх, когда впервые шли в бой. Наибольший страх они испытывали непосредственно перед началом боя. На этом этапе преобладало опасение, что товарищи и офицеры сочтут их трусами, но когда солдаты понимали, что их страх разделяют все их товарищи, это приносило облегчение. 91% из них заявили, что всегда или иногда испытывают страх перед боем. Страх вызывал сильные физиологические симптомы. Сердцебиение или учащенный пульс ощущали 69%, сильное мышечное напряжение или чувство замирания в животе - 45%, сильную дрожь - 25%. Непроизвольное мочеиспускание или дефекацию испытывали 11%. Я отмечал, что это происходило в Первую мировую войну, хотя мне не хватало данных. Вероятно, это происходило и в более ранних войнах. Опросы американских солдат во время Второй мировой войны, как мы увидим, дали аналогичные цифры. В бою некоторые солдаты теряют контроль над мочеиспусканием или работой кишечника, потому что сфинктер расслабляется, так как страх овладевает мозгом, вызывая потерю регулирующей функции мозга. Это происходит автоматически, без ведома человека, что является примером реакции "бой или бегство" на раздражитель. В данном случае бегство преобладает. Противоположная реакция - повышение адреналина, обеспечивающее борьбу.

Бездействие усиливает страх. Подавляющее большинство, 84%, заявили, что активная концентрация на выполнении задач во время боя наполняет разум и избавляет от страха. Вторым по значимости фактором преодоления страха (77%) стала вера в цели войны. Сорок девять процентов отметили хорошее руководство, 45 процентов - военную подготовку и 42 процента - материальную базу. Последние три ответа показывают, насколько важно ощущать себя членом хорошо организованной армии, имеющей все шансы на победу. Ненависть к врагу признал только 21%. Обсуждение целей войны помогло 93%, а 91% сказали, что знание всей обстановки на фронте помогло им лучше воевать, даже если новости были довольно плохими. Доллард не спрашивал их о моральных качествах, и они не высказывали их добровольно. Это была добровольческая бригада, состоявшая из левых, пересекших Атлантику, чтобы сражаться в далекой стране за антифашистское дело, в которое они верили, что обусловливало высокий имманентный моральный дух. Но Доллард добавляет: "Солдат в бою не будет вечно шептать: "Мое дело, мое дело". Он слишком занят для этого. Идеология функционирует до боя, чтобы заставить человека идти в бой; и после боя, блокируя мысли о побеге. Идентификация с причиной - это как джокер в колоде карт. Она может заменить любую другую карту. Человек, обладающий ею, может лучше переносить нехватку материальных средств, временное поражение, усталость или страх".

Бригада Линкольна сражалась упорно, но проигрышно, так как отступление и поражение все чаще становились доминантой ее опыта. Из 3015 американцев, входивших в состав бригады, около четверти погибли, но идеологическая преданность и тесное товарищество позволили оставшимся в живых нести тяжелые потери и продолжать сражаться. Имманентная идеологическая сила, укрепляя солидарность, помогала преодолевать страх.

Вторая мировая война носила ярко выраженный идеологический характер. Подавляющее большинство лидеров считали, что их дело правое, будь то обеспечение национальных или расовых прав и власти в мире (Германия, Италия, Япония) или победа над фашизмом (Китай, Советский Союз, Франция, Великобритания, США). Такие убеждения играли значительную роль в поведении солдат, повышая их самоотверженность. Однако в войне существовали два разных типа идеологии. Среди западных союзников мы видим достаточно "латентную" форму "имманентной идеологии" - убежденность солдат в том, что они ведут справедливую войну в защиту своего образа жизни, но эти убеждения носили скорее имплицитный, чем эксплицитный характер, пропаганда со стороны военных властей была незначительной. Напротив, в германской армии, особенно на Восточном фронте, в японской и, прежде всего, в Красной армии существовали явные "трансцендентные идеологии", которые командиры стремились внедрить в своих солдат для создания более высокого, даже самоотверженного морального духа, поскольку они презирали риск смерти. В последующем развитии ХХ века идеологии стали "оружием слабых", что позволило технологически уступающим армиям выровнять положение на поле боя за счет превосходства в моральном духе. Мы увидим прямую коммунистическую цепочку в используемых методах и результатах от Советской Красной Армии до Народно-освободительной армии Китая (НОАК), Народной армии Северной Кореи (НКНА) и Народно-освободительного фронта Вьетнама (НОФВ). В следующей главе я сравню их методы ведения боевых действий с методами их противников. В этой главе я рассматриваю вермахт и Красную армию, а затем перехожу к западным союзникам.

Солдаты вермахта на Восточном фронте

Воля вермахта к борьбе вплоть до взятия Берлина и смерти Гитлера производит впечатление крайне идеологизированной армии. Но Кершоу настаивает на том, чтобы мы рассматривали это в контексте немецкого общества, поскольку гражданская воля не ослабевала. Он подчеркивает, что военные действия "вплоть до почти полного опустошения и полной оккупации противником" - большая редкость на войне. За последние десять месяцев этой войны, с июля 1944 по май 1945 года, погибло гораздо больше мирных жителей Германии, чем за предыдущие пять лет; за этот же период погибла половина военных - 2,6 млн. из 5,3 млн. человек. Даже когда Рейх рушился, нацистское руководство усиливало убийства миллионов евреев и других "унтерменшей". Кершоу выделяет четыре причины смертельной борьбы. Прежде всего, "структуры и менталитет харизматического правления Гитлера" объединяли харизматическое влияние Гитлера на немцев с его личным предпочтением скорее умереть, чем сдаться. Во-вторых, после провала заговора Штауффенберга генералы сочли невозможным предлагать переговоры или капитуляцию. В-третьих, репрессивный контроль над немецким обществом был делегирован Гиммлеру, Геббельсу, Борману и Шпееру и перенесен на местный уровень долгосрочными нацистскими региональными гауляйтерами. В-четвертых, это страх перед советской местью за злодеяния немцев против советских граждан. Геббельс уже вещал о том, что месть наступает в Восточной Пруссии по мере продвижения Красной армии.

Социологи Эдвард Шилз и Моррис Яновиц предлагают иное объяснение преданности вермахта: основная группа близких товарищей была главной силой, заставлявшей солдат продолжать сражаться даже тогда, когда поражение казалось неизбежным. Привязанность к чему-либо более широкому для них не столь важна, как и общая идеология. Они приводят довольно скудные данные, подтверждающие такое применение "теории приятелей", а большинство исследователей подчеркивают идеологическую приверженность немецких солдат, особенно на Восточном фронте. Среди офицеров вермахта 30 процентов были членами нацистской партии, что более чем в два раза больше, чем среди всех немцев, а дневники солдат свидетельствуют о глубоком расизме и личной преданности фюреру, как предполагает Кершоу. В Вермахте, как и в Красной Армии, были политические "комиссары", которые на еженедельных политических занятиях на уровне роты постоянно обучали солдат нацистской теории. Это помогало солдатам сражаться до конца и совершать ужасные преступления, мотивированные демонизацией евреев и славян и культом фюрера. Роберт Чинтино подчеркивает поклонение фюреру и видение Восточного фронта как борьбы за сдерживание еврейско-большевистско-азиатского потопа, угрожающего западной цивилизации. Солдаты охотно участвовали в геноциде, чтобы помочь этому. Суровая дисциплина сочеталась с лицензионной жестокостью по отношению к противнику. Один сержант описывал русских как "уже не людей, а дикие орды и зверей, которых большевизм расплодил за последние 20 лет". Другой писал: "Великая задача, поставленная перед нами в борьбе с большевизмом, заключается в уничтожении вечного еврейства". Все это вернулось к вермахту в виде советского возмездия.

Условия ведения боевых действий на Восточном фронте стали ужасающими. Немцы были плохо одеты, плохо питались, подвержены болезням, сражались в грязи и снегу, из-за чего высокотехнологичное оружие, например танки, постоянно выходило из строя. Это привело к тому, что Омер Бартов назвал радикальной "демодернизацией", которая заставила вермахт компенсировать численное, а иногда и технологическое отставание более жестоким боевым духом. Пережитые травмы привели к убеждению, что "война - это не только ад, но и зверь, если хочешь выжить". Солдаты приобрели "новую концепцию героизма, новое самовосприятие боевого солдата. ... . . В этом торжестве смерти и возвращении к дикости среди фронтовиков присутствовал анархический элемент"

Стивен Фритц согласен: необычайная стойкость пехотинца, ландсера, была в основном идеологической. Национал-социалистическое государство "искупило неудачи Первой мировой войны и восстановило, как индивидуально, так и коллективно, уникальное немецкое чувство идентичности". Нацистские идеи нашли отклик: "Многие ландсеры, ранее скептически относившиеся к нацистской пропаганде, столкнулись с тем, что они приняли как реальность еврейско-большевистского уничтожения целой нации". Они вторглись в Россию в 1941 г. с предчувствиями, но преодолели их с помощью ценностей, сосредоточенных на защите Отечества от международного еврейско-большевистского заговора. Они считали, что их арийское расовое превосходство над евреями и славянами оправдывает убийство. Никаких сомнений. По словам Фрица, они также усвоили характерную для вермахта идеологию гордости за элитный немецкий институт, который прививал дисциплину и солидарность. Сочетание нацистских идеалов и идеалов вермахта привело их к вере в то, что они смогут превратить Германию в более бесклассовое общество, уже представшее в виде армии, в которой все чины в равной степени участвовали в суровых тренировках, жесткой дисциплине и тяготах Восточного фронта, а офицеры и сержанты руководили с фронта.

По словам Бартова, дисциплина стала "извращенной": зверства в отношении мирного населения и вражеских солдат оставались безнаказанными, в то время как за незначительные нарушения воинского устава могли расстрелять. По меньшей мере 15 000 немецких солдат были казнены, еще большее число было расстреляно на месте за дезертирство или скрытность - гораздо больше, чем в большинстве армий того времени. По словам Фрица, обычный ландсер, не имея возможности как-то иначе смягчить свои страдания, в гневе и разочаровании бросался на единственные доступные цели - вражеских солдат и мирных жителей, превращая войну на Восточном фронте в ужасающую кровавую бойню. Один из них вспоминает о своем "почти пьяном возбуждении" в бою. Их письма и дневники выражают восторг от убийства и ощущение свободы от ограничений. Боевое опьянение среди союзных войск встречалось гораздо реже.

Немецкие солдаты на востоке также опасались за свою жизнь в случае капитуляции, учитывая массовые убийства советских гражданских лиц и военнопленных. В последние дни части бежали в объятия американцев, которые, как они правильно полагали, относились к ним лучше. Вермахт вел гораздо более жестокую войну на востоке, чем на других фронтах, не считая унифицированных массовых убийств евреев. Некоторые немецкие солдаты и летчики не могли понять, почему западные союзники не воюют вместе с ними, против коммунизма. Но на востоке они помогли создать еще более идеологически настроенного противника.

Красная Армия под Сталинградом

Я не буду подробно останавливаться на наспех созданной Красной армии в годы Гражданской войны в России. Ее устремления были революционными, но ее действия были лишь немногим менее хаотичными, чем у белого противника. В итоге она выиграла войну, потому что крестьяне ненавидели красных меньше, чем белых. Я также не буду рассматривать профессионализацию Красной Армии в межвоенный период, нарушенную затем сталинскими чистками. Но и это не сделало Красную Армию особенно сплоченной силой. Сталин усугубил свое положение, поверив на слово Гитлеру, и поэтому гитлеровское вторжение в июне 1941 г. оказалось для него полной неожиданностью. Вначале Красная Армия была разгромлена. Однако сталинская форсированная индустриализация позволила создать крупную современную силу, способную замедлить продвижение вермахта в Россию. Я сосредоточусь на моменте, когда он остановил это продвижение - под Сталинградом в 1942-43 годах.

Лучшим подтверждением тому служат интервью, взятые в январе-феврале 1943 г. историками, работавшими в Советской комиссии по истории Великой Отечественной войны. Они опрашивали солдат, политических деятелей и гражданских лиц, участвовавших в недавней Сталинградской битве. Очевидно, что в сталинские времена никто не считал возможным критиковать Сталина или общее ведение боя советскими войсками, но в остальном стенограммы этих интервью выглядят честными отчетами о личном опыте, а не пропагандой. Действительно, отсутствие ссылок на "героическое руководство Сталина", доминирующее в официальных советских отчетах, вероятно, стало причиной того, что стенограммы пролежали забытыми в пыльных архивах до самого распада Советского Союза. Затем они были обнаружены российскими историками. Они открыли доступ немецкому историку Йохену Хелльбеку.

В стенограммах потрясающе описаны ужасы пятимесячной битвы, длившейся с августа 1942 г. по февраль 1943 г., страдания от голода солдат и мирного населения. Сначала вермахт перешел в массированные атаки и в результате жестоких боев за каждую улицу, открытое пространство, завод, квартиру, подвал, лестничную клетку занял почти весь город. Практически все здания города были разрушены либо в результате бомбардировок, либо в ходе уличных боев. Казалось, что все потеряно, так как потери в Красной Армии, зажатой между немцами и Волгой, росли. Солдаты говорили о том, что смерть или ранение могут наступить в течение десяти дней после того, как они вступят в бой. Но ожесточенное сопротивление замедлило продвижение немцев, что позволило переправить через реку советские подкрепления. Увязнув в уличных боях, вермахт потерял свое превосходство в мобильности, маневре и точности артиллерийского обстрела. Затем ожесточенные контратаки советских войск в городе и к северу и к югу от него отбросили немцев назад и, наконец, окружили их. Гитлер отказал своим генералам в попытке прорыва и приказал сражаться до последнего человека. Они действительно сражались до последнего человека, так как умирали от голода и не имели топлива, необходимого для прорыва. После этого немецкий генерал Фридрих Паулюс сдал в плен оставшиеся 220 тыс. человек. Вермахт и его союзники по Оси понесли в городе потери в 647 300 человек убитыми, ранеными или попавшими в плен. Это было самое решающее сражение войны, переломный момент, после которого Красная армия, а также британская и американская армии смогли наступать, а не отступать. Но ценой страшных потерь: по официальным данным, в Сталинградской битве Красная Армия понесла 1 129 619 общих потерь, из которых 478 741 человек погибли или пропали без вести, а 650 878 были ранены или больны, т.е. потери составили более половины всех сил. Еще хуже обстояло дело с экипажами танков, оказавшихся в горящих инферно. За всю войну погибло три четверти из 403 272 советских танкистов. Почему же солдаты все же продолжали сражаться в тот период, когда, казалось бы, все надежды были потеряны?

Одной из причин, традиционно подчеркиваемой на Западе (и в Германии в то время), было сочетание жесткой дисциплины и карательной культуры армии. Энтони Бивор поддерживает этот аргумент, но большинство его источников были немецкими и глубоко антикоммунистическими. Кэтрин Мерридейл, опросившая двести ветеранов Красной Армии, также подчеркивает, что страх наказания, пронизывавший армию, превосходил только ненависть к немцам, зверства которых широко освещались. Однако Уэльбек показывает, что эта цифра сильно преувеличена. Часто цитируемая Бивором цифра в 13 500 солдат, казненных во время битвы, сильно завышена. По подсчетам Уэльбека, с 1 августа 1942 г. по 31 января 1943 г. на Сталинградском фронте было казнено 447 советских солдат, что не превышает итальянского показателя казней в этой войне. Роджер Риз использует устные рассказы, мемуары, дневники и письма, а также архивные военные и политические отчеты, чтобы развеять миф о "блокирующих отрядах", которые якобы казнили отставших в тылу. Эти отряды не стреляли из пулеметов по отступающим солдатам. Вооруженные только винтовками, они собирали отставших и бежавших и возвращали их на фронт, как это происходило в большинстве армий. Арестовывали всего 3,7% задержанных солдат, а 1,5% приговаривали к смертной казни.

Верховное командование и Сталин понимали, что принуждение может дать обратный эффект, породив недовольство и ослабив боевой дух. Из-за большой численности Красной Армии абсолютное число казней было больше, чем в других армиях. Но в процентном отношении к численности армии оно было лишь немного больше, чем в вермахте. Еще большее количество было наказано службой в "штрафных батальонах" на фронте, которые часто несли большие потери. Но иногда служба в штрафных батальонах длилась всего несколько дней, после чего оставшиеся в живых возвращались в свои прежние части и звания. Многие участники боевых действий в штрафных батальонах считали их не более опасными, чем остальной фронт. Даже несколько месяцев боев там были лучше, чем годы в ГУЛАГе.

Риз подчеркивает важность руководства для морального духа. Он отмечает, что до Сталинграда неспособность Верховного командования адаптироваться к немецкой стратегии блицкрига привела к дезорганизации, вынудив части Красной Армии выбирать между сопротивлением, сдачей в плен или бегством. Советские солдаты попадали в плен, когда руководство распадалось, или погибали, когда небольшие, сплоченные подразделения сражались до конца. Советские солдаты были готовы сражаться, но, как и все солдаты, они должны были быть хорошо руководимы. Под Сталинградом руководство было более эффективным, и солдаты отвечали на него высокой самоотдачей. С конца 1942 г. Верховное командование культивировало свой собственный вариант "системы товарищей", обеспечивая, чтобы подразделения, нуждающиеся в новой крови из-за больших потерь, выводились из строя и в течение нескольких недель тренировались вместе с новой заменой, прежде чем снова идти в бой. Мерридейл утверждает, что в армии США подобная практика была введена только после 1945 г.

По словам Риза, большинство солдат считали, что они сражаются за страну, социализм и Сталина, которого обычно описывали с благоговением. Даже те, кто пострадал от довоенных репрессий, не воспринимали "злого умысла Сталина и не считали [репрессии] неотъемлемой частью экономической и социальной систем". В несправедливости обвиняли подчиненных Сталина (как это случалось в средневековых монархиях). Воевали в основном за Россию-матушку против действительно варварских захватчиков. Казалось, что это очевидно справедливая война. Острая ненависть была направлена на фашистов, зверства которых подтверждались письмами солдат из дома, а затем и разрушениями, которые несли отступающие немцы. Наконец, часто срабатывала корысть: воевали, чтобы улучшить свои карьерные шансы. Все это позволяло направить праведный гнев на немцев. Под влиянием коммунизма солдатский национализм приобрел популистский и классовый характер. Социалистическая идеология шла сверху, от комиссаров, сопровождавших каждую воинскую часть, но снизу она наталкивалась на пролетарский национализм. Поэтому армия была готова сражаться насмерть. Эти настроения разделяли некоторые батальоны СС, но не вермахт в целом. Генерал СС Макс Симон говорил: "Русский рабочий обычно является убежденным коммунистом, который ... будет фанатично сражаться как классово сознательный пролетарий. Как красный пехотинец готов умереть в своем окопе, так и советский танкист будет умирать в своем танке, стреляя по врагу до последнего, даже если он один в тылу или за линией фронта". Большевистское равенство полов, а также необходимость мобилизации всех желающих привели к тому, что 800 тыс. женщин оказались в военной форме. Несколько тысяч из них стали фронтовичками, в отличие от женщин в других армиях.

Хелльбек утверждает, что дисциплина была не только принуждением. Ее целью было также "научить самоконтролю" и "превратить [солдата] в самоотверженного воина". В ней присутствовал "дидактический элемент". Он добавляет: "Интервью также показывают элемент, противоречащий большинству западных представлений: огромные усилия коммунистической партии по воспитанию солдат. Партия была постоянно присутствующей институциональной силой в виде политических офицеров и идеологических посланий. . . . Вместе с тайной полицией партия наложила на армию железное ярмо. Но даже когда партийные чиновники выносили наказания, их намерения были исправительными, направленными на обучение, мотивацию и перевоспитание военнослужащих. . . . Повсеместность и эффективность политического воздействия на воинские части отличают Красную Армию от других современных армий."

Мерридейл считает, что политкомиссары занимались в основном наведением дисциплины. Хелльбек видит в них инструктаж и мотивацию путем постоянных бесед, лекций, докладов, а также уроков истории о якобы блестящей обороне Сталиным Царицына (прежнее название Сталинграда) во время гражданской войны. Один из комиссаров вспоминал: "Что мы делали: лично беседовали с бойцами, а потом показывали им пример, как надо воевать. И абсолютно в каждом бою члены партии первыми бросались в бой". Секретарь партбюро стрелкового полка отмечал: "Мы ввели новую идею: каждый солдат должен был завести личный счет, сколько немцев он убил. По сути, это был стимул для социалистического соревнования: кто больше убьет немцев. Мы проверяли эти счета, и если у товарища не было ни одного убитого фрица, мы проводили с ним беседу, чтобы он почувствовал стыд". В мирное время на смену ударному труду пришли списки убитых вражеских солдат и награжденных медалями: "Партия изменила критерии приема. Если раньше лакмусовой бумажкой было знание марксистской теории и происхождение из рабочего класса, то теперь ею стали военные достижения. Партия открыла двери для всех, кто мог доказать, что убивал немцев в бою... . . Партия приобрела военное качество и стала ближе к народу".

Чем больше врагов было убито, тем больше шансов получить членство в партии, а также привилегии, которые это давало самому и членам его семьи. Число членов партии в армии за годы войны выросло с 650 тыс. до почти 3 млн. человек, причем большинство новичков вступали в партию на поле боя, продемонстрировав свое мастерство в убийстве. Один человек заявил, что за три дня октября "я сам убил 25 фрицев. Мне дали орден Красного Знамени. . . . После боя 29 октября я подал заявление в партию и теперь я ее член". Хелльбек (в отличие от Риса) утверждает, что привязанность к первичной группе близких товарищей в Красной Армии была относительно низкой, отчасти из-за огромных потерь, которые ежедневно происходили под Сталинградом, а отчасти потому, что власти не поощряли ее как раскольническую. "Цементом", который командование Красной Армии использовало для скрепления разнородных солдат и мотивации их к борьбе, была идеология. Непрерывно проповедуемая и ориентированная на каждого новобранца, она состояла из доступных понятий, обладавших огромным эмоциональным зарядом: любовь к Родине и ненависть к врагу"

Хотя она была оформлена в виде простого марксизма, ее сутью и силой была националистическая месть. Пропаганда также сопровождалась большим количеством информации о ходе войны, особенно в виде газет, которые раздавались солдатам, а также экскурсиями комиссаров по окопам. Солдатам рассказывали, почему они воюют, за несколько минут до боя, а после его окончания поток информации возобновлялся. В Гражданской войне в Испании солдаты говорили, как важна информация для морального духа, но в большинстве армий ее не предоставляли. Но многомесячные бои затрудняли проведение регулярных лекций и собраний. Вместо этого в ход пошла пропаганда примером. По словам одного из комиссаров, когда формировалась специальная штурмовая группа, в нее назначались два-три члена партии для руководства.

Моральный дух был высок. Сотрудники Народного комиссариата внутренних дел (НКВД) прочитали миллионы солдатских писем. В некоторых из них содержались жалобы на усталость и тяготы военной службы. Некоторые письма отражали пораженческие настроения. За период с июня по август 1942 г. из 30 237 000 проверенных писем 15 469 содержали пораженческие высказывания. Солдаты знали, что их письма подвергаются цензуре, но пораженческие настроения, проявившиеся в 0,05% случаев, все равно кажутся очень низкими. На самом деле необычайная самоотверженность как вермахта, так и Красной Армии делает насмешкой демократический "триумфализм" в бою, о котором я говорил в главе 3.

Многие солдаты признавались, что в бою испытывали сильный страх, сначала перед непрекращающимися атаками немцев, их, казалось бы, бесчисленными танками и самолетами, непрерывными артиллерийскими обстрелами. Но они рассказывали, как преодолевали страх. Хелльбек рассказывает о пехотинце, который в своем первом бою испытал "парализующий страх, когда немецкий огонь заставил его упасть на землю". Но он также отметил, что страх испарился в тот момент, когда он понял, что должен встать, если хочет избежать бессмысленной смерти: "Я понял, что мы можем погибнуть зря". Это была не храбрость или мужество (которых у меня не было). Я просто понял, что умру, если ничего не предприму. И единственным шансом спасти себя и других было продвижение вперед". "Он "поднял себя с земли и был удивлен гальванизирующим эффектом боевого клича, рефлекторно прозвучавшего на его губах: "Я не мог сказать ничего другого, кроме того, что сказал бы любой на моем месте. "За Родину! За Сталина!"

Сильная идеологическая мощь популистского марксизма сделала эту армию своеобразной, наиболее похожей на вермахт по степени проникновения идеологии, но превосходящей его по степени политического воспитания, по партийной принадлежности, определяемой уровнем убийств, по защите Родины (чего не было у вермахта). Красная Армия была страшной военной машиной, но это была самооборона против врага, который, как знали ее члены, уничтожил миллионы людей и в случае победы поработит оставшихся в живых. Запредельная идеология армии позволяла ей выдерживать огромные потери и продолжать сражаться с интенсивностью, превосходящей другие армии. Ее техника не сильно уступала технике вермахта, численность была выше, но преимущество было за счет более высокого морального духа. Немцы считали, что это происходит благодаря бездумному повиновению азиатской расы. Но покорность была разумной, полной идей.

Западные союзники: Одинокие поля сражений и необстрелянные

В этой войне были задействованы более широко разбросанные поля сражений. Военно-воздушные силы обеспечили огневую мощь с воздуха, что вынудило сухопутные войска рассредоточиться, позволило наносить удары по удаленным целям и существенно увеличило потери среди мирного населения. Несмотря на первоначальный успех танковых блицкригов, танки оказались довольно уязвимыми, и основу наземных боевых действий по-прежнему составляли артиллерийские батареи и пехота. Пехотные подразделения часто пользовались автономией от своих офицеров, и солдаты говорили о "пустом" поле боя, где враг редко мелькал. Генерал сэр Уильям Слим, руководивший Бирманской кампанией, заявил: "В конце концов, каждое важное сражение развивается до такой степени, когда отсутствует реальный контроль со стороны старших командиров. . . . Доминирующим ощущением на поле боя является одиночество".

В таких боях солдаты могли сами решать, как им поступить. Они могут решить не стрелять из своего оружия. Важную роль в обсуждении мотивации солдат сыграли отчеты бригадного генерала США С. Л. А. Маршалла о темпах стрельбы американской пехоты на Тихоокеанском и Европейском театрах военных действий. Несмотря на то, что в отношении его методов были высказаны сомнения, большинство ученых повторяют его выводы как факты. Исследования Маршалла были основаны на коллективных обсуждениях с собраниями пехотных батальонов, а не на интервью с отдельными людьми. Достоинством этого метода было то, что он смог построить подробный рассказ о конкретных боевых действиях, объединив опыт каждого бойца в яркое общее повествование о сражении с места событий. Маршалл опубликовал более десятка рассказов об отдельных столкновениях, начиная со Второй мировой войны и заканчивая Кореей и Вьетнамом. Это яркие рассказы о столкновениях, которые редко проходили по плану, дающие наглядное представление о сражении. Сегодня они практически неизвестны. Любопытно, что в них не упоминается о прекращении огня, за исключением случаев, когда подразделения были прижаты огнем противника.

Однако Маршалл писал и более обширные отчеты, в которых приводились статистические данные о темпах стрельбы и отказе от стрельбы, которые до сих пор цитируются. Маршалл задавал открытые вопросы каждому батальону и выслушивал их свободные ответы. Из этого он сделал вывод, что процент людей, ведущих огонь по противнику, "не поднимался выше 20-25%" - поразительно низкая цифра. Мы должны немного увеличить ее, поскольку, по его словам, только около 80% солдат имели возможность стрелять. Из них стреляли 25-30%, что все равно очень мало. По его словам, стрелять мешали соображения, связанные с убийством других людей: "Средний и здоровый человек... имеет такое внутреннее и обычно нереализованное сопротивление убийству ближнего, что он не станет по собственной воле лишать себя жизни, если ему удастся отвести от себя эту возможность. . . . В жизненно важный момент он становится сознательным отказником, сам того не осознавая."

Маршалл не привел никаких доказательств этого вывода, но добавил, что оружие, обслуживаемое экипажами - артиллерия, пулеметы, оружие, стреляющее с вертолетов, - почти всегда стреляло потому, что за человеком внимательно следили товарищи. Этот вывод был неоднократно подтвержден более поздними исследованиями. Но в конце 1940-х - 1950-х гг. выводы Маршалла произвели фурор среди военных, которые еще со времен Первой мировой войны были обеспокоены проблемой так называемого "пассивного боевого состава". Они не хотели повторения системы "живи и живи". Власти признали достоверность его выводов и ввели новые, довольно разумные методы обучения, имитирующие реальные боевые условия, как он и рекомендовал.

Однако со статистикой Маршалла нельзя согласиться. Создается впечатление, что он взял их из воздуха. В его отчетах нет никаких подробностей о том, как он пришел к своей статистике. Его полевые заметки оказались скудными и не содержали никаких намеков на количественные расчеты. Его помощник, капитан Джон Вестовер, приводит слова Маршалла о том, что статистика - это лишь "украшение веры". Он добавляет, что Маршалл делал лишь отрывочные записи, и, что самое обидное, он никогда не спрашивал солдат о стрельбе! Сами заявления Маршалла о количестве проведенных им бесед также были разнообразны и преувеличены. Возможно, солдаты могли сообщить ему общее впечатление об отсутствии стрельбы, но даже этого его помощник не помнит. "Статистика" Маршалла была чистой выдумкой.

Тем не менее Малешевич повторяет выводы Маршалла как факты и приводит шесть авторов, которые, по его словам, подтверждают Маршалла. На самом деле трое из них просто повторяют выводы Маршалла. Трое, Рэндалл Коллинз, Дэйв Гроссман и Джоанна Бурке, действительно приводят новую информацию, но это их не убеждает. Я уже критиковал Гроссмана при обсуждении Гражданской войны в США, а с двусмысленной поддержкой Бурке я разбираюсь позже. Коллинз ссылается в основном на новаторские социологические исследования Стоуффера и его коллег, использовавших крупномасштабные опросы американских солдат и летчиков Второй мировой войны. Тем не менее, они не сделали практически никаких выводов относительно отказа от стрельбы.

Вместо этого Стауффер и его коллеги сделали акцент на страхе. В одном из американских пехотных полков, солдаты которого были индивидуально опрошены во Франции в 1944 г., 65% признались, что хотя бы один раз не смогли выполнить свою работу должным образом из-за сильного страха. Крупные обследования четырех пехотных дивизий на Тихоокеанском театре военных действий, проведенные Стоуфером, выявили физиологические реакции страха, очень похожие на те, которые Доллард наблюдал в Испании. 76% солдат заявили, что часто или иногда испытывали сильное сердцебиение, 52% - неконтролируемую дрожь, около 50% признались в обмороке, холодном поту и тошноте, 19% - в рвоте, 12% - в потере контроля над кишечником. Военный психолог Ральф Кауфман также сообщал о высокой частоте подобных недомоганий среди пехотинцев Тихоокеанского флота. Он рассматривал их страхи как рациональную реакцию на угрозу; физиологические последствия включали повреждения сердечно-сосудистой, желудочно-кишечной и дыхательной систем. Бурке соглашается с ним и нападает на слишком рационалистические, по ее мнению, теории социологов, которые игнорируют эмоции, соматические всплески, ярость, окаменение и другие разрушительные эмоциональные реакции в бою. Как социолог, я согласен.

Стоуффер и его коллеги опросили другую большую выборку солдат, выяснив, какие ошибки чаще всего совершают новобранцы и более опытные солдаты. Стрельба "на поражение", когда стреляют слишком много, а не слишком мало, пока не видят цель, оказалась третьей по распространенности ошибкой в обеих группах, после таких грехов, как сбивание в кучу во время патрулирования и слишком сильный шум ночью. Все это грехи гиперактивности. "Замерзание", показатель отсутствия стрельбы (по каким-либо причинам), заняло лишь девятое место. В дневниках пленных японских солдат пытались объяснить чрезмерную, по их мнению, стрельбу американцев тем, что американцам платили в зависимости от количества выстрелов! В современной войне стрельба в сторону похожа на отсутствие стрельбы в том смысле, что и то и другое - это вызванное страхом избегание риска, смысл которого в том, чтобы не выдать противнику местонахождение своего тела. И кто может винить солдата за любую из этих тактик, учитывая дальность и смертоносность современного оружия? Это было разумное поведение, вызванное страхом, а не моральными устоями.

Джозеф Блейк добавил автобиографии тридцати трех военнослужащих сухопутных войск. Первым ужасом, который они обычно испытывали, был вид изуродованного трупа, друга или врага. Это происходило раньше, чем их собственные первые действия, и этот вид часто был сознательной стратегией смягчения, используемой офицерами. Как следствие, "большинство мужчин, подвергшихся насилию, способны совершить насилие, не испытывая после этого никакого шока". Мужчины сообщают о своем первом убийстве (после воздействия) вскользь, как о части продолжающегося действия, или, если они говорят об этом, то говорят в терминах убийства как "естественной функции", "инстинктивного" и т.д.". Блейк приводит слова американского героя войны Ауди Мерфи: «Нелегко избавиться от мысли, что человеческая жизнь священна. . . . Если у меня и были какие-то сомнения, то они начали исчезать после взрыва снаряда, убившего Гриффина, и исчезли совсем, когда я увидел, как двое мужчин рухнули на железнодорожное полотно. Теперь, когда я пролил свою первую кровь, я не испытываю никаких сомнений, ни гордости, ни угрызений совести. Есть только усталое безразличие».

Бурке опирается на психиатрические заключения, дневники и письма двадцати восьми британских, американских и австралийских солдат, участвовавших в двух мировых войнах и во Вьетнаме. Это небольшая и довольно разнородная выборка, и она не дает количественной оценки, но ее рассуждения остры. Уже на первых страницах она говорит о том, что война дала некоторым ощущение огромной силы, "приобщение к власти жизни и смерти". Один американский ветеран говорит, что убивать было захватывающе, называя базуку и пулемет "волшебным мечом" или "экскалибуром для вояк", потому что "все, что ты делаешь, - это незаметное движение пальцем, просто желание, мелькнувшее в голове, как тень, даже не полный синапс мозга, и "пуф!" во взрыве звука, энергии и света исчезает грузовик, дом или даже люди, все разлетается и снова превращается в пыль"

Бурке добавляет: "Эта книга содержит бесчисленные примеры таких людей, как застенчивый и чувствительный солдат Первой мировой войны, который рассказывал, что первый раз, когда он воткнул штык в немца, был "великолепно удовлетворен ... ликующим удовлетворением". "Лейтенант находил, что колоть пруссаков штыком - это "прекрасная работа". Новозеландский сапер рассказывал, что "мучительная, но волнующая резня" доставляла ему "невыразимую радость". Фергюсон соглашался с этим, утверждая (хотя и не приводя никаких доказательств), что бой часто воспринимался как захватывающий, авантюрный, даже веселый, потому что был опасен: "Многие мужчины просто получали удовольствие от убийства"; «Мужчины продолжали сражаться, потому что хотели этого».

Далее Бурке с одобрением приводит работу Маршалла о необстреле, хотя в ней подчеркиваются прямо противоположные настроения, чем те, о которых она только что подробно рассказала. Она приводит всего два примера "пассивного боевого состава". Один из них - солдаты Первой мировой войны, практиковавшие "живи и живи". Мы уже видели, что это была рациональная реакция на страх, а не выражение моральных устоев. Второй случай - это американские десантники Второй мировой войны, попавшие в дефиле по дамбе в Нормандии в июне 1944 года. Энтони Кинг рассказывает об этом подробнее. Этот батальон уже не раз отличился в боях. Однако, несмотря на то, что батальон подвергся обстрелу, который привел к потерям, десантники не открыли ответного огня, несмотря на настоятельные требования своего командира, подполковника Роберта Коула. В официальном отчете говорилось, что они были прижаты, но Коул был настроен более критично. Он сказал, что они будут стрелять только в том случае, если он или другой офицер будет стоять прямо за ними и кричать. "Ни один из двадцати пяти человек добровольно не применил оружие", - подчеркнул он. Но ситуацию спас Коул, выхватив штык и крикнув "Заряжай!". Когда он бросился вперед, четверть батальона тут же последовала за ним, и по мере того как атака набирала обороты, к ней присоединялись все новые и новые бойцы. Немецкие позиции были взяты, хотя и с большими американскими потерями. Коул получил Медаль Почета за эту атаку, и в конце концов его люди оказались не такими пассивными, как он предполагал. К сожалению, Коул был убит, так и не дождавшись медали. Он не предполагал, что моральные устои стали причиной того, что его солдаты не открыли огонь.

В третьем, самом проникновенном разделе книги Бурке больше ни разу не упоминает ни Маршалла, ни пассивность, ни отсутствие стрельбы. Нет и обещанных "бесчисленных примеров" того, как солдатам нравилось убивать. Солдаты испытывали более сложные чувства по отношению к врагу. Один из них сказал: "Встречаясь с ними лицом к лицу, нельзя было испытывать личную ненависть, они были такими же, как мы, манипулируемыми государственными деятелями, генералами и разжигателями войны. Мы были - они были - пушечным мясом". Но это не мешало им убивать. Во время бомбардировок союзников они могли испытывать жалость к вражеским солдатам, заявляя при этом, что убьют их столько, сколько смогут. Бурке добавляет: "За редким исключением большинство военнослужащих убивали врага с чувством, что они выполняют немного неприятную, но необходимую работу". Она говорит, что война позволяет мужчинам совершать законные убийства, которые в мирное время они воспринимали бы с ужасом. Они часто чувствовали себя виноватыми за то, что убивали, но это чувство позволяло им почувствовать, что их человечность восстановлена, и это помогало им вернуться к гражданской жизни. «Мужчины, не испытывающие чувства вины, были в какой-то мере менее человечны или безумны: убийцы, не испытывающие чувства вины, были аморальны».

Таким образом, моральные угрызения совести среди солдат союзных войск ощущались, но они были переработаны в готовность убивать, хотя и редко с энтузиазмом. Сообщения о немецких или японских зверствах также способствовали уменьшению угрызений совести, как и расизм среди солдат на азиатских, но не европейских театрах военных действий. Но Бурке также подчеркивает зверства союзников по отношению к пленным и гражданскому населению во всех трех войнах. Большинство солдат не одобряли их в принципе, поскольку военные нормы создавали четкое различие между законными и незаконными убийствами. Это "сохраняло здравомыслие мужчин на протяжении всей войны и помогало им защититься от мучительного чувства вины и ошеломляющей жестокости" . Однако практика была разной. Среди приведенных Блейком случаев половина упоминает двадцать пять случаев убийства пленных, а еще пять говорят об этом как об общей практике. Даже когда такие убийства пресекались офицером, никаких мер против виновных не принималось. Этот вопрос ставил солдат перед настоящими дилеммами. Нужно ли убивать пленных, если их охрана отвлекает солдат от боя, или если они могут сбежать и присоединиться к армии? Да, конечно, - ответило большинство, как это было при Азенкуре в 1415 г. Они могли сочувствовать убийцам, понимая, что если бы им приказали совершить злодеяние, они, возможно, и сами подчинились бы.

Однако садизм встречался редко, и лишь немногие фронтовики руководствовались глубокой ненавистью к врагу. Бурке видит больше ненависти в тылу. Женщины были не менее агрессивны, чем мужчины, говорит она, нанося удар по феминистскому эссенциализму. Большое количество исследований показывает, что те, кто стреляет издалека, имеют более ненавистные взгляды на врага, чем те, кто стреляет с близкого расстояния; что тыловые войска выражают большую ненависть к врагу; что фронтовые войска лучше относятся к пленным, чем тыловые; что американские гражданские лица ненавидят врага больше, чем американские войска; что войска, все еще находящиеся в США, ненавидят врага больше, чем войска на театрах военных действий; и что ненависть к японцам была сильнее среди американцев, воюющих в Европе, чем среди тех, кто воюет на Тихоокеанском театре военных действий. «Гнев проявляется, - говорит Коллинз, - там, где практически отсутствует страх конфронтации».

Наконец, противореча своим предыдущим высказываниям, Бурке утверждает, что крайняя агрессия была редкостью. Солдаты описывали это как потерю мужчинами самоконтроля: "Он совсем потерял голову", "У него поднялась кровь", он действовал не в соответствии со своим настоящим характером, говорили они - точно так же, как говорили американские солдаты времен Гражданской войны. То, что убийственная агрессия была отклонением, успокаивало их. Но "вина выжившего", угрызения совести за то, что он жил, а его товарищи погибли, намного перевешивала "вину убийцы".

Кинг предполагает, что выводы Маршалла были сделаны на основе его беседы с подполковником Коулом и коллективного обсуждения с пехотным батальоном, который выдержал японскую атаку на крошечных островах Макин в Тихом океане. Маршалл сообщил, что из батальона, насчитывавшего более двухсот человек, огонь по противнику вели только тридцать шесть пулеметчиков, а убитых японцев находили только перед этими пулеметными позициями. Батальон ошибочно считал, что японцы уже разгромлены, и при высадке на остров подготовил лишь слабые оборонительные позиции. Когда японцы неожиданно атаковали, возникла паника, и большинство из них полегло. Официальная история оправдывает их пассивность особенностями расположения боевых порядков, но Кинг сомневается в этом, поскольку накануне, когда паника вызвала массированный обстрел, батальон действовал неадекватно. Он добавляет, что при последующем наступлении на остров Кваджалейн другой батальон вел минимальный огонь, и пулеметчики и один активный сержант спасли положение. Очевидно, что в американской армии были небезупречные батальоны. Но в рассказе самого Маршалла нет и намека на моральные угрызения совести, а в других его рассказах о боевых действиях американские солдаты действовали вполне достойно, без каких-либо случаев моральных угрызений совести.

Кинг подчеркивает пассивность американских войск в Европе. Офицеры жаловались на то, что подразделения прижаты огнем, не желают раскрывать свои позиции, отстреливаясь, слишком полагаются на артиллерию, уступая немцам превосходство в огневой мощи. Кинг критикует британские, канадские и американские войска в Нормандии, обвиняя в этом низкий уровень подготовки офицеров и неадекватную подготовку пехоты. Он, Фрэнсис Стекел и Мартин ван Кревельд утверждают, что солдаты союзников уступали немецкому противнику, чрезмерно завися от превосходства в воздухе и артиллерии. Это, вероятно, было верно на протяжении большей части войны, вопреки демократическому триумфализму Рейтера и Стама. Конечно, к тому времени немцы были на дне бочки с живой силой и стояли перед лицом поражения. Но ни один из этих авторов не ссылается на моральные устои.

Роберт Энген подробно описывает опрос канадских офицеров в Нормандии сразу после боя. Офицеры жаловались на многое, но только не на отсутствие стрельбы. Две трети считали, что темп стрельбы был достаточным, одна треть жаловалась на слишком интенсивную стрельбу. Большинство офицеров завидовали способности своих немецких коллег добиваться ограниченного, контролируемого и точного темпа стрельбы. Исследование Крейга Камерона, проведенное среди американских морских пехотинцев на Тихоокеанском театре военных действий, не обнаруживает никаких свидетельств отсутствия стрельбы или пассивности. Напротив, в Гуадалканальской кампании было много раненых и больных, которых следовало госпитализировать. Морской пехотинец не стал бы "выходить из строя", если бы это привело к увеличению нагрузки на его товарищей. Конечно, морские пехотинцы были элитным подразделением. Он говорит, что на Окинаве страшная стычка заставила большее число бойцов покинуть строй и отправиться в госпиталь, но без какого-либо намека на плутовство. Камерон приходит к выводу, что слова Маршалла - "это умозрительный аргумент, призванный успокоить моральные чувства гражданских лиц". В действительности же, по его словам, "убийца всегда существовал в людях, и его нужно было просто вывести на чистую воду и поощрить". Американцы оказались столь же искусны и безжалостны в применении насилия, как и их тоталитарные враги". Показатели эффективности и темпы стрельбы в разных воинских частях, очевидно, различались, хотя моральные устои, похоже, отсутствовали.

Бен Шалит, военный психолог, думал, что сможет подтвердить факт необстрела Маршалла израильскими солдатами в ближневосточных войнах. Но ему это не удалось. Почти 100% обычных пехотинцев и элитных коммандос стреляли по приказу или по обстоятельствам. Он также обнаружил чрезмерную стрельбу, которая эффективно снимает страх, поскольку барабанный бой и стук оружия скрывают пульсацию страха внутри солдата. Шалит описывает, как командир израильского спецназа подсчитывает пулевые отверстия в телах врагов и делает замечание своим солдатам: "Нужно ли сверлить человека 25 пулями, когда достаточно и двух?"

И, наконец, часто цитируемое исследование подразделения полевых исследований британской организации Defense Operational Analysis Establishment, которое в 1986 г., как утверждается, изучило убойную эффективность военных подразделений в более чем ста сражениях XIX и XX веков. В исследовании сравнивались реальные данные этих боев с показателями поражения испытуемых в имитационных боях с использованием импульсного лазерного оружия, которое не могло ни нанести, ни получить вреда от виртуального "противника". Испытуемые убили гораздо больше симулированного противника, чем было отражено в реальных исторических данных о потерях. При этом испытуемые не испытывали ни страха, ни ненависти в этой экспериментальной обстановке, ни шума, ни ослепления, ни хаоса, ни пригибания и перебежек в реальном бою. Это была свободная от напряжения игра на ловкость, демонстрация превосходства рациональности в условиях, далеких от реальности. Более того, мне не удалось найти оригинальный отчет об этом эксперименте и отметить, что все, кто его цитирует, используют практически одинаковые слова. Возможно, его не существует, кроме как в виде интернет-мифа, но если он существует, то нам, вероятно, следует его игнорировать.

Ни в одном из этих исследований моральный страх не упоминается в качестве причины пассивности под огнем, за исключением рассказа Бурке о том, как он преодолевается. Страх был проблемой, хотя солдаты могли с ним справиться. Генералы понимали, что это самое большее, на что они могут рассчитывать. Американский генерал Джордж Паттон якобы сказал: "Мужество - это страх, который держится минуту", а американский генерал Омар Брэдли якобы сказал: "Мужество - это способность действовать правильно, даже когда напуган до полусмерти".

Опросы американских солдат: Приятели, латентная идеология и выполнение заданий

Опросы, проведенные Стоуффером и его коллегами, показали, что основным чувством солидарности и верности у американских солдат является не страна, армия или полк, а небольшая группа товарищей, с которыми они делят свою жизнь в бою и вне его. Они боролись за то, чтобы не подвести своих товарищей, тем самым обеспечивая соблюдение групповых норм и поддерживая личность в условиях боевого стресса. "Теория товарищей" неоднократно подтверждалась; многие солдаты рассказывали, какую большую часть своей жизни они делили с товарищами и насколько интимными были их отношения. Себастьян Юнгер ярко выразил это в среде американских солдат в Афганистане: "Армия может тебя завалить, девушка может тебя бросить, враг может тебя убить, но общая готовность защищать жизнь друг друга не подлежит обсуждению и со временем только углубляется. Готовность умереть за другого человека - это такая форма любви, которую не могут внушить даже религии, и переживание ее глубоко меняет человека". Конечно, исламистские террористы тоже испытывают подобное.

Солдаты порой боялись прослыть трусом больше, чем смерти. Социальный страх смягчал экзистенциальный страх, как мы видели в Гражданской войне в США. Сомнения возникали в условиях войны с высокой смертностью, когда первичные группы распадались с приходом неизвестных новобранцев, как это было в Гражданской войне и среди американских морских пехотинцев на Окинаве. Особенно это было характерно для немецкой армии на Восточном фронте во Второй мировой войне. И все же эти немцы продолжали сражаться и умирать до самого конца, отброшенные даже к воротам Берлина. Бартов считает, что это противоречит теории приятельства, тем более что вермахт изначально комплектовался по местному принципу, что поначалу усиливало приятельские отношения. Однако для Штауфера и его сослуживцев долгосрочные дружеские отношения не имели особого значения. Именно их взаимозависимость в бою порождала близость. Чарльз Москос отмечает: "Интенсивность первично-групповых связей, о которых так часто сообщают в боевых подразделениях, лучше всего рассматривать как обязательную необходимость, вызванную непосредственными обстоятельствами жизни и смерти". Парень рядом с тобой прикрывал твою спину, снимал напряжение черным юмором, весело ругался, врал за тебя, если ты не подчинился приказу или убил гражданского, заботился о тебе, если ты был ранен, а если ты умер, он отправил бы твое личное имущество твоей семье. Взаимность в жизни и смерти порождала сильную близость, которую некоторые называли любовью. Новобранцы быстро становились приятелями. Это было необходимо, иначе они погибали. Солдат, независимо от его преданности делу или послушания приказам, ставил перед собой главную цель - остаться в живых. Этого нельзя было добиться без своей основной группы.

Стауффер и его коллеги также попытались выяснить, насколько важны были приятели. В 1944 г. они спросили у пехотинцев, сражавшихся в Европе, что заставляет их идти вперед. Самым распространенным ответом было стремление выполнить задание или закончить войну (44%). На втором месте - стремление не подвести своих товарищей (14%), далее следуют мысли о доме и близких (10%), чувство долга и самоуважения (9%). Идеологические мотивы, такие как неприкрытый патриотизм, составили всего 5%. Выполнение задачи, долг и самоуважение можно объединить в неявное патриотическое чувство институционализированного морального долга, которое является скрытой идеологией для двух третей солдат. По мнению Эдварда Шилса, моральный дух в малых группах предполагает "набор обобщенных моральных предрасположенностей или чувство обязательства... некоторую степень идентификации с коллективом и некоторое чувство обобщенного обязательства и готовность признать законность его требований в многочисленных конкретных ситуациях. . . . Солдаты, которые в первую очередь думали о том, чтобы выполнить задание, должны были в какой-то мере признавать законность "задания" и чувствовать себя обязанными его выполнить"

Ощущение выполненного долга позволяло сосредоточиться на каждой задаче, стоящей перед солдатом, на каждом участке местности, на каждом движении, на каждой последовательности стрельбы, на каждой мелочи ритуала. Все вместе они могли частично перекрыть окружающий хаос и ужас. На протяжении большей части войны большинство немецких солдат, вероятно, действовали лучше, чем большинство американских, но все должно было измениться. Питер Мансур и Роберт Раш изучали бои американской пехоты в Бельгии в ноябре 1944 года с высокой потерей личного состава. Потери в полку Раша составили 87% от его первоначальной численности. Оба они согласны с Бартовым в том, что такие потери привели к краху системы "приятелей", но, по их словам, тем не менее, солдаты мрачно держались, сосредоточившись на выполнении задач каждый час каждого дня, чему способствовало осознание того, что они продвигаются в Германию, скоро выиграют войну и вернутся домой. Немцам, привыкшим к наступательным успехам , не хватало уверенности в обороне при отступлении, и в итоге они, а не американцы, потерпели поражение. Контекст сражения имеет значение.

Американские солдаты разделяли табу на патриотизм с развевающимися флагами. Они заявляли, что подобную "чушь" несут гражданские, не знающие реалий войны. Им было неприятно воспринимать гражданские представления о "героизме", зная о собственном несовершенном поведении. Им не нравилось иметь "героев" в качестве товарищей, поскольку их бросающаяся в глаза храбрость притягивала вражеский огонь, как магнит, ко всей группе. У большинства американских солдат была "негласная и довольно глубокая убежденность в том, что мы на правильной стороне и что война, раз уж мы в нее вступили, была необходима". Эта институционализированная идеология была важна для союзных войск, как и в начале войны во Вьетнаме. Солдаты не были так преданы своему делу, если считали войну несправедливой или невыигрышной, как это было характерно для поздних этапов войны во Вьетнаме.

Моральный дух не может поддерживаться вечно. Приходилось учиться. Многим новичкам поначалу было трудно убить хорошо видимого противника, но они почти всегда стреляли, а потом привыкали. Они становились "боеспособными", эффективно выполняющими свой долг солдатами примерно через десять дней боя, а на пике эффективности - примерно через двадцать пять дней. Но бой продолжался и продолжался. Хотя исторические сражения зачастую приносили не меньше потерь, чем современные, но длились они гораздо меньше - несколько часов, максимум день-два. Затем оставался долгий период до следующего сражения. Солдатам приходилось готовиться к одному-единственному травмирующему событию. В отличие от этого, современные сражения шли долго, а их исход оставался неопределенным. Под воздействием постоянного стресса солдаты падали духом. Примерно после сорока дней боя они были эмоционально разбиты, не высовывались и делали минимум. Патрули залегали в безопасных местах, заявлялись мнимые засады, росла заболеваемость и количество саморанений. Эффективность походного цикла сохранялась, по разным оценкам, до 140, 180 или 200 дней, но затем солдат испытывал острый невроз, становился настолько нечувствительным к обстрелам, чрезмерно осторожным и нервным, что терял работоспособность.

Среди британских потерь во Второй мировой войне 10-20%, по мнению властей, имели психические расстройства. Многие солдаты, находившиеся в условиях непрерывных боевых действий, практически выходили из строя. Американские военные психиатры говорили о солдате: «Психические дефекты стали настолько крайними, что на него нельзя было рассчитывать при передаче словесного приказа. Он оставался в своем окопе или рядом с ним, а во время острых действий практически не принимал участия, постоянно дрожа». Тем не менее, большинство солдат снизили свою самоотдачу, стали меньше рисковать и страдать. Более крайним показателем нежелания воевать является дезертирство, хотя на него сильно влияет то, где находится солдат - вблизи или вдали от дома. Уровень дезертирства во время Второй мировой войны в основном составлял 5-6%, что является низким показателем для большинства войн и ниже, чем в мирное время, поскольку солдаты находились за границей. В 1944 г. уровень дезертирства в немецкой армии быстро вырос до 21%, что объяснялось не только деморализацией в конце войны, но и тем, что солдаты, ушедшие в отпуск, просто не возвращались.

Смертоносность оружия привела к тому, что солдаты больше не стояли в массовых колоннах и шеренгах. В этом случае они были бы мгновенно уничтожены. Они рассредоточились в укрытиях по полю боя. «Там, где эффективный солдат на линейном поле боя должен был быть автоматом, эффективный солдат на рассредоточенном поле боя должен был быть автономным». Военная подготовка включала меньше тренировок и больше внимания уделялось выполнению задач, как рекомендовали Маршалл и Стауффер. Каждому подразделению ставится задача, каждый солдат обучается выполнять подзадачи в рамках этой задачи. Солдат учат, что для выживания бойцы подразделения нуждаются друг в друге для выполнения своих задач, что официально поощряет систему приятелей. Солдатам вбивают в голову, что если они будут сосредоточены на выполнении задачи, то, скорее всего, выживут. Солдаты успокаиваются, если чувствуют, что могут контролировать свое выживание. Однако после длительного пребывания в боевых условиях солдату может показаться, что он не может этого сделать. Тогда он теряет ориентацию на выполнение задачи, и его моральный дух падает.

Летчики-истребители: Вторая мировая война и Корея

Больше доказательств дают летчики-истребители времен Второй мировой войны. Я добавляю летчиков в Корее, потому что их опыт был схож, и многие из них также летали во Второй мировой войне. Летчики-истребители интересны тем, что, в отличие от пехоты, они автономны, они одни в небе. Даже в стандартных четырехсамолетных формациях четыре пилота должны были принимать решения в доли секунды. В Корейской войне бои были еще быстрее, поскольку это была первая война с участием реактивных самолетов, американских F-86 Sabre против МиГ-15.

В убийстве было большое неравенство. Лишь несколько летчиков сбивали большую часть противника. Асы, сбившие пять и более самолетов противника, составляли всего 5% от общего числа американских летчиков-истребителей, однако они сбили от 37 до 68% самолетов противника, причем это число варьировалось в зависимости от театра военных действий. Семьдесят пять процентов летчиков вообще не имели ни одного сбитого самолета. Британские данные по Битве за Британию не столь искажены: 39% летчиков сбили хотя бы один вражеский самолет, 15% - более одного, а 8% были признаны асами, сбив пять и более самолетов. Коллинз полагает, что это подтверждает аргументы Маршалла по поводу отказа от стрельбы и, возможно, моральных устоев.

Я не согласен. Причин неравномерного распределения убийств было четыре.

1.

Летная работа была чрезвычайно тяжелой. В результате

высокой аварийности, не связанной с боевыми действиями, во Второй мировой войне погибло 6000 человек (включая экипажи бомбардировщиков). Боевые действия были гораздо сложнее. Чтобы обойти вражеского летчика и оказаться в потенциальной зоне поражения в его тылу, когда оба самолета идут со скоростью 560 км/ч, а в Корее - более 725, нужно было принимать решения в доли секунды на высокой скорости в дрожащем самолете. Умение и сила вести непрерывный огонь при маневрировании требовались для противодействия реакции противника на уклонение и для предотвращения угрозы со стороны других самолетов противника. Критические периоды принятия решений длились две секунды. "Ситуационная осведомленность" и способность воспринимать и анализировать быстро движущиеся объекты в трехмерной среде были редкими навыками. Пилоты, быстро обученные и брошенные в бой, не смогли сбить вражеские самолеты, потому что этот уровень мастерства был им не по силам. По оценке одного из американских летчиков в Европе, "среди пилотов нашей группы на задании было, наверное, процентов 20 или около того тех, кто настойчиво стремился к бою". Другая большая часть - процентов 60 - при благоприятных условиях оказывалась умеренно эффективной. Затем были те, кто был малопригоден в воздушном бою, независимо от условий встречи". Аналогичные данные приводились и для Кореи. Таким образом, уровень мастерства способствовал разным показателям стрельбы и поражения.

2.

Это дало статистический артефакт. Многие новички, особенно если они были низкоквалифицированными, быстро становились жертвами, и поэтому они никогда не стреляли до того, как погибали или переводились за неудовлетворительные результаты. Непрерывный приток краткосрочников увеличивал общее число пилотов, но почти не увеличивал число убитых. Надолго выживали единицы едва грамотных пилотов, способных держаться в строю и мало что еще, защищенных удачей и товарищами.

3.

Большинство вылетов во Второй мировой войне, особенно американских, было совершено в последние два года войны, когда Люфтваффе и ВВС Японии были в значительной степени уничтожены. Истребителей союзников стало больше, что увеличило число летчиков, которые так и не совершили ни одного убийства. Большинство из них в дальнейшем выполняли задания по сопровождению бомбардировщиков над Германией и Японией, чтобы удержать противника от вылета последних истребителей для атаки бомбардировщиков. Огонь наземного зенитного огня также был сосредоточен на бомбардировщиках, а не на истребителях. Большинство истребителей никогда не сталкивались с вражескими истребителями. За четыре года войны даже американские асы стреляли только в одной трети вылетов. В последние два года войны средний американский летчик-истребитель мог рассчитывать на встречу с немецким истребителем один раз в двадцать пять вылетов. Это также увеличило число не стрелявших и не убивавших.

4.

Имели место перекосы в отборе. Лучшие самолеты доставались лучшим пилотам, а лучшие из лучших получали роль лидера. Стандартная американская схема полета (в RAF она несколько отличалась) состояла из четырех самолетов: первый "элемент", состоящий из ведущего и его ведомого, и ведущий второго элемента и его ведомый. Роль первого лидера заключалась в том, чтобы сбивать вражеские самолеты, а роль его ведомого - прикрывать его спину. Командир второго звена мог присоединиться к нему, если появлялась возможность, но обоим ведомым было категорически запрещено стрелять, если не возникало чрезвычайных ситуаций. Таким образом, на позиции лидеров назначались лучшие пилоты, и в Корее лидеры получили 82% заявленных поражений. В редких случаях ведомые тоже попадали в цель, но более половины пилотов, участвовавших в вылетах, практически никогда не имели шанса сбить противника. Таким образом, предполагалось, что непропорционально большое количество убийств получат лишь несколько пилотов.

Часто цитируется еще одно исследование, в котором утверждается, что половина пилотов F-86 никогда не стреляла из своего оружия, а из тех, кто стрелял, только 10% попадали в цель - поразительные цифры. Это утверждение было сделано в статье двух военных психологов, Блэра Спаркса и Оливера Нейса. Но они не приводят никаких доказательств этого утверждения, вместо этого переходя к политическим предложениям, которые доминируют в их статье - больше понимания психологии пилотов (и больше работы для психологов!). Это явно служит целям авторов, если они могут заявить о такой неудаче. Такой вывод, несомненно, широко обсуждался бы, но я не нашел ни одного такого доказательства или обсуждения. Пока не будет найдено реальное исследование, я настроен скептически.

Еще одним возможным показателем слабости пилота является прерванный вылет - отказ летчика от выполнения задания перед боем. Во время Второй мировой войны Восьмая воздушная армия США подсчитала этот показатель для бомбардировщиков. В январе 1944 года 70% из 6770 бомбардировщиков выполнили свои боевые задания. Из 30 тех, кто не выполнил, 61% вернулись назад из-за погодных условий, а 29% - по механическим причинам. Это означает, что 3% от общего числа пилотов могли схитрить. Общий процент абортов среди истребителей RAF составлял около 10%. После приземления прервавший посадку самолет RAF осматривался, и пилот должен был защищаться перед офицерским составом. Если пилоты повторяли аборты, то объявлялся тревожный звонок о возможных "низких моральных качествах", и пилот мог быть переведен на другую должность. Социальное давление на пилотов, заставлявшее их выполнять свой долг, было очень сильным в условиях сегрегированных авиабаз. Это заставляло тех, кто должен был повернуть назад из-за проблем с самолетом, продолжать выполнение задания, и при недостаточной скорости или маневренности они могли быть сбиты.

Ни одно исследование не позволяет предположить, что отказ стрелять был вызван моральными соображениями. Летчики уважали пилотов противника, но во время быстрого маневрирования они редко видели их отчетливо. Веррелл приводит рассказы о боевых действиях в Корее более тридцати летчиков. Только один из них говорит, что ему стало плохо после того, как он сбил МиГ. Он видел, что пилот мучается, зажатый в горящей кабине. Он решил избавить его от мучений, убив его. И все же одна норма была общей для обеих сторон: если летчик катапультировался, по нему нельзя было стрелять. Убивали самолеты, а не пилотов. По словам Блейка, американские летчики времен Второй мировой войны описывают самолет, а не пилота, как врага и даже обращаются к нему "он" и "его".

Таким образом, в основном технические, селекционные и миссионные причины привели к дисбалансу убийств, хотя, возможно, около 10% пилотов не могли вести эффективный бой из-за страха и напряжения. У них были все основания бояться, учитывая уровень смертности. Но в бою летчикам было не до страха. Полная поглощенность задачей приводила в восторг и отодвигала страх на второй план. Этого нельзя сказать о более пассивных экипажах бомбардировщиков, которые боялись смерти больше, хотя вероятность их гибели была в два раза ниже. Марк Уэллс говорит, что британские экипажи бомбардировщиков "иногда сомневались" в жертвах среди гражданского населения, но он не упоминает ни одного человека, отказавшегося бомбить.

Один из асов Корейской войны после своих первых убийств сказал: "Я был так взволнован, что мысль о том, что я убил двух человек, не приходила мне в голову. Во-первых, меня подтолкнул к действию гнев, а во-вторых, самолеты, которые я только что сбил, были объектами, а не людьми". По словам Шервуда, летчики в Корее испытывали удовольствие и гордость за свои поражения. То, что асы всех стран почитались как национальные герои, давало им стимул убивать. "Любовь к спорту, а не чувство долга заставляют тебя продолжать полет, не обращая внимания на то, сколько в тебя стреляют", - сказал один из них. В Корее пилоты добровольно продлевали свои туры и летали в праздники. Потери в Корее были низкими, поскольку это была короткая война, в которой участвовало больше пилотов, многие из которых имели опыт Второй мировой войны. Смертность составляла около 10%, хотя среди летчиков, имевших поражения, она была несколько выше, а среди асов - еще выше. Пилоты более медленных истребителей-бомбардировщиков сталкивались с наземным огнем. Шервуд отмечает, что в воздушном бою было потеряно 147 истребителей, но 816 самолетов всех типов были сбиты огнем с земли.

Во Второй мировой войне потери пилотов были огромны. Командование бомбардировщиков RAF (в состав которого входили истребители) подсчитало, что 51% всех летных экипажей погибли или пропали без вести в результате боевых действий, 12% погибли в результате аварий, 12% были сбиты и стали военнопленными. Только 24% остались невредимыми, что является очень низким показателем. Аналогичные потери были и в Восьмой воздушной армии США в Европе: 57% убитых или пропавших без вести, 17% погибших в результате ранений или несчастных случаев, только 25% остались невредимыми. Потери немецких и японских летчиков были еще выше, когда они начали проигрывать воздушную войну. Их мужество в продолжении войны было самоубийственным.

Несмотря на большую вероятность гибели, моральный дух американских летчиков был выше, чем у пехотинцев, а боевой дух летчиков-истребителей - выше, чем у других летчиков. Это объяснялось гордостью за свое мастерство, самостоятельностью и свободой, которой они пользовались в небе, способностью отражать любые атаки, высоким статусом "героев" во время войны, а также обособленностью, товариществом и контролем над обществом, в котором они жили. В кастовой системе военно-воздушных сил асы занимали наивысший статус и имели все стимулы для того, чтобы продолжать добиваться новых убийств. Идеология здесь ни при чем. В Корее у летчиков сформировалось то, что Шервуд называет "отношением к летному костюму": "чувство уверенности в себе и гордости, граничащее с высокомерием. . . . Предпочтение отдавалось высокопроизводительным одноместным истребителям. . . В этой культуре особое значение придавалось дерзости и неформальности. Летчик-истребитель проводил больше времени в летном костюме, чем в униформе. В его мире статус зависел от летных способностей, а не от дипломов, званий или «офицерских" навыков. . . . Военное происхождение и институциональные традиции не имели для него никакого значения; вместо этого элитарность ВВС определялась мастерством, мужеством и типом самолета».

На смену строевой подготовке и дисциплине в значительной степени пришли отношения "учитель-ученик". Высшие офицеры затем приказывали своим подчиненным выполнять задания, но в небе они были автономны. Высокий моральный дух придавал им то необычайное мужество, которое поражает всех комментаторов. Они шли в бой, подвергаясь высокому риску смерти, испытывая сильнейший эмоциональный стресс, но не дрогнув. Это был пик мужества, не внезапный адреналиновый поступок пехотного героя, а двух-трехчасовой подвиг на выносливость, повторявшийся много раз, без спада ритма самоотдачи пехотинцев, служивших долго.

Заключение

На эти полвека пришлись две самые кровопролитные войны в истории, в которых участвовали миллионы солдат. Героев, которые в порыве адреналина бросались на врага, было немного, но и другая крайность - моральные угрызения совести по поводу убийства - тоже встречалась нечасто. Но, увы, эти сомнения обычно приходили уже после войны, слишком поздно, чтобы спасти жизни, но нарушая душевное равновесие ветеранов. Солдаты, как правило, считали, что это была справедливая война. Во второй войне "трансцендентная идеология" была важна в вермахте и в императорских войсках Японии, а в Красной Армии имела абсолютно решающее значение. Среди западных союзников такая открытая идеология была редкостью в обеих войнах. Вместо этого преобладало сочетание имманентной и институционализированной идеологии, обеспечивающей скрытую патриотическую мораль, которая была связана с чувством долга при выполнении необходимой задачи. Затем добавлялось давление приятелей и ощущение того, что победа не за горами. Этого было достаточно, чтобы страх был управляемым, а отлынивание сводилось к не высовыванию головы. В длительных кампаниях это давление изматывало солдата и часто приводило к психологической деградации. Поскольку противник испытывал такой же спад, военным действиям ничего не угрожало. Иначе обстояло дело у летчиков-истребителей, для которых выполнение заданий доставляло удовольствие, а поражение приносило высокий статус воина. Это вознаграждение делало их по-настоящему мужественными, готовыми принять на себя повышенный риск, связанный с их ролью.

Это мало что говорит нам о человеческой природе, кроме того, насколько она податлива. Но это говорит о том, насколько могущественны социальные отношения власти, способные дисциплинировать мужчин на поведение, которое было бы немыслимо для них в мирное время: неоднократно пытаться убить других, подвергая себя риску смерти или увечья. Женщины переживали войну по-другому. Те, кто служил в войсках, иногда подвергались опасности, хотя и не на передовой, за исключением Красной Армии, но в большинстве случаев от женщин требовалось лишь оказывать поддержку своим мужчинам и двигаться по своим делам. Но для большинства воевавших мужчин война была социально обусловленным адом. Вторая мировая война была на редкость справедливой войной, рациональной для защитников и подкрепленной справедливым мирным урегулированием и балансом сил, обеспечившим впоследствии меньшее количество межгосударственных войн.

ГЛАВА 13. Страх и ненависть на поле боя

III

Коммунистические войны

ОСНОВНАЯ ПОСЛЕвоенная борьба велась между Соединенными Штатами и Советским Союзом, пришедшим на смену фашизму в качестве соперника за мировое господство. Несмотря на пару пугающих моментов, в ходе "холодной войны" США и Советский Союз вели себя прагматично, снижая угрозу ядерной войны и соглашаясь, часто негласно, на договоренности, которые сводили конфликт к противостоянию между доверенными лицами в зоне интересов каждой сверхдержавы. В целом американская и советская внешняя политика была плохой новостью для многих отдельных стран Юга, но она была хорошей новостью в плане снижения вероятности ядерной войны. Страх перед новой крупной войной был главным сдерживающим фактором. Тем не менее, обе стороны осуществляли множество более мелких, зачастую тайных вооруженных интервенций. Барри Блехман и Стивен Каплан обнаружили 215 случаев, когда в период с 1946 по 1975 гг. американские администрации использовали вооруженную силу без реальной войны, т.е. MID, для достижения своих политических целей по всему миру. Через шесть месяцев они достигали своих целей в 73% случаев, однако через три года этот показатель снижался до 44%, что является довольно неоднозначным результатом. Каплан обнаружил 190 советских интервенций в период с 1944 по 1979 г. Только в Восточной Европе и Афганистане это были крупные интервенции, в остальных случаях Советы действовали довольно осторожно. И в этом случае результаты были довольно неоднозначными. Но достижение американских или советских целей не всегда шло на пользу народам, которые принимали интервенцию.

В четвертом томе книги "Источники социальной власти" анализируется американская внешняя политика в период холодной войны, делается вывод о том, что в некоторых регионах она была иррациональной, ослепленной антикоммунистической идеологией, которая рассматривала зарубежные левоцентристские движения как демонов или дурней, а их деятельность - как поощрение коммунизма или анархии. Политика американской администрации была направлена на их подрыв, тайный или открытый, путем финансирования, вооружения и материально-технической помощи правым государствам и вооруженным группам. Иногда американские войска осуществляли прямое вмешательство. Такая политика, наоборот, толкала либералов и социал-демократов в этих странах все дальше влево, иногда в объятия Советского Союза, ослабляя шансы на проведение столь необходимых реформ, которые принесли бы Соединенным Штатам больше союзников и лучшие условия для бизнеса американских фирм.

В период "холодной войны" было две крупных "горячих" войны - в Корее и во Вьетнаме. Хотя они и представляли собой традиционную геополитическую борьбу между великими державами, они также были борьбой между соперничающими трансцендентными идеологиями, одна из которых стремилась к созданию в конечном итоге коммунистического мира, а другая - мира капиталистической демократии, хотя в действительности Советский Союз не был похож на социалистические идеалы, как и его союзники, а США не культивировали режимы, напоминающие демократию. Соединенные Штаты были полностью вовлечены в эти две войны, как и Китай в одну из них. Советское участие было менее прямым, в основном через посредников, тайные действия и поставки. США рассматривали своих противников в обеих войнах как доверенных лиц советского мирового порядка. Идеология передавалась их вооруженным силам, но в разной степени, как мы сейчас увидим.

Корейская война

Народно-освободительная армия Китая (НОАК) имела большой опыт, полученный сначала в ходе длительной войны с японцами, а затем в ходе гражданской войны в Китае, закончившейся в 1949 году. Многие солдаты, участвовавшие в последней Маньчжурской кампании этих войн, были корейцами, боровшимися против японского порабощения своей родины. После Второй мировой войны Корейский полуостров был разделен по тридцать восьмой параллели в результате перемирия между диктатурами Северной и Южной Кореи, коммунистической и капиталистической. Американцы, консультировавшие Юг, упустили возможность оказать давление на проведение земельной реформы, которая подорвала бы поддержку коммунистов на Юге и, возможно, сдержала бы вторжение Севера. Соединенные Штаты исправили эту ошибку после Корейской войны. Но две Кореи могли бы существовать и без войны.

С 1946 по 1950 г. по Югу прокатились восстания, которые привели к гибели около 100 тыс. человек, в основном в результате массовых правительственных репрессий. Поэтому в июне 1950 г. северокорейские войска вторглись на Юг, чтобы помочь повстанцам и создать единое коммунистическое государство на всем полуострове. Правитель Севера Ким Ир Сен считал, что южное правительство, возглавляемое Сингманом Ри, ослаблено борьбой группировок, имеет коррумпированную и мятежную армию. Его также обнадеживал тот факт, что госсекретарь США Дин Ачесон не включил Корею в так называемый "периметр обороны" США. Возможно, Соединенные Штаты не будут вмешиваться в дела Кореи. Ким Ир Сен, правда, слишком долго ждал (ведь восстание было почти закончено) разрешения от первоначально нерешительного Сталина, но Ким уверенно сказал ему, что он сможет разжечь "внутренний взрыв" на Юге. Мао в этом не участвовал. Подготовка Кима была тайной, что не давало Соединенным Штатам возможности предупредить о возможности ответного удара. Ким предполагал, что молниеносный удар заставит американцев, располагавших на Юге небольшими силами, пойти на примирение. Если же этого не произойдет, то, по его мнению, Сталин поможет ему в борьбе. Однако Сталин не собирался ввязываться в войну. Его идея заключалась в том, чтобы воевать через своего северокорейского посредника. Он видел свою выгоду в том, чтобы либо унизительно вывести США, либо втянуть их в дорогостоящую войну. В итоге получилось последнее.

Ядро северокорейской армии - НКПА - воевало против японцев в Китае и Маньчжурии. 25 июня 1950 г. 75-тысячная армия НКНА прошла по территории полуострова и через три дня захватила Сеул. Американские войска поддерживали южнокорейцев с июля, но северокорейцы оттеснили американские и южнокорейские войска на юг. Американские войска оказались втянутыми в гражданскую войну вдали от родины под эгидой ООН. Когда Советский Союз, ранее вышедший из ООН, вновь объявился и наложил вето на войну в Совете Безопасности, Соединенные Штаты передали решение на рассмотрение Генеральной Ассамблеи ООН, где в то время доминировали союзники США. Соединенные Штаты действовали в поддержку союзника, как они неоднократно делали это на протяжении последующих десятилетий, в надежде остановить распространение коммунизма и сохранить власть США во всем мире. Жизненно важные национальные интересы не ставились под угрозу. Антикоммунисты во главе с сенатором Джозефом Маккарти осуждали президента Трумэна за мягкость по отношению к коммунизму, поэтому Трумэну пришлось продемонстрировать свою жесткость из соображений внутренней политики. Вторжение в Корею произошло сразу после успешного испытания советской атомной бомбы, победы коммунистов в гражданской войне в Китае и заключения китайско-советского договора о взаимной обороне. Нельзя было допустить, чтобы упреки "кто проиграл Китай", кипевшие в Вашингтоне, перешли в упреки "кто проиграл Корею", хотя многие в Вашингтоне знали, что Сингман Ри не был демократом. Американские лидеры не назвали бы свою страну "имперской", но они стремились к мировому господству и, как лидеры всех империй, не могли смириться с "унижением", которому коммунисты подвергли отступающие американские войска. Мировой авторитет США был под угрозой. Поэтому факторы как политического, так и репутационного, как личного, так и национального характера делали американское вмешательство неизбежным. Ким оказался один.

Изначально НКПА имела превосходство. Ее костяк имел опыт ведения боевых действий в горах, был идеологически настроен и сталкивался с плохо организованной южнокорейской армией (РК), отличавшейся коррумпированностью офицерского состава и низким моральным духом. НКПА адаптировала политическую практику китайской НОАК, о которой я расскажу позже - ячеистая организация, коллективные политические собрания и много идеологических наставлений, хотя это было несколько ослаблено жесткой дисциплиной и неравенством званий. Генерал Дуглас Макартур, командовавший американскими войсками в Корее, недооценивал ее, хвастаясь: "Я могу справиться с ней с одной рукой, связанной за спиной". 3 Тем не менее, держась в горах, НКПА проникала между войсками противника, минуя дороги, на которых доминировали американские системы связи и управления, и вынудила их к ряду отступлений. Только в районе анклава Пусан на крайнем юге американцы и РК смогли, наконец, сформировать оборонительную линию. США, а вслед за ними и другие контингенты ООН перебрасывали свои силы, и НКНА пришлось атаковать их в лоб. Потери в живой силе и технике росли, но атаки продолжались, демонстрируя способность солдат к самопожертвованию. К этому времени американцы уже перестали относиться к НКПА с прежним пренебрежением и оценили их как противников. Поражение Америки было немыслимо, но возможно.

Но в сентябре 1950 г. генерал Макартур начал высадку десанта далеко на север, в Инчхон, что заставило НКНА вступить в войну на два фронта, к которой она была плохо подготовлена. Оказавшись в меньшинстве и уступая в численности, подвергаясь массированным американским бомбардировкам, она отступила. Совет национальной безопасности рекомендовал американским войскам остановиться на тридцать восьмой параллели, и тогда миссия была бы выполнена. Но Трумэн прислушался к воинственному Макартуру, и войска США и ООН продолжили продвижение на север. Отступление северокорейцев превратилось в разгром. Ким сообщил китайскому генералу Пэн Дэхуаю, что его армия разваливается и что он может связаться менее чем с 50 тыс. своих солдат. 4 Передовые отряды американцев достигли реки Ялу на китайской границе. Макартур отдал предпочтение горячему преследованию, чтобы у НКНА не было времени на перегруппировку. Но это также означало, что цель сместилась с восстановления довоенного статус-кво на "освобождение" Северной Кореи от коммунизма. Покладистая ООН приняла необходимую резолюцию в поддержку. Это была глупость.

Макартур стоял на пороге Китая, угрожая Маньчжурии, где находилась большая часть китайской тяжелой промышленности. Мао столкнулся с господством США вплоть до своей границы. Китайская гордость была возмущена тем, что американские солдаты открыто мочились в реку Ялу на границе. В Вашингтоне мало кто верил в то, что китайцы будут воевать, - эта вера была результатом американского презрения к слаборазвитой стране с якобы третьесортной армией, которая якобы контролировалась Советами, а Сталин явно не хотел воевать. Некоторые американцы, знавшие Китай и Мао, предостерегали от агрессии, но они были вычищены в ходе борьбы за власть по принципу "кто потерял Китай?". Внутриполитическая фракционность мешала рациональному мышлению.

Мао опирался на традицию "парабеллум" в китайской стратегической мысли, рассмотренную в главе 6, но с марксистским уклоном, согласно которому вооруженная борьба разрешает классовые и международные противоречия. 5 Его внешняя политика была направлена на восстановление Тайваня силой, но американский флот переместился для его защиты, а у Китая не было эффективного военно-морского флота. Мао был вынужден отступить и перед угрозой Корейской войны перебрасывал войска с юга на север. Таким образом, у него были свободные войска для оказания помощи Киму. Он считал, что настал момент продемонстрировать всему миру мощь Китая, удивив Сталина и ошеломив Трумэна и Макартура. На случай необходимости применения силы началась тайная подготовка. Были созданы Китайские народные добровольческие силы - якобы автономная армия добровольцев, чистая фикция, позволяющая Китаю не объявлять войну США. Первоначально планировалось вторгнуться и остановиться в районе тридцать восьмой параллели. Но продвижение Макартура на север было слишком стремительным для этого. В соответствии с доктринами "Парабеллум", предусматривающими гибкость и обман, Мао перешел к вторжению, скрывая при этом численность войск, чтобы заманить американские войска в бой против, как они полагали, незначительных китайских сил. Затем американцы будут окружены и отброшены на юг, а возможно, и вовсе покинут Корею.

В конце сентября - начале октября 1950 г. Мао высказывал лишь неопределенные угрозы в адрес США, а после 13 октября замолчал, притворившись слабым. Это привело к желаемому результату: Макартур стал еще быстрее продвигаться на север, оставляя большие разрывы между своими передовыми частями и центром связи и снабжения. Теперь американские войска были растянуты на большие территории вдоль обоих побережий. В конце октября Мао приказал крупным силам НОАК тихо перейти границу. Они скрытно двинулись вниз по горной цепи, получив приказ продолжать скрывать истинную численность армии. Небольшие китайские силы вступили в бой с американцами, а затем отступили, создав впечатление слабости. Часть китайских солдат была отправлена в плен и передала ложную информацию противнику. Идея заключалась в том, чтобы обойти передовые части Мак-Артура и охватить его силы с флангов и тыла.

Внезапная массовая атака 26 ноября оказалась весьма успешной и дезориентировала американцев. Она привела к беспрецедентному в истории американских войск поражению у Чосинского водохранилища (китайское озеро Чанджин) - следствию излишней самоуверенности американцев. Произошло поспешное отступление американо-ооновских войск на юг, и китайцы на короткое время захватили столицу Юга Сеул. Но в результате контратаки линия фронта была отброшена примерно на тридцать восьмую и тридцать седьмую параллели. К этому времени Соединенные Штаты отказались от надежд на захват всей территории полуострова и вернулись к первоначальной цели - восстановлению статус-кво времен антисемитизма. Эту же цель теперь ставила перед собой и НОАК, понимая, что у нее нет достаточной огневой мощи для захвата новых территорий. Обе стороны ограничили свои устремления и заявили о готовности к переговорам. Потребовалось еще два года застойных боев, чтобы добиться перемирия.

Силы ООН

Контраст между армиями ООН и Китая был заметен. Крупнейшим компонентом союзных войск была южнокорейская РК. Ее войска начали войну в плохой форме, с низким моральным духом. Постепенно их состояние улучшилось настолько, что иногда они могли справиться с северокорейскими войсками, хотя по-прежнему уступали китайским. Среди иностранных войск ООН более 80% составляли американцы, в основном призывники. Большинство из них не знали, зачем они воюют, и им не объясняли, почему. 6 Остальные были набраны из сорока одной страны, причем среди них были как профессиональные, так и призывные военнослужащие. Почти 60 тыс. британских солдат составляли второй по численности иностранный контингент. Почти никто из членов ООН не верил в свое дело так, как солдаты Гражданской и Второй мировой войн в США. Более того, они реагировали на происходящее, не задумываясь об идеологии с точки зрения выживания на поле боя. Как вспоминал один американец:

Я не чувствовал, что защищаю порт Пусан, права южнокорейцев или интересы Соединенных Штатов. Я просто пытался выжить. Выжить от одного момента до другого, пережить день, пережить следующий день. Некоторых людей боевые действия приводят в восторг. Они любят его. Они, кажется, процветают в нем. Я знал таких людей. Но большинство людей, девяносто девять процентов, боятся до смерти. В том числе и я. Только после того, как все закончится, грандиозный замысел встает на свои места, и ты начинаешь понимать, к чему приложил руку.

Герой войны Льюис Миллетт был в числе этих 1%. Он описывал штыковую атаку в уже знакомых нам терминах, переполненный эмоциями и адреналином, совершенно без идеологии:

Я знаю, что я впал в бешенство. Когда ты бьешь кого-то штыком в горло, другого - в голову, на тебя брызжет кровь, никто не может оставаться рациональным. В штыковой атаке вообще не до рассуждений. . . . Вы можете делать то, что в обычных условиях было бы невозможно. Адреналин зашкаливает, и ты делаешь то, что просто физически невозможно. Во время той атаки я зацепил китайца, выбросил его из окопа на штык и снова зацепил, когда спускался. В обычной ситуации так не сделаешь. Потом я был такой слабый. Можно было дотронуться до меня пальцем, и я бы упал. Когда все закончилось, я сел и не мог подняться. Я потратил столько огромной энергии, делая все эти вещи, и был полностью истощен.

Кинг язвительно отзывается о боевых действиях этой армии, недостаточно обученной и немотивированной. Как только китайцы появились на поле боя, у солдат ООН появилась тенденция к "отступлению". Они убегали, когда их атаковали, и часто шли в атаку, а не прижимались к китайским позициям, что обеспечило бы им большее прикрытие. Руди Томеди подтверждает это из интервью с американскими ветеранами, а Брент Уотсон - с канадскими. Никто не объясняет плохую службу моральными устоями, хотя Уотсон упоминает одного канадца, который после войны расстроился: "Я знал, что убивал людей, и иногда мне было не по себе от этого. Это самое трудное в воспоминаниях. . . . Знать, что я это сделал, а моей стране на это было наплевать". Страх сделал этих солдат пассивными. Китайцы язвительно отзывались об американской пехоте. Но американские войска не нуждались в высоком моральном духе. У них было колоссальное технологическое превосходство, и генералы безжалостно использовали его в дневное время. Ночью, когда самолеты, артиллерия и танки были слепы, китайцы контролировали ситуацию, а американцы затаились.

S. Л. А. Маршалл написал отчет о моральном духе американской пехоты в этой войне. Его методы, судя по всему, были такими же, как и раньше. Он пришел к выводу, что темп стрельбы американских войск в Корейской войне был намного выше, чем во Второй мировой войне: "Более 50% войск, находящихся на местности, где возможен непосредственный обмен огнем с противником, в ходе боевых действий будут использовать то или иное оружие". Он уточнил: "В средней пехотной роте в Корее от 12 до 20% личного состава не только активно участвуют в стрельбе, но и проявляют различную степень инициативы в руководстве на месте и принятии личных мер, способствующих улучшению положения подразделения и его сплоченности. В дополнение к этой управляющей силе имеется от 25 до 35% бойцов, которые принимают некоторое участие в огневых действиях, с разной степенью согласованности, но в остальном не оказывают заметного влияния на ход событий. . . . Эти показатели значительно лучше, чем средние показатели участия в боевых действиях среди военнослужащих Второй мировой войны". Он добавил, что большинство причин отказа от стрельбы являются приемлемыми:

Пехотный солдат, так часто встречавшийся во время Второй мировой войны, который отвечал на вопросы: "Я видел врага, я не стрелял, я не знаю почему", - странным образом отсутствует в Корее. Фактически ни один человек из числа необстрелянных не дал такого ответа. Среди причин, по которым не стреляли, были такие: "Я не видел вражеской цели в любой момент и решил, что лучше не стрелять, пока не увижу". "Гранаты сыпались с такой скоростью, что я не мог поднять голову". "Передо мной был подъем земли, который скрывал их людей от глаз". "Меня схватили сзади, прежде чем я увидел, что кто-то идет против меня". "Я помогал сержанту вернуть пулемет в строй". "Их было так много, что я придержал огонь, думая, что они пройдут мимо нас". "Мой автомат замерз, и я не мог найти другой". И так далее. Все эти объяснения имели смысл в данной ситуации.

Вот некоторые из законных причин не стрелять в современных войнах. Рассел Гленн приводит дублирующий список причин, приведенных солдатами во время войны во Вьетнаме. Такие списки существенно сокращают остаточное число необстрелянных, которыми движет либо страх, либо совесть. Маршалл заявил, что он доволен темпами стрельбы американской пехоты в Корее, что парадоксально, учитывая их низкие общие показатели, гораздо худшие, чем во Второй мировой войне.

Система "приятельских отношений" также была широко распространена, особенно в обороне, но также и в оказании морального давления, препятствующего халтуре. В одном небольшом исследовании две трети из тридцати американских солдат работали в паре с близким приятелем. Большинство из них завязали дружбу до того, как решили регулярно воевать рядом друг с другом. За "сырой" заменой обычно присматривал опытный ветеран. Несколько неугодных солдат исключались из системы приятельских отношений либо потому, что они были "неудачниками", халтурщиками, на которых нельзя было положиться в плане прикрытия, либо "героями", которые подвергали окружающих их солдат большему риску. И те, и другие считались эгоистичными и опасными - как и в предыдущих войнах. Западные войска в Корее действовали не с большим отличием, а с адекватностью, обусловленной превосходством в вооружении. По иронии судьбы, турецкий контингент в составе сил ООН, не имевший такого превосходства, как говорят, сражался лучше всех.

Китайская НОАК

Китайские "добровольцы" в подавляющем большинстве были неграмотными крестьянами. Даже большинство офицеров не умели читать и писать. Их тактика и боевой порядок хорошо описаны Сяобинь Ли. Мы также располагаем данными из источников США и ООН, Кевина Махони, воспоминаний китайских генералов, а также интервью Александра Джорджа, проведенного в 1951 году с тремястами китайскими военнопленными, из которых восемьдесят четыре были подробно опрошены. Эти источники показывают, что НОАК имела высокий моральный дух, когда вошла в Корею. Всего за два года до этого она победила в гражданской войне в Китае, разгромив японские и националистические армии, обладавшие более мощным оружием. Солдаты прошли обширную политическую подготовку, в ходе которой им объяснили, что это будет справедливая война, которую они будут вести вместе со своими корейскими братьями против американской агрессии. Если они не будут сражаться, то американцы в следующий раз нападут на Китай - правдоподобная теория коммунистического домино. Солдаты думали, что воюют, защищая свою Родину. По словам начальника политотдела, после обучения 50% солдат были готовы "с позитивным настроем" к участию в войне, 30% были "промежуточными элементами, которые воевали по приказу, но им было все равно, будет война или нет", а 20% находились "в неустойчивом состоянии духа", боялись воевать с американцами и называли мост через реку Ялу "вратами ада". Как и в советской Красной армии, большую часть первой группы составляли члены партии , которые должны были играть важную роль в руководстве и дисциплине остальных.

По словам генерала Ду Пина, начальника политического отдела вторжения, солдаты ООН были направлены в Корею без четкого задания, что привело к ухудшению морального состояния. Кроме того, китайские солдаты были более опытны в горной войне, которая, вероятно, должна была вестись в Корее. Они считали, что одержат победу, если смогут направить превосходящие силы в любую точку атаки. В обеих коммунистических армиях было много женщин, но не на боевых ролях.

Сплоченность НОАК основывалась на относительном равенстве рядовых, все военнослужащие носили одинаковую форму. В НОАК существовал идеологический вариант "системы товарищей". Солдаты попадали в ячейку из трех-четырех человек под руководством одного опытного, политически надежного солдата, как правило, члена партии. Ежедневно в ячейке проводилась взаимная критика, на которой обсуждался полученный за день опыт. Три тройки (четверки) плюс политрук составляли отряд, в котором раз в неделю проводились самокритичные занятия продолжительностью не менее часа. В ротах такие собрания проводились реже. В реальных боевых условиях встречи проводились реже. Явная идеология и моральное давление, оказываемое через повседневные политические ритуалы, не являются нормой в современных армиях, но страх они все же вызывают. Китайская модель "была пропитана этическим и миссионерским ароматом", отличным от западных армий, не имевших политической и идеологической подготовки. Они полагались на скрытый патриотизм и старались воспитать хороших профессиональных солдат, в то время как НОАК хотела получить хороших коммунистических солдат. Китайские солдаты находили эти встречи стрессовыми. Критика за военные или политические неудачи и необходимость раскрывать свои уязвимые места, по словам некоторых, были хуже физического наказания. Существовало моральное давление, заставлявшее быть "идеальным коммунистом". Джордж добавляет, что многие учились скорее скрывать и соответствовать, чем действительно искоренять "дурные мысли". Но это имело меньшее значение, чем то, чтобы их действия были действиями хорошего коммунистического солдата.

Западные СМИ пестрели сообщениями о том, что северокорейские или китайские солдаты, не желающие идти в атаку, будут немедленно расстреляны, но это было не так. Мао заявил, что в его армии "должна быть дисциплина, установленная на ограниченной демократической основе. . . . С партизанами дисциплина, основанная на принуждении, неэффективна. . . . [Она] должна быть самопринудительной, потому что только в этом случае солдат способен полностью понять, почему он сражается и как он должен подчиняться. Такой тип дисциплины становится опорой армии, и только он может по-настоящему гармонизировать отношения, существующие между офицерами и солдатами".

Махони показывает, что ни в одной из коммунистических армий Кореи не было жестокой дисциплины. Избиения и издевательства были строго запрещены. Хотя за самые тяжкие проступки предусматривались казни, они редко приводились в исполнение (как это было принято в большинстве армий к этому времени и как это давно было принято в Китае). Предпочтительными методами борьбы с дезертирами были публичное позорище, о котором говорилось выше, и лагеря политической индоктринации. После этого дезертира возвращали на службу в то же подразделение. Члены партии ожидали более сурового наказания, чем беспартийные солдаты за тот же проступок. Политические офицеры отвечали за моральный дух войск, перед ними ставились задачи по обеспечению быта, и они должны были быть примером для подражания в бою.

Эти вооруженные силы обладали имманентной идеологической силой, неизвестной армиям США и ООН: в них сочетались широкое преподавание марксизма, патриотическая самооборона, моральное давление, подкрепляемое повседневными коллективными ритуалами и партийным руководством в бою. Ее члены считали себя более жесткими, чем воспитанные американцы. Им говорили, что победа будет быстрой и легкой, и они с удовольствием наступали на полуостров, презирая американские трудности, связанные с рельефом местности, темнотой и погодой. Китайские пехотинцы имели психологическое преимущество, и их уверенность в своих силах позволяла им сражаться вопреки все более неблагоприятным обстоятельствам и удлиняющимся цепочкам поставок. Они полагались на оружие слабых.

Относительная численность армий является спорной. Многим западным наблюдателям казалось, что главным фактором китайского успеха был численный перевес. Однако Пол Эдвардс и Т.Р. Фехренбах утверждают, что уже в первые месяцы численность войск ООН и Южной Кореи превосходила численность противника, иногда два к одному. На практике это превосходство уменьшалось за счет меньшей доли боевых частей в американских войсках. Но более высокая дисциплина давала китайцам преимущество. Фейренбах и Уотсон согласны с тем, что они превосходили китайцев в боях на холмах, особенно в ночное время. США контролировали дороги в дневное время, особенно с помощью своей авиации. Но на холмах этой горной страны, да еще ночью, когда летчики не могли видеть, НОАК контролировала ситуацию. Восьмая армия США оценила боевую эффективность китайских войск от хорошей до отличной, а НКПА - от плохой до хорошей, но при этом во всех армиях наблюдался значительный разброс показателей.

Солдаты ООН и США неоднократно описывали китайские атаки как "человеческие волны" - массовые лобовые атаки пехоты без поддержки, направленные на то, чтобы одолеть технологически превосходящих защитников за счет огромной численности. В сборнике мемуаров американских ветеранов Корейской войны, опубликованном на сайте , есть несколько сенсационных рассказов о том, что они воспринимали как атаку "человеческой волны". Вот два из них:

Они шли волнами, а я продолжал стрелять. Я стрелял из своего пулемета всю ночь. Все остальные стреляли. И артиллерия падала вокруг нас. Артиллерия делала хорошую работу, не давая им оторваться от нас. И всю ночь я думал. Эти люди сошли с ума. Они умирают толпами, а их продолжают убивать.

Это была типичная атака китайской пехоты. Никакого прикрывающего огня. Никаких попыток использовать местность. Просто лобовая атака огромной массы людей. Их было, наверное, пять или шесть сотен, они кричали, вопили, дудели в горны. Но, похоже, у них не было достаточного количества оружия. Может быть, у первого ряда было оружие, а у следующих двух или трех - нет. Второй ряд, наступая, забирал оружие у мертвых. . . . Я думаю, что нас спасла только артиллерия, которую мы вызвали. . . Еще одно, что их остановило, - это их собственные трупы. Мы убили так много, что им пришлось перелезать через штабеля тел, и это определенно замедлило атаку.

Однако ни один из солдат, цитируемых Махони, не изображает трупы, наваленные друг на друга. Китайцы "не бросали свои жизни в незапланированных, хаотичных атаках "банзай", как это делали японцы во время Второй мировой войны, а отдавали свои жизни, пытаясь остановить и уничтожить наступающего противника". Если на них напали пятьсот или более китайцев, то эти солдаты ООН и США должны были оказаться в эпицентре бури, в узком секторе линии фронта, выбранном для атаки, что было обычной китайской тактикой. Большинство солдат ООН и США сталкивались с подобным нападением лишь изредка.

Китайцы никогда не говорили о волнах. Цель не заключалась в том, чтобы нанести лобовой удар по всей линии противника. В каждом китайском полку имелся специализированный разведывательный взвод, отправленный вперед для проникновения в расположение противника. Они специально привлекали огонь на себя, чтобы выявить позиции ООН, особенно слабые места на границах между различными подразделениями США и ООН. Затем легкие подразделения, используя скрытность, подбирались вплотную и внезапно атаковали эти рубежи. В соответствии с классической китайской военной теорией тактика всегда заключалась в том, чтобы превосходить противника по численности на узком участке атаки. Китайские генералы осознавали свое неравенство в вооружении и признавали, что понесут большие потери. В китайском руководстве по ведению боевых действий предполагалось, что на каждого американского защитника будет приходиться от трех до пяти атакующих, а при атаке на менее хорошо оснащенную РК превосходство будет меньше. Такие атаки создавали впечатление "волн" большей численности, чем было на самом деле.

Пехотные атаки НОАК проводились ночью. Относительно небольшие подразделения НОАК прорывались, обходили высокие позиции американцев, заходили им в тыл и перекрывали пути снабжения. Отсутствие радиосвязи создавало проблемы, но войска НОАК, как могли, справлялись с ними, используя различные сигналы горна, свистка и шума животных. Кроме того, перед боем они передавали подробную информацию вплоть до самых нижних чинов, а офицеры низшего звена могли гибко реагировать на условия боя. Нижние чины в большей степени участвовали в принятии решений, чем в более иерархичных войсках США и ООН. Мемуары китайских генералов дают представление о стратегии кампании. Маршал Пэн Дэхуай, возглавлявший силы вторжения НОАК, хорошо понимал, что могут и чего не могут его солдаты. Он понимал, что американское господство на море делает возможным высадку десанта в районе Инчона за его линией. Поэтому ему пришлось размещать войска как на обоих побережьях, так и на фронте. Пенг понимал, какие ограничения накладывает некачественная техника и трудности с материально-техническим обеспечением, которые возрастали по мере удаления от баз снабжения в Китае. В конце концов, грузовикам пришлось преодолевать четыреста километров до фронта. Генерал Хун Сюэчжи, отвечавший за материально-техническое обеспечение, вспоминает, что американская авиация стала решающей силой, замедлявшей снабжение, а иногда и останавливавшей продвижение китайцев.

Китайские солдаты постепенно осознали всю тяжесть своего военного положения. Их моральный дух несколько снизился, но они по-прежнему оставались упорным противником, готовым нести тяжелые потери. Мао и его генералы теперь сомневались, что их тактика "человек побеждает оружие" сможет преодолеть столь вопиющее неравенство в огневой мощи. В феврале 1951 г. Мао снизил конечную цель с вытеснения войск США и ООН с полуострова до уничтожения как можно большего количества вражеских подразделений. Когда в апреле 1951 г. после отставки Макартура к власти пришел генерал Мэтью Риджуэй, американские войска также перешли к операции "Убийца" - нанесению максимальных потерь, а не удержанию или захвату территории. Риджуэй считал, что он сможет захватить весь полуостров, но только с неприемлемыми для американского народа потерями, и это осталось американской слабостью, здоровым признаком снижения милитаризма в американском обществе, как подчеркивают либеральные теоретики.

После апреля 1951 г. некоторые военнопленные говорили, что китайские солдаты знали, что им не победить. Но армия не сломалась, что примечательно, если учесть, что всего за один-два года до этого коммунистическая НОАК приняла в свои ряды побежденных солдат китайских националистов. Из семидесяти военнопленных Джорджа, которые были младшими офицерами или сержантами, две трети составляли бывшие солдаты националистических сил. В их преданности можно было сомневаться, и, возможно, именно поэтому они попали в плен, но дезертиров было немного. Однако в условиях растущего напряжения боевым кадрам и членам партии приходилось играть более активную роль на фронте, неся более тяжелые потери. Собрания в отрядах и ротах продолжали активно работать. На них посылались многочисленные жалобы в вышестоящие инстанции - на лучшие винтовки, на авиационную и артиллерийскую поддержку. Советские винтовки были получены, а вот самолеты и артиллерия - только обещания. Советские истребители МиГ, правда, прибыли под видом корейских пилотов, но они были полностью задействованы в боях на "Аллее МиГов" дальше на север и не могли оказать пехоте существенной поддержки.

По мере уплотнения боевых порядков части НОАК, не имевшие современной системы управления, не могли использовать прорывы. Силы США и ООН научились отступать после прорывов, поэтому намерение китайцев отрезать целые дивизии и уничтожить их не могло быть реализовано. За одну ночь таким образом можно было окружить только небольшие подразделения. Затем днем войска США и ООН контратаковали массированным огнем, отвоевывали оставленную ночью территорию и наносили китайцам большие потери. Южнокорейцы называли это "море людей", противостоящее "морю огня". Весеннее наступление китайских войск 1951 года застопорилось из-за огромных потерь, и в июле Мао начал мирные переговоры.

Они затянулись на два года. Тем временем бои продолжались, но боевой дух обеих сторон падал. Генералы Пэн и Ян Дэчжи, руководившие боевыми действиями, смешивали наступление с обороной, больше направленной на защиту жизни своих солдат. Оборона заключалась в глубоких траншеях и туннелях, защищавших солдат от бомбардировщиков и артиллерии. По словам Яна, протяженность траншей составляла 6240 км, что примерно равно длине Великой Китайской стены, а тоннелей - 1250 км. Ли приводит несколько меньшие цифры.Пэн считал, что траншеи и особенно тоннели сыграли ключевую роль в снижении уровня потерь до приемлемого. Атака оставалась прежней: массированные, узкие атаки ночью на слабые места, прорывы с упором на уничтожение солдат противника и последующее отступление в безопасное место. В последние два года преобладала патовая ситуация, что плохо сказывалось на моральном состоянии обеих сторон. Учитывая технологическое превосходство в обычных вооружениях, Соединенным Штатам не было необходимости размещать ядерное оружие. Трумэн рассматривал такую возможность, а Эйзенхауэр отклонил просьбу своих генералов. В результате противостояния американского оружия и китайского боевого духа война завершилась прекращением огня в июле 1953 г., а фактическая граница между двумя Кореями осталась прежней - по тридцать восьмой параллели. Мирный договор не был заключен и до сих пор не заключен.

Общие потери были огромны, а доля жертв среди мирного населения была выше, чем во Второй мировой войне. Общие корейские потери достигли 3 млн. человек из 30 млн. населения полуострова. Большинство погибших - северокорейцы: около 215 тыс. солдат и 2 млн. мирных жителей, причем последние погибли в основном в результате чудовищных американских бомбардировок, разрушивших все их города. Американские лидеры не испытывали никаких моральных сомнений, когда речь шла об уничтожении коммунистов. Погибло почти миллион мирных жителей Южной Кореи. По американским оценкам, потери НОАК составили 600 тыс. убитых и пропавших без вести и 750 тыс. раненых при общей численности армии в 3 млн. человек, что является необычайно высоким показателем потерь. Это также высокая пропорция убитых к раненым, отражающая влияние более смертоносного оружия и плохой медицинской базы. Однако эти цифры, скорее всего, преувеличены. Армии знают свои потери точнее, чем потери противника, да и пропаганда может помешать. Китайцы оценивают свои общие потери в 1 млн. человек, но в том числе только 183 тыс. убитых в бою - слишком низкая цифра. Со стороны США и ООН потери среди военнослужащих составили почти 46 тыс. южнокорейцев, 37 тыс. американцев и 7 тыс. представителей других стран ООН. По китайским оценкам, общие потери США и ООН составили 390 тыс. человек, что является слишком высокой цифрой. Война закончилась вничью, но смерть наступила неравномерно, унеся гораздо больше жизней тех, кто сражался за коммунизм.

Последний этап переговоров о перемирии касался репатриации военнопленных. Было решено, что они могут быть репатриированы в страну по своему выбору. При этом выявился значительный дисбаланс. Среди военнопленных США и ООН 347 человек предпочли репатриироваться в Китай или Северную Корею. Напротив, почти 22 тыс. северокорейских и китайских военнопленных предпочли не репатриироваться на родину. Вместо этого они предпочли жить в Южной Корее или на Тайване (где правили националистически настроенные китайцы). Кроме того, почти 25 тыс. северокорейских военнопленных были освобождены ранее, чтобы жить на Юге. В общей сложности 46 тыс. солдат коммунистических армий фактически "дезертировали". Конечно, у них была возможность жить среди своей этнической или расовой группы, чего не было у американских "дезертиров". Но замечательный боевой дух коммунистических войск требовал соблюдения повседневных ритуалов и дисциплины. Когда солдаты томились в лагере для военнопленных в качестве заключенных, такая культивация приверженности была гораздо слабее.

Таким образом, это была идеологическая война в двух смыслах: она возникла на почве идеологической гражданской войны внутри Кореи и была усугублена идеологическим противостоянием великих держав. С коммунистической, но не с капиталистической стороны солдаты воспринимали войну как идеологическую борьбу через повторяющееся обучение и повседневные ритуалы. Эта комбинация объединяла довольно общую марксистско-националистическую идеологию, но она была основана на солидарности подразделений. Это обеспечивало высокий моральный дух. Война началась с того, что северокорейцы, затем американцы и, наконец, китайцы воспользовались, как они считали в реалистских терминах, "окном возможностей" для внезапного нападения, не задумываясь о том, какой ответ может быть вызван со стороны противника. Каждый первый удар был успешным в краткосрочной перспективе, но каждый из них приводил к ответным действиям. Это была война взаимной самоуверенности, заблуждений и просчетов, в которой основные решения казались участникам рациональной оценкой затрат и выгод альтернатив, но они оказались настолько неточными, что привели к разрушительной войне, которая не служила никакой рациональной цели и не принесла ни результата, ни мирного урегулирования.

Война во Вьетнаме: американские войска

Для американских войск война во Вьетнаме вновь стала вмешательством в гражданскую войну в далекой стране, "войной по выбору", не предполагающей ни самообороны, ни санкции ООН. В стране не было растущей поддержки, но после того, как администрация Джонсона придумала агрессивные действия северовьетнамцев в Тонкинском заливе, резолюция о Тонкинской войне была принята в Палате представителей 416 голосами против нуля, а в Сенате - 88 голосами против 2. Целью было сохранение американских имперских интересов в Азии, а точнее - сдерживание коммунизма и якобы приход демократии во Вьетнам, хотя правительство Южного Вьетнама было далеко не демократическим. Однако, несмотря на антикоммунизм, все еще бушевавший в США, глубина идеологической приверженности войне среди американского гражданского населения или военнослужащих была невелика.

В период с 1965 по 1973 год в пределах Южного Вьетнама служили 2,6 млн. американских военнослужащих. Из них 40-60% либо участвовали в боевых действиях, либо оказывали непосредственную поддержку, либо достаточно регулярно подвергались нападению противника. Около 7,5 тыс. из них были женщинами, в основном медсестрами. Пик численности во Вьетнаме - 543 тыс. человек - был достигнут в апреле 1968 года. Кроме того, около 500 тыс. моряков и летчиков в общей сложности базировались на море или в Таиланде. Это были молодые силы: средний возраст рядового состава составлял двадцать два года, офицеров - двадцать восемь лет. Около 58 тыс. человек погибли и 304 тыс. были ранены, причем около половины из них нуждались в госпитализации. Это потребовало больших затрат американских ресурсов.

Обстановка на поле боя отличалась от той, что была в Корее. Американские войска лучше контролировали воздушное пространство, но в джунглях было трудно обнаружить вражеские подразделения, а в открытых сельскохозяйственных районах противник скрывался в виде партизан среди населения, не имея униформы, и его трудно было идентифицировать. Было много мелких стычек, но лишь изредка Народно-освободительный фронт (НОФ) противника предпринимал массированные атаки. Они редко были успешными, хотя провал их наступления "Тет" стал пирровой победой американцев. PLF вел в основном мелкие партизанские бои. Изначально американцы были профессионалами-добровольцами, преданными своему делу, если не по идеологическим соображениям, то по убеждению, что солдат должен выполнять свою миссию. Это убеждение было также лучшим предиктором добровольности участия в зарубежных миссиях среди выборки американских профессиональных десантников 1976 года.

Для пехотинцев во Вьетнаме боевые действия, помимо патрулирования и наступательных попыток вытеснить партизан, сводились в основном к обороне от внезапных нападений на их базы. Преобладали задачи поиска и уничтожения: "Пехота находит противника, авиация и артиллерия его уничтожают", - говорил один генерал. Это должно было снизить потери американцев, но для пехоты это был довольно пассивный бой, и перестрелки, как правило, начинались по инициативе противника. Система "приятелей" была незаменима в бою с небольшими подразделениями, хотя офицеры и солдаты жаловались, что ротация отдельных бойцов, а не целых подразделений (традиционная политика) после двенадцатимесячной службы ослабляет ее, поскольку в подразделение постоянно прибывают новые бойцы. Опасность не была постоянной. Большинство патрулей никогда не сталкивались с противником, хотя мины и мины-ловушки были постоянной опасностью. При встрече с противником, часто в засадах, возникали короткие хаотичные бои, потери были высоки. К 1967 году 65% американских потерь приходилось на патрулирование. Непредсказуемость каждого дня оказалась трудновыносимой.

Москос опросил 34 американских солдата и побеседовал со многими другими во время поездок в 1965 и 1967 годах, прежде чем наступило разочарование. Он обнаружил ритм, определяющий уровень самоотдачи. Как и в других войнах, первое участие в войне разрушало энтузиазм и дух приключений солдата. Оно принесло уважение к врагу, но в данном случае - стойкое презрение к южновьетнамскому союзнику. Американские солдаты служили во Вьетнаме один год. С третьего по восьмой месяц службы солдат занимал плато умеренной приверженности боевой роли. На девятом и десятом месяцах он был наиболее боеспособен. Затем он стал неохотно участвовать в наступательных операциях, не высовывался, иногда "замирал", а офицеры с аналогичным сроком службы закрывали на это глаза. В этот момент личная безопасность преобладала над преданностью товарищам. Москос подчеркивает, что приятели воспринимались инструментально, подразумевая не столько дружбу в аффективном смысле, сколько взаимную заинтересованность в том, чтобы остаться в живых. Солдаты отказывались от патриотической риторики. Девятнадцать из тридцати четырех человек сказали, что воевали за то, чтобы остановить коммунизм, но что это такое, они понимали смутно. По словам Москоса, у них была "латентная" идеология, они считали США просто лучшей страной в мире, за которую стоит сражаться, но по сравнению с приверженностью врага это была не очень большая идеология.

Маршалл с помощью подполковника Дэвида Хакворта написал краткий отчет об американской пехотной дивизии во Вьетнаме за шесть месяцев тяжелых боев в 1967 г. до начала деморализации. Используя те же методы, что и раньше, он пришел к выводу, противоположному выводу своего отчета по Второй мировой войне. По его словам, дивизия "не нуждается в стимулировании применения оружия в бою". Во время длительных боев, отмечает он, 80-100% солдат обычно стреляли из своего оружия, а большинство не стрелявших выполняли небоевые функции. По его словам, нередко один человек использовал три и более единиц оружия, если бой длился два часа. Основной проблемой было слишком много стрельбы. Он считает самоконтроль достаточно хорошим, но признает неизбежность слишком высокой стрельбы, в основном промахиваясь. Он говорит: "Прямое убийство - это большая редкость". Это не меняется уже более ста лет, за исключением того, что солдаты конца двадцатого века ведут огонь из укрытия.

Гленн опросил ветеранов пехоты, большинство из которых были призваны в армию. В других войнах страх усиливался, когда солдаты бездействовали во время обстрела. Они снимали страх, стреляя, пусть даже дико, и таким образом становились активными. Гленн находит и это. Он приводит слова одного солдата: "Храбрость нельзя отделить от страха, который ее вызвал. Это, по сути, мощное стремление больше не бояться, избавиться от страха, устранив его источник. А устранить его можно только с помощью огневой мощи".

Многие солдаты рассказывали, что в бою все мысли были полностью поглощены. Страх исчезал, потому что на него не оставалось времени. Из 258 ветеранов, опрошенных Гленом, 97% сказали, что стреляли, когда это требовалось. Поскольку человек может не признать своих недостатков, Гленн попросил их оценить долю товарищей, которые стреляли во время боя. Средний ответ составил 83%. Восемьдесят процентов назвали в качестве основной причины страх, 15 процентов - моральные устои. Треть из них - отказники, которым давали задания, не требующие применения огнестрельного оружия. Большинство солдат иногда не стреляли, когда могли бы, хотя это было связано с необходимостью принимать решение: например, стрелять ли, раскрывая свою позицию, если видишь вблизи более крупные силы противника? Не стреляли в основном новобранцы. Больше стрелков, как и предполагал Маршалл, оказалось в небольших командах, ведущих совместную стрельбу, например, пулеметчики или экипажи вертолетов. Командная работа обеспечивала больший взаимный контроль.

Еще одна моральная дилемма проявилась во Вьетнаме. Солдаты снова проводили различие между законным убийством солдат противника и убийством гражданских лиц или пленных, что практически повсеместно осуждалось. Но в условиях партизанской войны, когда противник не носит форму, а гранаты бросают женщины и дети, провести это различие на практике было сложно. Но иногда это приводило к жестоким расправам со стороны разъяренных солдат, как, например, в случае с резней в Май-Лае в марте 1968 года.

Лейтенанту Уильяму Калли, командиру роты "Чарли", сообщили, что в деревне находится батальон ВК, но у него уже была репутация жестокого убийцы. Моральный дух американцев уже падал. Это подразделение не имело боевого опыта, но три недели назад оно попало на минное поле, где погибли два человека и тринадцать были ранены, а всего за два дня до этого на мине-ловушке был убит сержант и ранены три человека. Они даже не видели противника. Поэтому они воспринимали эту операцию как месть, но испытывали страх и опасения. Рота Калли и Чарли бесчинствовала в деревне. Примерно половина роты, очевидно, совершала зверства, другая половина стояла в стороне и наблюдала. Была убита почти вся деревня, около пятисот человек - старики, женщины, дети и младенцы. Взрослых мужчин не было обнаружено, как и оружия. Женщины подвергались групповому изнасилованию, после чего их тела были изуродованы. Убийства начались сразу, но затем нарастали по мере роста агрессивной уверенности, абсолютного доминирования на месте событий и расизма, которые соединились в массовых убийствах нескольких толп жителей деревни, согнанных солдатами. Об этих ужасах стало известно только потому, что их увидел сверху совестливый пилот вертолета, который приземлился между солдатами и отступающими жителями и пригрозил солдатам, что расстреляет их, если они не остановятся. Поначалу армия пыталась скрыть эти факты, но широкая огласка, начатая одним решительно настроенным рядовым солдатом, привела к военному трибуналу. И, как ни странно, Калли оказался единственным преступником, которого признали виновным в личном убийстве двадцати двух жителей деревни. Первоначально он был приговорен к пожизненному заключению, но отсидел всего три с половиной года под домашним арестом, после чего был помилован.

Аналогичное массовое убийство девяноста человек в соседней деревне My Khe 4, произошедшее в тот же день, окутано тайной, поскольку солдаты отказались давать показания. Никому из участников не было предъявлено обвинение. В результате операции "Скоростной экспресс" в дельте Меконга погибли тысячи мирных вьетнамцев, а ее командир получил титул "мясника дельты". Предположительно, были и другие массовые убийства, но, вероятно, не в таких масштабах, как в My Lai. Ничего не изменилось с тех пор, как Цицерон заметил: "Закон молчит во время войны". Характер войны - напряженные солдаты с падающим боевым духом, сражающиеся с невидимым врагом, скрывающимся среди людей, несущие потери, но зачастую неспособные отомстить в открытом бою - скорее всего, был причиной зверств.

Жестокость этой войны привела впоследствии к болезненным переживаниям. Гражданская война в США привела к таким заболеваниям, как "ностальгия" и "меланхолия". Армии Первой мировой войны преследовал "снарядный шок", Второй мировой войны - "боевая усталость", а с 1980 г. диагнозом стало "посттравматическое стрессовое расстройство", или ПТСР, при котором солдата мучают страшные воспоминания, расстраивающие воспоминания и не дающие покоя тревоги, вызванные травмой, полученной в бою. Оценки, основанные на диагнозах и опросах ветеранов, появились еще во времена Вьетнама. По оценкам, 31% его ветеранов страдает посттравматическим стрессовым расстройством, которое часто оказывается длительным. "Примерно 11% ветеранов Вьетнама на протяжении 40 лет продолжают страдать от клинически значимых симптомов ПТСР, имея либо полный диагноз, либо очень выраженные признаки диагноза, мешающие функционированию". Вдвое большее число из них в последнее время не улучшалось, а ухудшалось.

Страх имеет значение для посттравматического стрессового расстройства, но чувство вины за собственные действия или бездействие усугубляет состояние ветеранов Вьетнама. Один пулеметчик вертолета сказал: "Иногда мне кажется, что теперь я получаю расплату за всех тех, кого я убил, а убил я их немало. Если есть судья, то я думаю, что отправлюсь в ад в ручной корзине". Один из врачей, лечащих ветеранов, сказал, что некоторые из них отказываются принимать лекарства, считая, что заслужили боль. "Мы видим, что многие испытывают чувство вины за то, что они видели и делали во время пребывания во Вьетнаме, - говорит он, - и они не хотят его заглушать". В ходе исследования ста ветеранов выяснилось, что девятнадцать из них пытались покончить с собой, а еще пятнадцать часто задумывались об этом. Существенную связь с попытками самоубийства имели чувство вины за боевые действия, чувство вины выжившего, депрессия, тревога и тяжелое ПТСР, основанное на страхе. Логистический регрессионный анализ показал, что чувство вины за боевые действия является наиболее значимым предиктором навязчивых мыслей о самоубийстве и реальных попыток самоубийства. Многие ветераны сообщали, что тревожное поведение в бою, например, убийство женщин, детей и пленных, происходило в то время, когда они эмоционально не контролировали себя из-за страха или ярости.

В другом исследовании, проведенном среди 603 мужчин-ветеранов боевых действий, обратившихся за помощью в клинику для ветеранов с посттравматическим стрессовым расстройством, поразительно высокий процент - 91% - сообщил, что был свидетелем зверств во время войны, 76% сказали, что сами непосредственно участвовали в убийствах, а 31% - в изувечивании тел. Эти цифры нельзя считать репрезентативными для всех ветеранов Вьетнама, а только для тех, кто обратился за помощью в клинику ПТСР. Поведение, которое они считали аморальным, возвращалось за ними. Исследователи обнаружили, что участие в жестокостях военного времени в качестве исполнителя или просто свидетеля вызывало ПТСР и тяжелые депрессивные симптомы независимо от степени воздействия боевых действий. Чувство вины также ассоциируется с суицидальными мыслями, а также с большей враждебностью и агрессивностью в послевоенный период, даже после контроля тяжести ПТСР. Это позволяет предположить, что в участии в военных действиях или в наблюдении за зверствами во время войны есть нечто такое, что не укладывается в определение ПТСР, в котором доминирует страх. Среди 30% ветеранов, страдавших ПТСР, было немало тех, кто испытывал сильное чувство вины. "Моральная травма", а не "чувство вины", стала предпочтительным термином среди исследователей для обозначения стойких психологических, биологических, духовных, поведенческих и социальных последствий совершения, неспособности предотвратить или быть свидетелем действий, которые нарушают глубоко укоренившиеся моральные убеждения и ожидания. В ходе дальнейшего исследования 1 106 ветеранов Вьетнама было выявлено, что 35% из них сообщили об убийстве одного или нескольких солдат противника, 7% - об убийстве мирных жителей и 5% - об убийстве военнопленных. После войны все три группы имели более высокие показатели по большинству показателей психического здоровья и функциональных нарушений - симптомы ПТСР, перитравматическая диссоциация, функциональные нарушения и агрессивное поведение. Убийство любого человека впоследствии вызывало чувство моральной травмы.

Таким образом, во Вьетнаме моральные устои действительно учитывались в реакции солдат на убийства и участие в зверствах, но, как это ни трагично, уже после их совершения, как правило, после окончания войны. Моральные устои не предотвращали и не смягчали убийства и зверства. Они не приносили облегчения убитым и искалеченным вьетнамцам, а многим американцам, совершившим эти преступления, они принесли послевоенные страдания. Подобные психологические реакции, вероятно, возникали и после предыдущих войн, но они редко признавались как властями, так и самими солдатами, и никогда не подвергались медицинскому диагностированию. Ветераны страдали молча. Но война - это ад, а потом ты попадаешь в ад, говорили эти ветераны.

В декабре 1969 г., когда война затянулась, США нуждались в подкреплениях, призыв в армию был усилен введением призывной лотереи, а моральный дух упал. Не помогло и то, что американские войска стали находить американское оружие у погибших военнослужащих НОАК. Они считали, что южнокорейские солдаты продавали его НОАК. Поскольку многие образованные белые уклонились от призыва (как президенты Клинтон и Трамп) или сумели получить безопасные должности в штатах (как президент Буш-младший), новобранцами стали преимущественно мужчины из рабочего класса, а афроамериканцы были представлены в избытке. Их классовое и расовое недовольство усилилось после того, как Никсон в 1969 г. попытался договориться о мире. Зачем продолжать рисковать своей жизнью, если война вот-вот закончится? Мнение на родине также было настроено против войны. Уровень дезертирства вырос, достигнув к 1971 г. чуть более 7%, но при этом еще 18% были определены как AWOL - отсутствующие без отпуска. В отличие от этого, в XXI веке уровень дезертирства в США еще не превысил 5%. Основными мотивами дезертирства были не страх и ненависть к бою, а тяга к дому и невозможность вписаться в армейскую жизнь, особенно в ее дисциплину, которая сильно тяготила солдат по призыву. Но дезертирство во Вьетнаме было редкостью. Куда дезертировать? Большинство деморализованных солдат оставались в опасной зоне, но рисковали меньше. Если это происходило по взаимному согласию товарищей, то это была пассивная форма сопротивления приятелей.

Наиболее ярким следствием деморализации американцев стало "фрагментирование" - попытки солдат убить вышестоящего офицера, как правило, с помощью осколочной гранаты, отсюда и термин "фрагментирование". После Тетского наступления и в период, когда Никсон пытался заключить мир, с 1968 по 1972 год во Вьетнаме произошла почти тысяча инцидентов с участием военнослужащих или морских пехотинцев; сотни офицеров и сержантов были ранены и не менее пятидесяти семи убиты. Джордж Лепре проанализировал семьдесят одно дело, в котором был осужден солдат, и обнаружил, что большинство из них были моложе среднего возраста, многие были из "неполных семей", а две трети из них не закончили среднюю школу. В психиатрических заключениях говорилось, что преступникам не хватает зрелости, у них низкая самооценка, и они были оценены как плохие солдаты. Часто причиной были наркотики. Либо солдат находился под воздействием наркотиков в момент совершения проступка, либо был подвергнут дисциплинарному взысканию со стороны офицера за прием наркотиков. Кроме того, рост движения за гражданские права в конце 1960-х годов и убийство Мартина Лютера Кинга в 1968 году обострили расовую напряженность, что привело к увеличению числа инцидентов с применением огнестрельного оружия на расовой почве. Чаще всего они происходили в тылу, а не на передовой, где система приятелей часто действовала по расовому признаку. Деморализация наступала, поскольку прогресса не было. Но мир был заключен до того, как армия могла развалиться. Как только американцы ушли, НОФ выждал время, а затем быстро довел южновьетнамскую армию до победы. Для Америки война была катастрофой. Если бы Америка была верна провозглашаемым ею антиимпериалистическим ценностям, то она поддержала бы Хо Ши Мина и его движение в 1950-х годах, когда оно было антиколониальным националистическим движением, боровшимся против французского империализма.

Война во Вьетнаме: коммунистическая ПЛС

Во Вьетнаме коммунистическая война была доведена до наиболее эффективного уровня. В течение длительного времени НОАК демонстрировала боевой дух, перенимая опыт китайской НОАК, но при этом пользуясь, как и Красная Армия, преимуществами ведения боевых действий на своей родине среди широко сочувствующего местного населения. Термин "вьетконг", широко распространенный на Западе, был пропагандистским термином, использовавшимся правительством Южного Вьетнама для того, чтобы показать, что это движение на самом деле было коммунистическим китайским. Мы располагаем значительным количеством фактов о ПЛФ. Корпорации Rand было поручено провести сотни интервью с военнопленными и перебежчиками из ЛФВ в период с 1964 по 1971 год и еще несколько до 1974 года. Это не были научные выборки, поскольку правительство Южного Вьетнама (ГВН) решало, кто будет опрошен. Некоторые, вероятно, говорили вьетнамским интервьюерам то, что хотели услышать. Тем не менее, они представляют собой богатый источник данных.

Первый официальный отчет Рэнд, составленный Джоном Доннеллом и его коллегами, был основан на 145 интервью, проведенных в 1964 г. Опрошенные рассказали, что почти все члены ЛПФ твердо верили в справедливость своего дела. Движение уже одержало победу над Французской империей и вьетнамскими феодальными помещиками. В нем сочетались националистические и социалистические цели - две самые популярные мировые идеологии середины ХХ века. Когда в 1965 г. в страну пришли американские войска, PLF восприняла их как очередных иностранных империалистов, поддерживающих коррумпированную и реакционную ГВН. Справедливость дела ЛПФ казалась очевидной. Их политика перераспределения земель пользовалась популярностью, особенно среди бедного крестьянства. На этом этапе коммунистические силы состояли в основном из южан, хотя и получали помощь от северовьетнамских военных.

Опрошенные рассказали о системе "три-три", заимствованной у китайской НОАК. Рядовые бойцы объединялись в тройки, ходили везде вместе, прикрывали друг друга, делили тяготы партизанской войны. Практически ежедневно проводились сеансы самокритики "кием-тао". Три тройки плюс офицер образовывали отряд из десяти человек, который также проводил занятия кием-тао два и более раз в месяц. Вся рота могла проводить сеанс примерно раз в месяц. На всех занятиях обсуждался недавний опыт, что получилось, что не получилось, и всем предлагалось принять участие в обсуждении. Как и в ПЛА, различия в рангах были незначительными. Эти ритуалы усиливали эгалитаризм партизанских отрядов, но в то же время загоняли солдат в клетку, опираясь не столько на принудительную дисциплину большинства армий, сколько на идеологию, объединяющую ценности и нормы, институционализированную в виде ритуалов, выполняемых отдельными подразделениями и руководимых в бою членами партии. Ценность борьбы за справедливое коммунистическое общество, норма преданности движению и товарищам, а также ритуалы "три тройки" и "ким-тао" оказывали значительное моральное давление на солдат.

PLF поддерживало большинство сельского населения и жителей небольших городов. Насилие над гражданским населением было редким явлением, за исключением пленных чиновников ГВС, что контрастировало с жесткой практикой ГВС и ее армии - Армии Республики Вьетнам (АРВН). Дезертирство в основном происходило не по причине политического недовольства, а по личным причинам - желание вернуться домой и покончить с физическими тяготами войны. Эти интервью показали высокий моральный дух, веру в дело и уверенность в победе. Когда Джон Т. Макнотон, помощник министра обороны Роберта Макнамары, ознакомился с отчетом, он уже проникся здоровым уважением к ПЛФ, а не к ГВН. Он заявил: "Если то, что вы говорите в этом брифинге, правда, то мы воюем не на той стороне". Он был прав. До ввода американских войск в 1965 г. НФОП, как знал Макнотон, был близок к победе.

В двух книгах на основе интервью Рэнда рассматривается провинция My Tho в дельте Меконга. Дэвид Хант проанализировал 285 интервью, взятых в 1965-68 гг. Он подтверждает, что моральный дух ЛПФ был высок в "золотые годы" начала 1960-х годов, когда ЛПФ организовывал деревенские встречи с образовательной миссией, оживленными дискуссиями и праздничным настроением, что нравилось жителям деревень. Дэвид Эллиотт, используя 400 интервью Рэнда, подтверждает эту картину энтузиазма в деревнях, организованных ЛФП в начале 1960-х годов, отмечая, что партия распространялась вниз через сельские фермерские, женские и молодежные ассоциации, лидеры которых проходили интенсивную политическую подготовку. Большинство армий избегают политического образования и явной идеологии, предпочитая полагаться на латентные идеологии национальной идентичности солдат, дополненные интенсивным обучением, целью которого является превращение их в автоматы . В НОФ политическое воспитание, усиленное офицерами-политработниками, заменило идеологию и воспитательные ритуалы.

Партия избирательно подходила к приему членов, но затем проводила их политическую подготовку, подчеркивая, что они являются представителями элиты, обладающей высшим объективным знанием интересов рабочих и крестьян, которым они должны служить и вести за собой. В этот период их политика получила широкую поддержку. Один несимпатичный перебежчик заметил: "Люди думали, что в то время у них была "настоящая демократия", потому что кадры вели себя с ними хорошо. Раньше жители деревень склоняли головы и боялись, когда встречались с представителями ГСВН". Эллиотт показывает важность земельной реформы ЛПФ для обеспечения поддержки крестьян. Военнослужащие, набранные в армию, были сплошь добровольцами. Эффективной формой военной подготовки на основе опыта была также политика "повышения уровня войск" - от деревенских партизан, районных войск до регулярных частей основных сил.

Уильям Хендерсон, бывший американский офицер во Вьетнаме, сосредоточился на пятидесяти трех людях, с которыми он беседовал в 1965-1968 гг. Он подчеркивает их стойкость в борьбе с американской огневой мощью в воздухе и на земле. Он также подчеркивает систему "три-три", сеансы "кием-тао" и слияние политических и военных структур. За каждой тройкой наблюдал политический кадр - закаленный партийный боевик, который каждые три дня докладывал о соответствии бойцов целям партии. Хо Ши Мин сказал: "С хорошими кадрами можно сделать все". Хендерсон отмечает: "Солдату никогда не позволялось быть индивидуумом; напротив, ему постоянно напоминали о его обязанностях перед двумя товарищами в трехместной ячейке, перед отделением и взводом, перед народом и партией. Это была ежедневная доза моральных обязательств, хотя и в сочетании с некоторой прямой демократией. Бойцы ПЛС имели право обсуждать и критиковать планы боевых действий.

После вступления в войну США PLF пришлось приспосабливаться к их превосходящей огневой мощи. Был введен призыв в армию, но из ополчения. После краткой военно-политической подготовки их распределяли в подразделения по три человека в сопровождении двух опытных солдат, один из которых, как правило, был членом партии. В основном молодые, новички также вступали в партийную молодежную группу - еще один инструмент солидарности и контроля. Любой солдат, замеченный в лени, недостаточной целеустремленности или вынашивающий "правые мысли", подвергался сеансам самокритики, методам, "призванным вызвать тревогу у солдата PLF, который в культурном плане зависел от безопасности отношений с группой". Такое моральное давление переплетало военную и политическую идеологию и организацию. По словам Хендерсона, это была "самая сложная техника руководства, применяемая сегодня в любой армии мира". Она предотвращала "дезинтеграцию, крах или значительную потерю военной эффективности", несмотря на американскую огневую мощь. Это был вариант стратегии "человек выше оружия" китайской НОАК в Корее. Растущие потери и трудности кампании привели к увеличению числа индивидуальных, но не коллективных дезертиров.

Другой официальный отчет Rand, подготовленный Леоном Гуре и его коллегами, отличался от этого консенсуса. Он был основан на 450 интервью, проведенных в 1965 году. Он пренебрежительно отзывается о ПЛС. Опрошенные утверждали, что усиленная авиация и артиллерия США деморализовала их. Бомбы B-52 проникали в неглубокие бункеры и тоннели лагерей НОФ, и возможности партизан скрываться среди людей уменьшались, поскольку жители деревень бежали от бомбежек. Введение ЛПФ налогов и призыва в армию вынудило менее идейных людей идти в армию, что также уменьшило поддержку населения. Эти доводы частично подтвердил Эллиотт, но Гуре добавил, что лидеры ЛПФ теперь пессимистично оценивали свои шансы на победу. По его утверждению, их власть в движении теперь основывалась на принуждении, а не на убеждении. В его докладе нет упоминаний о "трех тройках" или сеансах "кием-тао". В нем рекомендуется усилить американские бомбардировки. При этом не затрагивается гражданское население.

Коллеги Рэнд обвиняли Гуре в предвзятости. Его назначение руководителем проекта последовало за переходом внутри корпорации к жесткой политике холодной войны. Он выступал за использование авиации в качестве средства борьбы с повстанцами задолго до своей командировки во Вьетнам, а по прибытии сразу же написал отчет, в котором высказался за увеличение количества бомбардировок. ВВС, обрадованные, обеспечили ему командование следующим исследованием Rand. Гуре публиковал промежуточные результаты после каждой партии опросов, и все его брифинги сводились к одному: бомбардировки ослабляют волю противника, поэтому надо больше бомбить. ВВС это нравилось, хотя репортеры были настроены скептически, особенно сомневаясь в том, что жители деревень, чьи дома подверглись бомбардировке, будут винить во всем PLF, а не американцев. Другой анализ семисот интервью, проведенный Рэндом, показал, что жители разбомбленных деревень обвиняют ГВН. Но на самом деле игра в вину была сложной. По словам опрошенных Хантом жителей, сначала они обвиняли НОФ в ответных бомбардировках, дефолиации, распашке посевов, насильственном переселении жителей и отстреле всех бегущих. Но вскоре они перешли к обвинению реальных виновников - ГВН, АРВН и американцев. Многие добавляли, что правительство не пользуется поддержкой народа, в то время как ПЛФ пользуется.

Наиболее полный анализ провинции Мы Тхо дан в работе Дэвида Эллиотта. Это был центр революции. Но относительно равнинная и открытая экология сделала ее уязвимой для бомбардировок. По мнению Эллиотта, чтобы понять развитие ПЛФ, необходимо уловить взаимодействие стратегий двух сторон. В ходе борьбы менялись классовые альянсы. Земельная программа ЛПФ покончила с классом помещиков, и их земли были перераспределены в основном между бедными крестьянами. В результате многие из них перешли в средний крестьянский слой. Ядром ЛПФ стали оставшиеся бедные крестьяне, в то время как поддержка многих средних крестьян ослабла, особенно когда ЛПФ ввел сельскохозяйственные налоги. Некоторые перешли на сторону ГСВГ. Но изначально ЛПФ был более сплоченным, более политически моральным и более популярным, чем ГВН, по причинам, описанным Доннелом и его коллегами, а также Хендерсоном выше. В начале 1965 г., несмотря на помощь, оказываемую Соединенными Штатами ГВН, казалось, что ЛФП на пути к победе.

Поэтому американские военные предприняли прямое вмешательство, полагая, что нельзя допустить потери еще одной страны для коммунизма. Появились сухопутные войска, которые стали интенсивно бомбить Юг, а затем и Север. Американские бомбардировки и дефолиация с воздуха и артиллерии на земле опустошили основные регионы ПЛС. Якобы существовали ограничения на бомбардировки гражданских районов, но эти правила были запутанными, изменчивыми, спорными и часто игнорировались. США направили 550 тыс. сухопутных войск и сбросили 7,7 млн. тонн взрывчатки, что превысило 2,2 млн. тонн, сброшенных за всю Вторую мировую войну (и 635 тыс. тонн, сброшенных в Корее). Знаменитая сентенция Мао о том, что партизаны плавают среди людей, как рыбы в море, была опровергнута генералом Уильямом Вестморлендом: "Необходимо исключить "рыбу" из "воды" или высушить "воду", чтобы "рыба" не смогла выжить".

Слив воды преследовал две основные цели: уничтожение экономики любого населенного пункта, поддерживающего НФОП, и физическое перемещение населения в "стратегические хутора" на территории, контролируемой американцами и ГВС. Это приводило к ужасающим страданиям сельского населения. Это не могло "завоевать сердца и умы" (провозглашалось в качестве стратегии США), но сработало в том смысле, что ЛФП был лишен своей "воды", особенно в открытых аграрных районах, таких как дельта Меконга. Крестьяне, не подвергшиеся насильственному переселению, бежали от разрухи. Если они оставались, то, по определению США, подлежали уничтожению, в том числе женщины и дети, как вьетконговцы. Женщины, "длинноволосые воительницы", внесли значительный вклад в деятельность НОФ в качестве солдат, шпионов, строителей туннелей и носильщиков. В результате американских бомбардировок в НОФ стало меньше бойцов, меньше рекрутов, меньше ресурсов для их обеспечения, меньше социальных и образовательных программ. В Ми Тхо PLF сократился до твердого ядра, состоящего преимущественно из бедных крестьян и их семей, которые жили в страхе, медленно теряя позиции, перемещаясь и прячась, не имея времени на собрания или праздничные мероприятия. В большинстве интервью рассказывается о страхе, особенно перед случайной смертью, которую несут невидимые B-52 и дальнобойная наземная артиллерия. Потери росли. Это должен был быть конец.

Их спасли три обстоятельства. Первое - это подкрепление профессионально подготовленными солдатами и боеприпасами из Северного Вьетнама. По мере продолжения войны северное присутствие в НОФ росло. Провал Тетского наступления привел к опустошению сил НОФ, и они нуждались в притоке северян. Точные цифры оспариваются, но, вероятно, к концу войны северяне составляли почти половину численности основных сил, не считая местных и партизанских формирований. Кроме того, помощь оказывали Советский Союз и Китай. Китайская НОАК перебросила через Северный Вьетнам 320 тыс. военнослужащих для обеспечения противовоздушной обороны от американских самолетов, а советские и китайские военные советники наперегонки пытались добраться до разбитых американских самолетов, чтобы украсть их современную авионику. Один китайский ветеран заметил, что во Вьетнаме было два врага: "американские империалисты в небе и советские ревизионисты на земле".

Во-вторых, не дрогнули партийные кадры PLF. Число их жертв неизвестно. Минимальная оценка - 444 тыс. человек, максимальная - более миллиона. Более высокие цифры могут включать и жертвы среди гражданского населения, хотя система ополчения размывает эти различия. Безусловно, уровень потерь в НОАК был гораздо выше, чем в большинстве воюющих армий, а с учетом примитивного медицинского обслуживания раненых умирало гораздо больше, чем в американской армии. Еще выше была смертность среди кадрового состава. Учитывая шансы, которые были против них, кадровые военнослужащие НОАК были безрассудно храбрыми, попав в ловушку приверженности идеологии, подкрепленной повседневными ритуалами, оказывающими значительное моральное давление. Им всегда находилась замена, и движение продолжалось. В условиях налогообложения, призыва в армию и ужесточения военно-политической дисциплины НОАК все чаще прибегала к принуждению, однако Эллиотт отмечает, что военнопленные и дезертиры открыто выражали несогласие с директивами кадровых военных, не подвергаясь репрессиям.

В-третьих, они сохранили симпатии более бедных крестьян и других людей, предпочитавших революцию режиму ГСВГ, который, по их мнению, все еще был коррумпирован и приносил выгоду богатым. Они предпочитали социалистическую идеологию, даже если их понимание ее было рудиментарным. Практически все они рассматривали Вьетнам как единую страну, в то время как ГВС желала продолжения его разделения и воевала как ставленник иностранного империализма. Среди интервью Рэнд редко можно встретить положительные оценки правительства или его армии, в отличие от их нюансированных взглядов на НОФ. Когда вооруженные силы ЛПФ ослабевали, крестьянам было рационально бежать в более безопасные районы или уходить в повседневную жизнь. Так произошло в конце 1968 г. после наступления Тет, когда даже официальная история НОФ признает появление "правых мыслей, пессимизма и нерешительности". Это повторилось в 1970-71 годах, когда американские войска вторглись в Камбоджу и разрушили там лагеря ЛПФ. В эти периоды сильно пострадали линии снабжения, и солдаты оказались в полуголодном состоянии.

Но при малейших признаках надежды появлялись новые рекруты ЛПФ, как мужчины, так и женщины, часто неожиданно, готовые воевать или оказывать гражданскую поддержку. Так было в 1963 г., в 1967-68 гг. при подготовке к наступлению "Тет" и в 1972 г. во время Пасхального наступления. В США война требовала непопулярного призыва в армию. Ее стоимость уже привела к срыву реформ президента Джонсона "Великое общество", а теперь еще и к ослаблению доллара. Возникло мощное антивоенное движение, возглавляемое молодыми людьми, стремящимися избежать призыва. Моральный дух в войсках падал, многие потеряли веру в дело, презрительно относились к южновьетнамским союзникам и уже не считали войну выигрышной. Китайско-советский раскол показал некоторым в Вашингтоне, что коммунизм уже не так целостен, как считалось ранее. Зачем вести столь дорогостоящую войну за коррумпированное правительство нестратегически бедной страны? Хотя "Тетское наступление" ПЛФ провалилось, его шок убедил американских лидеров в том, что война невыигрываема. Идеологическая приверженность и стойкость НОАК оказались выше, чем у США и ГВС. Это был действительно триумф мужчин и женщин над оружием. Победило оружие слабых.

Посол США Максвелл Тейлор в конце 1964 г. выразил недоумение по поводу упорства НОАК: "Мы до сих пор не находим правдоподобного объяснения сохраняющейся мощи Вьетконга, если наши данные о потерях вьетконговцев хотя бы приблизительно верны. Вьетконговские подразделения не только обладают способностью к восстановлению, как феникс, но и удивительной способностью сохранять боевой дух. Лишь в редких случаях мы находили свидетельства плохого морального состояния вьетконговцев среди пленных или в захваченных вьетконговских документах."

Но все объяснялось просто: Соединенные Штаты недооценивали численность и поддержку НОАК. По их оценкам, общая численность НОАК на тот момент составляла около 285 000 человек. Ежемесячные оценки потерь НОАК указывали на то, что такое общее число не может быть сохранено. Однако другие понимали, что эти оценки касались только основных и местных регулярных сил НОФ и не учитывали партизанские отряды, организованные по деревням и селам. Деревенские ополченцы имели на вооружении винтовки и ручные гранаты. На долю гранат приходилось 20% всех потерь американцев. Общая численность вооруженных сил НОАК составляла более 600 тыс. человек, а вся инфраструктура помощников НОАК, включая молодежные отряды, гражданских рабочих и носильщиков, часто женщин, насчитывала более миллиона человек. Когда администрация Никсона наконец осознала это, оптимизм рухнул: ЛФП мог восполнять потери за счет деревенских ополченцев и северных полков и воевать бесконечно долго. Соединенные Штаты не могли. Как заметил в 1968 году Генри Киссинджер, "партизан побеждает, если он не проигрывает". Да, но при условии, что он и она верят в свое дело.

Мы не знаем точно, сколько человек погибло во время войны во Вьетнаме. У американцев погибло около 58 тыс. человек, у их союзников, южновьетнамской армии, - около 250 тыс. человек. Оценки потерь НОАК сильно разнятся, но в 2012 г. правительство объединенного Вьетнама заявило, что боевые и небоевые потери НОАК составили около 850 тыс. человек. Даже если эта цифра преувеличена, диспропорция очевидна. Страдания НОФ и сочувствующих, технологически превосходящих их по численности, были чрезвычайными. Но они продолжали сражаться благодаря высокому моральному духу и поддержке сельского населения, чьи симпатии подкреплялись организациями, стирающими границы между политическими и военными, гражданскими и военными - коммунистическая версия французской революционной нации в оружии. Она олицетворяла собой страшные человеческие жертвы полностью милитаризованного общества.

Постскриптум: китайская НОАК вторглась во Вьетнам в 1979 г. в ответ на вторжение Вьетнама в Камбоджу с целью свержения геноцидного режима Пол Пота. Теперь две коммунистические армии оказались друг против друга. НОАК была подорвана "культурной революцией" и боролась с закаленной в боях северовьетнамской армией (NVA), которая опиралась в основном на свои пограничные региональные и военизированные формирования. Китайцы рассчитывали на легкую победу, но, столкнувшись с крупными силами вьетнамцев, преградившими путь к Ханою, вскоре отступили. Хотя обе стороны заявляли о своей победе, NVA одержала верх и осталась в Камбодже. После того как революционные силы совершают свою революцию, они превращаются в более обычные армии, снижая свой идеологический пыл и структурную строгость. Это произошло с китайской НОАК, теперь это начало происходить и во Вьетнаме, как это произошло и в послевоенной советской Красной Армии. Идеологическая армия не может существовать долго в мирное время.

Вермахт, Красная армия под Сталинградом, НОАК, НОФ - все это примеры однопартийного государства или движения, обладающего трансцендентной идеологией, обоснованной на практике на уровне подразделений, порождающей боевой дух и лидерство, способные до определенной степени компенсировать технологическую или численную неполноценность. Это самые храбрые солдаты, те, кто смотрит смерти в лицо и сражается, независимо от того, одобряет ли кто их идеологию. С их точки зрения, они - герои. Они опровергают демократические триумфалистские теоремы о моральном духе солдат, представленные в главе 3. Солдаты демократических стран действовали не лучше, а хуже. Когда они побеждали, это объяснялось передовыми технологиями и огневой мощью, доступными богатым странам. Однако такое простое противопоставление демократических и авторитарных режимов неуместно. За исключением вермахта, авторитарные армии на самом деле были более сложными, поскольку на уровне солдата в них было больше ритуалов участия, чем в армиях демократических стран, что и обусловило их более высокий моральный дух.

Однако такая практика встречается редко. В мире существует множество однопартийных государств, но почти ни одно из них не стремится изменить мир. Они просто хотят остаться у власти, раздавая блага своим сторонникам и подавляя оппозицию. Они используют свои вооруженные силы скорее для внутренних репрессий, чем для войны. Поскольку они также живут в страхе перед армейскими переворотами, то продвигают офицеров по службе не за военную компетентность, а за мнимую лояльность. Они также подкупают их, поскольку офицеры могут участвовать в государственной коррупции. Чтобы подстраховаться, такие режимы добавляют в противовес армии свою якобы лояльную преторианскую гвардию, полицию безопасности и ополчение. Ни одна из этих практик не способствует повышению эффективности и боевого духа армии. Однопартийное государство без трансцендентной идеологии может быть защищено от переворотов, но вряд ли оно способно выигрывать войны.

Американское военное участие во Вьетнаме было поражением. В его пользу можно бессердечно сказать, что Соединенные Штаты так разрушили Вьетнам, что это удержало бы движения в других странах от прихода к коммунизму - очень неприятная форма сдерживания. Ветеран Вьетнама Тим О'Брайен дает еще более суровую американскую эпитафию войне: "Настоящая военная история никогда не бывает моральной. . . . Если в конце военной истории вы чувствуете себя приподнято, или вам кажется, что из огромного мусора удалось извлечь хоть какую-то крупицу добродетели, значит, вы стали жертвой очень старой и ужасной лжи. Нет никакой правильности. Нет никакой добродетели. Поэтому, как первое правило, настоящую военную историю можно определить по ее абсолютной и бескомпромиссной приверженности непристойности и злу".

Долгосрочные тенденции в боевом опыте

В последних трех главах мы увидели одну универсальную особенность войн. Они приводят к огромному количеству смертей и увечий. "Хороших смертей", героических, чистых и целенаправленных, было мало. В современных войнах смерть в основном наступает внезапно, неожиданно, в виде беспорядочных взрывов с неба, разрывающих человеческое тело на части, кровь и кровь, разлетающиеся повсюду части тела. Звуки боя - это крики и вой людей в предсмертных муках или ужас от того, что они беспомощно лежат на земле, сталкиваясь с собственными ужасными уродствами, а выжившие вокруг них потрясены до глубины души и, возможно, страдают от долгосрочных последствий того, что мы называем посттравматическим стрессовым расстройством. Для солдат это не могло показаться рациональным выполнением полезных целей. Но это и не так, как будет ясно из моей последней главы. Из всех войн, рассмотренных в этих трех главах, только во Второй мировой войне пришлось участвовать, причем только одной стороне. У нас нет оснований считать, что предыдущие войны были более героическими, более чистыми или более необходимыми. Смерть не так часто приходила с неба, а лишь поблизости, но она компенсировала это большим количеством ударов и сечений по телу, с теми же ужасными результатами. Как это не похоже на окружение лиц, принимающих решения, и производителей оружия, ведущих нормальную, мирную политическую и экономическую жизнь. Они полны надежд, добиваются своих целей, и это главное. Именно солдаты, а не рабочий класс, если не считать их собственных злодеяний, являются самыми настоящими эксплуататорами на планете.

Однако на примере современных сражений мы наблюдаем четыре светские тенденции. Во-первых, соотношение числа раненых и количества выстрелов свидетельствует о снижении эффективности, несмотря на то, что оружие стало гораздо более смертоносным. В эпоху мушкетов современные оценки соотношения количества выстрелов и потерь варьировались от одного попадания на 500 выстрелов до одного попадания на 2000-3000 выстрелов. Ранее я приводил несколько более низкие показатели, предложенные для Гражданской войны в США. Эти цифры свидетельствуют о низкой способности наносить потери, что, вероятно, объясняется неточностью оружия и сложностью стрельбы из него. Однако с появлением в конце XIX века винтовок с продольно-зарядным механизмом увеличилась частота выстрелов, но не количество потерь, и эта тенденция сохранялась на протяжении всей революции в огневой мощи, характерной для XX века. Для нанесения одной потери в среднем требовалось все больше и больше выстрелов - 10 тыс. в Первой мировой войне, 20 тыс. во Второй мировой войне, 50 тыс. во Вьетнамской войне. Но в войнах начала XXI века в Ираке и Афганистане на каждого убитого противника приходилось 250 тыс. выстрелов! Оснащенные автоматическим оружием армии не стали более эффективными машинами для убийства - скорее наоборот. Перестрелка позволяет солдатам снимать страх активностью, распыляя пули во все стороны, при этом предусмотрительно оставаясь в укрытии - как это делает и противник, но не потому, что он трус, а потому, что он обоснованно боится этого смертоносного оружия. Даже простой автомат Калашникова, которым вооружены партизаны и террористы, гораздо более смертоносное оружие, чем мушкет. Попади под огонь противника - и ты погибнешь, в отличие от большинства солдат Гражданской войны в США.

Во-вторых, Ардан дю Пик еще в 1860-х годах заметил, что поле боя становится все более рассредоточенным. Это продолжалось и в XXI веке, снижая прямой контроль офицеров над своими солдатами. Учения и дисциплина уже не оказывают такого влияния, как в прошлом, и, возможно, возросли более мягкие формы скрытности, такие как не высовывание головы и выполнение минимума действий. Одним из ответных шагов стало укрепление системы товарищей. Другой - акцент на выполнении заданий, чтобы повысить чувство гордости за свои навыки и чувство долга у солдат, что особенно заметно на примере летчиков.

В-третьих, очень сильно увеличилось количество зарегистрированных психологических ранений, что, вероятно, было вызвано увеличением числа диагнозов в современных обществах. Но я не нашел свидетельств того, что моральные устои мешали солдатам или летчикам стрелять в противника или убивать его. Несомненно, гражданские лица, такие как вы или я, могли бы испытывать определенные трудности, если бы не были брошены в рукопашную войну прежних времен по принципу "убей или будешь убит". Но подготовленные солдаты редко когда колеблются, прежде чем убить. К сожалению, люди не являются мирными существами по своей природе, даже в современных относительно мирных гражданских обществах. Мужчины и, вероятно, женщины тоже могут легко убить, если им прикажут институционализированные, легитимные политические и военные власти. Норма о том, что гражданских лиц убивать нельзя, признается большинством солдат. Если они все же убивают гражданских лиц преднамеренно или случайно, они могут испытывать угрызения совести, но редко настолько, чтобы удержаться от повторения подобных действий. Они оправдывают убийства военной необходимостью и объясняют самые страшные злодеяния тем, что люди "теряют самоконтроль" в условиях страха. Моральные угрызения совести трагически приходят после войны, морально дестабилизируя бывших убийц.

В-четвертых, погибло больше мирных жителей. Не было предпринято никаких существенных попыток ограничить это путем введения более жестких правил ведения войны. Эвфемистический термин "сопутствующий ущерб" является бездушной попыткой санитарии и нормализации убийства невинных (наряду с причудливым выражением "дружественный огонь"). В основе этого лежит разделение норм военного и мирного времени. Мораль последнего не распространяется на первое.

Но если пацифистски настроенные солдаты - редкость, то садисты или герои - тоже. Я обнаружил два вклада, вносимых человеческой природой в сражение. Во-первых, прилив энергии, исходящий от надпочечников, вызванный сильным страхом или тревогой в бою, обычно приводит к внезапному увеличению силы, учащению пульса и сердцебиения, учащению дыхания, дрожи тела и искажению зрения. Это может побудить солдат к боевой ярости: они бросаются вперед, кричат и убивают всех, кто попадается на пути. С другой стороны, сильный страх может привести к потере контроля над телесными функциями или к испуганному бегству. Физиология человека, как и его психология, неоднозначно относится к убийству - бою или бегству.

На поле боя доминирует одна человеческая эмоция - страх. Практически всех солдат пугает перспектива смерти или увечья. То, что Дюркгейм называл "альтруистическим самоубийством", - сознательное принесение своей жизни в жертву ради других или во имя какой-то цели - встречается редко. Исключение составляют исламистские террористы, приверженные трансцендентной идеологии, отсутствующей в современных профессиональных армиях. Но страх смерти или увечья преобладает практически во всех войнах. Генералы знают об этом, но считают, что страхом можно управлять. Хотя страх может вывести солдата из строя психически или физиологически, заставить его бежать, большинство солдат все же остаются и сражаются, сначала с нарастающей, а затем с убывающей энергией, не поднимая головы и ведя огонь из укрытия. Поскольку противник испытывает такой же страх и осторожность, бой остается неэффективно сбалансированным.

В современную эпоху преодолеть сомнения и справиться со страхом могут многочисленные факторы: тяга к приключениям, сдобренная патриотизмом и мужской честью, учения и дисциплина, профессиональная готовность к выполнению военных задач и поглощенность ими, уверенность в организации армии и конечной победе, преданность товарищам, приверженность идеологии, осознанная добродетель самообороны. Их точное сочетание зависит от обстоятельств. Современные западные армии не слишком идеологизированы, хотя и пронизаны скрытым чувством национальной идентичности и патриотизма. Трансцендентная идеология больше характерна для коммунистических войск, как мы только что видели, и для религиозных войск, как мы увидим в следующей главе. Малешевич говорит о небольших военных и военизированных формированиях, что солдаты были восприимчивы к идеологии "только тогда, когда она была удачно изложена на языке товарищества, родства, соседства и дружбы". Идеологии нуждаются в более конкретном обосновании, если они хотят перевести солдат на высокий уровень приверженности. Но если речь идет о больших армиях, воюющих на широких фронтах, то конкретикой служат и патриотическая идентичность, и ненависть, и повторяющиеся коллективные и воспитательные ритуалы. На таких бойцов мы вешаем уничижительные ярлыки: "фанатики", "фанатики", "патологические". Мы не хотим признавать, что они сильнее верят в свое дело и храбрее наших солдат. Поэтому они обладают большей стойкостью, несмотря на колоссальное технологическое отставание. Среди обсуждаемых мною участников боевых действий по изгнанию страха и принятию высокого риска смерти с ними могут сравниться только летчики-истребители, которые полностью поглощены сложным, опасным и высококвалифицированным делом, обеспечивающим очень высокий социальный статус. Но гораздо важнее уверенность в способности армии добиться конечной победы. Если рушится уверенность в победе, то рушится и армия.

Монархи, диктаторы, президенты, парламентские лидеры инициируют войну, но не участвуют в ней. Они - бессердечные кабинетные убийцы, издалека наводящие страх, смерть и увечья на тех, кого они считают врагом, на своих солдат и на мирных жителей, находящихся поблизости. Это, пожалуй, самое большое неравенство жизненных шансов в современном мире. Убийства в бою происходят тогда, когда правители провозглашают их законными, а их вооруженные силы создают институты и культуру, позволяющие осуществлять их упорядоченно, так, чтобы победа казалась возможной. Интенсивные властные отношения в армии, сочетание дисциплинированного подчинения иерархии и тесного товарищества могут преодолеть отвращение человека к убийству и страх быть убитым. Военная сила торжествующая может это сделать, а военная сила ослабленная - нет. Я предпочитаю последнее.

ГЛАВА 14. Последние войны в мусульманских странах

ОДНАЖДЫ последние войны велись на Большом Ближнем Востоке. Чтобы объяснить их, необходимо понять взаимоотношения двух основных групп акторов: с одной стороны, мусульманских народов и государств региона, а с другой - интервенции империй извне. До Второй мировой войны это были в основном британская, французская и российская империи, которые уничтожили последние коренные империи региона - Персидскую и Османскую. Затем европейцев вытеснили Соединенные Штаты и Советский Союз. Их вмешательство в период "холодной войны" не имело ничего общего с религией. Напротив, бедой региона было обладание нефтяными месторождениями и стратегическое положение между капиталистическими и коммунистическими районами. После распада СССР в роли главного имперского интервента остались Соединенные Штаты. С XVIII по начало XX века прямое или косвенное колониальное господство в регионе Британской и Французской империй вызывало сильное сопротивление. Когда имперский факел перешел к Советскому Союзу и США, они стремились только к неформальной империи, а не к территориальному контролю, используя военные интервенции для укрепления или замены местных режимов. Они стремились к глобальному величию и нефти, хотя оба утверждали, что их миссии носят оборонительный характер и направлены на противодействие агрессии другой стороны.

Советский Союз, как правило, помогал самоназванным левым государствам, в то время как США - консерваторам и монархистам. И те, и другие формально осуждали империализм, но в то же время проводили его в жизнь. Однако еще до распада Советского Союза левые режимы региона, будь то насеровские или баасистские, вырождались в коррумпированный авторитаризм и не могли обеспечить обещанное экономическое развитие. Впрочем, это касалось и других режимов в регионе, если только они не обладали изобилием нефти, в этом случае они обеспечивали развитие для сильных мира сего и крохи для масс. Соединенные Штаты, Советский Союз и их клиенты не смогли принести в регион ни демократический капитализм, ни социализм. Местные оппозиционные движения все чаще нападали на своих правителей как на прислужников империалистов, пропагандирующих упадочную западную светскую культуру. Это заставило оппозиционные движения обратиться к ресурсу власти, которым обладали только они сами, - исламу. Лозунг "Ислам - это решение" стал доминирующим лозунгом "исламизма". Запад называет это "фундаментализмом", возвращением к якобы богооткровенным истинам седьмого века. Он все больше становился главной оппозиционной силой непопулярным светским режимам.

Исламизм укоренен в повседневной практике людей. Этому способствует независимость ислама от государства и отсутствие институционализированной церковной иерархии, хотя это в большей степени относится к суннитским, чем к шиитским сектам. Хотя имамы в целом выступают против исламизма, они не обладают значительным влиянием. В исламской среде были значительные интеллектуалы, и упрощенные версии их учений получили широкий резонанс. Хотя воинствующие джихадисты составляют лишь незначительное меньшинство всех исламистов, они могут вызывать достаточно симпатий в массах, чтобы обеспечить постоянную вербовку молодых людей в качестве ударных отрядов.

Наступление исламистов было двойным - шиитским и суннитским. В 1979 г. в результате шиитской исламской революции в Иране был свергнут шах, которого в стране считали коррумпированной и репрессивной марионеткой США. За власть развернулась недолгая борьба между более светской коалицией и исламистами, которым удалось мобилизовать мечети и базары для захвата власти. Их лидер, аятолла Хомейни, провозгласил экспансивную цель: "Мы экспортируем нашу революцию на четыре стороны света, потому что наша революция исламская; и борьба будет продолжаться до тех пор, пока во всем мире не воцарится крик "Нет бога, кроме Аллаха, и Мухаммед - посланник Аллаха"".

Такая риторика далека от реальности. Шиизм доминирует в Иране, но шииты составляют лишь около 15% мусульман в мире. Власть шиитов не могла распространиться на "четыре стороны света", и основной акцент делался на национальном уровне. Режим Хомейни установил в стране репрессивную теократию, хотя и с демократическими элементами, такими как выборы. Исламистское правление внутри страны и некоторый экспорт в регион были , чему способствовало создание 200-тысячного Корпуса стражей исламской революции, независимого от вооруженных сил, имеющего свои собственные ВВС и ВМС и отвечающего за разработку иранских ракет - крупнейшей в истории "преторианской гвардии", созданной автократическим режимом, не доверяющим регулярным вооруженным силам, которые в данном случае считались недостаточно идеологизированными.

Среди суннитов саудовская монархия приняла доктрину ваххабизма - наиболее традиционного возвращения к идеалам седьмого века. Саудовский режим использовал свои нефтяные богатства для финансирования ваххабитских сетей школ, университетов и средств коммуникации по всему Ближнему Востоку. Из этих и других транснациональных сетей возникли небольшие суннитские движения, проповедующие джихад, или священную войну, с целью транснационального распространения веры среди мусульман-суннитов практически повсеместно. Наиболее значимым движением на начальном этапе был Всемирный исламский фронт, в котором доминировали саудовцы и который возглавлял Усама бен Ладен, заявивший в 1998 г.: "Хвала Аллаху, который открыл Книгу, управляет облаками, побеждает фракционность и говорит в Своей Книге: "Когда же пройдут запретные месяцы, то сражайтесь и убивайте язычников, где бы вы их ни нашли, захватывайте их, осаждайте их и подстерегайте их во всех хитростях (войны)"; и мир нашему Пророку Мухаммаду ибн Абдаллаху, который сказал: Я послан с мечом между рук, чтобы обеспечить поклонение только Аллаху".

Таким образом, джихадисты, святые воины, проникли в обе основные секты ислама. Они стремились насаждать законы шариата и хадисы - божественные откровения пророка Мухаммеда, в шиитском случае подкрепленные авторитетом аятолл. Джихадисты выступают за распространение истины путем священной войны. Врагами джихадистов, таких как "Аль-Каида", "Талибан" и ДАЕШ (ИГИЛ), объявлены не только светские мусульманские режимы, но и западные, прежде всего США и Великобритания, которые постоянно вмешивались в дела мусульманских стран и чья якобы деградирующая светская культура, как утверждается, разлагала мусульманское общество. В западных обществах, и особенно в США, принято возлагать вину за войны на Ближнем Востоке на этих джихадистов, а некоторые западники идут дальше и определяют сам ислам как религию насилия.

Два политолога предложили исламоцентричные теории последних войн. Первый из них, Сэмюэл Хантингтон, объявил о наступлении глобального "столкновения цивилизаций", одни из которых определяются религией, другие - культурой и языком. Он проанализировал девять таких цивилизаций, но первенство отдал необычайно агрессивному исламу, вступившему в столкновение с соседними религиями, прежде всего с христианством и индуизмом. Он был прав, подчеркивая напряженную "линию разлома" между этими религиями, протянувшуюся через Северную Африку, Ближний Восток и Южную Азию. Однако эта линия разлома породила больше коммунальных беспорядков и MID, чем полноценных войн. На самом деле внутри ислама произошло больше вооруженных конфликтов, чем между ним и внешними силами, а большинство войн с внешними силами стали результатом или усугубились в результате военной агрессии Запада, которую Хантингтон игнорирует.

Второй, Джон Оуэн, считает, что последние войны сформировали единую волну идеологической войны, прокатившуюся по всему Ближнему Востоку, аналогичную трем предыдущим волнам идеологических войн в Европе, рассмотренным в главе 8. Он насчитал девять случаев в период с 1958 по 2009 год, хотя включал в них только межгосударственные войны со сменой режима. Это исключает негосударственных джихадистов, таких как "Аль-Каида", а ИГИЛ на момент написания книги еще только появлялась.

В действительности большинство из девяти войн Оуэна не имели существенного отношения к религии. Три из них были инициированы американскими интервенциями против относительно светских режимов региона. Объектами войн были мусульманские страны, но религиозные мотивы не были очевидны. Еще два случая Оуэн ошибочно называет исламистскими: иностранные вторжения в Иорданию в 1958 году и в Северный Йемен в 1962 году. В данном случае вмешавшиеся государства предлагали помощь в гражданских войнах между монархистами и левыми республиканцами, причем ни те, ни другие не были исламистами и поддерживались другими мусульманскими государствами. Британия помогала монархистам, Советский Союз - республиканцам. Они также произошли слишком рано, чтобы на них мог повлиять рост джихадизма. В двух других случаях гражданской войны в Афганистане одна сторона была исламистской, а другая - более светской, и ей помогали Советский Союз в 1979 году и США в 2001 году. Ислам здесь был важен, но только с одной стороны. Война 1980 года между суннитским Ираком и шиитским Ираном действительно имела религиозную окраску с обеих сторон. Израильское вторжение в Ливан в 1982 г., очевидно, имело иудейские и мусульманские аспекты, как и несколько израильско-арабских войн, не направленных на смену режима, хотя в них речь шла прежде всего о материальной борьбе за землю. Таким образом, только три из девяти случаев имели существенную религиозную составляющую; в четырех из них участвовали американские войска, а в одном - советские. Эти случаи слишком разрозненны, чтобы рассматривать их как единую волну, и в них важную роль сыграл иностранный, особенно американский, империализм. Возможно, Оуэн был проницателен, поскольку более значительный религиозный вклад стал очевиден после его написания - но вместе с возвращением империализма.

Рассмотрим этот список больших и малых американских военных интервенций в мусульманские страны с 1986 г., исключая операции, направленные только на обеспечение эвакуации или спасения американцев из зон боевых действий: 1986 год - бомбардировка Ливии, 1987-88 годы - атаки на различные иранские цели, 1991 год - вторжение в Ирак в рамках операции "Буря в пустыне", 1992-2003 годы - бесполетные зоны и - бомбардировки Ирака, 1993 год - фиаско в Сомали, 1998 год - удары крылатыми ракетами по Афганистану и Судану, 2001 год - вторжение и оккупация Афганистана, 2003 год - вторжение и оккупация Ирака, 2004 год - удары беспилотников по как минимум шести мусульманским странам, 2011 год - бомбардировка Ливии, 2014 год - наземное и воздушное военное вмешательство в Сирии. Эти действия не были неспровоцированными, и меня здесь не интересует, насколько они были легитимны. Но они показывают, что главным игроком в "мусульманских войнах" стали Соединенные Штаты.

Роберт Пейп анализирует террористов-смертников и приходит к выводу, что они более вероятны, когда люди чувствуют, что их родина оккупирована (особенно если оккупанты исповедуют другую религию), и когда оккупанты обладают значительно превосходящей военной мощью, но при этом считают, что у них нет сил для борьбы, как полагают демократические страны. Он приходит к выводу, что терроризм смертников - это стратегическое оружие слабых, которым пользуются молодые мужчины и женщины, считающие себя альтруистами во имя своей группы. В изучаемый им период теракты совершались различными религиозными и националистическими группами. С тех пор почти все террористы были мусульманами, а их объектами часто становились недемократические режимы, такие как Саудовская Аравия. Однако его модель кажется особенно подходящей для борьбы между мусульманскими джихадистами и США.

Таким образом, в регионе велись войны четырех типов: мусульманские государства воюют с немусульманскими, но неимперскими государствами; исламские секты воюют друг с другом; джихадисты воюют против более светских мусульман; иностранные империалисты инициируют войны как против исламских джихадистов, так и против недружественных государств. Я начну с мусульманских/немусульманских войн между соседями, не связанных с имперским вмешательством Запада.

Мусульмане против немусульманских соседей: (1) Арабо-израильские войны

Это была уникальная серия войн, единственная война между евреями и мусульманами, единственная война, в которой участвовал народ, бежавший от погромов - фактически от Холокоста - и основавший новое государство, правление которого было колониальным, навязанным коренному народу.

Государство Израиль было основано в мае 1948 года. До 2014 года между ним и окружающими его арабскими государствами и движениями произошло двенадцать конфликтов, каждый из которых соответствовал стандарту CoW для войны с числом погибших на поле боя более тысячи человек. Кроме того, за этот период произошло несколько менее масштабных MID. Война происходила примерно в половине лет, что является очень высоким показателем. Почти все закончились победами Израиля. Из-за поражений арабские государства были вынуждены заключать с Израилем односторонние мирные соглашения за счет палестинцев. Мирные периоды позволили израильтянам создавать все новые и новые поселения на землях и в домах, ранее принадлежавших палестинцам, многие из которых были вынуждены поселиться в лагерях беженцев. С 1967 г. каждое израильское правительство расширяло еврейские поселения на оккупированных территориях. В настоящее время более 400 тыс. еврейских граждан проживают в поселениях на Западном берегу реки Иордан, включая городской Восточный Иерусалим, где арабские жители не могут получить разрешения на строительство, чтобы подтвердить свое проживание там. В результате они подвергаются насильственному выселению. В секторе Газа еврейских поселений также меньше.

В 2022 году захват земель все еще продолжался. Акция протеста против выселения арабских владельцев недвижимости из Восточного Иерусалима переросла в беспорядки, а затем и в вооруженный конфликт: палестинское движение ХАМАС обстреляло Израиль ракетами, а израильские военные нанесли ответные удары с воздуха и артиллерии по сектору Газа. Как обычно, соотношение потерь было неравномерным. Погибло более 230 палестинцев, в том числе 60 детей, что свидетельствует о том, что большинство жертв, скорее всего, были мирными жителями. Израильтяне потеряли двенадцать человек убитыми, в том числе одного ребенка. На каждого погибшего израильтянина приходилось двадцать палестинцев. Соединенные Штаты поначалу поддерживали "право Израиля на самозащиту", неоднократно накладывая вето на резолюцию ООН, призывающую к немедленному прекращению огня. Президент Джо Байден имел несколько частных бесед с премьер-министром Биньямином Нетаньяху, но он не стал разговаривать с лидерами ХАМАС, которых американское правительство определяет как террористов. Однако на Ближнем Востоке государственный терроризм гораздо более смертоносен, чем военизированный. Возможно, Байден в частном порядке оказал некоторое давление на Нетаньяху, поскольку тот столкнулся с несогласием в Демократической партии, но египетские лидеры, похоже, были переговорщиками по окончательному прекращению огня.

Религиозные разногласия являются основной движущей силой этих конфликтов. Воюющие стороны не пытаются навязать друг другу свою религию, но обе считают, что имеют божественное право на одну и ту же землю. Еврейская Библия утверждает, что Бог обещал землю Израиля сынам Израиля, и это сегодня записано в платформах нескольких еврейских политических партий. Арабы, напротив, утверждают, что Ханаанская земля была обещана Измаилу, старшему сыну Авраама, от которого они ведут свое происхождение. Мусульмане и евреи также почитают святые места в одних и тех же местах, такие как Пещера Патриархов и Храмовая гора. Поскольку мусульмане контролировали эти места в течение 1400 лет, они построили здесь такие священные сооружения, как Купол Скалы и мечеть Аль-Акса. Таким образом, Иерусалим является эпицентром конфликта. Ни первоначальная политическая элита Израиля, ни палестинский народ не отличались религиозностью, но в эпоху национализма их этническая идентичность как евреев и арабов значительно усилила борьбу.

С еврейской стороны экстремизм усиливается за счет относительно бедных евреев-иммигрантов, прибывающих из арабских стран, Восточной Европы и России. Они ищут землю и жилье и готовы отбирать их у арабских жильцов. Увеличение их числа способствует росту электоральной удачи израильских консервативных и религиозных партий, настаивающих на увеличении земельных захватов. Многие израильские евреи также извлекли из Холокоста урок, отличающийся от того, который ожидали получить либералы, полагая, что этот ужасающий опыт сделает их более терпимыми к меньшинствам. Напротив, большинство израильских евреев, похоже, считают, что для выживания как народа они должны в полной мере использовать все имеющиеся у них силы принуждения - и, конечно, риторика некоторых палестинцев сводится к тому, чтобы "сбросить их в море". Поскольку израильские евреи обладают военной и политической мощью для захвата арабских земель, большинство из них считают, что имеют на это право во имя этнического выживания. Их амбиции подкрепляются доступом к международному капиталу, который позволил им построить современное государство, современную армию и современный капитализм, чтобы заставить пустыню цвести. Разве мы этого не заслуживаем? риторически вопрошают они.

Палестинцы в большинстве своем бедны, в двух своих анклавах отчаянно зависят от израильтян в плане предоставления основных услуг, брошены иностранными державами, подвергаются постоянным этническим чисткам. Их политики глубоко разобщены и мало чего добились для них. Многие молодые мужчины и женщины в отчаянии ищут защиты у террористических военизированных формирований. Когда они бросают камни в израильских полицейских и солдат, израильтяне отвечают государственным терроризмом, что влечет за собой новые нападения боевиков. В результате двадцатикратный разрыв в числе погибших еще больше отталкивает палестинцев от Израиля и, как кажется некоторым, подтверждает утверждение ХАМАС о том, что только вооруженная борьба может принести удовлетворение, если не реальные достижения. Таким образом, несмотря на лютую ненависть двух общин друг к другу, израильские политики, такие как бывший премьер-министр Нетаньяху, и военизированные формирования ХАМАС фактически находятся в сговоре, живя за счет агрессии друг друга, один - для победы на выборах, другой - для поиска новых боевиков, каждый из которых сохраняет власть среди своего народа путем затягивания борьбы.

Конечно, они были не единственными игроками. Однако арабские государства обнаружили, что их участие обожгло их, в то время как мощь Великобритании и Франции уменьшилась, а Советский Союз распался. В 1950-х - начале 1960-х годов Франция была главным соучастником израильской ядерной программы, в то время как США пытались ее сдерживать. Но затем способность произраильских американских евреев организовать поражение на выборах американских политиков, критикующих Израиль, снижение уровня американского антисемитизма и рост произраильских настроений среди евангелистов превратили Израиль в самого любимого союзника США, которому оказывалось мощное экономическое и военное покровительство. До тех пор, пока войны в Афганистане и Ираке не привели к временному прекращению помощи США, Израиль в течение трех десятилетий был ведущим получателем этой помощи, составлявшей от 3 до 4 млрд. долл. в год, в то время как помощь Палестинской автономии составляла лишь от 130 млн. до 1 млрд. долл. Изначально помощь Израилю включала в себя значительную экономическую помощь, однако сейчас практически вся помощь носит военный характер. В 2019 году США выделили Израилю 3,8 млрд долл. в виде военной помощи, а также 8 млрд долл. в виде гарантий по кредитам. Но эти цифры не включают помощь Министерства обороны по линии "противоракетной обороны", которая добавила к этой сумме еще 40%. В явном виде обещано дать Израилю "качественное военное преимущество" над всеми его соседями. И как раз в 2021 году, когда вновь вспыхнула война с палестинцами, США выделили Израилю еще 735 млн. долл. на высокотехнологичное вооружение.

Это уникальный случай среди неудач американской политики на Ближнем Востоке, когда Соединенные Штаты потенциально могли оказать давление на обе стороны, угрожая прекратить оказание им помощи, если они не сядут за стол переговоров. Однако американские президенты все меньше и меньше проявляют склонность к подобным попыткам. В 1981 году помощь США составляла почти 10% израильской экономики. Но в результате сокращения экономической помощи ее общий объем в настоящее время составляет лишь около 1,5% от общего объема помощи. Что касается израильтян, то большинство лидеров потеряли интерес к какому-либо мирному процессу; вместо этого они заключают прагматичные экономические сделки с некоторыми арабскими странами и, похоже, готовы пойти на периодические жертвы в Палестине ради увеличения территории. Мир и подлинное урегулирование спора - это теперь проблеск на далеком горизонте. Обе стороны и США могут в сотрудничестве приблизить его.

Мусульмане против немусульманских соседей: (2) Нагорный Карабах

В этих войнах мусульманская страна противостояла соседней христианской, причем без значительного вмешательства имперских властей. Несколько секуляризованный шиитский режим Азербайджана и Армения, придерживающаяся христианской апостольской церкви, оспаривают между собой территорию, известную как Нагорный Карабах. Эти территории еще с советских времен были признаны на международном уровне как часть Азербайджана, хотя около 75% населения тогда составляли армяне-христиане. Советская власть сдерживала споры между общинами, но в 1988 году, перед самым распадом СССР, спровоцированный погромом армян в городе Сумгаите, многочисленное армянское движение в регионе провозгласило независимость от Азербайджана при поддержке правителей Армении, которая, хотя формально и является светским государством, на 90% состоит из христиан. Последовавшая война продолжалась до 1994 г., в ней погибло около 30 тыс. человек, около миллиона беженцев покинули регион. Религиозные артефакты и здания подвергались нападениям и разрушениям, однако религия в этой войне была менее важна, чем этническая принадлежность. Армянские войска одержали победу и установили контроль над всем Нагорным Карабахом, а также над некоторыми присоединенными азербайджанскими территориями, обезлюдевшими в результате этнических чисток азербайджанцев. Христиане составляли подавляющее большинство населения Нагорного Карабаха, и на двух последовательно проведенных референдумах более 90% голосов (при высокой явке) было отдано за отделение от Азербайджана и объединение с Арменией. В течение двадцати двух лет, начиная с 1994 г., при посредничестве России, США и Франции было достигнуто перемирие при посредничестве России. Кратковременная вспышка конфликта в 2016 году унесла сто жизней, но территориальных изменений не произошло.

Однако азербайджанский режим остался ревизионистом и модернизировал свои вооруженные силы. В 2016 году азербайджанские войска провели кратковременный зондаж, а в октябре 2020 года массово вторглись в Нагорный Карабах. Превосходные военные технологии позволили преодолеть ожесточенное сопротивление армян, особенно с помощью беспилотников, поставляемых в рамках израильско-турецкого сотрудничества. Военными операциями, вероятно, руководили турецкие офицеры. Президент Реджеп Эрдоган помогал тюркскому народу, одновременно продвигая свою собственную региональную власть. У армянских войск не было ни беспилотников, ни оружия, чтобы их сбивать. Сирийские наемники также были завербованы Турцией, некоторые из них были опытными бойцами, некоторые - новобранцами. Они стали "пушечным мясом" для азербайджанских войск на кровавом южном фронте, чтобы уменьшить потери азербайджанцев - "милитаризм с переносом рисков". Через сорок четыре дня Россия пригрозила вмешательством, и азербайджанские войска остановились. В результате переговоров под председательством России были уступлены территории, в основном за пределами Нагорного Карабаха, которые удерживала Армения. Это сделало проблематичным сообщение между Арменией и Нагорным Карабахом, поскольку соединительные дороги теперь проходят через территорию, контролируемую азербайджанцами. На пять лет были введены две тысячи российских миротворцев для поддержания их открытости. Это была чистая победа азербайджанцев, стоившая не менее четырех тысяч армянских и около трех тысяч азербайджанских жертв. Погибло также несколько сотен мирных жителей. В результате очередной этнической чистки и разрушения религиозных памятников армяне бежали с на уступленные территории, часто сжигая свои дома. На их место пришли азербайджанцы, некоторые из которых вернули себе собственность, принадлежавшую их семьям. В мае и ноябре 2021 года произошли очередные MID, в ходе которых погибло несколько военнослужащих, причем агрессорами, судя по всему, были азербайджанцы, как и в 2022 году, когда погибло около 300 военнослужащих, в основном армян. К тому времени российское присутствие ослабевало из-за войны на Украине. Что будет, когда российские войска уйдут?

Конфликт не касался в первую очередь религии в смысле доктринальных или ритуальных споров, ни одно из государств не стремилось навязать свою религию другому сообществу. Это были в первую очередь этнические конфликты: азербайджанцы против армян, которые теперь управлялись радикальной националистической интеллигенцией, чтобы решить, кто будет доминировать на этих территориях. Тем не менее, поскольку религия является основой их этнической принадлежности, религиозная ненависть была раздута, что проявилось в разрушении церквей и мечетей. Идеологическую поддержку азербайджанцам оказала и праведность, которой обычно обладают ревизионисты: этот регион принадлежал нам и был незаконно отнят у нас силой. Армяне опирались на демократическую справедливость - право населения выбирать себе правительство, что и было продемонстрировано на референдумах. Некоторые также опасались второго геноцида. Воспоминания о геноциде, совершенном турками в 1915 г., являются важной частью армянского самосознания, и они были всколыхнуты погромом в Сумгаите, учиненным азербайджанцами, которых большинство армян называют "турками". Соединенные Штаты не участвовали в этой войне, а Россия, хотя и поставляла оружие обеим воюющим сторонам, непосредственно участвовала только в урегулировании войны. Турция же была сильно замешана, причем по весьма неоднозначным мотивам. Возможно, эта ревизионистская борьба еще не закончена.

Исламские сектантские войны

Более тысячелетия в исламе существуют противоборствующие секты суннитов и шиитов, возникшие в результате спора о преемнике Мухаммеда в VII веке. На протяжении большей части этого длительного исторического отрезка сунниты и шииты неспокойно сосуществовали, споря об исторической легитимности и религиозных ритуалах, а иногда и воюя друг с другом. Шииты, будучи меньшинством почти везде, кроме Персии (ныне Иран), по необходимости придерживались квиетистских доктрин, а в Персии шиитское духовенство обычно подчинялось светскому государству. Войны вспыхивали тогда, когда межконфессиональный конфликт узаконивал геополитическую борьбу, как, например, в многочисленных войнах 1559-1648 гг. между суннитской Османской империей и шиитской Персидской империей. Эти войны с перерывами продолжались до 1823 года. Однако эти войны отражали скорее геополитические, чем религиозные мотивы.

Шииты и сунниты, как правило, доминируют в разных государствах. Шииты преобладают в Иране, Азербайджане и менее значительны в Ираке и Бахрейне. В остальном мусульманском мире большинство составляют сунниты, которые составляют более 80% всех мусульман. Таким образом, в большинстве стран значительные внутренние конфликты будут разворачиваться между суннитами и суннитами по той простой причине, что шиитов недостаточно для создания крупного движения. Иначе обстоит дело в Иране (90% шиитов) и Азербайджане (85% шиитов). Однако было два крупных случая, когда геополитическая борьба между государствами усиливалась за счет межконфессиональных противоречий между ними: ирано-иракская война 1980-х годов и тлеющее ирано-саудовское противостояние, продолжающееся до сих пор.

В 1980 г. иракские войска начали вторжение в Иран. Для иранского режима это была война в целях самообороны, в первую очередь для защиты своей недавней исламистской революции. Авангардные силы исламской республиканской гвардии наступали людскими волнами, неся большие потери и прославляясь как мученики. Единственным союзником Ирана была правящая (но находящаяся в меньшинстве) шиитская община алавитов Сирии. С иракской стороны помощь пришла от многих суннитских государств и от США. Хотя правительство Саддама Хусейна было преимущественно суннитским, оно также было достаточно светским. Саддам предпринял внезапное нападение на Иран, полагая, что это окно возможностей, что недавний революционный хаос ослабил иранские вооруженные силы. Но был и сектантский мотив, поскольку он опасался, что шиитская революция в Иране может вызвать восстание в Ираке шиитов, составляющих большинство населения, которых он держал в подчиненном положении. Кроме того, он надеялся присоединить к себе богатую нефтью провинцию. Таким образом, война была одновременно геополитической и идеологической борьбой сект с добавлением материальных целей. После восьми лет кровавой бойни война закончилась патовой ситуацией на прежних границах. Превосходному иракскому оружию противостоял превосходный иранский боевой дух; погибли миллион иранцев и полмиллиона иракцев - третья по количеству погибших в современной войне в соотношении с населением воюющих стран. Иран был поставлен в оборонительное положение американской враждебностью, но полускрыто помогал шиитским движениям в других странах.

Второе крупное межконфессиональное противостояние произошло после поражения Саддама в 2003 году и распада Ирака. В качестве доминирующих региональных держав остались шиитский Иран и суннитская Саудовская Аравия, обе - крупные нефтяные державы. Их борьба обострилась после прихода к власти в обеих странах сторонников исламистского толка - аятолл в Иране и ваххабитов в Саудовской Аравии. И те, и другие имеют пропагандистские и образовательные сети, ориентированные на единоверцев за рубежом. В настоящее время они являются основными противниками в геополитико-идеологической борьбе , в которую все больше вовлекаются США и еще три страны - Бахрейн, Сирия и Йемен. Основным мотивом двух держав стало геополитическое превосходство в регионе. Однако в выборе союзников и клиентов явно преобладало сектантство. Ни один альянс между этими государствами не пересекал конфессиональных границ.

Протесты "арабской весны" в марте 2011 г. имели прямые межконфессиональные последствия в Бахрейне, где народное движение протеста, основанное в основном на угнетенном 60-процентном шиитском населении, было подавлено вооруженными силами суннитского правительства Бахрейна, в состав которых входили многочисленные иностранные наемники, а также тысяча саудовских и пятьсот солдат ОАЭ. Все эти силы были суннитскими. Затем режим разрушил около сорока шиитских мечетей, что стало явным жестом репрессий на религиозной почве. Это была короткая гражданская война между враждующими исламскими религиозными общинами, в которой суннитское правительство одержало победу над народным восстанием, в основном, хотя и не полностью, состоявшим из шиитов.

Более серьезные последствия имели события в Сирии, где мирные протесты "арабской весны" были встречены репрессиями со стороны президента Башара Асада. В результате протесты переросли в вооруженное восстание, направленное на его отстранение от власти. Основу его режима составляли шииты-алавиты. Сопротивление представляло собой смесь преимущественно суннитских группировок, в том числе вполне светских, таких как Свободная сирийская армия и курдско-арабские Сирийские демократические силы (SDF), а также джихадистов, таких как Фронт ан-Нусра и ИГИЛ. В этой войне произошло наибольшее пополнение рядов джихадистов, и они все больше доминируют в повстанческих силах. Самар Язбек приводит слова лидеров антиасадовского ополчения, с которыми она беседовала, об убийственных настроениях в отношении алавитов, которых они называли "вероотступниками". Ей с некоторым трудом удалось скрыть тот факт, что она алавитка. Хотя в основе конфликта между большинством алавитов и многими суннитами лежал конфликт, сама гражданская война усилила кровавую ненависть, усугубленную также притоком более десяти тысяч иностранных суннитов для борьбы с отступническим алавитским режимом.

Вражда между группировками значительно ослабила повстанцев, как и их слабое вооружение. Не имея зенитных орудий, они были беспомощны против бомбардировок с самолетов и вертолетов, сбрасывающих бочки со взрывчаткой. Саудовцы и Катар поставляли им простые вооружения вплоть до 2017 года. Шиитские Иран и "Хезболла" поддерживали Асада, чьи ВВС с 2015 года получали помощь от российских самолетов. С 2014 года светским повстанцам помогала международная коалиция во главе с США, но эта коалиция оказывала Асаду гораздо меньшую помощь, чем Россия. Кроме того, американцы сосредоточились на атаках на ИГИЛ, а не на Асаде. Турецкие сухопутные войска атаковали как силы Асада, так и ИГИЛ, но основное внимание они уделяли курдскому ополчению SDF, поскольку президент Эрдоган опасался курдских движений сопротивления внутри Турции. Израильские власти также атаковали силы Ирана и "Хезболлы". В условиях такой неразберихи шиитско-суннитская ось оказалась лишь одним из направлений конфликта. Используя хаос, режим Асада с помощью России и американского отвлечения смог выжить, став мнимым победителем в разрушенной стране. США и Саудовская Аравия оказались в проигрыше, но реальными проигравшими стали полмиллиона погибших сирийцев, а также осколки, оставшиеся в районах, разрушенных бомбардировками, целенаправленно направленными против мирного населения, и не менее 7 миллионов человек, бежавших в качестве беженцев за границу. Самым извращенным наследием этой интернационализированной гражданской войны стало создание сирийских наемных сил - молодых людей с военным опытом или без него, но без перспектив трудоустройства в Сирии, организованных турецкими военными, чтобы воевать за плату в Ливии и Нагорном Карабахе, - стратегия "милитаризма с переносом риска" для защиты ливийских и азербайджанских сил.

Третий случай межконфессиональной гражданской войны - Йемен. Бывшее суннитское правительство страны контролирует большую часть преимущественно суннитского юга, хотя там также действуют филиалы Аль-Каиды и ИГИЛ, а также региональные сепаратисты. На севере страны с 2004 г. шиитская секта зейдитов Хути ведет постоянные войны против суннитского правительства при поддержке шиитского населения, которое чувствует себя эксплуатируемым центральным правительством. Кульминацией череды побед стал захват столицы Саны в 2014 году. Поскольку хутисты свергли якобы законное правительство, ООН санкционировала против них санкции, но не военные действия. Однако в 2016 г. война обострилась, когда Саудовская Аравия и другие суннитские шейхства Персидского залива начали бомбить и блокировать хути, которые получают помощь только от шиитского Ирана. Саудовцев поддерживают Египет, Иордания, Судан, Бахрейн и Объединенные Арабские Эмираты - все суннитские государства, а также США и Великобритания, которые до 2021 года определяли хути как террористическую организацию. ИГИЛ также атакует хутистов как вероотступников, подобно тому, как ИГИЛ в Афганистане сейчас бомбит шиитские мечети. К концу 2021 г., по оценкам ООН, в результате войны погибло 370 тыс. человек, в основном мирных жителей. По оценкам Oxfam и ООН, к концу 2021 года 15 или 20 млн. йеменцев не будут иметь достаточно продовольствия. Смертность вызвана нехваткой продовольствия, неадекватным медицинским обслуживанием и инфраструктурой, разрушенной в результате воздушных бомбардировок и блокад со стороны саудовской авиации и артиллерийских обстрелов со стороны хути. УВКБ ООН также отмечает, что за 2015-20 гг. беженцами стали более 4 млн. йеменцев. Четыре всадника Апокалипсиса - мор, война, голод и смерть - надвигаются на Сирию и Йемен.

Еще в двух странах наблюдалось межконфессиональное насилие между шиитами и суннитами. В Ираке до 2003 г. режим Саддама опирался в основном на суннитов, составляющих 35% населения, подавляя 65% шиитов (в эти цифры входят курды, принадлежащие к обеим конфессиям). После вторжения США контроль над страной был восстановлен, но это вызвало гражданскую войну, которая продолжается до сих пор. В Ливане шииты составляют 60% мусульман, сунниты - 35%, но каждая секта доминирует в своих регионах, а ливанские христиане превосходят по численности все мусульманские секты. После периода в целом успешного разделения власти Ливан погрузился в хаос, но мусульманское сектантство не было его основной причиной. Хезболла" - крупная шиитская военизированная группировка в Ливане, осуществляющая насилие как в стране, так и против Израиля. Однако по своей сути она не является сектантской, поскольку сотрудничает с палестинским военизированным движением ХАМАС, которое является суннитским. Война в Ливане лишь в незначительной степени носит сектантский характер. Кроме того, периодически происходят злодеяния против шиитских меньшинств в Афганистане, Египте, Индии, Индонезии, Малайзии, Нигерии, Пакистане и Саудовской Аравии.

Все эти случаи свидетельствуют об усилении сектантско-исламских аспектов гражданских и межгосударственных войн. Иранско-саудовское противостояние можно рассматривать скорее как геополитическую, чем сектантскую идеологическую борьбу. Однако, поскольку каждая из сторон заключает союз только с сектантами, это позволяет говорить о росте религиозной составляющей, причем не столько доктринальной, сколько о том, какая община будет доминировать. На стороне суннитов все чаще выступают Соединенные Штаты, о чем я расскажу далее.

Транснациональные джихадистские войны: Исламское государство

Джихадистским войнам уделяется большое внимание, поскольку джихадисты атакуют как западные, так и мусульманские страны. Движения "Хезболла", "Аль-Каида" и ее филиалы, "Исламское государство", называемое по-разному "Даеш", "ИГИЛ" и "ИГИЛ" (я буду использовать собирательный термин), породили свои филиалы на большей части мусульманского мира - на Ближнем Востоке, в Северной Африке, Центральной и Южной Азии. Хезболла" - единственная шиитская организация, имеющая легитимное политическое присутствие в Ливане. Она гораздо менее радикальна, ее цели ограничены Ливаном и Израилем. В Сирии она находится на полпути к созданию регулярной армии при государственной поддержке Ирана. Основные движения - суннитские, такие как "Аль-Каида", ИГИЛ и их филиалы. Они являются негосударственными и гораздо более радикальными. Аль-Каида" возникла среди различных джихадистских группировок, которые в 1990-е годы подвергались репрессиям со стороны режимов в регионе. Тогда "Аль-Каида" сосредоточилась на мелких атаках на "дальнего врага" - США, пытаясь при этом сплотить местное мусульманское население для достижения своих джихадистских целей. Однако после 11 сентября 2001 г., первоначального поражения талибов в Афганистане, смерти бин Ладена и принятия серьезных мер по обеспечению антитеррористической безопасности "Аль-Каида" утратила способность наносить удары по "дальнему врагу" и сосредоточилась на борьбе с местным населением. Однако возрождение "Талибана" может усилить ее активность. Здесь я сосредоточусь на "Исламском государстве", которое обладает более широким радиусом поражения и лучше документировано.

Боевики ИГИЛ - это идеологические воины, руководствующиеся агрессивным прочтением Корана, призывающие к джихаду, священной войне, против неверующих. В Коране говорится, что христиане должны выбирать между обращением в ислам, уплатой дополнительного налога или смертью. Ибн Халдун повторил эту мысль в 1377 г., и она вновь стала популярной. Однако эта священная война лишена двух оговорок, содержащихся в Коране: джихад может относиться только к оборонительным войнам против неверующих, а также "оговорок об освобождении", согласно которым невежественным в истинной вере может быть предоставлено время для покаяния. Боевики ИГИЛ стремятся насильно обратить в свою веру христиан и иудеев, а тех, кто отказывается или является "вероотступником", убивать, как, например, шиитов, алавитов, езидов и друзов, а также курдов, в основном суннитскую этническую группу, более мистическую и толерантную. Они также нападают на мусульман-суннитов, которые заигрывают с западным влиянием. ИГИЛ считает вероотступниками повсеместную продажу или употребление сигарет, алкоголя или наркотиков, западную одежду, чисто выбритых мужчин, непокрытых женщин, "ненормальное" сексуальное поведение и голосование на выборах.

На пике своего развития в 2014 году ИГИЛ захватило около 40% территории Ирака и 60% территории Сирии, основав недолговечный "халифат". В нем, если мусульмане внешне соблюдали нормы, им ничего не угрожало. В столице, Ракке, "Самер" вел дневник повседневной жизни. По его словам, публичное присутствие на казнях было обязательным. Зрители должны были скрывать свои мысли. "Очень опасно показывать свои истинные чувства, потому что Даеш следит за толпой, мы полностью в их власти". Ежедневно проводились порки. Девочек-подростков насильно выдавали замуж за боевиков, а женщин преследовала "полиция скромности". С владельцев магазинов взимались произвольные налоги. Сочетание принуждения, индоктринации и эффективного управления привело к тому, что местные жители не смогли оказать сопротивления режиму, который одновременно являлся "мафией, умело использующей десятилетиями существовавшие транснациональные "серые" рынки для торговли нефтью и оружием... обычной армией... сложной разведкой. . сложный аппарат сбора разведданных... ловкая пропагандистская машина".

ИГИЛ осуждает такие ритуальные новшества шиитов, как поклонение могилам имамов и процессионное самобичевание, которые, по его мнению, не имеют под собой оснований ни в Коране, ни в изречениях Пророка. Двести миллионов шиитов в принципе обречены на смерть или принудительное обращение в другую веру, хотя их слишком много, чтобы это было практически осуществимо. Главы мусульманских государств являются мишенью, поскольку они возвысили рукотворные законы над законами Божьего шариата. ИГИЛ даже убедил многих в том, что началась последняя война между мусульманами и неверными, в которой мусульмане в конце концов одержат победу, и наступит конец света. Это трансцендентная идеология, прославляющая жестокую религиозную войну.

ИГИЛ убивает мужчин, женщин и детей, пытает и убивает пленных. Убийства якобы прелюбодействующих женщин и гомосексуалистов, а также целые организованные рынки секс-рабов легитимизируются его прочтением коранических текстов. Как и некоторые обычаи, связанные с иудео-христианским Ветхим Заветом, они отражают практику древних обществ, которая сегодня считается ужасной. Эти деяния ставят ИГИЛ в один ряд с нацизмом, добавляя к этому религиозный стимул, согласно которому зверства будут вознаграждены на небесах. Боевики не испытывают моральных угрызений совести и с гордостью демонстрируют свою жестокость в ужасающих видеороликах. Их текст "Управление дикостью" провозглашает, что "самый отвратительный из уровней дикости" лучше, чем "стабильность под порядком неверия". Однако их злодеяния имеют двойную рациональность. Они направлены на устрашение противника и на то, чтобы показать тем, кто присоединяется к движению, что они должны пойти на все, чтобы достичь исламского рая. Обратной дороги нет.

ИГИЛ особенно привлекает суннитов, живущих под властью шиитов в Ираке и Сирии. Впервые ИГИЛ распространилась в Ираке после того, как в результате победы американцев над Саддамом Хусейном в 2003 г. суннитское правительство перешло в руки шиитских лидеров. Суннитские племенные военизированные формирования, "Сыны Ирака", также были оттеснены новым правительством. Некоторые лидеры ИГИЛ ранее служили в армии или службах безопасности Саддама, и таким образом баасизм вернулся в виде джихадизма. Привлекательность ИГИЛ для сирийских суннитов росла по мере того, как Асад усиливал репрессии, а разрозненные группы сирийских повстанцев порождали хаос. Эти кризисы, а также крах восстаний "арабской весны" заставили некоторых мусульман предположить апокалиптическую возможность того, что великий полководец Махди вскоре придет и наступит конец света. Ибн Халдун высмеивал тех, кто в XIV веке считал это неизбежным. Некоторые заблуждения никогда не умирают.

В Сирии США оказали ограниченную помощь повстанцам, в то время как Асад использовал свою авиацию, впоследствии усиленную российской, для неизбирательного разрушения удерживаемых повстанцами районов. Взаимодействуя, они невольно дали ИГИЛ пространство для расширения в вакууме власти на сирийско-иракских границах. Их фанатизм привел к превосходству в моральном духе, что позволило им разгромить гораздо более крупные иракские правительственные войска. Кажется уместным описать это арабским термином "асабийя" - большая нормативная солидарность. Но субсидии, получаемые богатыми суннитами за рубежом, также позволили им доминировать над плохо оснащенными светскими сирийскими повстанцами. В халифате ИГИЛ иностранные пожертвования дополнялись банковскими кражами, продажей нефти, пшеницы, воды и древностей, торговлей людьми, получением выкупа за похищенных иностранцев и обложением налогами местной экономической деятельности. Рукмини Каллимачи утверждает, что, согласно документам ИГИЛ в Мосуле, "налоговые поступления Исламского государства значительно превышали доходы от продажи нефти. Именно повседневная торговля и сельское хозяйство, а не нефть, обеспечивали экономику халифата". В какой-то момент ежедневный доход ИГИЛ составлял 3 млн. долл. США, а годовой доход - 2,9 млрд. долл. В некоторых районах ИГИЛ обеспечивало эффективную работу полиции, судов и городских служб. Оно выступало посредником в спорах между племенами, и его правосудие было быстрым. Уменьшилось количество похищений, грабежей и вымогательств, муниципальные служащие были вынуждены вернуться к работе. Некоторые из них раньше получали зарплату, ничего не делая. Также был введен контроль над ценами на товары, такие как побочные продукты переработки нефти.

Несмотря на то, что джихадисты ненавистны практически всем мусульманским режимам, они пользуются достаточной поддержкой населения, чтобы пережить преследование со стороны государства. В ряде исследований раскрывается биография боевиков ИГИЛ. Они основаны на трех источниках: правительственных оценках, захваченных записях ИГИЛ и глубинных интервью с задержанными, перебежавшими или захваченными боевиками. Очевидно, что это не случайные выборки боевиков ИГИЛ, и можно предположить, что различные выборки могут иметь погрешности, но это лучшее, что мы имеем.

Практически все они были мусульманами-суннитами, лишь немногочисленные шииты и новообращенные христиане. Около половины из них были выходцами из Сирии или Ирака, половина - из зарубежных стран, всего около сорока тысяч человек. Большинство иностранцев были выходцами из арабских стран, но на пике численности самая большая группа прибыла из России и бывших советских республик Средней Азии, затем из арабских стран, затем из Европы, а также из более отдаленных стран. Наибольшее число арабов было в Тунисе, а наибольшее число европейцев - во Франции. Таким образом, это была настоящая интернациональная бригада.

Исследования показывают, что в основном это были представители среднего класса и достаточно образованные люди, за исключением группы, задержанной до того, как они смогли добраться до Сирии или Ирака, которые были в основном представителями рабочего класса и малообразованными. Однако данные, полученные из записей ИГИЛ, свидетельствуют о том, что это в большей степени относится к иностранцам, чем к местным жителям. При этом большинство во всех группах сталкивались с проблемой безработицы (большинство считает, что это произошло из-за дискриминации). Примерно одна четверть имела мелкое криминальное прошлое или сидела в тюрьме - редко за террористические преступления, в основном за наркопреступления. Все это, а также другие "уязвимые места", такие как безработица, бедность, семейные неурядицы (особенно заметные среди женщин), делали их склонными к кардинальным переменам в жизни, а друзья и Интернет были основными убеждающими факторами для отъезда. Интернет-пропаганда опирается на видеоигры (популярная военная игра "Call of Duty" была трансформирована в "Call of Jihad"), Twitter и Facebook, а также на короткометражные фильмы, демонстрирующие идеализированную жизнь в халифате.

В подавляющем большинстве это были молодые люди в возрасте от 20 лет, около 80% которых составляли мужчины. Большинство из них на момент вступления в борьбу были холостыми, но половина мужчин к моменту захвата в плен были женаты, найдя себе жен в рядах ИГИЛ. Три четверти женщин были иностранками и принадлежали к среднему классу. Большинство женщин стали невестами благодаря ИГИЛ, и их роль была традиционной - рожать и воспитывать детей и заботиться о своих мужчинах. Лишь немногие женщины воевали, в то время как по крайней мере две трети мужчин были боевиками.

Скотт Атран и его коллеги опросили семьдесят молодых людей в лагерях иракских беженцев. Большинство из них сообщили, что они и большинство суннитов приветствовали ИГИЛ как лидера "славной революции", реализующего божественное правление через законы шариата. Девяносто три процента высоко оценили эффективную оборону, приверженность религии и внедрение шариата, что привело к безопасности, стабильности и свободе передвижения, так как были отменены контрольно-пропускные пункты. Впоследствии жестокость и коррупция со стороны ИГИЛ подорвали эту поддержку. Разочарование было характерно для всех опросов. Тем не менее большинство опрошенных по-прежнему поддерживают законы шариата и выступают против демократии, которая, по их мнению, приносит только конфликты, как это было в Ираке. Стремление к общественному порядку преобладает над стремлением к свободе и демократии. Девяносто четыре процента считают, что Иран и Америка сговорились "уничтожить нашу [суннитскую] религию". Они готовы поддержать другой джихадистский режим, если он возникнет. В Дагестане молодые люди были завербованы с помощью интернет-кампании, в центре внимания которой были унижение и виктимность мусульман, идеализированная исламистская жизнь и долг джихада. Фархад Хосрохавар считает, что молодые мусульмане радикализируются из-за чувства личного унижения и виктимности, в соответствии с аналогичными страданиями общины уммы. Спекхард и Элленберг отмечают, что их респонденты отдавали предпочтение своей исламской идентичности. Их идеологические привязанности были не столько религиозными, сколько политическими - джихадизм, халифат, антизападные настроения, права суннитов. Но безработица, бедность и просто "помощь" также имели значение. Вербовщики ИГИЛ были наслышаны о военном провале арабского национализма, начиная с Шестидневной войны 1967 года, и о разрушении зарождающихся государств всеобщего благосостояния неолиберальными арабскими режимами. Лидия Уилсон согласна с тем, что идеологической основой была не исламская доктрина, а "вязкое ощущение единства с группой". Жизнь в халифате изображалась как идеализированное товарищество между бойцами и мирными жителями, объединенными борьбой за истинный ислам и угрозой смерти. Она беседовала с иракскими боевиками ИГИЛ в тюрьме города Киркук. Они были бедны, неграмотны, часто безработны и происходили из больших семей. Она добавила:

Это дети оккупантов, многие из которых лишились отцов в решающие периоды (в результате тюремного заключения, смерти от казни или участия в повстанческом движении), охваченные гневом против Америки и своего собственного [шиитского] правительства. Их не вдохновляет идея исламского халифата без границ; скорее, ИГИЛ - первая группировка со времен разгромленной "Аль-Каиды", которая предложила этим униженным и разгневанным молодым людям способ защитить свое достоинство, семью и племя. Это не радикализация к образу жизни ИГИЛ, а обещание выхода из небезопасной и недостойной жизни; обещание жить в гордости как иракские арабы-сунниты, что является не только религиозной, но и культурной, племенной и земельной идентичностью.

Во всех этих исследованиях преуменьшаются доктринальные мотивы. Главной привлекательной чертой является защита идеализированного исламского сообщества.

Брайан Додуэлл и его коллеги проанализировали более 4600 личных дел иностранных боевиков "Исламского государства" за 2013 и 2014 годы. Из них 10% имели опыт участия в джихадистских движениях. Четыреста человек были моложе восемнадцати лет, что, как считается, хорошо подходит для использования в качестве террористов-смертников. Как и в других исследованиях, лишь немногие из них заявили о своем знании Корана. Пометки, сделанные в их досье сотрудниками ИГИЛ, свидетельствовали о поиске специализированных профессиональных навыков. Во многом это была обычная коммерческая организация. На вопрос о том, хотят ли они играть в ИГИЛ роль боевика или самоубийцы, 12% выбрали самоубийцу, причем в основном это были выходцы с Ближнего Востока и из Северной Африки. Это контрастирует с 56% новобранцев, которые предпочли самоубийство, что было зафиксировано в отношении шестисот иностранных боевиков "Аль-Каиды" в Ираке в 2007 году. Все они были выходцами из арабских стран, в основном из Саудовской Аравии, на втором месте - Ливия. Но оба эти показателя поражают воображение и свидетельствуют о крайней самоотверженности.

В 2014-16 годах численность боевиков ИГИЛ составляла от 30 до 80 тыс. человек. В 2015-2017 годах джихадисты, действующие в Европе, убили около 350 человек. Используя большие данные о сетевом поведении тысяч сторонников ИГИЛ во Франции, Великобритании, Германии и Бельгии, Тамар Миттс обнаружила, что твиты в поддержку ИГИЛ значительно коррелируют с антимусульманской враждебностью местного населения, равно как и описания идеализированной жизни на территории ИГИЛ и благоприятные мнения об иностранных боевиках. Мусульманские и антимусульманские экстремисты оказываются запертыми вместе в эскалационной спирали ненависти.

Как правило, новобранцы могли воевать как индивидуальный нечлен, обычно за союзников по племени, или присягнуть на полную верность группе, что давало больше жалованья и статуса, но было пожизненным обязательством. Тот, кто давал клятву верности и затем хотел покинуть группу, объявлялся вероотступником и убивался. Все бойцы в дополнение к военной подготовке проходили двух-трехмесячный курс изучения Корана, после чего в примерно равных количествах отправлялись либо на фронт, либо в пограничные патрули.

За пределами недолговечного халифата партизаны-джихадисты перенесли поле боя из джунглей и гор в города, скрываясь среди мирного населения, против которого режимы и американцы предпочитают не нападать, так как это может вызвать отторжение у местного населения. Они используют оружие слабых: автоматы Калашникова, пулеметы, СВУ, пояс смертника, гранаты для уличных боев, наплечные гранатометы, пикапы. Они начинают использовать беспилотники. В СВУ участвует наблюдатель, который следит за встречными машинами, и второй человек, который дистанционно приводит бомбу в действие. Но оба они напрямую общаются по мобильным телефонам с диспетчером, находящимся далеко, возможно, в интернет-кафе. Они были в меньшинстве и технологически перегружены, особенно уязвимы для авиации. Однако высокая самоотдача и боевой дух позволили одержать ряд побед над регулярными и призывными сирийскими и иракскими войсками в 2014-2016 годах. С января 2013 года по март 2018 года боевики ИГИЛ предоставили в распоряжение террористов не менее 72 смертников и более ста человек, которые знали, что могут погибнуть при совершении терактов. Этих убийц почитали как мучеников. Высокий моральный дух был очевиден во время осады Мосула, где лишь немногие солдаты ИГИЛ сдавались в плен. Одна из причин, по мнению Хосрохавара, заключается в том, что радикально настроенные исламисты верят, что если они начнут джихад, то Бог вмешается и установит всеобщую теократию. Демократическая теория триумфализма опровергается. ИГИЛ, авторитарное движение, порождает более высокий моральный дух.

Но американская авиация вытеснила их. Мосул был разрушен бомбардировками и пал в июле 2017 года. В начале октября 2017 года сдались еще больше боевиков: пятьсот после одиннадцати дней боев в Таль-Афаре и более тысяч после трех дней в Хавидже. Наконец, 21 октября пала столица ИГИЛ Ракка. По мере поражений вербовка иностранных боевиков замедлялась. Некоторые иностранные боевики исчезли в результате стратегии "таяния", другие томятся в центрах содержания под стражей, и им часто отказывают в возвращении на родину. По данным Майкла Найтса и Алекса Алмейды, в январе 2020 года в Ираке и Сирии оставалось от 14 до 18 тыс. боевиков и помощников ИГИЛ. Число атак ИГИЛ резко сократилось, но в 2019 и 2020 годах вновь возросло, в основном в сельской местности, с опорой на небольшие СВУ и ночные нападения на деревни и полицейские участки. По мере того как США и их союзники выводили войска, иракские силы оказывались менее эффективными в борьбе с ними. ИГИЛ пострадало, но еще не уничтожено. Его попытка создать территориальный халифат провалилась, потому что он сыграл на руку американцам в войне с фиксированными позициями. Его роль в западных странах снизилась, поскольку государственные спецслужбы усилили слежку, и почти все нападения совершаются одиночками, вооруженными только ножами, пистолетами и транспортными средствами. Но цифровой халифат по-прежнему активен, и американские военные в 2020 году насчитали 600 нападений ИГИЛ в Сирии и 1400 в Ираке. По своей стойкости ИГИЛ превосходит США, хотя американская политика сместилась в сторону беспилотной войны, которая менее затратна и вызывает меньшее сопротивление внутри страны. По словам Хосрохавара, "отличительной чертой джихадизма является его гибкость и способность адаптироваться к экстремальным ситуациям путем реорганизации". Аль-Каида и джихадистские движения - это первый по-настоящему глобальный и транснациональный вид терроризма, который увековечивает себя во времени, трансформируется перед лицом международных и национальных репрессий... и продолжает свою борьбу в многочисленных формах, меняя их по мере изменения обстоятельств и постоянно конструируя новые".

Есть и другие исламистские военизированные формирования. ИГИЛ-К - давно выжившее афганское ответвление, с которым приходится иметь дело правительству талибов. Но джихадизм растет и на севере Африки. Аш-Шабаб" действует в Сомали и его окрестностях, простираясь до северного Мозамбика, хотя здесь она выглядит как местное движение, протестующее против плохого обращения правительства с регионом и не имеющее особой исламистской окраски. Созданная как вооруженная ветвь оппозиционного движения в Сомали, "Аш-Шабааб" в 2004 г. объявила о своей приверженности "Аль-Каиде". В 2005-12 гг. она добилась успеха, минимально управляя большей частью Сомали. Разгром эфиопских войск, вторгшихся для оказания помощи правительственным силам, принес ей националистический авторитет. Она расширила свою деятельность за счет зверств, совершенных в соседних странах, чьи ответные репрессии против мусульманского населения увеличили приток молодых рекрутов. В "Аш-Шабааб" произошел раскол, а сайт перешел на сторону ИГИЛ, но в ее рядах по-прежнему есть боевики, совершающие взрывы и нападения. Она по-прежнему сильна в сельских районах, где взимает налоги и отправляет правосудие. Африканские джихадистские сети также смешиваются с другими партизанскими группировками в восточной части Демократической Республики Конго, для борьбы с которыми правительство пригласило угандийскую армию. Американские советники активно участвуют в борьбе с боевиками, как и французские войска во франкоязычной Африке, хотя президент Макрон в середине 2021 г. объявил о скором выводе французских войск. Однако победа талибов в Афганистане, скорее всего, будет стимулировать активность джихадистов во многих местах.

Американские интервенции

Нельзя обсуждать джихадистские войны, не упоминая Соединенные Штаты. После 1945 г. на Ближнем Востоке наблюдалось американо-советское соперничество, опосредованное борьбой через посредников, с конкурирующими идеологиями мирового господства. Распад СССР в 1991 г. подтолкнул США к новым наступательным операциям, к ведению "войн по выбору", когда государство само не подвергалось угрозе. Таким образом, они стали самой агрессивной военной державой в мире. Финансовые затраты для США не представляют проблемы. Будучи держателем мировой резервной валюты, они могут просто печатать больше денег и брать долги для финансирования войны. Однако стоимость войны в человеческих жизнях оказалась более проблематичной.

Последними врагами США стали мусульманские диктаторы Саддам Хусейн, Муаммар Каддафи, Башар Асад, а также джихадистские движения "Аль-Каида", "Талибан" и ИГИЛ. В отличие от Советского Союза, их вряд ли можно назвать претендентами на мировое господство. В "ось зла" - Иран, Ирак, Северная Корея, провозглашенную Бушем-младшим, входили три менее значимых государства, названные для усиления их угрозы "террористическими". "Величие" Америки как арбитра мировых конфликтов, "лидера свободного мира", остается основной светской идеологией, оправдывающей интервенции. Американская мощь принесет бедствующим народам свободный рыночный (то есть неолиберальный) капитализм, более высокий уровень жизни и демократию. Недавно к этому добавилось требование женского равноправия. В эту идеологию искренне верят американские администрации обеих партий, и это единственная оставшаяся двухпартийная политика в раздробленном государстве.

Результаты американских интервенций, как правило, направленных на смену режима, были неудовлетворительными. С 1945 года цели США редко достигались с помощью войны. Корея оказалась патовой ситуацией, в результате чего полуостров остался там, где он находился до войны, и понес большие потери в живой силе. Вьетнам потерпел поражение. Большая часть Восточно-Азиатского региона была завоевана капитализмом не войной, а щедрыми торговыми соглашениями: экономическая мощь оказалась выше военной. Поражение во Вьетнаме на десятилетие научило американцев осторожности, пока они не приписали Рейгану победу в холодной войне, которая вернула американцам уверенность в себе. Вторжения в Панаму и Гренаду были легкими победами над "мелкими", а Сербия стала победой благодаря бомбардировкам НАТО в составе хорватских и боснийских сил на земле, что заставило Сербию сесть за стол переговоров. Ни одна из этих войн не была санкционирована ООН, и как агрессивные войны они могли бы считаться военными преступлениями, хотя не существует органа, который мог бы обязать США провести уголовный процесс.

Первая война в Персидском заливе 1990-91 гг. была полномасштабным вторжением в Ирак в ответ на вторжение войск Саддама Хусейна в Кувейт. Таким образом, ответные действия американцев были одобрены ООН, что к 1990 г. (в отличие от 1950 г. в Корее) обеспечивало подлинную мировую легитимность. И он не был антиисламским, поскольку Кувейт и другие союзники США были мусульманскими государствами. Президент Буш-старший остановил войну, когда вернул себе Кувейт и преподал Саддаму урок, поскольку знал, что у того не хватит политической силы для формирования стабильного альтернативного правительства в Ираке. Он надеялся, что поражение Саддама приведет к косвенной смене режима путем армейского переворота, но этого не произошло. Против Саддама восстали шиитский юг и курдский север, но в Багдаде и в центре страны ничего не произошло, и Саддам жестоко подавил эти восстания. Еще в течение десяти лет периодические бомбардировки американских и британских самолетов не смогли остановить Саддама. Надежды на военный переворот так и не оправдались.

В 1998 г. Конгресс и администрация Клинтона усилили давление, практически единогласно приняв Акт об освобождении Ирака, обязывающий США добиваться смены режима в Ираке, хотя при этом не уточнялись средства. В период с 1950 по 2009 год в арабских странах было предпринято 72 попытки военного переворота, и половина из них увенчалась успехом. Это подтолкнуло авторитарных правителей к ограничению самостоятельности вооруженных сил, как это делали китайские императоры. Правители назначали генералов по принципу родства, этнической принадлежности и секты; создавали альтернативные вооруженные силы или полицию безопасности для контроля за вооруженными силами; разделяли племена и кланы на различные полки; вознаграждали лояльность дотациями из доходов от продажи нефти, лицензий на импорт или доением национализированных компаний - все это культивировало представление о том, что "все, что они имеют, - это подарок режима". Проводились и чистки. Защита от переворотов в целом сработала, но ценой того, что, как в имперском Китае, армия стала неэффективной в бою, на что были готовы пойти авторитарные правители Ирака, Саудовской Аравии, Ирана, Сирии и Египта. Саддама не удалось свергнуть изнутри, но его вооруженные силы были ослаблены. Они и правящая партия "Баас" страдали от коррупции, сужения социальной базы поддержки, вражды между различными силами, созданными Саддамом в противовес армии. Имели место коррупция, уклонение от призыва, дезертирство, низкий моральный дух, низкая эффективность. Все это позволяло эффективно удерживать Саддама у власти, но результаты деятельности его вооруженных сил были плачевными.

Победа Буша-младшего на выборах 2000 г. привела к инаугурации президента, не имевшего опыта ведения внешней политики и опиравшегося на вице-президента Чейни, "ястреба", который назначил неоконсерваторов, набранных из правых аналитических центров, на большинство высших постов в сфере внешней политики и обороны. Злодеяние 11 сентября 2001 г. еще больше усилило их позиции. То, что правительство талибов в Афганистане укрывало Усаму бен Ладена, организатора Аль-Каиды, дало квазилегитимный мотив самообороны для вмешательства, который разделяли обе основные политические партии. Только один представитель и ни один сенатор не проголосовали против вторжения. Теоретически, согласно международному праву, Соединенные Штаты должны были сначала попытаться провести переговоры с талибами и Пакистаном, чтобы передать бин Ладена в международный суд. Администрация Буша дала правительству Талибана всего две недели на передачу бин Ладена, что является абсурдно коротким сроком для проведения реалистичных переговоров. Однако, поскольку США не признают международные судебные органы, это просто "пирог с неба". Талибы тоже были провинциалами, не знавшими о решимости неоконов уничтожить тех, кто бросил вызов Соединенным Штатам. Американские и британские войска вторглись в Афганистан в конце 2001 года, после чего он стал общим предприятием НАТО, хотя Афганистан находился в 11 тыс. км от Северной Атлантики.

Затем "ястребы" использовали 11 сентября для утверждения, что Саддам Хусейн, иракский лидер, поддерживал "Аль-Каиду" и обладал химическим оружием, - утверждения, которые, по мнению большинства экспертов, были ложными. На самом деле Саддам ненавидел "Аль-Каиду", которая осудила его как вероотступника, и был вполне светским правителем. Но он был глуп, полагая, что Соединенные Штаты не вторгнутся в страну, и не понимая, какой эффект произвело его неповиновение на новую администрацию.

Неясно, вторглась ли бы администрация демократов в Ирак в 2003 году. Демократы и в Палате представителей, и в Сенате были расколоты. Однако "ястребы" твердо верили в миссию американского военного вмешательства, а представленные ими небезупречные разведданные о якобы имеющемся у Саддама оружии убедили почти всех республиканцев и некоторых демократов поддержать войну. Некоторые "ястребы" (например, Чейни), похоже, преследовали американские нефтяные и экономические интересы, хотя трудно было понять, в чем они могут заключаться. В отличие от вторжения 1990-91 годов, это вторжение не было связано с нефтью. Другие ставили на первое место величие США. Однако всех их объединяла вера в то, что они смогут принести в мир права человека, свободные рынки и демократию, не сдерживаемые больше советским возмездием. Они пытались просчитать затраты и выгоды от войны, но сильно переоценили мощь США - не военную, которая, по их мнению, будет подавляющей, а политическую и идеологическую, которая позволит установить стабильное правление после победы. Они думали, что это будет быстрая операция "вошел и вышел", не представляя себе, что оккупационная армия будет находиться там годами. Некоторые утверждали, что интервенция окупится за счет нефти и других торговых сделок. Но они были идеологически ослеплены мнимой добродетелью своего дела, полагая, что привлекательность их версии свободы и демократии настолько сильна, что афганцы и иракцы будут приветствовать американские войска как освободителей. Перед самым вторжением Чейни заявил: "Я действительно верю, что нас встретят как освободителей. За последние несколько месяцев я сам разговаривал со многими иракцами, приглашал их в Белый дом. . . Народ Ирака отзывается о нас так: нет никаких сомнений в том, что они хотят избавиться от Саддама Хусейна, и они будут приветствовать Соединенные Штаты как освободителей, когда мы придем, чтобы сделать это".

Это не укладывается в голове, если учесть, что в течение десяти лет США вводили против Ирака экономические санкции, которые подкреплялись бомбардировками, что приводило к страданиям мирного населения и гибели детей, широко разрекламированным Саддамом. Как это могло привести к массовой поддержке Ирака? Но расчеты были излишни: течение истории в сторону демократии приведет к скорой победе. Они ошиблись, поскольку общественный порядок, как утверждал Фрэнсис Фукуяма, является предпосылкой демократии. Те молодые арабские беженцы, которых я цитировал ранее, ценили общественный порядок выше демократии. Однако Соединенные Штаты породили беспорядок.

Роберт Дрейпер, опираясь на интервью с сотрудниками администрации и недавно опубликованные документы, подчеркивает роль самого Буша в поспешном развязывании войны в Ираке. По его словам, в 2002 г. Буш пережил обращение, соединив идеологию и эмоции, чтобы вызвать "пронзительную ясность цели" и "бесконтрольную уверенность в себе" "освободить измученный народ" и "покончить с режимом тирана". Встречаясь с неохотно идущим навстречу иорданским королем, он огрызнулся: "Саддам - плохой парень... . . Мое мнение о нем не изменилось. Мы должны уничтожить его". Голос Буша возвысился, когда он провозгласил: "История призвала нас". Буш повторял, что Саддам ненавидит Америку, потому что он ненавидит свободу, , а свобода - это священное сердце Америки". Дрейпер считает: "Его все более воинственная риторика отражала президента военного времени, который уже не был привязан ни к чему, кроме своих собственных убеждений". Выступая перед азиатскими журналистами в Овальном кабинете, Буш указал на портреты Черчилля, Линкольна и Вашингтона и сказал, что он, как и они, "лидер, который знает, кто он, и знает, что правильно". Он был "добрым и злым парнем", единственным "решалой", и использовал президентскую власть для того, чтобы пресекать противоположные мнения в администрации. Разумеется, большинство чиновников вокруг него были "ястребами", соглашавшимися с ним. Жесткая наивность Буша и отсутствие у него интереса к затратам и последствиям войны вызывали у некоторых сотрудников ужас, но они не смели возражать, опасаясь потерять влияние или работу. Джордж Тенет считал, что роль ЦРУ заключается в обслуживании его "первого клиента" - президента, поэтому инакомыслящие внутри ведомства не имели права высказывать критику или считали, что разумнее этого не делать. Госсекретарь Колин Пауэлл, самый вероятный несогласный, уступил, выступив в ООН с заявлением о том, что иракские грузовики, использующие воздушные шары для прогнозирования погоды, на самом деле являются мобильными лабораториями по производству химического оружия. Делегаты ООН посмеялись над ним. Только в отставке он раскаялся. Но способность идеологически-эмоционального правителя, наделенного президентскими полномочиями, окруженного кликой советников-единомышленников, повести страну на войну укрепляет мое убеждение в том, что демократия не имеет никакого значения для принятия решений о войне и мире.

В начале 2003 года США вторглись в Ирак. Вторжение в Ирак не было одобрено Советом Безопасности ООН, поэтому оно в принципе являлось военным преступлением. Вторжение в Афганистан и Ирак принесло быстрые победы на поле боя и падение кабульского и багдадского режимов. Но ни одно из них не принесло желаемых результатов, как предсказывали критики, в том числе и я. Войны не имели большого резонанса в США, хотя большинство американцев поначалу верили словам своих лидеров о связях между бен Ладеном, Саддамом Хусейном и химическим оружием. Британцы верили меньше. Но интерес населения был поверхностным и угас в тяжелых последствиях. К 2011 году большинство американцев посчитали, что афганская и иракская войны не стоили того, чтобы в них участвовать, и повторили это мнение в 2016 году. Они были правы, хотя это очень трудно сказать американцам и союзникам, которые там воевали.

Американские и союзные войска

Более 2,5 млн. американских военнослужащих приняли участие в операциях "Несокрушимая свобода" и "Иракская свобода", получивших ироничное название. Соединенные Штаты и их союзники - Великобритания, Австралия, Франция и большинство стран НАТО - сегодня располагают профессиональными вооруженными силами. Их подготовка и самоотверженность обеспечивают большую боевую выносливость, чем та, которую продемонстрировала американская призывная армия во Вьетнаме. Однако союзные войска не смогли одолеть партизан, вооруженных оружием слабых (в том числе кибероружием). Они превратились в оккупационные силы, осажденные партизанской войной, для которой они были плохо приспособлены. Если не считать обреченной на провал попытки ИГИЛ создать территориальное государство, которая сыграла на руку американским военным, в этих войнах не было ни фронта, ни тыла, врага практически не было видно, а возможности получить эмоциональную разрядку, открыв ответный огонь, было меньше. Обезвреживание бомб отнимало больше времени, чем вступление в бой с противником. Для американской пехоты это не бессердечная война, как для ее ВВС и операторов беспилотников, и они могут открыть дикий огонь, когда опасность возникает непредсказуемо, когда взрывы раздаются откуда угодно, а ответный удар, уменьшающий страх, редко возможен. Местное население практически не оказывает содействия, испытывая враждебность и страх, что создает дополнительную нагрузку на войска.

Юнгер ярко описывает экстремальные ситуации. Он жил со взводом американских пехотинцев в одной из самых изолированных и опасных долин Афганистана, куда можно было добраться только на вертолете. На этой территории, контролируемой талибами, они почти каждый день вели перестрелки, в которых погибло четыре десятка человек. Но это были люди, которые добровольно пошли на задание, которым нравился азарт боя, и которые испытывали страх только в перерывах между боями. Эти люди жаждали убивать, некоторые утверждали, что живут ради перестрелок, которые, по их мнению, "безумно захватывают". Некоторые гордились вытатуированным на груди словом "неверный". Они ликовали, когда разведчик рассказывал о раненом боевике, ползущем по горной тропе к своей оторванной ноге. Они признают, что являются ужасными гарнизонными солдатами: недисциплинированными, жестокими, презрительно относящимися к некомбатантам. Подпитываемые тестостероном и адреналином, страдающие от сексуальной депривации, они шутя убивают и насилуют (даже собственных матерей и сестер). Их хорошие качества - убойная эффективность, мужество, доходящее до героизма, и привязанность, доходящая до любви. Они готовы пожертвовать жизнью друг за друга. Однако, вернувшись домой после войны, они испытывают трудности с адаптацией к нормальной жизни. Удовольствие от убийств привело к деградации их психики: из героев-садистов они превратились в жертв.

В этих войнах гибель военнослужащих союзников была немногочисленной, но непредсказуемой. Неожиданные взрывы стали причиной более трех четвертей ранений американских и британских военнослужащих в Ираке и Афганистане. Взрывы вызывают избыточное атмосферное давление, а затем вакуум, способный проникать сквозь твердые предметы, поэтому солдаты могут избежать тупых травм, но получить невидимую черепно-мозговую травму. Более половины из трех тысяч американских солдат, получивших ранения в Афганистане и Ираке, получили повреждения головного мозга различной степени. Поскольку их средний возраст на тот момент составлял всего двадцать три года, полученная травма будет влиять на память, настроение и способность мыслить в течение шестидесяти лет, а возможно, и больше. Многие из тех, кто мог бы умереть от подобных ранений в предыдущих войнах, сейчас лечатся, но остаются с неизгладимыми физическими, психологическими и когнитивными травмами. Если во Вьетнамской войне соотношение раненых и убитых составляло 2,6:1, то в Афганской и Иракской войнах, благодаря улучшению медицинского обслуживания, оно составило около 15:1. На фоне истощения, вызванного длительным пребыванием в зоне боевых действий, случайное столкновение с опасностями усиливает фактор страха. Это страдания, которые мы причиняем нашим солдатам.

Современное оружие заставляет солдат не высовываться и вести огонь практически вслепую, вынуждая противника также не высовываться и вести дикий огонь. В последних войнах подавляющее большинство вражеских жертв было нанесено летчиками сверху, а также ракетами и беспилотниками, выпущенными издалека. Поскольку Соединенные Штаты господствуют в небе, американцам не нужно бояться смерти сверху, в отличие от противника или соседних гражданских лиц.

В Ираке и Афганистане партизанская тактика и враг, скрывающийся среди мирного населения, создают морально неоднозначные ситуации, как это было во Вьетнаме. Чарльз Шихан-Майлз вспоминает, как во время первой войны в Персидском заливе он столкнулся с двумя загоревшимися иракскими грузовиками. Когда один из пассажиров выбежал из загоревшегося грузовика, Майлз выстрелил из пулемета и мгновенно убил его. Его немедленной реакцией было "чувство ликования, радости", но через долю секунды он ощутил "огромное чувство вины и раскаяния". Образ горящего человека, бегущего и умирающего, остался с ним "на годы, годы и годы". Его подразделение вернулось домой, и он был награжден медалью, но чувствовал себя "наверное, самым плохим человеком на свете". Он сказал капеллану, что больше не сможет убивать. "Я не то чтобы не мог, я знал, что смогу. Потому что это было... это было так просто - нажимать на курок и убивать людей. Да, я боялся того, что может произойти. Я боялся того, что это сделает со мной. Каким человеком я стану". Позже он добавил:

За всю свою жизнь я лишь однажды всерьез задумался о самоубийстве. Это было всего через несколько ночей после того, как я впервые убил кого-то... . . Но и тогда я не вернулся домой в США целым и невредимым. Я был одержим чувством вины. Мне снилась ночь, когда грузовики прорвались через наши позиции и мы убили всех, кто в них находился. Я закрыл глаза и увидел это: 24-я пехотная дивизия в Ираке, самая большая механизированная огневая группа в истории. Я был... зол на себя за тот момент безудержной жажды крови, когда я впервые убил.

Тимоти Кудо, капитан морской пехоты, служивший в Ираке и Афганистане, написал: "Война делает нас убийцами. Если мы честно говорим об истинной стоимости войны, мы должны напрямую противостоять этому ужасу. . . . Я уже не тот "хороший" человек, каким считал себя когда-то. Ничто не может изменить этого; невозможно забыть то, что произошло, и единственные люди, которые могут простить меня, мертвы".

Самый известный случай зверств союзников в Афганистане был связан с австралийскими войсками. К чести австралийских военных, они были разоблачены. В докладе Бреретона была обнаружена "достоверная информация, подтверждающая 23 случая предполагаемого незаконного убийства 39 человек 25 военнослужащими австралийского спецназа". Жертвами были гражданские лица и заключенные, а убийства происходили на фоне "культуры воина", где "жажда крови" и "убийства на соревнованиях" были нормой. Начальство часто требовало от младших солдат убивать заключенных, чтобы получить свое первое убийство, - эта практика известна как "окровавление". Затем они подбрасывали оружие убитым, чтобы "доказать", что те были участниками боевых действий. Но в 2022 году была разоблачена аналогичная практика, применявшаяся в Афганистане британскими спецподразделениями SAS. Убийства пленных были широко распространены, и их частота вызывала тревогу у некоторых высших офицеров. Оружие подбрасывалось безоружным жертвам, а отряды соревновались друг с другом в количестве убитых. Спецназ применяет специальные методы.

Подобные серийные злодеяния - редкость, а вот единичные инциденты - обычное дело. Зверства совершали все стороны в Афганистане - афганское правительство, США и союзные силы, талибы и ИГИЛ-К (филиал ИГИЛ). Вероятно, силы США и НАТО убили меньше мирных жителей, чем обе афганские стороны - если не считать взрывов. В Ираке самым страшным из известных злодеяний союзников стало массовое убийство американскими морскими пехотинцами в Хадите двадцати четырех мирных жителей - мужчин, женщин, стариков и детей. Сначала военные утверждали, что причиной гибели мирных жителей стала заложенная террористами придорожная бомба, от которой также погиб один морской пехотинец. Однако доказательства показали, что мирные жители стали невинными жертвами беспорядочного огня морских пехотинцев, которые вышли из-под контроля и решили отомстить за смерть товарища. Они испытывали сильный стресс, находясь в третьей за два с половиной года командировке в Ираке. Во время предыдущей командировки они участвовали в битве за Фаллуджу, в которой погибли тридцать человек из их батальона. Стресс и месть сделали их злодеяние в Хадите более объяснимым, но не оправданным.

В 2003 году более 60% из большой выборки солдат и морских пехотинцев, воевавших в Афганистане или Ираке, заявили, что они убили вражеского комбатанта, и 20% - что они убили небоевого человека, причем морские пехотинцы сообщали об этом в два раза чаще. Однако большинство гражданских лиц, вероятно, были убиты не в результате преднамеренного прицеливания, а в результате практики распыления огня в общем направлении, где должен был находиться противник. Боевой опыт на двух театрах военных действий различается. Только 31% военнослужащих, проходивших службу в Афганистане, сообщили, что участвовали в перестрелке, в то время как среди солдат и морских пехотинцев, проходивших службу в Ираке, этот показатель составляет 71-86%. Соответственно, вероятность возникновения ПТСР у тех, кто служил в Ираке, была значительно выше. На обоих театрах ПТСР положительно коррелирует с количеством перестрелок, в которых участвовал солдат.

Бретт Литц и его коллеги добавили к ПТСР понятие "моральная травма", определяемое как "длительное психологическое, биологическое, духовное, поведенческое и социальное воздействие совершения, неспособности предотвратить или быть свидетелем действий, нарушающих глубоко укоренившиеся моральные убеждения и ожидания". По их мнению, в основе моральной травмы и ПТСР лежат разные эмоции. Основной эмоцией при ПТСР является страх, а при моральной травме - стыд и вина; они вызывают разные химические реакции в мозге. Моральная травма гораздо чаще приводит к самоубийству, чем ПТСР, поскольку это ненависть к себе: "Я не заслуживаю жизни". Исследования, приведенные Литцем и его коллегами, показывают, что ПТСР и моральная травма часто пересекаются. По оценкам Дэвида Финкеля, ПТСР страдают 20-30% солдат в Ираке. Источником их стресса, проявляющегося в неустойчивом, часто агрессивном поведении и страшных кошмарах, обычно были многочисленные воспоминания о смерти или увечьях товарищей, афганцев или иракцев, особенно женщин и детей. Важным моментом, пронизывающим групповые терапевтические сессии ветеранов, было послевоенное раскаяние в собственном поведении. Они рассказывали о том, как во время боев между домами, где за следующим углом мог скрываться враг, они швыряли женщин через комнаты и пинали пожилых мужчин с лестницы, что вызывало напряжение, страх и внезапное насилие. Была распространена практика позирования для фотографий с изуродованными трупами или черепами. "Мы никогда не испытывали никаких угрызений совести по отношению к убитым. Потому что ну его на фиг", - сказал один из них. "Наверное, я заново пытаюсь научиться состраданию", - ответил другой. Третий рассказал о том, как иракские полицейские приносили трупы на свой пост: "Они бросали их в кузов грузовика. Мы все бежали туда и фотографировали. Понимаете? А одному парню отрубили голову, его тело было раздуто и покрыто дерьмом, потому что он сидел в сырых сточных водах, понимаете? И теперь я не могу выбросить эти образы из головы. В то время я думал: "Да, это так круто. Это так круто". Я имею в виду, о чем мы думали? Почему мы вообще захотели посмотреть на это дерьмо?"

Другой солдат поднял кусок кости с трупа. "Бедренная кость, или что-то в этом роде. У меня есть фотографии, на которых я выгляжу так, будто откусываю от нее", - говорит он. "О чем я, блядь, думал?" "Вот именно", - говорит другой. "У меня был жесткий диск, который я уничтожил. Фотографии и все такое, рядом с трупами, и тому подобное. Ужасные, ужасные вещи. Ужасные вещи. Мы общались с трупами. В то время, я имею в виду, мы были рок-н-ролльщиками, мы были злыми, злыми машинами для убийства. Сейчас я оглядываюсь назад и думаю: "Боже, что мы делали? О чем мы думали?» Это душераздирающие воспоминания. Однако для других угрызения совести могут быть обойдены "психосоциальными маневрами", включающими механизмы морального отстранения, морального оправдания, например, "это были террористы", или "мы сохраняли мир во всем мире", или "враг поступает хуже": эвфемистическое навешивание ярлыков, минимизация негативных последствий, дегуманизация жертвы, смещение или рассеивание ответственности.

Несколько злодеяний привели к военному трибуналу. В тех случаях, когда люди были признаны виновными, это обычно происходило потому, что товарищи давали показания против своего товарища, что свидетельствовало о том, что многие солдаты имеют чувство морального предела. Однако президент Трамп в ноябре 2019 года помиловал двух офицеров, признанных военными судами виновными в военных преступлениях, а затем пригласил их на сцену в качестве героев на своих мероприятиях по сбору средств. Один из них ожидал суда, другой был признан виновным и приговорен к девятнадцати годам лишения свободы за то, что направил своих солдат стрелять в безоружных жителей деревни, в результате чего двое из них погибли. Трамп сказал: "Мы обучаем наших парней быть машинами для убийства, а потом преследуем их, когда они убивают!". Только последовавшая за этим буря протестов помешала ему помиловать еще больше преступников. Старшина военно-морского флота был осужден за то, что поделился фотографией себя и трупа с сообщением: "У меня есть для вас крутая история, когда я вернусь. У меня есть навыки владения ножом". Это было нарушением кодекса поведения военнослужащих ВМС, и он был понижен в должности и лишен значка "морской котик", но Трамп восстановил его в должности. Старшина сказал, что ни о чем не жалеет, и ему явно понравилось быть одним из "героев" Трампа, которых он выставляет на своих предвыборных митингах. И все же этот президент хотел вывести все американские войска из обеих стран.

Мало кто из тех, кто совершал злодеяния, в то время испытывал моральные угрызения совести. Но в мирное время воспоминания об их поведении порой разрывали их психику угрызениями совести, разрушавшими их душевное благополучие. Трагедия моральных угрызений заключается в том, что они приходят слишком поздно, чтобы уменьшить масштабы кровавой расправы над местным населением, как гражданским, так и военным. Но впоследствии страдают и американские преступники. Посттравматическое стрессовое расстройство возникает и в других армиях. Саймон Хаттенстоун и Эрик Эллисон взяли интервью у восьми британских ветеранов Ирака, страдающих от тяжелого посттравматического стрессового расстройства, которое привело к жестокому и иррациональному поведению после увольнения из армии. Они с ужасом рассказывают о том, что им довелось увидеть в Ираке, о своих собственных смертях, о страшных смертях своих товарищей или иракцев. Только один из них говорит, что испытывает моральные сомнения по поводу своих поступков. Он говорит, что больше не ведет себя как разумный человек. Он часто ввязывается в драки. "Я никого не люблю. Я не люблю даже себя. Я испытываю отвращение к некоторым своим поступкам. Ты отнимаешь у человека жизнь, неважно, убьет ли он тебя, и никогда не можешь с этим смириться". Он рассказывает о своих кошмарах: криках, тряске, поту.

Нет ни одной истории о том, что американские солдаты не стреляли в Афганистане или Ираке, не было и случаев халатности - лишь отдельные слухи о том, что солдаты оставляли свои "Хаммеры" в безопасном месте на весь день, сообщая по радио подробности фиктивного патрулирования, да несколько солдат дезертировали со своих постов в зонах боевых действий. Однако ежегодный уровень дезертирства составляет менее 5%, причем в подавляющем большинстве случаев это происходит во время отпуска в США. Опросы американских солдат показали, что моральный дух колеблется в зависимости от их текущего восприятия успеха или провала миссии. Ежегодно проводимый в Великобритании опрос о постоянном отношении к вооруженным силам свидетельствует о снижении морального духа в последние годы, однако моральному духу британцев не способствует широкое общественное осуждение их войн. В США оппозиция войнам, похоже, основана не столько на растущих мирных настроениях, сколько на восприятии провала миссии.

Американские власти отвечают на опасности, с которыми сталкиваются их солдаты, тремя формами того, что Мартин Шоу назвал "милитаризмом переноса риска", перекладывая риск с других стран на свои собственные силы. Сначала они сосредоточились на бомбардировках, оставив наземные боевые действия местным силам, получившим американскую технику и подготовку. С 2014 по 2019 год силы возглавляемой США коалиции (включая французские и британские авиаудары) нанесли 39 тыс. авиаударов. В ходе операций по борьбе с ИГИЛ в Ираке коалиция утверждала, что на каждые 157 авиаударов приходится только один погибший мирный житель, что является крайне редким событием. Однако после интенсивных исследований на севере Ирака репортеры New York Times подсчитали, что в действительности на каждые пять авиаударов приходится одна смерть мирного жителя, что в 31 раз больше, чем признают США. В апреле 2019 года Airwars и Amnesty International подсчитали, что в ходе финальных штурмов столицы ИГИЛ Ракки в середине 2017 года от бомбардировок и артиллерийского огня погибло более 1600 мирных жителей. США признали гибель 180 мирных жителей. По оценкам, число погибших боевиков ИГИЛ составляет от 1200 до 1400 человек, что меньше числа убитых мирных жителей. За три года своего правления в Ракке боевики ИГИЛ хладнокровно убили не менее 4 тыс. мирных жителей. Они были хуже по свирепости убийств, но Соединенные Штаты превзошли их по бездушности. ИГИЛ сознательно убивает мирных жителей, а Талибан убивает гражданских лиц, которых он подозревает в связях с врагом. США, напротив, стараются избегать ударов по мирным жителям, и с 1990-х годов в состав бомбардировочных групп входят юристы, специализирующиеся на международном праве. Однако, как и следовало ожидать, это часто не позволяет предотвратить гибель мирных жителей.

Во-вторых, американские администрации передали выполнение военных задач частным подрядчикам. Blackwater - одна из нескольких корпораций, предоставляющих наемных солдат для охранных подразделений. Четыре человека из этой компании, бывшие солдаты армии США, получили известность в 2007 году, когда внезапно открыли огонь и убили от четырнадцати до восемнадцати иракских граждан, включая женщин и детей. Они получили тюремные сроки за убийство или непредумышленное убийство, но президент Трамп помиловал их. Эти корпорации нанимают рабочую силу в основном из бедных стран, причем платят им гораздо меньше, чем американским солдатам или рабочим, а работают они гораздо дольше. В 2008 г. Центральное командование США (CENTCOM) насчитало более 266 тыс. иностранных рабочих, поддерживающих военные операции на Ближнем Востоке и в Афганистане, - примерно столько же, сколько американских военнослужащих, размещенных там. Если во время Второй мировой войны 14% всего персонала, работающего на вооруженные силы США, составляли гражданские лица, то теперь их половина, и почти все они - иностранцы. До конца 2012 г. этот показатель оставался выше 200 тыс. человек, а затем снизился, поскольку США вывели большую часть своих войск из региона. В 2008 г. только 15% составляли граждане США, 47% - граждане принимающей страны, а остальные 38% - граждане третьих стран, в первую очередь индийцы и филиппинцы. Восемь процентов составляли вооруженные охранники, а остальные были безоружны и находились на материально-техническом обеспечении, но все равно подвергались риску. С сентября 2001 года по август 2017 года в Ираке и Афганистане погибло более 3300 контрактников, в то время как потери американских военных составили около 6900 человек. Это еще один продукт милитаризма с передачей риска - позволить частным подрядчикам и иностранцам брать на себя больше риска.

Третий способ снижения американских потерь - наземные роботы и беспилотные летательные аппараты начала XXI века. Роботы отправляются в зоны боевых действий так же быстро, как американские военные успевают их получить. К 2010 году в Афганистане было развернуто более двух тысяч роботов. Две трети из них использовались для поиска и подрыва самодельных взрывных устройств, за что пехотинцы, которые раньше делали это вручную, им глубоко благодарны. Оставшаяся треть использовалась для разведки и наблюдения, например, ручные роботы, позволяющие солдатам видеть за углами, что опять же значительно снижает опасность для них. На сайте часто можно встретить прогнозы о том, что на поле боя будущего будут доминировать роботы, хотя другие считают, что вместо реальных боевых действий будут вестись кибервойны, выводящие из строя компьютерные системы противника.

Беспилотные летательные аппараты гораздо дешевле пилотируемых самолетов, а их операторы никогда не погибают. В настоящее время более сорока стран, а также несколько партизанских движений (в том числе ХАМАС и "Хути") используют вооруженные беспилотники, поставляемые в основном США, Китаем, Израилем и Ираном. Хотя это новое оружие, его технология относительно проста. Пока высокотехнологичная защита от них, например израильская система "Железный купол", эффективно перехватывает их, сохраняя преимущество за более развитыми государствами, но это преимущество может оказаться недолговечным для новых поколений беспилотников. Они являются еще одним потенциальным оружием слабых. В настоящее время США обладают самыми большими силами беспилотников. Они были значительно расширены при Бараке Обаме, а затем вновь увеличены при Трампе. Их "пилоты" составляют около 10% всех американских летчиков. Американские и британские операторы управляют беспилотниками над Ближним Востоком из Канзаса, Невады, Вирджинии и Линкольншира. Это воздушная война будущего, крайняя форма милитаризма с передачей риска. Мы больше не можем обвинять политических и военных лидеров в том, что они жертвуют жизнями многих американцев: 69% американцев одобряют использование беспилотников, только 19% не одобряют, а 86% ветеранов одобряют. Операторы беспилотников - уникальные воины, не подвергающиеся никакой опасности. Правда, они могут упасть со стула от волнения или получить синдром запястного канала от бесконечного постукивания по клавишам. Роботизированное оружие, возможно, предвещает эпоху, когда на поле боя мало кто будет подвергаться риску, хотя их операционные базы останутся мишенями. Но если только одна сторона может позволить себе такое оружие, то возникает кровавая бойня, как это произошло с американцами и армянами в 2020 году.

Пилоты через спутниковое видео наблюдают за повседневной жизнью жертв и часто изучают их в течение некоторого времени перед принятием решения о запуске. Они видят ужасные последствия применения своих собственных ракет. Психологические исследования показали, что в 2010 году 11% американских пилотов беспилотников отмечали высокий уровень стресса, а 5% страдали посттравматическим стрессовым расстройством - гораздо меньше, чем вернувшиеся из Ирака и Афганистана пехотинцы. Повторное исследование, проведенное в 2014 году, также показало, что 11% пилотов отметили высокий уровень стресса, но в этот раз только 1,6% из них страдали ПТСР. Однако наибольший стресс был связан не с боевыми действиями или моральными переживаниями, а с "оперативной деятельностью", вызванной нехваткой персонала, сменной работой, дополнительными административными задачами, долгим рабочим днем и препятствиями в карьере. Однако процент увольнений у них был в три раза выше, чем у других пилотов. Нехватка квалифицированных операторов беспилотников, несмотря на то, что эта задача открыта для женщин, еще больше увеличивает нагрузку на операторов. Им приходится работать "непрерывно", - говорит один из операторов беспилотников RAF. Для летчиков-истребителей нагрузка была интенсивной, но эпизодической, в то время как работа с беспилотниками предполагает изнурительную концентрацию на протяжении почти всей восьмичасовой смены. По словам Криса Коула, многие коллеги не могли справиться с разрывом между беспилотной сменой и семейной жизнью дома. Министр обороны США Чак Хейгел предложил учредить специальную медаль для лучших операторов беспилотников, но буря критики со стороны военных заставила его отказаться от этой идеи: те, кто не сталкивается с опасностью, не должны получать медали. В 2019 году в РФС начали выдавать медали операторам беспилотников, правда, без застежки, подтверждающей прохождение опасности.

Кори Мид наблюдал за тренировками американских пилотов беспилотников и был впечатлен их умением определять законные цели, принимать решение об атаке и осуществлять точное наведение на цель. При этом он обнаружил "напряженность между тем, что военные считают правильным, и тем, чего требует их работа. Я наблюдал это в противоречии между риторикой инструкторов о том, как им не нравится убивать людей - они часто повторяли мне это, - и их неприкрытым восторгом, который они также часто выражали, по поводу тех случаев, когда им удавалось наносить удары и убивать "плохих парней". Они ненавидят убивать, но радуются возможности убивать. Противоборствующие импульсы могли казаться непримиримыми, но они были повсюду". Мид также отмечает контраст между скукой 97% работы - долгими часами разведки, наблюдения и рекогносцировки - и оставшимися 3%, которые инструктор назвал "крутой" или "захватывающей" частью - сбросом бомб и запуском ракет. "Это та работа, которую операторы беспилотников ждут, и которая будит их, независимо от того, насколько они сонные или отупевшие от наблюдения в свою смену". Когда наступал хруст, как и у "настоящих" пилотов до них, он поглощал их сознание. Убивать было не совсем безразлично, но им помогали десенсибилизирующие механизмы, например, выражение, которым всегда называли жертв, "плохие парни", и сходство их работы с видеоиграми - безобидным, но вызывающим привыкание занятием. Они знали, что иногда могут попасть не только в "плохих парней", но и в их жен, детей или соседних гражданских лиц. Однако ВВС США и RAF успокаивают их и общественность, публикуя абсурдно низкие данные о потерях среди гражданского населения, что помогает снять сомнения. Однако во внутреннем отчете американских военных содержится вывод о том, что потери среди гражданского населения в Афганистане в результате применения беспилотников выше, чем в результате применения пилотируемых самолетов.

Последствия вмешательств

К июню 2020 г. общее число погибших в США составило 52 тыс. человек, 60% из них - на иракском театре военных действий. С 2001 года войны США в Афганистане, Ираке, Сирии и Пакистане обошлись американским налогоплательщикам более чем в 3 трлн. долл. Однако это заниженная оценка. Война США в Корее финансировалась в основном за счет повышения налогов на богатых. Так же обстояло дело и с войной во Вьетнаме. Но исламские войны Америки финансировались иначе. Более того, при Буше-младшем и Трампе налоги на богатых были снижены. Вместо этого эти войны финансировались за счет долгов, и к моменту погашения долгов в 2050 г. стоимость двух войн составит 6,5 трлн. долларов США, плюс еще 2 трлн. долларов США на медицинское обслуживание, инвалидность и похоронные пособия ветеранов-бойцов. Но это только деньги, а не жизни.

Афганистан предоставил местных союзников на местах для первоначального вторжения, и правительству страны удалось с помощью НАТО удерживать Кабул и половину страны в течение двадцати лет, хотя талибы возрождались, чтобы контролировать другую половину. Соединенные Штаты вступили в пятидесятилетнюю гражданскую войну и в течение последующих двадцати лет усугубляли ее. В 2020 году, по оценкам американских войск, в рядах талибов по-прежнему насчитывалось более 50 тыс. боевиков, а также несколько тысяч временщиков. Афганцы утверждали, что ежемесячно уничтожают тысячу талибов, в основном благодаря американским бомбардировкам. Как и во Вьетнаме, американское руководство посчитало, что такие потери позволят покончить с противником. Возможно, они преувеличили количество убитых, но, как и во Вьетнаме, противник продолжал пополнять свои силы. Если погибал старший сын, на его место приходил следующий. И враг получал помощь от соседей. Пакистанская разведка предоставляла лидерам талибов убежища в Пакистане, а движение вербовало бойцов из числа двух миллионов афганских беженцев и студентов семинарий в Пакистане.

2 мая 2011 г. бен Ладен был уничтожен американским спецназом, возможно, при содействии пакистанских властей. Талибы проявили определенную враждебность к ИГИЛ, а "Аль-Каида" в настоящее время имеет незначительное присутствие в стране, так что первоначальная цель вторжения была в основном достигнута. Однако при Обаме боевые действия затянулись, поскольку афганское правительство не было достаточно сильным, чтобы выстоять самостоятельно. Президент Трамп проводил зигзагообразную политику, но в 2020 г. начались переговоры. Трамп заявил, что американские войска будут выведены к 1 мая 2021 года, если талибы согласятся на мирное соглашение. Афганское правительство было исключено из переговоров и проигнорировано, а талибы вряд ли сдержат свое слово. Но Трамп хотел уйти, и он сорвал переговоры, выведя войска в любом случае, лишив себя главного козыря. Администрация Байдена унаследовала эту беспроигрышную ситуацию и быстро вывела войска в июле-августе 2021 года. Талибан одержал победу с быстротой, удивившей почти всех. Но афганские силы всегда зависели от американской авиации и спецназа, вызывая их в случае затруднений. Теперь они вдруг не смогли этого сделать. Сельские районы были основным полем боя во время войны, и большинство жителей деревень пережили ужасные бомбардировки и удары беспилотников США, а также жестокие контртеррористические операции, в ходе которых американцы закрывали глаза (а иногда и присоединялись к ним) на многочисленные зверства, совершаемые афганскими спецподразделениями. Значительная часть сельской местности приветствовала победу талибов. Моральный дух талибов и их вера в свое дело значительно превосходили моральный дух солдат правительственных войск, которые к тому же были осведомлены о масштабной коррупции в офицерском корпусе. Именно эти факторы стали основными в десятидневном крахе. Хотя фотографии афганцев, цепляющихся за американские самолеты, покидающие аэропорт Кабула, до жути напоминают фотографии вьетнамцев, цепляющихся за американские вертолеты, покидающие посольство США в Сайгоне в 1975 году, талибы, в отличие от NVA/PLF, даже не стали ждать, пока уйдет последний американский солдат, прежде чем захватить Кабул. Оба этих победителя были успешными идеологическими армиями.

Вывод войск из Афганистана стал предательством, приведшим к убийству многих афганцев, сотрудничавших с коалицией НАТО или афганским правительством. Это также может стать ужасным шагом назад для афганских женщин и афганского образования в городах, хотя в этом отношении талибы отражают традиционные ценности и обычаи сельской местности. Если талибы смогут поддерживать порядок и мир, то для большинства афганцев это будет предпочтительнее, чем продолжение кровопролитной войны с многочисленными жертвами среди мирного населения. Мир лучше войны. Однако талибы, похоже, не в состоянии подавить террористов, связанных с ИГИЛ, а экономические перспективы страны плачевны. Талибы не внушают уверенности в своей способности управлять экономикой. Тем не менее американские войска не добились ни победы, ни соглашения, и вряд ли добились бы, даже если бы их численность была удвоена. Рациональной альтернативы не было, и не было смысла затягивать неудачу.

Я предсказывал, что результаты для этих стран будут хуже, чем страдания при прежних диктаторах, и что интервенции будут способствовать росту терроризма. Я предсказывал, что в Ираке США придется управлять через шиитов и курдов, которые смогут победить на выборах, поскольку составляют большинство населения, - скорее этнократия , чем демократия. Это привело бы к разжиганию межконфессиональной войны между шиитами, суннитами и курдами. В Ираке у США изначально не было местных союзников, поскольку они опирались на небольшую группу иракских шиитов-изгнанников, среди которых наиболее заметным был Ахмед Чалаби. Они не были в Ираке тридцать и более лет и поэтому были там совершенно неизвестны. Сформировать эффективное правительство, как быстро поняли американские военные, они не могли. Но у них было достаточно влияния в Вашингтоне, чтобы убедить главу Временной коалиционной администрации Джерри Бремера распустить два столпа иракского правительства - партию Баас и армию, которую изгнанники ненавидят. Это привело к роспуску всего правительства. Будучи убежденным неолибералом, как и большинство членов администрации Буша, он также с размахом заявил, что иракская промышленность будет приватизирована. Смена режима будет носить как политический, так и экономический характер. Эрик Херринг и Глен Рангвала перечисляют перечень ошибок американцев: привилегированное положение изгнанников по отношению к местной элите; де-баасизация; неизбирательное применение силы; слабое взаимодействие между иракскими и американскими официальными лицами; неспособность обеспечить водоснабжение, электричество и занятость; привилегированное положение американских корпораций; высокая текучесть кадров Временной коалиционной администрации; пытки; содействие разделению местных и национальных сил, чтобы они не могли бросить вызов оккупации. После начала оккупации усилились межконфессиональные противоречия.

Но ошибка, из которой все это вытекало, лежала глубже: вторжение в Ирак вообще, поскольку существенных местных союзников на местах не было. Это соответствует стандарту иррациональности, который я изложил в главе 1: объективный наблюдатель оценил бы, что цель войны не может быть достигнута при любых обстоятельствах. Американские войска вынуждены были опираться на шиитские партии, поддерживаемые их ополченцами и, по иронии судьбы, шиитским Ираном, что привело к этнократии, а не к демократии, и к гражданской войне шиитов против суннитов, в то время как курды смогли создать свои автономные администрации в контролируемых ими районах. Не удалось приватизировать и значительную часть промышленности, поскольку против этого было достаточно оппозиции, чтобы вызвать экономический беспорядок. Беспорядок стимулировал джихадистов, что вылилось в ИГИЛ - иррациональную политику от начала и до конца. Однако на данный момент ИГИЛ разгромлен, и этноконфессиональная напряженность в настоящее время не взрывается, а кипит. Ирак пережил лишь легкую катастрофу. Его правительства пошатнулись, но выжили. ИГИЛ и шиитские ополченцы все еще кусаются, но это в основном комариные укусы.

В марте 2011 года началась военная интервенция с целью смены режима в Ливии, направленная против идиосинкразической диктатуры Каддафи. На востоке страны началось восстание, и силы Каддафи одерживали верх. Он был репрессивным диктатором, но у него была нефть, он не был ни правым, ни левым, но упорно не подчинялся Соединенным Штатам. Была принята резолюция ООН, уполномочивающая страны-члены ввести бесполетную зону и использовать "все необходимые меры" для предотвращения нападений на гражданское население. На практике это вылилось в натовскую кампанию бомбардировок правительственной инфраструктуры, в результате которой погибло, возможно, около тысячи мирных жителей, хотя оценки потерь сильно разнятся. Затем правительство Каддафи объявило о прекращении огня, которое было отвергнуто повстанцами. Это была региональная, а не межконфессиональная война. Все они были суннитами.

Огорченная Афганистаном и Ираком, администрация Обамы "вела сзади", предоставив не сухопутные войска, а морские бомбардировки прибрежных городов, воздушные бомбардировки ста целей и удар беспилотника, уничтожившего личный конвой Каддафи за мгновение до его гибели. В бомбардировках принимали участие ВВС Франции, Великобритании и Канады. В октябре Каддафи был убит, после чего войска НАТО были выведены из страны. Предсказуемым следствием этой короткой войны стал распад ливийского государства и гражданские войны между несколькими ополчениями, которые продолжаются до сих пор и поддерживаются многочисленными иностранными державами. Без репрессивной руки Каддафи страна погрузилась в беспорядок, гражданские распри, терроризм и даже работорговлю. В страну хлынули тысячи джихадистов. Такие результаты были достигнуты в основном по вине самих жителей, но разрушения, нанесенные западными державами, значительно усугубили ситуацию. В Афганистане, Сирии, Ливии и Йемене иностранные интервенции привели к обострению уже существующих гражданских войн, а в Ираке - к гражданской войне. Эти авантюры не пошли на пользу ни этим странам, ни демократии. Они были иррациональны.

Американские обязательства по их восстановлению после войны были минимальными. В период с 2001 по 2019 год США потратили на Афганистан 1,5 трлн. долл. Из них менее 9% пошло на программы "реконструкции", да и то большая часть - на обучение афганской армии и полиции. На гражданские проекты пошло всего 4% от общего бюджета. "Если вы посмотрите на общую сумму денег, потраченных на Афганистан, то увидите, что ничтожный процент из них пошел на помощь населению страны", - заявил Роберт Финн, бывший посол в Афганистане, в интервью американским правительственным следователям. "Почти все они пошли на нужды армии, и даже большая часть этих денег пошла на подготовку местного ополчения и полиции". С этим согласны и авторы исследования "Стоимость войны", проведенного Институтом Уотсона: "Большая часть расходов США на международную помощь, связанную с Афганистаном, Ираком и Пакистаном, направлена на военные цели или обеспечение безопасности, а не на экономическое и социальное развитие". По оценкам института, в период с 2001 по 2022 год расходы США на военные нужды и безопасность в связи с такими войнами составили 8 трлн. долл. При этом средства на программы развития составили 189 млрд. долл. По оценкам института, в этих войнах погибло более 900 тыс. человек.

Конечно, в двух из этих стран американские вторжения уничтожили местный военный и полицейский потенциал. Страны Европейского союза тратили средства в основном на гуманитарные и инфраструктурные проекты. Поскольку афганцы знали, что США рано или поздно уйдут домой, коррумпированная элита считала, что нужно распределять выгоды среди своих патронажных сетей, пока есть такая возможность. Особенно выгодно было придумывать "солдат-призраков" - людей, которым платили зарплату и снабжали, но которых на самом деле не существовало. Один из старших советников Госдепартамента сообщил следователям: "Афганцы знали, что мы находимся там временно, и это влияло на то, что мы могли делать. . . . Один старейшина в Гильменде [сказал]: "Ваши морские пехотинцы живут в палатках. Вот откуда я знаю, что вы здесь надолго не задержитесь". Поговорка талибов гласила: "У вас есть часы. У нас есть время". Так оно и оказалось.

Сомали - это Афганистан в миниатюре. Соединенные Штаты по-прежнему участвуют в борьбе с группировкой "Аль-Шабаб", где после вывода Трампом еще пятисот военнослужащих осталось всего около ста человек, а также оперативники ЦРУ, которые платят наемникам, бомбят с беспилотников (иногда поражая мирных жителей) и субсидируют глубоко коррумпированное и непопулярное правительство. Это не приносит никакой пользы. Это якобы предотвращает нападение "Аль-Шабааб" на Соединенные Штаты, для которого у "Аль-Шабааб" нет никаких возможностей.

Силы США более чем в два раза превосходили силы любого другого государства мира, но у них было два устойчивых внутренних недостатка. Во-первых, американцы щепетильно относятся к затратам - не столько денежным, сколько по количеству жертв. В иракской войне 2003 г. погибло всего 4 тыс. американцев по сравнению с 500-600 тыс. иракцев. В предыдущих войнах корейцы, вьетнамцы и афганцы несли гораздо более тяжелые потери, чем американские войска. Я уже отмечал рост милитаризма, основанного на переносе риска. Американским лидерам удалось сохранить низкий военный престиж за счет того, что количество мешков для трупов было небольшим и не афишировалось. Однако это имеет и обратную военную сторону. Противники считают, что они могут превзойти американские войска, поскольку американцы не могут переносить потери. Начиная с Кореи и Вьетнама и заканчивая Афганистаном, Ираком и Сирией, они доказали свою правоту.

Вторая слабость - неустойчивая поддержка войн населением. Когда американцы узнают об интервенциях с участием наземных войск, они радуются в сторонке. Они болеют за свою команду, играющую вдали от дома, но сами не приносят никаких жертв. Я назвал это в Великобритании во время Фолклендской войны "спортивным милитаризмом зрителей". Они ждут с затаенным дыханием на ранних стадиях, болея за свою сторону на митинге вокруг флага. Но это только на первый взгляд. Политическая риторика относит американских солдат к священным, превозносит их как "героев", уникально "служащих своей стране". Политики, которые сами избежали активной военной службы, такие как Буш-младший и Трамп, любят купаться в отраженной славе фотосессий в окружении солдат с медалями. Но, за исключением случаев, когда правители могут правдоподобно заявить об угрозе национальному выживанию, как это было с американцами после Перл-Харбора и в период от 11 сентября до первой победы в Афганистане, войска не могут долго рассчитывать на обожание. Если дела шли не очень хорошо, мы отворачивались. Кто хочет поддерживать проигрывающую команду? Общественность потеряла интерес, и вернувшихся солдат не встречали как героев, которыми они могли бы стать, если бы эти авантюры были короткими и успешными. Наши последние войны не были вызваны глубокими эмоциями, неуверенностью и идеологией, в отличие от войн джихадистов. Наши - это идеологии не масс, а элит, определяющих внешнюю политику.

Администрация Обамы продемонстрировала ослабление решимости, хотя и без серьезных изменений в политике. Трамп, несмотря на свой взрывной стиль и за исключением Ирана, немного отступил, хотя и импульсивно. В 2019 году он дважды отдавал приказ о выводе всех американских войск из Сирии, но после уговоров помощников передумать отступал. Затем он неожиданно вывел американские войска с сирийско-турецкой границы, бросив своих курдских союзников SDF на произвол турецких атак, заставив их перейти на сторону российских и сирийских войск, ослабив их способность охранять тысячи захваченных в плен солдат ИГИЛ и их семьи. Его резкое и одностороннее сокращение сил в Афганистане было несвоевременным, учитывая продолжающиеся переговоры с талибами. И хотя он сократил численность войск в Афганистане и Ираке до 2500 человек в каждом и на треть уменьшил численность американских войск в Европе, он неуклонно увеличивал военный бюджет: с 767 млрд долл. при Обаме до 818 млрд долл. в 2017 году и 935 млрд долл. в 2020 году. В том числе на 50% увеличились расходы на ядерные боеголовки. Сочетание вывода войск и увеличения военных расходов имеет смысл только для внутренней политики - бьющей в барабан риторики без риска для жизни американцев. В то же время оно лишает бюджеты США возможности решать серьезные проблемы справедливости, стоящие перед американским обществом, и процветания экономической мощи США за рубежом. Общий бюджет США на помощь развитию на 2020 г. составлял 19 млрд. долларов, т.е. всего 2% от военного бюджета. При Байдене военные расходы не изменились, и хотя он вывел американские войска из Афганистана, в конце 2021 г. на Ближнем Востоке по-прежнему находилось более 40 тыс. американских военнослужащих, в том числе 2,5 тыс. в Ираке и 900 в Сирии. Продолжались операции с использованием беспилотников, направленные в основном против исламистских группировок.

Три американских "слепых пятна

Американский геополитический выбор может показаться расчетливым и инструментально рациональным. Они провозглашаются таковыми, поскольку родиной реалистической теории является Вашингтон. Тщательный расчет ресурсов и вероятных решений союзников и противников, частое использование сценариев военных и дипломатических игр придают всему этому рациональный характер. Однако на протяжении семидесяти лет американская политика имеет три "слепых пятна", препятствующих ее внешним интервенциям, что опровергает любые представления о том, что это рациональная политика с точки зрения средств или целей.

Во-первых, большинство американских политиков, как республиканцев, так и демократов, по-прежнему верят в имперскую цивилизаторскую миссию, в свою ответственность и способность принести миру порядок, демократию, свободное предпринимательство и всеобщее благоденствие. Большинство искренне верят в это, но это недостижимо, и, естественно, на этом пути американские интересы несколько развращают их. Поскольку союзники США за пределами Европы и Восточной Азии скорее авторитарны, чем демократичны, американская политика на практике более привержена капиталистической, чем демократической миссии, и часто использует силу, а не побуждения. Проблема заключается в том, что в эпоху растущего националистического и религиозного сопротивления имперские цели, как бы благотворно они ни выражались, не могут быть достигнуты. Соединенные Штаты больше не могут устанавливать местные клиентские режимы, не говоря уже о демократиях, которые могли бы поддерживать порядок так же эффективно, как большинство свергнутых диктаторов или как другие империи в прошлые века. Американцы также не могут в условиях наступивших беспорядков мобилизовать свою экономическую мощь, чтобы обеспечить обещанное оживление экономики. Сочетание военного насилия, политического беспорядка и экономической стагнации подрывает американскую идеологическую мощь, выставляя ее лицемерной. Интервенционизм преувеличивает силы Америки, а реальное военное вмешательство их ослабляет. Его устойчивость, несмотря на неоднократные неудачи, может быть понята только с точки зрения отсутствия реального военного соперника. Никто не может противостоять американским войскам в завязанном бою. Иначе обстоит дело с войнами низкой интенсивности и их политическими последствиями.

Второе "слепое пятно" - непонимание законов причинно-следственных связей, причем не только на Ближнем Востоке. Американские правительства определяют Северную Корею как врага с конца 1940-х годов. За три года ковровых бомбардировок во время Корейской войны (как мы видели в главе 13) американские войска уничтожили 2 млн. северокорейцев - 20% всего населения страны. Какова бы ни была ненависть северокорейцев к собственному режиму, они не без оснований ненавидят Америку. За семьдесят лет, прошедших с начала Корейской войны , Соединенные Штаты ни разу не предприняли последовательных усилий по заключению постоянного мирного договора, надеясь, что коммунистический северокорейский режим просто рухнет. Стоит ли удивляться, что в ответ на это северокорейские режимы стали настойчиво стремиться к приобретению ядерного оружия? Оно рассматривается как необходимая самооборона, хотя это и является заблуждением. Предложение США дружбы и экономической помощи было бы более выгодным для обеих сторон, как это было почти в любой момент на протяжении предыдущего полувека.

Аналогичным образом джихадистские и другие угрозы усугубляются американскими действиями. Иранское вмешательство в Ливане стало результатом неудачной войны Израиля и США против Сирии в начале 1980-х годов. В Ираке иранское вмешательство последовало за войной США против Саддама. В Йемене иранское вмешательство стало следствием атак Саудовской Аравии и ОАЭ на хути, поддерживаемых США. Очевидно, что основные причины возникновения новых джихадистских движений лежат внутри мусульманских стран. Но главная причина нападений террористов на американцев и англичан - их военное вмешательство (вторая причина - ощущаемая дискриминация мусульман на Западе, более значимая в Европе, чем в США). Сам бен Ладен называл три причины нападения на США: присутствие их войск в Саудовской Аравии, поддержка экспансионистского Израиля и вторжение в 1991 году в Ирак с последующими бомбардировками и голодом детей. Позже он добавил к этому вторжение в Афганистан и (опять же) Ирак - как, разумеется, и ИГИЛ.

Последствия бомбардировок и применения беспилотников практически незаметны для американцев, но разрушительны для местных жителей. Басра, Ракка и другие города освобождены от ИГИЛ, но разрушены, в них погибло много мирных жителей и еще больше тех, кто бежал в качестве беженцев. Молодые люди из Мосула, которых я цитировал ранее, ненавидят Америку за то, что, по их словам, она сделала с их страной. Миллионы мусульман, страдающих от такой политики, не будут воспринимать Соединенные Штаты как освободителей, хотя многие понимают, что ИГИЛ еще хуже. Среди этих миллионов есть тысячи тех, кто будет сражаться, и сотни тех, кто согласится на самоубийство. У них нет ресурсов для завоевания или удержания государства, но они используют оружие слабых для ведения долгосрочной асимметричной войны. Если они терпят поражение у себя дома, то побуждают мусульман на Западе заняться терроризмом, на что готовы немногие. Разгром халифата ИГИЛ в 2019 году уменьшил число новобранцев, но не число сочувствующих, из которых появляются новые боевики. Американские беспилотники уничтожают лидеров ИГИЛ и "Аль-Каиды", но появляются новые лидеры. Крайний исламизм - это гидра, мифологическая девятиголовая водяная змея. Мы отрубаем ее самую заметную голову, но другие головы поднимаются, чтобы угрожать нам. В греческом мифе одна из них бессмертна. Решение проблемы - не война. Это умеренная политика США в регионе.

Третьим "слепым пятном", особенно заметным на Ближнем Востоке, является консерватизм - не консерватизм в партийно-политическом смысле, поскольку демократы тоже его поддерживают, а его привязанность к традициям, которые, как мне кажется, играют столь важную роль в ведении войны на протяжении веков. Консерватизм представляет собой прошлое, а не настоящее видение американской власти. Американские политики действуют так, как будто сейчас 1942 год, когда Соединенные Штаты ворвались в мир с военной мощью, чтобы спасти мир от зла. Последующие поражения в Корее и Вьетнаме должны были бы поставить под сомнение такую уверенность, но она вновь усилилась после падения Советского Союза. И все же определения друга и врага, унаследованные от прошлого, остаются неизменными, несмотря на то, что реальность изменилась.

На Ближнем Востоке Саудовская Аравия и Израиль по-прежнему рассматриваются как наиболее надежные союзники, несмотря на альтернативные способы получения нефти и других энергоносителей, а также на то, что Израиль сегодня является доминирующей и единственной ядерной военной державой в своем регионе. Безоговорочная поддержка Израиля контрпродуктивна для мира, отталкивает арабов во всем регионе, постоянно порождает несколько исламских террористов. Внутренняя политика помогает определять внешнюю политику, как мы видели в большинстве других войн. В данном случае обе американские партии опасаются электоральных последствий противостояния произраильским лобби, а в Библейском поясе есть ярые христиане-евангелисты, которые верят, что евреи должны овладеть Храмовой горой до "вознесения", второго пришествия Христа. Оттенки возвращения Махди! Госсекретарь Трампа Майк Помпео намекнул, что разделяет эту нелепую точку зрения. На палестинской стороне нет сопоставимого политического лобби.

Конечно, Соединенные Штаты должны гарантировать Израилю право на существование. Но за ненавистью арабов скрывается поддержка американцами продолжающейся агрессии Израиля, захвата им земель, которые на протяжении тысячелетия принадлежали арабам. В прошлом за такие вторжения Израиль получал пощечину. Вместо этого президент Трамп одобрил захват израильских земель в своем так называемом мирном плане от января 2020 года. Действительно, чтобы заставить арабские государства подписать соглашения с Израилем, он пошел на уступки всем им - высокотехнологичные военные самолеты ОАЭ, переход к поддержке претензий Марокко на западную Сахару, исключение Судана из списка террористических государств Госдепартамента. Но одобрение израильской экспансии делает нежизнеспособным палестинское государство, к которому теоретически стремится американская внешняя политика. Президент Байден может вернуться к временам "пощечин", но не к настоящему мирному посредничеству. Среди молодых американцев наметился некоторый сдвиг в сторону большей симпатии к палестинцам, однако израильтяне оказывают неуклонно растущую поддержку поселениям на палестинских землях, для которых уничтожение палестинского общества является непременным условием. Трудно представить себе конец этого чудовищного цикла: Израильский экспансионизм, благословляемый США, порождает еще больший терроризм, что приводит к еще более репрессивной политике Израиля, которая порождает еще больший терроризм, и так далее, и так далее.

Консерватизм также обеспечил участие Соединенных Штатов в межконфессиональной войне на стороне суннитов, за исключением войны с ИГИЛ и неустойчивого в настоящее время союза с иракским правительством, состоящим в основном из шиитов. Администрация и Конгресс решительно отрицают эту предвзятость. Но посмотрите на доказательства. В Ираке в 1990-е годы она не оказала никакой помощи шиитскому сообществу, хотя оно представляло собой наиболее авторитетную оппозицию Саддаму Хусейну. В дальнейшем американская администрация поддерживает саудовцев и шейхства Персидского залива, которые являются суннитами, и противостоит Ирану и "Хезболле", которые являются шиитами, в их борьбе за региональное господство. США поставляют 85% военной техники Бахрейну и с 2002 года объявили Бахрейн "основным союзником, не входящим в НАТО". В связи с восстанием 2011 г. американцы "выразили серьезную озабоченность тем, что падение режима Аль-Халифа и приход к власти правительства, возглавляемого шиитами, может усилить влияние Ирана и привести к потере возможности использования военных объектов Бахрейна". Бахрейн является базой Пятого флота США, основной задачей которого, по мнению Министерства обороны, является противодействие иранской военной мощи в Персидском заливе. Крупными военными поставщиками являются и британцы, которые в 2012 году поставили бахрейнскому режиму крупную партию оружия, пригодного для полицейских и военизированных репрессий. Администрация Обамы пыталась склонить короля к более примирительной политике, но ничего не добилась, не желая рисковать антииранским союзом ради прав человека. Затем администрация Трампа исключила все вопросы прав человека из своей поддержки Бахрейна.

С 1945 года суннитская Саудовская Аравия является нашим союзником, получающим огромную военную помощь. С тех пор она превратилась из слабой племенной конфедерации, опирающейся на огромные запасы нефти, антикоммунистической и нуждающейся в защите, в современное репрессивное государство и агрессивную военную державу. Коммунизм ушел в прошлое, и запасы саудовской нефти стали менее важны для США. Иран определяется как враг с 1979 года, хотя иранцы относят враждебность к перевороту 1953 года, совершенному при поддержке ЦРУ и Великобритании, в результате которого было свергнуто избранное правительство и установлен шах. В 1980 году, после падения шаха, когда Саддам напал на Иран, США предоставили ему миллиардные кредиты на покупку оружия, координировали его закупки на Западе и оказывали разведывательную поддержку. Великобритания, Франция, Советский Союз и другие суннитские государства помогали Ираку. Иран остался один, без союзников.

В 2015 г. президент Обама поддержал наступление саудовских войск против шиитских хути в Йемене, что было гораздо меньшим вкладом США, чем в Афганистане, Ираке и даже в Ливии и Сирии, поскольку речь шла лишь о скоординированной военной и разведывательной поддержке со стороны ЦЕНТКОМа и дозаправке американских самолетов коалиции в воздухе. В 2018 году дозаправка прекратилась на фоне тревоги Конгресса по поводу жертв среди гражданского населения, но корабли ВМС США по-прежнему помогают саудовской блокаде. Британия и Франция также помогают саудовцам. В рамках "кампании максимального давления" против Ирана, проводимой администрацией Трампа, американские ВМС перехватывают суда с оружием для хутистов. В 2019 году Трамп также передал саудовцам батарею ПВО Patriot, а Госдепартамент заявил: "Мы твердо поддерживаем наших саудовских партнеров в защите их границ от этих постоянных угроз со стороны хути, которые полагаются на оружие и технологии иранского производства для осуществления таких атак". Хутисты заявляют, что они просто защищают себя, хотя они начали расширять самооборону и наносить ракетные удары по Саудовской Аравии и ОАЭ. Они обычно отрицают, что получают оружие из Ирана, но иногда заявляют, что только Иран будет поставлять им оружие. Правда, с 2015 г. американская администрация выделила Йемену более 2,4 млрд долл. в виде экстренной гуманитарной помощи, в основном для устранения ущерба, нанесенного союзниками бомбардировками и блокадой.

Американские политики неоднократно утверждали, что хути - лишь пешка в региональной игре Ирана за власть. Но саудовцы играют в ту же игру, и американские администрации им в этом помогают. Растущее гуманитарное возмущение привело к ослаблению поддержки при Обаме и Трампе. Затем администрация Байдена объявила еще о трех важных шагах: в феврале 2021 г. было объявлено о прекращении наступательных операций США в Йемене, об экспорте высокоточных боеприпасов саудовцам и ОАЭ (но другие продажи оружия будут продолжены), а также о том, что в Йемен отправится представитель Госдепартамента для переговоров, чтобы попытаться сблизить враждующие стороны, что является приятным нарушением официального запрета Госдепартамента на ведение переговоров с "террористами". Однако Госдепартамент утверждает, что его шаг был обусловлен исключительно гуманитарными соображениями, и по-прежнему рассматривает хути как террористов. Они определяются как террористы, потому что являются врагами наших саудовских союзников, а не потому, что их поведение хуже, чем их поведение. У нас не должно быть ни врагов, ни союзников в этой гражданской войне. Мы должны просто предложить гуманитарную помощь и помочь йеменцам разрешить их разногласия.

В 2019 году президент Трамп усилил враждебность по отношению к Ирану, самовольно выйдя из рамочного соглашения по ядерной сделке 2015 года, заключенного между Ираном, Советом Безопасности ООН и Европейским союзом. Все остальные подписавшие соглашение стороны заявили, что отчеты инспекторов ООН по вооружениям свидетельствуют о том, что соглашение работает. Однако вместо этого Трамп усилил американские санкции против Ирана и санкционировал ракетный удар по аэропорту Багдада, в результате которого погиб генерал Кассим Сулеймани, командующий элитными иранскими силами "Кудс", входящими в состав "Стражей революции". Это привело в ярость иракское правительство, которое, как выяснилось, не было суверенным на своей земле. Эта серия ответных мер имела негативный эффект, изолировав иранских реформаторов и усилив власть сторонников жесткой линии, особенно тех, кто настроен на создание ядерного оружия. В конце концов, Израиль, его главный враг, уже обладает ядерным оружием. Администрация Байдена надеется вернуться к ядерному соглашению, хотя в настоящее время обе стороны настаивают на том, чтобы другая сторона сделала это первой. Ведь если первая сторона начнет действовать, это будет расценено как "отступление", как признак трусости! Именно так началась Первая мировая война. Соглашение об одновременных действиях - вот путь к решению этой проблемы и предотвращению возможной войны.

Соединенным Штатам нет необходимости выбирать сторону между суннитами и шиитами. Американцы одинаково равнодушны к суннитским и шиитским догмам, а Саудовская Аравия еще менее демократична, чем Иран. Это абсолютная монархия, в которой нет свободы собраний и слова. В Иране проводятся выборы в парламент, хотя кандидаты проходят проверку на лояльность режиму. При этом в Иране часто проводятся публичные демонстрации, а в Саудовской Аравии - нет. В 2020-21 гг. на улицах Ирана неоднократно проходили массовые демонстрации по экономическим вопросам, особенно пенсионеров, рабочих и фермеров. Силы безопасности часто жестко реагировали на них, но демонстрации продолжались. Граждане Саудовской Аравии, а тем более иностранные рабочие, зачастую содержащиеся в рабских условиях, редко на это решаются. Иран также не режет своих диссидентов на мелкие кусочки. Ни один из этих режимов нельзя назвать благожелательным, но саудовский еще хуже.

Внешние различия тоже есть. Американские администрации постоянно осуждают иранский "терроризм" за рубежом. Руку Ирана можно обнаружить в двух видах вмешательства. Один из них - помощь шиитским общинам в Сирии, Йемене и Ливане. Иран, как и саудовцы, помогает своим единоверцам. Второй тип вмешательства направлен против США и их посредников - в Персидском заливе и в Афганистане (если слухи о том, что Иран платит талибам за убийство американских солдат, верны). Но они, в конце концов, атакуют иранские интересы. США и Китай неизбежно являются соперниками, но для США и Ирана нет никаких необходимых причин быть соперниками. И в одном отношении иранские интересы совпадают с американскими. Этот шиитский режим глубоко противостоит суннитским джихадистам. Его "Силы Кудс" помогают бороться с "Аль-Каидой" и ИГИЛ в Афганистане и на Ближнем Востоке. Напротив, саудовцы поставляют больше джихадистов, чем любая другая страна, зачастую завербованных через финансируемые ими ваххабитские школы за рубежом. Важность экономических вопросов снижается. Саудовцы располагают на 25% большими запасами нефти, чем Иран, но они на 30% меньше, чем запасы США, после обнаружения сланцевой нефти и газа. В любом случае, как известно японцам, китайцам и европейцам, рыночный обмен дешевле войны в деле обеспечения безопасности нефти. Саудовцы - экономические союзники, обеспечивающие прибыль западным производителям оружия и инвестирующие свои нефтяные доходы в Запад. В настоящее время в Вашингтоне существует очень крупное совместное саудовское и американское бизнес-лобби. Но саудовцы будут продолжать инвестировать свои нефтяные доходы в западные экономики. Альтернативная американская политика посредничества между Ираном и Саудовской Аравией принесла бы большие мирные дивиденды на Ближнем Востоке. Основными камнями преткновения для новой политики со стороны Ирана являются его призывы к уничтожению Израиля и спонсирование "Хезболлы". Но если появится стимул для смены позиции в отношении Израиля, Иран может им воспользоваться, как это ранее сделали Египет и Иордания. Нет никаких веских причин против такой попытки, есть только оцепенение традиций и краткосрочные горизонты влиятельных групп интересов.

Ядерные программы Ирана и Северной Кореи вызывают беспокойство, но в основном из-за политики США, идентифицирующей их как государственных террористов. По их мнению, пример Каддафи показывает, что происходит с врагом США, который отказывается от ядерного оружия. Выход Трампа из ядерной сделки и губительные санкции привели к бедности многих иранцев. Предполагалось, что эти меры заставят Иран сесть за стол переговоров и принять более жесткие американские требования. Предсказуемо произошло обратное, как и в большинстве конфликтов, которые мы наблюдали. Иранские лидеры, ставя на карту свою личную, религиозную и национальную честь, отказались "отступать". Наоборот, они нанесли удары по нефтяным танкерам, стоящим у эмиратского побережья, и более осторожно - по американской базе в Ираке. В сентябре 2019 года иранские ВВС нанесли двадцать ударов беспилотниками и высокоточными крылатыми ракетами по важному саудовскому нефтяному месторождению и центру переработки нефти Абкайк, причинив ему серьезный ущерб. Взаимные провокации продолжаются. Иран возобновил работу над своей ядерной программой и заявляет о своем отказе от ядерной сделки. Основной мотив антииранской политики Трампа, вероятно, был внутренним: "жесткие" разговоры были популярны среди его базы - внутренняя политика мешала рациональному геополитическому расчету.

По этим трем причинам американская внешняя политика в регионе не является рациональной. Мы видели, что это характерно не только для Соединенных Штатов. Я показал, что у многих правителей понимание реальности было слабым. Но американский милитаризм нереален, плох для американцев, еще хуже для Ближнего Востока, это триумф двухпартийного консерватизма, который привязан к прошлому, а не к современным реалиям и потребностям. Получив от политиков задание сделать невозможное, американские войска справились с ним как могли, но победить не смогли. Окончательная неудача заставила США вывести войска из Ирака и Афганистана, а также вывести войска из Ливии, Сирии и Йемена. С возрастом мое поведение становится похожим на американский империализм. Я вхожу в комнату, а потом забываю, зачем я там.

Однако американские лидеры могли бы извлечь уроки из прошлых неудач. Они начали обходить формальный запрет на переговоры с "террористическими" государствами и движениями, вступая в тайные контакты с противником по задним каналам. Они могли бы извлечь уроки из опыта имперского Китая: платить дань варварам, чтобы те не нападали на них, было гораздо дешевле, чем вести с ними войны. Американское богатство может себе это позволить. Дань была китайской программой развития варваров. Соединенные Штаты должны использовать экономические, а не военно-политические возможности, которыми они обладают. Помните, что обнищавший Иран не может оказать значительную экономическую помощь своим союзникам за рубежом, а США могут легко переплюнуть Иран. Я выступаю не за изоляционизм, а за мирное вмешательство.

Американское лидерство может достичь большего с помощью "мягкой силы", чем войны, как давно утверждает Джозеф Най. Власть США часто была гегемонистской, рассматриваемой другими странами как легитимная. Американские дипломаты и политики неоднократно выступали в роли посредников в конфликтах, как, например, в Кэмп-Дэвидском и Дейтонском соглашениях. В рамках американских программ развития бедным странам предоставляются гранты и кредиты, хотя для этого необходимо быть союзником, например, Израиля, который является крупнейшим получателем помощи. В такой богатой стране, как США, деньги обычно позволяют избежать войны. В конце концов, США купили у Франции территорию Луизианы, а у России - Аляску. Программы развития, предлагаемые Северной Корее и Ирану на определенных условиях, могут остановить их ядерные программы и сделать их более дружелюбными. Прецедент заключается в том, что с 1980 по 2018 год США предоставили Египту более 40 млрд. долл. в виде военной и 30 млрд. долл. в виде экономической помощи, чтобы Египет заключил мир с Израилем. Стоимость войн в Афганистане и Ираке на сегодняшний день составляет 3,5 трлн долл. Я не предлагаю прекратить программы развития дружественных стран. Это было бы только поощрением злодейства!

Одним из главных препятствий на пути к миру является то, что граждане США так мало пострадали от последних войн. Войны ведутся далеко, потери в профессиональной армии , в которой потери несут также субподрядчики и иностранные рабочие, невелики, а ключевой ударной силой являются беспилотники. Это снижает общественный резонанс дома, за исключением случаев, когда джихадисты нападают на американскую землю, но это случается гораздо реже, чем в Европе, где есть недовольные мусульманские общины, и гораздо реже, чем взрывы и расстрелы школ, устраиваемые американскими ополченцами. Поэтому в ближневосточной политике сохраняется контрпродуктивный консерватизм, не вызывающий особого интереса у общественности. Это дает свободу действий лоббистам Уолл-стрит и бизнеса, связанным с Саудовской Аравией, а также произраильским лоббистам. Политика, застрявшая в прошлом, не работает. Она основана не на реализме, а на иррациональности. Это не антиамериканская риторика. Это нормальное явление в войнах, большинство из которых иррациональны.

Заключение

За всю свою историю ислам был не более и не менее склонен к войне, чем другие религии. В Коране, как и в Ветхом Завете, есть жестокие места. Первые завоевательные волны ислама контрастировали с мирными тенденциями раннего христианства. Впоследствии ислам, возможно, вел почти столько же войн, сколько и христианство, но у себя дома он был более терпим к другим религиям. Большинство последних войн происходило на мусульманском Ближнем Востоке, хотя этот регион также подвергался нападкам западного (светского) империализма. Религия имела значение, так как она была основным маркером идентичности сообщества, но это не были религиозные войны, как крестовые походы или Тридцатилетняя война, в которых оба противника определялись своей религией. Только одна сторона, джихадисты, объявила себя благосклонной к божественной силе и выбрала наиболее жестокие места из Корана для оправдания своих злодеяний. В основе этих войн лежали три причины:

1.

неспособность мусульманских правителей под влиянием западных идеологий развития справиться с бедностью и коррупцией в регионе, что привело не к либеральной демократии и не к социализму, а к коррумпированным авторитарным режимам, провоцирующим народное сопротивление и репрессии;

2.

рост характерных исламских решений, предлагаемых для этих проблем, порождающих в крайних случаях мелкие, кровожадные джихадистские движения, клеймящие тексты из Корана;

3.

имперские интервенции - в холодной войне США и Советов, затем США и России, предполагавшие, что военное вмешательство может свергнуть недружественные режимы и принести мусульманам капиталистическую демократию (в России - капиталистическую автократию). Вместо этого она привела к росту беспорядков, что усилило влияние джихадистов как извращенной формы антиимпериализма.

Попытки США сменить режим, предпринимавшиеся с 1990 г., в основном приводили к победе на поле боя, но не приводили к установлению порядка, не говоря уже о демократии, что усиливало джихадизм. В Ираке до вмешательства США было мало джихадистов, поскольку большинство суннитов были довольны правлением Саддама, а большинство шиитов были подавлены. В Афганистане талибы захватили власть с помощью США, поскольку их более светский противник был поддержан Советским Союзом. До вторжения США талибы убивали сравнительно мало мирных жителей, но после этого число жертв среди мирного населения со всех сторон возросло. Другие войны проходили без участия американских сухопутных войск, и только в двух небольших войнах в Нагорном Карабахе США не принимали участия. В других случаях США при поддержке Великобритании, а иногда и НАТО, оказывали военную помощь одной из сторон в войне. Это могло иметь решающее значение в израильско-арабских войнах, но, вероятно, не в других случаях - в ирано-иракской войне и гражданских войнах в Ираке, Ливии, Йемене и Бахрейне. Военная помощь США способствовала дестабилизации региона, делая джихадизм более привлекательным для небольшого меньшинства мусульман. Лучше бы Соединенные Штаты выступили в роли нейтрального арбитра, помогая разрешить эти споры путем примирения и стимулирования.

Американская политика в регионе имела три "слепых пятна": преувеличение возможностей американских вооруженных сил, неумение различать причину и следствие во враждебности противника и неспособность корректировать политику в соответствии с региональными изменениями. Соединенные Штаты "лунатизмом" втянули себя в обострение конфликтов между мусульманами-суннитами и шиитами, а также между мусульманами и евреями, что свидетельствует об иррациональности американской политики. Эта неудача не является уникальной для Америки, поскольку я уже подчеркивал роль иррациональной политики на протяжении всей истории. Но выход есть: нужно больше полагаться на американскую экономическую и дипломатическую мощь, меньше - на военную. Это обеспечит больше порядка и меньше войн на Ближнем Востоке, усилит влияние США в регионе и уменьшит количество джихадистских атак на Запад. Это не решит проблем, стоящих перед мусульманскими обществами, но поможет.

ГЛАВА 15. Возможные варианты будущего

Никто не может с точностью предсказать будущее, однако часто предлагаются мрачные перспективы войны: война между США и Китаем, ядерная война, ведущая к "ядерной зиме", которая уничтожит человеческую цивилизацию, применение биологического или химического оружия, войны из-за изменения климата или пандемии болезней. Поскольку все эти страшные сценарии могут привести человечество к катастрофе, очевидно, что в будущем необходима большая степень реалистической рациональности.

Опасность усиливается в связи с распространением оружия массового поражения. На пути к обретению ядерного оружия могут оказаться несколько второстепенных держав. В настоящее время иранцы рассматривают свою ядерную программу как мощный символ статуса своей страны и необходимую форму самообороны от Израиля, Саудовской Аравии и США. Это уже приводит к кибер- и бомбовым атакам Израиля на иранские ядерные объекты (при пособничестве американских спецслужб). Если они загонят иранские ядерные объекты еще дальше под землю, то у израильтян может возникнуть соблазн нанести упреждающий ядерный удар. Президент Турции объявил о том, что рассматривает возможность приобретения ядерного оружия, и, по слухам, саудовские правители также рассматривают такую возможность. Недавняя напористость Китая может быть воспринята как потенциальная ядерная угроза в Восточной Азии, что может побудить Японию и Южную Корею к приобретению ядерного оружия.

Опасность возникновения пожара возрастает с увеличением числа ядерных государств. В ядерную эпоху до сих пор существовали две основные пары противостоящих друг другу стран - США и СССР или Россия (ведь британское и французское оружие не было бы запущено независимо от США), а также Индия и Пакистан. Они смотрят друг другу в лицо, бряцают саблями, но их сдерживает страшный призрак ядерной войны. Однако при наличии большого числа ядерных держав равновесие становится более хрупким, поскольку государства, особенно разного типа, не могут легко предсказать действия всех остальных. Именно так началась Первая мировая война. Международные террористы представляют собой дополнительную угрозу, если им удастся захватить оружие массового поражения - скорее биологическое или химическое, чем ядерное, - что особенно тревожно, если боевики верят, что тех, кто убивает еретиков, ждет рай. С научной точки зрения представляется возможным занести пандемию во вражескую страну, хотя контролировать ее распространение может быть сложно, а то и невозможно. Более радостным моментом является то, что кибервойны могут обезвредить противника без потерь. Ядерное, химическое и биологическое сдерживание может сработать, и тогда на планете воцарится мир; или не сработать, и тогда человеческой цивилизации может прийти конец. Но, учитывая постоянную иррациональность развязывания войн людьми, слишком надеяться на это нельзя.

Что если Россия, Китай и США при поддержке НАТО вступят в противоборство? Все они будут требовать легитимности своих действий. Устоявшиеся державы заявляют о легитимности оборонительной позиции, а ревизионисты - о том, что они исправляют прошлую ошибку. Ревизионизм границ в настоящее время является главной угрозой миру во всем мире, поскольку самодовольство охватывает три величайшие военные державы мира: одну - доминирующую, две другие - восходящие и ревизионистские.

Ревизионистская война Путина на Украине

Война 2022 года на Украине, возможно, шокировала многих, но она была вполне предсказуема и выявила многие традиционные черты войны, в основном негативные. Российский ревизионизм - требование "потерянных территорий" - усилился в последние годы, что проявилось в последовательных военных интервенциях в Чечне, Грузии, Крыму и на Украине - территориях бывшей царской России и СССР. Успех предыдущих операций под руководством Путина привел к росту уверенности Кремля в том, что желаемые цели могут быть достигнуты военными средствами. Как я уже подчеркивал, лучшим предсказателем новой агрессии является успех в предыдущих агрессиях. Гитлер начал эскалационную серию агрессий: Рейнская область, Судетская область, остальная часть Чехословакии, Польша, Франция, Великобритания, Советский Союз и США, хотя комбинация трех последних оказалась для него гибельной. Будет ли эндшпиль Путина аналогичным?

Вооруженный конфликт на Украине разгорелся в 2014 году, когда избранный президент, ставший непопулярным после того, как уступил давлению России и отказался от переговоров о вступлении в Евросоюз, был свергнут в результате массовых прозападных уличных демонстраций. В ответ на это переодетые российские солдаты, "маленькие зеленые человечки", не встретив практически никакого сопротивления, быстро оккупировали преимущественно русскоязычный Крым. Запад осудил это, но практически ничего не предпринял, кроме ограниченных экономических санкций. Трудно было понять, что еще они могут сделать, кроме полномасштабной войны. На востоке Украины вооруженные сепаратисты в Донецке и Луганске, двух преимущественно русскоязычных провинциях Донбасса, провозгласили независимость. Их ополченцам помогали еще маленькие зеленые человечки из России. Однако они столкнулись с решительным сопротивлением, что вскоре вынудило Путина ввести в регион регулярные российские войска. Но и они не смогли одержать верх, и ситуация зашла в тупик. К 2021 году в ходе регулярных и нерегулярных боевых действий погибло уже 14 тыс. человек.

Однако риторика Путина уже шла гораздо дальше. Он заявил, что независимая Украина вообще не должна существовать. Она является частью России, утверждал он, как, собственно, и была ею на протяжении большей части своей истории до 1991 года. Многие россияне с ним согласились. В ходе подготовки к полномасштабному вторжению в 2022 г. Путина подстегивала обычная смесь страха и самоуверенности. Вполне понятная часть российских страхов была вызвана расширением НАТО на восток, начавшимся в 1999 году, когда к нему присоединились Польша, Венгрия и Чехия. В начале 2000-х годов к НАТО присоединились еще семь стран: Болгария, Латвия, Литва, Румыния, Словакия, Словения и Эстония. Все эти страны хотели вступить в НАТО, потому что опасались России, и, за исключением Словении, они входили в состав царской империи или Советского Союза. В этот период НАТО и США в полной мере воспользовались неспособностью России выразить протест более чем на словах. В Кремле отмечали, что расширение НАТО противоречит американским заверениям, данным госсекретарем Джеймсом Бейкером Горбачеву, о том, что НАТО не будет расширяться на восток (в обмен на согласие России на объединение Германии). К концу 2021 г. в Румынии и Польше находились ракетные площадки НАТО, в странах Балтии проводились учения НАТО, а бывшим советским республикам в Центральной Азии оказывалась американская военная помощь. Российское руководство почувствовало себя окруженным. Наряду с катастрофами в экономической политике, нанесенными России западными неолибералами, это ослабило влияние как Запада, так и российских либералов и усилило популярность русских и славянских националистов. Расширение НАТО носило мирный характер, поскольку происходило по приглашению соседей России. Однако провокационным в глазах России стало подписание в ноябре 2021 года "Хартии о стратегическом партнерстве" между Украиной и США, которая предусматривала вступление Украины в НАТО; США также обещали "непоколебимую приверженность" реинтеграции Крыма в состав Украины. Расширение НАТО вызвало в Вашингтоне и Брюсселе чувство самоудовлетворения: они уменьшили Россию в размерах.

Некоторые предупреждали, что подобные провокации будут контрпродуктивными после возрождения российской власти. Опираясь на националистические и славянофильские группировки, Путин использовал свою популярность как человека, наведшего социальный порядок в России, и применял свои авторитарные полномочия для подавления инакомыслия и увеличения военных расходов за счет повышения уровня жизни. Мрачная ирония этого расширения НАТО заключается в том, что его силы остались невостребованными в войне на Украине, недостаточными для сдерживания Путина. Более того, они его раззадорили. Большинство американцев также устали от войны после недавних военных катастроф, а у западноевропейцев аппетит к войне еще меньше. Поэтому окружение США и НАТО не могло реально сдержать Россию. Но это также означало, что российские страхи были преувеличены.

В феврале 2022 г. последовал ответный удар, когда российские войска массово расположились вдоль украинских границ и вторглись на территорию Украины на три фронта. Это был не просто пограничный ревизионизм. Это была попытка имперского завоевания. Первоначальный план Путина, по-видимому, состоял в том, чтобы подчинить себе всю Украину. Он полагал, что столица Киев быстро падет, что он сможет захватить весь Донбасс, создать сухопутный мост через южную территорию Украины между Крымом и Россией и захватить весь юг Украины, сделав страну не имеющей выхода к морю. В политическом плане это может привести либо к включению Украины в состав России, либо к созданию марионеточного украинского государства в Киеве и на западе страны.

Слабость военного присутствия в Европе означала, что НАТО не может направить войска в Украину. Члены НАТО также не хотели использовать воздушную мощь для создания бесполетной зоны (как это было сделано в Ираке), поскольку опасались эскалации, а Путин намекнул, что это может вынудить его прибегнуть к ядерному варианту. Вместо этого НАТО сделала ставку на экономическую мощь своих членов и их готовность поставлять оружие украинцам. Поначалу это не вызвало у Путина особого дискомфорта. Его представление о российском "величии" основывалось скорее на военной, чем на экономической мощи, и он в любом случае считал, что сможет компенсировать это экономически за счет более тесного сотрудничества с Китаем и Индией. Китайские лидеры осознают сходство российских претензий на Украине с их собственными ревизионистскими претензиями на Тайвань. В настоящее время они также готовы пойти на конфликт с США и поэтому, как и индийские правители, охотно покупают российскую нефть по сниженным ценам.

Страхи России перед НАТО отчасти объясняют путинскую милитаризацию. Еще четыре фактора сыграли важную роль. Первый из них - идеологический. Это не была война, продиктованная экономическими мотивами, хотя Путин явно надеялся, что победа принесет экономическую выгоду. Его отправной точкой было идеологическое отождествление себя с российским государством и народом - распространенное заблуждение среди правителей. В данном случае она сопровождалась прежде всего военным чувством "величия" и "чести", эмоционально нагнетаемым стыдом и унижением за упадок российской державы после распада СССР, который он назвал "величайшей геополитической катастрофой" ХХ века, "подлинной трагедией" российского народа. Россия должна перечеркнуть эту трагедию, безжалостно, жестоко". Он добавил, что происходящий крах западной гегемонии необратим: все уже никогда не будет по-старому. Поле битвы, на которое нас позвала судьба и история, - это поле битвы за наш народ. Путин верил, что ему это удастся, что он станет новым историческим спасителем России, которого будут чтить вечно. Во время вторжения он сравнивал себя с Петром Великим и его западными войнами, которые длились двадцать один год! Подобные заблуждения были характерны для диктаторов, изолированных от реальности окружающими их единомышленниками или "да". Путин - это возврат к временам будущих великих завоевателей из предыдущих глав.

Во-вторых, с точки зрения военной мощи, российские войска и сам Путин были слишком самоуверенны из-за прежних успехов, хотя все они были достигнуты против довольно слабых держав, не имевших значительных военно-воздушных сил. Украина же обладала значительными военно-воздушными силами, и России никогда не удавалось доминировать в украинском небе. В ходе чеченской, грузинской и сирийской кампаний русские привыкли убивать не только солдат, но и мирных жителей. Но украинцы представляли собой гораздо более значительную военную силу, которая на протяжении нескольких лет получала американское оружие и подготовку. Уничтожение городов Грозный и Алеппо по приказу Путина было зверством, напоминающим разрушения предыдущих завоевателей, а также всех сторон во Второй мировой войне. Путин и его генералы уже показали, что на войне они не считают цену жизням.

В-третьих, Путин руководствовался личным политическим мотивом: он считал, что война, если он добьется победы, сможет укрепить его популярность внутри страны, которая как раз начала ослабевать. Разыгрывание карты национализма и демонстрация силы были популярны, чему способствовал контроль над российскими СМИ. В совокупности они вызвали мощный отклик в виде "сплочения вокруг флага". Как мы видим, мнимые политические выгоды являются распространенной причиной войны, хотя в случае неудачного исхода войны они могут обернуться против правителя.

В-четвертых, это всеобщее политическое презрение к украинцам. Путин был проницателен и инструментально рационален, просчитывая некоторые относительные издержки и выгоды войны. Однако его ненависть и презрение к украинцам усиливались растущими различиями между двумя политическими режимами. С 2004 года Украина стала приближаться к западной демократии, в то время как Путин усиливал автократию. Он также манипулировал историческими воспоминаниями россиян о "Великой Отечественной войне", называя украинское правительство фашистским и геноцидным, опираясь на то, что некоторые украинские националисты, чтобы освободиться от советской власти, бросили вызов нацистам. Однако более миллиона украинцев погибли, сражаясь в рядах Красной Армии, а президент Владимир Зеленский - еврей, что делает его маловероятным кандидатом в фашисты. Среди украинских военизированных формирований есть неонацисты, например, в батальоне "Азов". Однако украинское правительство пытается их вытеснить, в то время как в сепаратистских ополчениях тоже есть фашисты. Нет никаких доказательств геноцида со стороны украинцев, а украинский режим менее коррумпирован и более демократичен, чем путинский.

Путин, как и многие агрессоры до него, презирал своих врагов и преуменьшал их силу. Военное превосходство России выглядело уверенным: акула, проглатывающая мелюзгу. Если бы Киев пал в течение трех дней, как предсказывали некоторые вашингтонские военные обозреватели, или в течение шести дней, как, очевидно, рассчитывали российские генералы, Путину могло бы сойти с рук его вторжение. Запад бы пыхтел и отдувался, но ничего не предпринимал. Но украинцы, обладая современным оружием, воодушевленные национализмом, подпитываемые эмоциональной силой, полученной от защиты своей родины, сражались упорно, храбро, умело и солидарно и проявили большую тактическую ловкость на местах, предоставив местным командирам самостоятельность. Самонадеянные русские, связанные иерархией, думали, что вторжение будет легким, и поэтому не смогли приспособиться к местным условиям боя. Их глупость стала очевидной, когда они атаковали танками без поддержки пехоты. Первые поражения россиян продолжались достаточно долго, чтобы гнев на Россию за рубежом стал нарастать, вызвав экономическое и оружейное контрнаступление. Путин непреднамеренно укрепил солидарность своих противников. Он рассчитывал, что ослабление силы воли американцев, проявившееся в период лебезения перед Трампом, раскол среди европейцев и неопытный канцлер Германии приведут к разрозненным реакциям.

Однако реакция Запада во главе с США оказалась сильнее и сплоченнее, чем он ожидал. Это не должно было удивлять его после первоначального сопротивления украинцев, поскольку американцы и НАТО теперь могли воспользоваться возможностью уменьшить Россию в размерах, не вводя собственных войск. Они могли вести войну по доверенности, а он - нет. Западные санкции нанесли значительный ущерб российской экономике, хотя западные лидеры знали, что санкции нанесут ущерб и их собственной экономике. Поставки оружия украинцам также усилились. Впервые со времен Второй мировой войны правительство Германии, в котором доминируют социалисты и "зеленые", отправило оружие за рубеж и объявило об увеличении военных расходов Германии на 100 млрд. евро. К санкциям присоединилась вся Европа. Швеция, Финляндия и Украина объявили о вступлении в НАТО, а Украина, Молдова и Грузия - о вступлении в ЕС. Даже те правители, которых Путин считал своими друзьями, такие как Виктор Орбан в Венгрии и Реджеп Эрдоган в Турции, проявили неоднозначность. Только Китай и Индия оказали ему определенную экономическую поддержку.

Все это было сделано им самим. Путину не помогло то, что он и его дипломаты несколько недель лгали, что Россия не будет вторгаться. Дипломаты привыкли к экономному отношению к правде, но они не любят, когда их принимают за полных дураков. Их гнев усиливала идеологическая приверженность принципу самоопределения, на которое, как считалось, украинцы имеют священное право. И НАТО, и Путин невольно усилили те самые угрозы, которых они боялись. В центре их иррациональной борьбы оказались изувеченные украинские тела, разрушенные города, оборванные колонны беженцев - обычные ужасы войны, особенно ужасающие западного человека, как не ужасали страдания небелых народов Африки, Азии и Ближнего Востока.

Были способы избежать этой войны, хотя сейчас они неприемлемы для сторон. Россия вполне обоснованно стремилась к большей безопасности. Украина могла бы пойти по пути Финляндии или Австрии после Второй мировой войны и получить нейтралитет между НАТО и Россией. Поскольку НАТО изначально не хотела принимать Украину в свои ряды, согласованный нейтралитет мог бы стать частью хорошего решения. Сейчас, конечно, никаким гарантиям безопасности со стороны Путина верить нельзя. Объявление нейтралитета Украины было бы просто приглашением к последующему нападению России.

Господствовали принципы, а не прагматизм. Путинское видение величия и натовский принцип суверенитета: украинское правительство должно иметь абсолютное право на восстановление суверенитета над своими бывшими территориями. Твердые принципы часто приводят к войне, но они могут быть скомпрометированы геополитическим прагматизмом, продиктованным необходимостью избежать войны. На каком-то этапе должны быть переговоры. Альтернативой может быть только чистая победа. Путин все еще был уверен в окончательной победе, он все еще удерживал достаточно территории Украины, чтобы претендовать на меньшую победу, и поэтому не был заинтересован в переговорах. Парадоксально, но единственным приемлемым путем к переговорам для Запада было наращивание поставок оружия, чтобы завести украинские войска либо в тупик, либо в отвоеванную территорию, что могло бы заставить Путина сесть за стол переговоров. Пока же в стране царит взаимная массовая резня.

В Донбассе, где большинство населения составляют русскоязычные, Минские соглашения 2014 года, которые так и не были реализованы, могли бы предоставить ему значительную автономию в составе Украины. Но события зашли слишком далеко для такого решения. В качестве альтернативы можно было бы провести плебисцит, в ходе которого население региона само решило бы, в каком государстве оно хочет жить, как это было в Европе в межвоенный период. Путин выступил против этих вариантов, поскольку считал, что сможет силой завоевать Донбасс (да и всю страну), а затем провести свои фальшивые плебисциты. Многие местные жители, вероятно, проголосовали бы за объединение с Россией, но жестокое вторжение Путина, вероятно, снизило их число до уровня ниже большинства. В идеале главным принципом должно было стать не стремление к национальной чести и величию (Россия) и не нерушимый суверенитет (США и их союзники), а право народов на самоопределение. Но Путина это не интересовало. Для того чтобы вернуть оккупированные Россией территории, Украине, возможно, придется отказаться от Крыма и территорий бывших сепаратистских "республик". Россия должна будет согласиться на вступление Украины в НАТО, поскольку это будет единственной защитой Украины от дальнейшего российского вторжения. Однако трудно представить, что Путин согласится и на это. Но от того, сколько уступит каждая из сторон, будет зависеть военная судьба.

Война - наихудший вариант не только потому, что это эффективная машина для убийства, но и потому, что ее исход непредсказуем. Начинать войну крайне рискованно. Реалистическая теория исходит из того, что решения правителей обычно имеют рациональную основу. Действительно, Путин тщательно планировал свои действия в течение нескольких лет. Он осторожно собирал свои силы на Украине в течение как минимум нескольких месяцев. Он выбрал подходящий, по его мнению, момент для нанесения удара, учитывая недавнюю зависимость от него Беларуси, европейскую разобщенность, новое, неопытное правительство Германии и мягко настроенного президента США. Возможно, он ждал окончания зимних Олимпийских игр, чтобы не причинять неудобств Китаю. Все это свидетельствует об инструментальной рациональности. Однако, несмотря на то, что Путин, несомненно, умный и расчетливый человек, его рассудок был подмят эмоциями, идеологией, необходимостью личного политического выживания, стремлением угодить националистическим и славянофильским группировкам, а также слепым презрением к тем, кого он считал своими врагами, как и многие другие агрессоры в истории.

Вскоре риск стал очевидным, поскольку украинские войска удержали позиции, отразив атаки российских войск на Киев и Харьков и вынудив их отступить с большими потерями. Когда первая волна провалилась, наступление на Донбасс было удвоено, туда были переброшены резервные силы, и возобновилась тактика, отточенная в Чечне и Сирии. Восточные и южные города разрушались не танками, а дальнобойной артиллерией, ракетами, ковровыми бомбардировками и кассетными боеприпасами. В подавляющем большинстве случаев они были неуправляемыми, поскольку запасы высокоточного оружия в России сокращались, поэтому солдаты и мирные жители гибли без разбора. Города уничтожались до того, как российские войска продвигались по земле - стратегия, которая вряд ли способна завоевать сердца и умы, но эффективна в деле уничтожения людей: отвратительная форма рациональности. Действия российских вооруженных сил были весьма плачевными, и пока эскалация Путина - частичная мобилизация и нанесение ракетных и беспилотных ударов по украинским городам и мирному населению - выглядит скорее признаком слабости, чем силы. Многое из этого подпадает под категорию военного преступления, хотя подобная жестокая тактика, включая преднамеренные нападения на мирных жителей, также была традиционной войной индустриальных обществ и применялась всеми сторонами во Второй мировой войне. Однако продвижение русских было очень медленным, а затем и вовсе прекратилось. Неизвестно, как долго они могут продолжаться. Невозможно назвать даже приблизительные цифры потерь, но на сегодняшний день число погибших, вероятно, превысило 50 тыс. человек.

Я уже подчеркивал непредсказуемость сражений, и предсказать исход этого (я пишу в конце 2022 года) не могу. Вероятно, война затянется еще надолго, поскольку ни одна из сторон не рассчитывает на быструю победу (при условии, что Запад не ослабит поставки оружия и санкции), и ни одна из сторон не заинтересована в переговорах. Возможно, российское численное превосходство и безразличие российских лидеров к большим потерям в конечном итоге приведут к тому, что Донбасс будет разрушен и захвачен. Возможно, Путин объявит о победе на этом этапе, а возможно, и не остановится. Даже если российским войскам удастся одержать победу на востоке, там, скорее всего, начнется партизанское сопротивление и политическая турбулентность. Конечно, большинство местных жителей больше волнует окончание войны, чем то, кто в ней победит. Кремлевские лидеры могут столкнуться с многолетней трясиной на Украине, что приведет к постепенному экономическому и военному упадку: пиррова победа. В конечном итоге это может сказаться на способности Путина продолжать править страной. Переворот против него остается для многих надеждой на решение проблемы путем переговоров, хотя его авторитарное правление выглядит очень прочно укоренившимся. С другой стороны, в последнее время инициатива принадлежит украинцам, которые добились значительных успехов на востоке и юге страны. Но если они продолжат набирать обороты, это увеличивает шансы на то, что Путин может перейти к ядерному ответу, возможно, сначала только боевым ядерным оружием, но все равно разрушительным не только для солдат, но и для окружающего гражданского населения. Американская реакция на это неясна. Угрозы возмездия звучат, но они остаются туманными. Но отсутствие рациональности в действиях Путина пока не внушает уверенности в разумности его дальнейших действий. Однако дальнейшая экспансия России маловероятна, учитывая ответную реакцию соседей, стремящихся вступить в НАТО и ЕС. Они правильно рассуждают, что в противном случае победа России приведет к новым вторжениям. От большой войны редко кто выигрывает - разве что оружейная промышленность. То, что эта война была настолько иррациональной, не должно вызывать удивления. Это свойство присуще большинству войн. Не стоит изображать Путина безумцем, ведь его глупость - не редкость для правителей.

Китайский ревизионизм

У китайского ревизионизма больше фронтов, но пока он не столь милитарен. Однако он может усугубиться на примере России или если США откажутся принять его усиление. В настоящее время оборонная стратегия США заключается в том, чтобы быть "ведущей военной державой в мире" и поддерживать "благоприятные региональные балансы сил в Индо-Тихоокеанском регионе, Европе, на Ближнем Востоке и в Западном полушарии". Хотя в прошлом это было широко принято, сейчас это выглядит провокационно по отношению к гораздо более мощному Китаю, особенно если учесть, что "поворот в Азию" Обамы был направлен против Китая, а Трамп нанес ему гротескные оскорбления. Оборонная стратегия Китая провозглашает: "Китай никогда не пойдет по проторенной дорожке больших держав в поисках гегемонии" и "По мере развития экономической глобализации, информационного общества и культурной диверсификации во все более многополярном мире мир, развитие и взаимовыгодное сотрудничество остаются необратимыми тенденциями времени". Хотя мы должны сомневаться в такой скромности, Китай потенциально может доминировать в своем регионе, хотя и не в мире, как это делали США.

Военные различия между этими двумя державами по-прежнему велики. Текущие военные расходы США, вероятно, более чем в два раза превышают китайские (хотя китайская статистика довольно непрозрачна). Соединенные Штаты имеют около шестисот зарубежных военных баз, в то время как Китай в ближайшее время будет иметь от трех до пяти. США имеют несколько военных баз вблизи Китая, а Китай не имеет ни одной базы вблизи США (такое же неравенство существует и в отношении России). В 2021 году Китай будет иметь около трехсот ядерных боеприпасов, а США - четыре тысячи. К 2030 году китайцы намерены довести их количество до одной тысячи, при этом они уже обладают "ядерной триадой" - способностью запускать ракеты с воздуха, суши и моря. У США двенадцать авианосцев и два в стадии строительства, а у Китая - три. За последние шестьдесят лет Соединенные Штаты развязали множество войн за рубежом, а Китай участвовал лишь в пограничных стычках, что заставляет некоторых наблюдателей сомневаться в боеспособности Китая. Однако потенциально назревает новая гонка вооружений в области гиперзвукового оружия, космических вооружений и кибероружия, в которой Китай не отстает. Опасение состоит в том, что атака, выводящая из строя космические спутники или системы управления, может привести к непредсказуемой эскалации. В настоящее время между США и Китаем нет каналов связи по поводу такого оружия, как между США и Советским Союзом по поводу ядерного оружия. Не так сильно перекошена и экономическая мощь. В 2019 году номинальный ВВП Китая отставал от американского и опережал его, если измерять его по валовому паритету покупательной способности; однако население Китая гораздо больше, поэтому его ВВП на душу населения составляет лишь пятую часть американского. Тем не менее его экономика будет продолжать расти.

В настоящее время Китай планирует экспансию с целью восстановления полного объема бывших китайских империй. Этот ревизионизм подразумевает установление полного контроля над Гонконгом, Синьцзяном и Тибетом, а также кусочками территории вдоль границы с Индией (что, по сомнительным утверждениям режима, соответствует англо-цинскому договору 1890 г.), возвращение Тайваня и доминирование в Южно-Китайском море. Эти цели лежат в пределах империй Мин и Цин, и прошлая имперская слава имеет большое значение для современного китайского национализма. Легитимность режима заключается не только в экономическом процветании и долголетии, но и в обеспечении единства и порядка на китайских землях. Официальная китайская идеология утверждает, что столетнее подчинение иностранным державам закончилось в 1949 году. После этого Мао сделал Китай свободным, Дэн - богатым, а Си придает Китаю глобальную силу. Это национальное возрождение опирается на народный ревизионизм, хотя и подкрепляется манипуляциями режима. Широко распространено ощущение, что все эти области по праву принадлежат Китаю, что придает агрессии националистически-праведный тон, от которого нелегко отмахнуться. В то же время, как это обычно бывает в пограничных спорах, соперники в оспариваемых зонах столь же твердо уверены в справедливости своей позиции, а Индия, Япония и Вьетнам являются довольно значительными державами. На китайско-индийских границах вероятны дальнейшие MID в стратегических и статусных интересах.

Безжалостные китайские репрессии в Гонконге превратились в трагедию для населения, привыкшего к гораздо большим гражданским свободам, чем те, которыми пользуются китайцы на материке . Запад оказался бессилен вмешаться в ситуацию, за исключением риторики и экономических санкций, которые усиливают репрессии со стороны Китая. Китай, похоже, готов при необходимости уничтожить этот великий финансовый и торговый центр, который в настоящее время является ценным экономическим активом, чем уступить хоть йоту контроля. Для режима Си господство является ценностной рациональностью, которой подчинено даже экономическое процветание.

Китайское наступление в Синьцзяне, как утверждается, направлено против джихадистов. В 2013 и 2014 годах уйгуры совершили два теракта. В ответ на это Си обнародовал "всеобъемлющие рамки безопасности", призвав проявлять бдительность в отношении "вируса" джихадизма, от которого китайские мусульмане должны быть "привиты". Он призвал местных китайских чиновников "использовать органы диктатуры" "абсолютно без пощады". Эта политика показалась лидерам Коммунистической партии Китая (КПК) оправданной, когда были обнаружены некоторые контакты между уйгурами и исламистскими организациями за рубежом, а также присутствие уйгурских боевиков среди ближневосточных и афганских джихадистов. Возможно, эти боевики еще не вернули джихадизм в Синьцзян, хотя филиалы "Аль-Каиды" и ИГИЛ заявляли о своем желании это сделать. Поэтому насильственное "перевоспитание" до миллиона уйгуров и казахов заявляется как "антитеррористические превентивные репрессии". В том числе и депортация тысяч уйгурских девушек на фабрики в отдаленных провинциях Китая. Такие меры могут быть контрпродуктивными, усиливая то, что в настоящее время является минимальной террористической угрозой, что является примером путаницы причины и следствия.

Большинство материковых китайцев считают Тайвань частью своей страны, которую в 1895 г. украла Япония, а в 1950 г. Седьмой флот США не позволил Китаю вернуть ее обратно. Китайских правителей может подтолкнуть к авантюризму недавний империализм их российского союзника. Американские военные обязательства в отношении Тайваня носят неопределенный характер, и США не признают Тайвань как отдельное государство, чтобы не провоцировать Китай. Однако в мае 2022 г. президент Байден, похоже, отказался от этой "стратегической двусмысленности", пообещав защищать Тайвань в случае нападения на него Китая. Может быть, он просто отклонился от сценария, что является характерной чертой этого президента? Прокитайский элемент на Тайване ослаблен репрессиями в Гонконге, и заключение соглашения между двумя Китаями представляется маловероятным. Наиболее вероятным сценарием войны может стать то, что китайский режим, испытывающий внутренние проблемы, обратится к отвлекающей военной лихорадке из-за Тайваня. Если это приведет к попытке вторжения, то китайские войска смогут быстро осуществить ее, если только не вмешаются Соединенные Штаты. Реакция США может зависеть от их собственных внутренних соображений. Можно предположить, но маловероятно, что результатом может стать полномасштабная война между Китаем и США, однако непреднамеренная эскалация войны случалась в истории человечества слишком часто, чтобы исключить такую возможность. В данном случае ООН не поможет Тайваню, поскольку она признает Китай, но не Тайвань, а Китай является постоянным членом Совета Безопасности.

Китайцы претендуют на контроль над Южно-Китайским морем, которое называют своими "историческими водами". Это вызов нескольким азиатским странам и размещенному там американскому флоту. В центре претензий находятся острова Сенкаку, принадлежащие Японии, и два изолированных архипелага - острова Спратли (ранее необитаемые) и Парасельские острова, каждый из которых состоит из крошечных островков, скал, бухт и рифов. Тайвань, Вьетнам, Филиппины и Малайзия претендуют на часть островов Спратли и создали там небольшие базы и аэропорты. Китай претендует на все острова Спратли и создает там гораздо более крупные базы, что заставило Филиппины в 2016 году обратиться в арбитражный суд ООН. Согласно решению, ни одна страна не имеет исключительных прав на эти острова, однако Китай не согласился с этим и продолжил строительство искусственных островов в военных целях. На Парасельских островах действительно есть постоянное население - около тысячи рыбаков на одном из островов, контролируемых Китаем. Однако Вьетнам также претендует на Парасельские острова, и оба государства представили исторические документы, свидетельствующие о номинальном контроле над ними в разные исторические периоды. Эти острова важны как рыболовные угодья и потенциальные подводные месторождения нефти и газа, но их стратегическое значение гораздо выше, поскольку они лежат у судоходных путей, через которые проходит треть мировой морской торговли. Другие государства, оспаривающие острова, не могут убедительно противостоять китайской военной мощи и не хотят отторгать Китай, поэтому они неохотно возражают против китайских посягательств. Япония, однако, установила ракетные батареи на острове Исигаки, расположенном всего в трехстах километрах от Тайваня, что является частью пакета мер по модернизации военной инфраструктуры на ее малых тихоокеанских островах. Но в северной части Тихого океана Китай начинает оспаривать американское военное господство. Материальные интересы второстепенны. Главные проблемы - это соперничество в претензиях на геополитический статус и доминирование.

Таким образом, китайские правители проявляют напористость по всем четырем направлениям. Их националистическая идеология определяет внутренних противников как предателей и террористов, подрывающих национальное единство; они стремятся к азиатской и даже глобальной экономической мощи, преследуя как стратегические, так и корыстные цели; они приступили к созданию более высокотехнологичного оружия, а также к экспансии в Южно-Китайском море; у них стабильный авторитарный политический строй, привлекательный для многих других потенциальных авторитаристов, что является одним из факторов ослабления демократии во всем мире. Все это не сдерживается американской риторикой, которая легко парируется. На обвинения в китайских репрессиях приводят американские беспилотники, убивающие мирных жителей; американскому капитализму противопоставляют Великую капиталистическую рецессию 2008 года и собственный быстрый рост в последнее время; достоинствам американской демократии приписывают купленные американские выборы, расизм и драки на улицах. Это не глупые обвинения, хотя недостатки американской демократии меркнут по сравнению с репрессиями, осуществляемыми КПК.

Китайские правители, похоже, не хотят расширять территориальный контроль за пределы бывших имперских границ. На западе они не хотят управлять большим количеством мусульман. На севере грозным противником является Россия, на юге - Индия, на востоке - Япония (при поддержке США). На юго-востоке менее влиятельные региональные государства предпочтут сотрудничество с Китаем. Его "План действий "Пояс и путь", объявленный в 2015 г., будет охватывать северные сухопутные ("Пояс") и южные морские ("Путь") маршруты для стимулирования торговых отношений с Азией, Ближним Востоком и Европой, в первую очередь за счет инвестиций в инфраструктуру и экономической помощи - экономической, а не военной силы, хотя Китай угрожает торговым эмбарго и санкциями, что, конечно, тоже является американской тактикой. Но китайские правители не заинтересованы в формировании иностранных режимов, в отличие от своих американских коллег. Если не считать тайваньского вопроса, другим державам не стоит опасаться войны с Китаем, если они ее не спровоцируют. Американским лидерам трудно смириться с таким расширением китайской мощи, но от этого зависит мир во всем мире. Очевидный провал недавней американской военной агрессии, можно надеяться, вбил в головы ее руководителей больше реализма. В реальности Соединенные Штаты мало что могут сделать, чтобы остановить китайские репрессии внутри страны или рост китайской мощи в своем регионе. Тем не менее, они должны поддерживать существующий уровень обороны Тайваня и противопоставить программе "Пояс и путь" свою собственную программу помощи и развития. Трамп сделал гигантский шаг назад в этом направлении, когда вывел США из Транстихоокеанского партнерства. Это решение должно быть отменено, а партнерство - углублено. Соединенные Штаты должны продолжать отстаивать принципы демократии и прав человека, хотя эта позиция подрывается весьма заметным упадком демократии в самой Америке.

Материальные интересы должны обеспечивать сдержанность, но взаимное стремление правителей к статусу и почету может говорить об обратном. Уровень экономической взаимозависимости между Западной Европой и Россией достаточно высок, в центре которой находится российская энергетика, а между США и Китаем - очень высок: в 2020 году объем торговли США с Китаем превысил полтриллиона долларов, что подкрепляется обилием образовательных и научных обменов, взаимными интересами в отношении пандемий и изменения климата . Рост торговли между Великобританией и Германией до 1914 года не помешал им воевать друг с другом, но сегодня взаимозависимость на порядки выше. Еще недавно, в период "холодной войны", Советский Союз был в значительной степени автаркичным. Сейчас автаркия не существует ни для одной страны. Я не раз сомневался в приверженности правителей материальным интересам при принятии решений о войне и мире. Но игнорировать такой беспрецедентный уровень взаимных материальных интересов для китайских или американских правителей было бы глупостью высшего порядка. Это могло бы вселить определенную надежду, если бы не тот факт, что детские игры о том, кто будет доминировать на детской площадке, не имея отношения к проблемам своих народов, заложены в институты и культуру геополитики. Наблюдаемый в последнее время рост напряженности в отношениях между великими державами в некоторой степени поддерживает пессимистический реализм, который считает, что войны возникают из-за анархии и незащищенности геополитического пространства. Однако в конечном итоге войны редко можно предсказать.

Экзистенциальные угрозы

К сожалению, сейчас назревает гораздо более серьезный кризис, разрешение которого требует гораздо более тесного взаимодействия всех держав. Если не предпринимать никаких действий по только что упомянутым конфликтам, то ничего катастрофического не произойдет. Бездействующий мир - это хорошая новость. Но с изменением климата дело обстоит иначе. Если ничего не предпринимать и не проводить серьезную политику по смягчению последствий, то, несомненно, произойдет природная и человеческая катастрофа глобального масштаба. Здесь нет проблем с прогнозированием. По мнению 95% климатологов, бездействие не является рациональным вариантом. По оценкам Межправительственной группы экспертов по изменению климата (МГЭИК), если мы продолжим вести "обычный бизнес", полагаясь на ископаемое топливо, то к 2100 году средняя температура на Земле повысится на 2,6-4,8°C по сравнению с доиндустриальным уровнем. Реализация "безусловных национальных целевых взносов" (НЦС) Парижского соглашения 2015 г. приведет к повышению глобальной температуры на 2,9-3,4°C к 2100 г. и продолжит расти в последующем. Текущие целевые уровни НДД необходимо утроить, чтобы сокращение выбросов соответствовало парижской цели 2°C потепления, и увеличить в пять раз для достижения цели 1,5°C - реального решения. ООН утверждает, что эти разрывы еще можно преодолеть, но с каждым годом мы все дальше уходим от решения проблемы, за исключением риторики. Однако даже риторика оспаривается, особенно Верховным судом США, который с гордостью отдает предпочтение "оригиналистской" риторике, запрещая федеральному правительству издавать климатические нормы, опираясь на представления о справедливости XVIII века, когда никто не мог предположить, с каким климатическим кризисом мы сейчас столкнулись.

Последние два десятилетия характеризуются ускорением темпов выбросов углерода, таянием ледяных шапок, повышением кислотности морской воды и моря, волнами жары, лесными пожарами, наводнениями, циклонами и вымиранием видов, превосходящим предыдущий опыт. Выбросы в 2020 году были самыми высокими из всех зарегистрированных, а средняя температура выросла на 2°C, а не на 1°C, как в предыдущее десятилетие. По мере потепления климат становится все более чувствительным к воздействию парниковых газов, поэтому рост выбросов и температуры может быть экспоненциальным. Доклад МГЭИК ООН за 2021 г. подтвердил это и показал, что мы уже ввязались в пагубные изменения океана, ледяных покровов и уровня мирового океана, которые будут продолжаться еще многие столетия, какой бы ни была наша политика. Используя реконструкцию температуры поверхности моря за 784 000 лет и палеоклиматическое моделирование, включающее факторы атмосферы, океана, морского льда и растительности, исследователи рассчитали диапазон потепления от 4,78 до 7,36°C к 2100 г. Любое превышение 4°C будет катастрофическим, но даже диапазон 2-4°C приведет к широкомасштабной катастрофе. Такие режимы с высоким уровнем выбросов, как США, Бразилия и Австралия, недавно отменили законы, направленные на снижение выбросов. Это самоубийственно. Разум не властен над изменением климата. Им управляет краткосрочная отраслевая прибыль, подкрепленная губительным потребительским отношением, и если его не остановить, он погубит Землю. Положительным моментом является то, что люди как в богатых, так и в бедных странах сейчас непосредственно ощущают на себе эти бедствия, поэтому политики начинают принимать меры по снижению выбросов. Это уже происходит в США при администрации Байдена, в Китае при Си и во всей Европе. Но достаточно ли далеко зашли эти меры, будут ли они вообще отменены, и смогут ли они снизить растущие выбросы более бедных стран по мере их развития?

Изменение климата пока не привело к непосредственным войнам, хотя устойчивая локальная засуха предшествовала гражданской войне в Судане и Сирии. Но если лидеры не договорятся о снижении выбросов парниковых газов, то насильственные конфликты за сокращающиеся ресурсы будут нарастать. Бедные государства не в состоянии принять дорогостоящие меры или обеспечить их выполнение, им не хватает военной мощи, чтобы бросить вызов более привилегированным государствам, поэтому призраком могут стать не межгосударственные войны, а массовые потоки беженцев, беспомощно бьющиеся о защитные стены богатых, привилегированных стран. Массовое вымирание людей можно представить себе легче, чем войны. Одним из постапокалиптических сценариев может стать сокращение численности населения планеты вдвое в результате геноцидов, пандемий или голода, что может привести к эре сокращения выбросов для оставшихся в живых. Однако существует и более радужный сценарий. Любой успешный глобальный ответ на изменение климата должен быть достигнут путем масштабного международного сотрудничества. Побочным результатом этого станет снижение вероятности войн между странами. Возможно, путь к вечному миру Канта лежит через борьбу с изменением климата.

Раймон Арон видел только два пути к миру во всем мире: универсальное государство или международное правовое государство. Возрождающийся национализм сегодня отдаляет нас и от того, и от другого. Оптимистично настроенные либералы видят глобальный цивилизационный процесс. Они могут согласиться с тем, что он идет медленнее и неравномернее, чем предполагалось вначале, но нынешние исключения они рассматривают как всплески в долгосрочной перспективе. Но история войн свидетельствует о том, что периоды войны чередуются с периодами мира. Вероятно, так будет продолжаться еще долгое время. Недавний российский империализм потряс мир, заставив его осознать, что даже в Европе война не умерла. Мы не можем объяснить войну или мир, опираясь на такие универсалии, как человеческая природа или сущностная природа обществ, как это делали исторические пессимисты. Мы также не можем поддержать эволюционные теории возникновения мира или реалистические теории, предполагающие, что рациональный расчет шансов определяет решения о войне и мире. Это, конечно, неопределенный финал, но войны всегда были результатом непредсказуемых человеческих решений, которые могли бы пойти иначе и могут пойти в будущем. Хотелось бы разделить оптимизм либеральной традиции. Гольдштейн заключает: "Сегодня, шаг за шагом, мы вытаскиваем наш грязный, изрядно потрепанный мир из канавы войны. Мы избежали ядерных войн, оставили позади мировую войну, почти уничтожили межгосударственную войну и свели гражданские войны к меньшему числу стран с меньшими жертвами. Мы почти у цели".

К сожалению, это смешивает реальность с надеждой. По словам одного американского солдата-президента: "Каждая сделанная пушка, каждый спущенный на воду военный корабль, каждая выпущенная ракета означают в конечном счете кражу у тех, кто голоден и не накормлен, у тех, кому холодно и кто не одет. Мир, вооруженный до зубов, тратит не только деньги. Он тратит пот своих рабочих, гений своих ученых, надежды своих детей. Это вовсе не образ жизни в подлинном смысле слова. Под тучами войны человечество висит на железном кресте".

Правители должны полностью посвятить себя международным институтам по борьбе с войной и изменением климата, рассматривать возможность ведения войны только в целях самообороны, тщательно просчитывать, что является самообороной, успокаивать эмоции и вспыльчивость, никогда не демонизировать потенциальных врагов, консультироваться с советниками разных взглядов и использовать мягкую силу, если на нее не нападают. Если обе стороны в спорах будут думать только о самообороне, то войн больше не будет.

Заключение. Узоры войны

ОСТАЛЬНЫЕ межгосударственные войны были иррациональны как с точки зрения средств, так и с точки зрения целей, а зачастую и с точки зрения того и другого. Здесь я суммирую доказательства и объясняю, почему иррациональность доминирует. Большинство межгосударственных войн, которые были рациональными с точки зрения целей, на самом деле можно назвать агрессивными войнами в соответствии с определением Нюрнбергского трибунала, а затем Римского статута, учредившего Международный уголовный суд. Однако со времен Нюрнберга международные суды не возбудили ни одного дела по обвинению в агрессивных войнах. Если бы это было так, то мир стал бы еще более мирным, поскольку тогда военные интервенции могли бы быть только теми, которые санкционированы ООН. Это, конечно, утопия, поскольку 42 страны не подписали ни МУС, ни Римский статут (123 страны подписали), а в число не подписавших входят США, Россия и Китай. Помог бы и запрет на продажу оружия за рубеж, кроме полицейского, но это тоже утопия. Я не очень верю в нынешние возможности ООН, и крупные военные интервенции все равно придется возглавлять американским войскам, но результат многосторонних мер был бы лучше, чем недавние односторонние интервенции США и их союзников.

Война - явление не универсальное, но повсеместное, она происходит во всех регионах и во все времена, хотя и с разной частотой и интенсивностью. Однако количество мирных лет значительно превышает количество военных, а подавляющее большинство межгосударственных конфликтов разрешается путем примирения или продолжает тлеть под гнетом недовольства. Но скучный мир считается менее примечательным, чем захватывающие войны, начиная с ранних надписей, хроник и саг и заканчивая современными средствами массовой информации. Войны продаются лучше, чем мир. Таким образом, война не является ни генетически заложенной в человеке, ни настолько важной, как ее часто представляют. Не является она и врожденной только для мужчин. Мужчины были зачинщиками и участниками практически всех войн, но это связано с их культурой и институтами, а не с генами, в то время как в партизанских отрядах и армиях последнего времени было много женщин. На протяжении более 90 процентов своего существования на Земле люди вели очень мало войн, но когда в стационарных аграрных поселениях возникли государства и социальные классы, организованная война стала повсеместной. Причиной войн являются общества, а не универсальная человеческая природа.

Марксисты объясняют происхождение войны как продукта классовой эксплуатации. По их мнению, при докапиталистическом способе производства крестьяне физически владели землей, и лордам приходилось вымогать у них прибавочную стоимость силой. Была распространена и обратная мафиозная последовательность, когда крестьяне при угрозе со стороны вооруженных людей из других мест переходили под защиту местных вооруженных людей. Результат был тот же: крестьяне были вынуждены отдавать излишки лордам, от которых зависели их привилегированный образ жизни, замки, украшения и оружие. Это, на мой взгляд, вполне обоснованная теория происхождения войны.

Однако военная мощь - это лишь один из четырех основных способов приобретения человеком материальных и идеальных ресурсов, к которым он стремится. Я задавался вопросом, почему правители используют военную силу, а не полагаются на идеологию сотрудничества, экономический обмен или политическую дипломатию для достижения внешнеполитических целей. Я сосредоточился в основном на межгосударственных войнах, хотя в случае их вторжения в сферу влияния включал гражданские и внегосударственные войны. В главе 10 я не обнаружил ни долгосрочной, ни краткосрочной тенденции к увеличению или уменьшению количества войн, если сложить вместе межгосударственные, гражданские и внегосударственные войны и отметить рост числа жертв среди мирного населения, продаж оружия и интернационализации недавних гражданских войн. В целом, война сегодня не является ни более, ни менее значимой, чем в прошлом.

Анархия и гегемония

Доминирующей теорией межгосударственной войны является реализм, который использует три основные концепции: анархия, гегемония и рациональность. Анархия противопоставляет верховенство закона внутри государств его отсутствию в международном пространстве. Поэтому тревоги правителей по поводу намерений других правителей, а также опасения за собственное выживание в условиях анархии неизбежно влекут за собой "дилеммы безопасности", в результате которых противостояние двух или более держав периодически перерастает в войну. Это часто так, особенно в войнах с взаимной эскалацией. Однако реалисты преуменьшают внутренние причины войны. Например, Экштейн пытался объяснить войны Римской республики почти полностью в терминах геополитической анархии. В главе 4 я показал, что это имело определенный смысл в самых ранних войнах республики, но в дальнейшем внутренние отношения власти были гораздо более важными причинами. Большинство ее войн были войнами агрессивными, которые привели сначала к смене режима за рубежом, а затем к имперскому завоеванию народов, не угрожавших выживанию Рима. Вместо этого экономические, идеологические и политические институты и культура Рима были подчинены милитаризму.

Реализм минимизирует значение норм. Почти все войны до начала современного периода велись между соседями, но также как и большая часть внешней торговли и идеологического распространения общих норм, религий и, в случае торговли, согласованных процедур регулирования. Либеральные теоретики подчеркивают мирные нормы, такие как конфуцианство, религиозные предписания или резолюции ООН, направленные на ограничение или регулирование войн. Некоторые общие нормы действительно сдерживают воинов, как, например, при ведении осадной войны или обращении с пленными или гражданским населением. Такие нормы часто нарушаются, но те, кто сдается, надеются, что норма будет соблюдаться. В качестве альтернативы общие нормы могут воплощать воинские добродетели, благоприятствующие войне, как, например, в феодализме Китая, Японии и Европы или в современном фашизме. Нормы могут сдерживать или усиливать военные действия.

Противоположностью анархии в реализме является гегемония: мир наступит, если одно государство будет обладать военной мощью в сочетании с легитимной властью устанавливать нормы геополитики. Во многих регионах из множества соперничающих малых государств возникало одно великое имперское государство. Однако для достижения имперского мира приходилось отдавать бесчисленное количество жизней на войне, и большинство имперских государств продолжали воевать с новыми врагами вплоть до своего упадка и падения. Редким исключением стало правление Токугава в Японии, где мир преобладал в течение 250 лет после достижения династией гегемонии, хотя этому способствовала экология острова, затруднявшая ведение войн с иностранцами. Гегемония также зависела от региона, как, например, относительно мирная трибутная дипломатия императорского Китая с государствами на востоке и юго-востоке страны, но более воинственные отношения в других регионах. Американская неформальная империя с 1945 г. была гегемоном в Западной Европе, после трех десятилетий войн в Восточной Азии перешла к гегемонии, но не достигла ее на Ближнем Востоке и в Латинской Америке.

Таким образом, гегемония может иногда уменьшать количество войн, но слишком редко является основной причиной мира. Существуют и другие причины мира. Война обходится дорого, особенно та, которая может длиться долго. Иногда баланс сил между несколькими государствами способствует миру. Некоторые правители явно предпочитали мир, например, конфуцианское дворянско-бюрократическое сословие Китая, некоторые древнегреческие города-государства, Китай эпохи Сун XI века, конфедерация ирокезов, постколониальная Латинская Америка, последние столетия в Скандинавии и последние десятилетия в Западной Европе. В период "холодной войны" США и СССР соблюдали договоры о вооружениях и невмешательстве в сферу влияния друг друга. Во всех этих случаях мир имел свои достоинства. Он позволил добиться необычайного экономического развития в сунском Китае и в послевоенном мире, где также удалось избежать ядерной войны. Хотя анархия и гегемония являются полезными помощниками в объяснении войны и мира, анархия не может быть сильнее, чем мир. Мы наблюдаем постоянное перетягивание каната между ними.

Рациональность

Реалисты утверждают, что решения о войне и мире зависят от рационального выбора средств и целей. Оборонительные реалисты утверждают, что государства превыше всего ценят цель выживания и поэтому рационально рассчитывают средства ее достижения. Агрессивные реалисты утверждают, что государства рассчитывают экономическую или стратегическую выгоду от войны в сравнении с ее стоимостью в виде сокровищ и жизней, а также вероятностью военной победы. Если шансы выглядят благоприятными, государства вступают в войну. Государства начинают войну, когда сильны в военном отношении, и выбирают оборону или дипломатию, когда слабы. Эти гипотезы правдоподобны, и мы видели несколько подтверждающих их примеров.

И все же я предпочитаю писать не о государствах, а о правителях, будь то отдельные люди или небольшие группы. Мы видели, что они принимают решения, обладают познанием, эмоциями и ценностями, которых нет у государств. Однако государства важны как политические институты и сети, в рамках которых действуют правители. Они распространяются на гражданское общество, передавая приказы, ограничения и ресурсы в обе стороны - от центра к периферии. Поэтому для рациональной внешней политики необходимы как рациональные лица, принимающие решения, так и некоторая общая согласованность правил и практики этих институтов. Степень согласованности действий государств была различной, и в истории не наблюдалось устойчивой тенденции к большей или меньшей согласованности. Римская республика отличалась значительной согласованностью в принятии военных решений. Правила сената и народных собраний были четкими, как и в некоторых древнегреческих городах-государствах. Китайское императорское государство было достаточно последовательным, поскольку в нем существовало два двора, в одном из которых доминировали император и его родственники, а в другом - дворянско-бюрократическое сословие. Основными проблемами, препятствующими целостности, были отношения между ними, а также огромные размеры империи и кризисы престолонаследия. В феодальных монархиях слаженность зависела от отношений между князем и его ведущими вассалами, которые пользовались значительной автономией. Отношения между ними могли быть гармоничными или дробными и периодически сопровождались кризисами престолонаследия. Теоретически в современных представительных демократиях существуют четкие правила принятия решений о войне и мире, однако размеры и сложность современных государств могут их нарушить - например, хаотичное принятие решений несколькими институтами, ставшее причиной Первой мировой войны, или "теневые" неоконсервативные сети, запутавшие командную цепочку в администрации Буша-младшего, - оба случая снижают рациональность принимаемых решений. Высокий уровень институциональной согласованности встречается довольно редко.

Правители всегда считают свои решения о войне рациональными как с точки зрения средств, так и с точки зрения целей, и, конечно, постараются избежать войны, которую, по их мнению, они, скорее всего, проиграют. Трудно проследить за их мотивами, которые, безусловно, разнообразны. Однако мы можем задать простой вопрос: Выигрывают ли войны те, кто их инициирует? Очевидно, что некоторые не выигрывают, но это может свидетельствовать лишь о понятных ошибках. До нерациональности средств могло бы дойти, если бы инициаторы систематически либо проигрывали их, либо вели очень дорогостоящие войны без победителя. Количественные данные по войнам с 1816 года имеются, и я могу добавить свои исторические случаи.

Мелвин Смолл и Дэвид Сингер пришли к выводу, что в период с 1816 по 1965 год инициаторы побеждали в тридцати четырех из сорока девяти войн, что, очевидно, свидетельствует об относительно рациональном принятии решений. При этом более чем в половине случаев инициатором была крупная держава, нападавшая на мелкую. Из этих девятнадцати столкновений крупная держава инициировала военные действия в восемнадцати случаях и победила в семнадцати. Это неудивительно, поскольку война между акулой и мелюзгой не представляет особого риска для акулы. Когда мелюзга воевала с мелюзгой, инициатор выигрывал в четырнадцати случаях и проигрывал в семи, а когда акулы воевали с акулами, инициаторы выигрывали в трех случаях и проигрывали в пяти. Таким образом, начало боевых действий с меньшей вероятностью приводило к победе, если участники боя были близки по силе. Авторы добавляют, что среди их случаев была только одна патовая война (во что мне трудно поверить).

Рейтер и Стам обнаружили, что в период 1816-1988 гг. победителями стали 56 инициаторов, а проигравшими - только 30. Однако авторы исключили из своего анализа все войны, закончившиеся вничью. Ничья - это действительно проигрыш для обеих сторон, дорогостоящий в человеческих жизнях и деньгах, что делает войну бессмысленной, даже в некоторых случаях самообороны. Если к проигравшим добавить семнадцать инициаторов, которые вели дорогостоящие ничьи, то получится сорок семь проигравших против пятидесяти шести победителей - лишь незначительные шансы в пользу риска войны. Лебоу в своей выборке обнаружил, что инициаторы выиграли сорок шесть, проиграли сорок пять, а вничью сыграли шесть - плохие шансы. А государства, инициировавшие девять крупнейших войн, все их проиграли! В его выборке шансы стали еще хуже: с 1945 года только 26% инициаторов достигли своих целей, причем этот показатель возрастает до 32%, если под успехом понимается просто разгром сил противника на поле боя (как в Ираке в 2003 году). Так, когда Ральф Уайт изучал только войны двадцатого века (после эпохи империализма), он обнаружил, что агрессоры проиграли двадцать, выиграли только пять, а пять раз сыграли вничью - очень плохие шансы. В главе 9 я проанализировал постколониальные войны в Латинской Америке. Инициаторы проиграли шесть войн и выиграли только две. Также было пять взаимных провокаций и пять дорогостоящих тупиковых ситуаций. Все восемь правителей, инициировавших войны, независимо от их исхода, были смещены со своих постов в результате этих войн. Эта печальная история породила "реализм запоздалой реакции" - запоздалое желание урегулировать конфликт не путем войны, а с помощью MID и посредничества.

Поэтому агрессивная война была рискованной: шансы на успех обычно составляли около 50%. Стали бы вы начинать войну с такими шансами? Но сегодня миллионы людей берутся за проекты с мизерными шансами на успех, например, за открытие компаний-стартапов. В США они имеют лишь 60% шансов на выживание через три года, 50% - через пять и только 30% - через десять. В Великобритании эти показатели составляют 40%, 36% и 33%. Учитывая соблазн богатства и автономии, надежда, как и на войне, вечна. Рассмотрим также огромную глобальную индустрию, клиентами которой являются в основном проигравшие. Тем не менее игорный бизнес процветает. Ее валовой игровой доход (ВГО) - разница между доходами и выплатами - растет, и, по прогнозам, в 2022 г. он достигнет 565 млрд. долл. Эта индустрия существует только в том случае, если проигравших больше, чем выигравших. Азартные игроки относятся к риску с пониманием, их возбуждает сам процесс игры, и они надеются на успех. Так и правители, тем более что на войне они обычно играют чужими жизнями. Большинство решений, касающихся войны и мира, принимаются в условиях тревоги, надежды и неожиданных взаимодействий, вызываемых риском, что вряд ли способствует здравому смыслу.

Но получив приказ готовиться к войне, генералы рассчитывают планы кампаний и мобилизуют ресурсы. На этой фазе доминирует логистика квартермейстеров, и она в высшей степени расчетлива. Затем происходит соприкосновение с противником, и начинается настоящий ад. Как мы видели, бой воспринимается солдатами как страшный хаос - от свирепой рубки тел друг друга в ранней истории до современной бессердечной войны, в которой солдаты отстреливаются на расстоянии, не поднимая головы, но будучи уязвимыми для случайной смерти, настигающей с неба. Тщательно продуманные планы редко удается реализовать из-за неожиданного поведения противника или непредсказуемого рельефа поля боя - "трения" боя Клаузевица и "скрытых причин" исхода Ибн Халдуна. Различным полководцам, в том числе Гельмуту фон Мольтке Старшему и Наполеону, приписывают изречение "Ни один план операций не распространяется с полной уверенностью на период после первого столкновения с основными силами противника". Исход шести из семи крупнейших сражений Столетней войны был обусловлен непредвиденными условиями местности или действиями противника. Большинство побед в сражениях Гражданской войны в США не были результатом первоначальных стратегий. Мелкие столкновения американских подразделений во Второй мировой войне, ярко описанные С.Л.А. Маршаллом, были решены неожиданным рельефом местности или диспозицией противника, ошибками, острыми или удачными решениями, храбростью небольших групп. Решение о войне подчиняет правителей, генералов и солдат переменчивой судьбе битвы. Сегодня отсутствие предсказуемости очевидно в Эфиопии, Йемене, на Украине.

Я напомню о степени расчета средств в моих основных исторических примерах. Римский сенат долго обсуждал решения о войне и мире; он сосредоточивался на экономической выгоде, которую могла принести война, а не на стоимости человеческих жизней. Были и отклоняющиеся от нормы случаи, такие как войны Цезаря в Галлии и Британии, от которых не ожидали прибыли. Здесь основными мотивами была внутренняя политика: большинство сенаторов хотели, чтобы Цезарь находился далеко, где он не мог бы разжигать смуту в Риме, в то время как фракция Цезаря хотела, чтобы он командовал легионами за границей, а затем возвращал их для разжигания смуты в Риме (что он, собственно, и делал). Сенаторы редко сомневались в военной победе, поэтому обсуждение военных шансов сводилось к вопросу о том, сколько легионов следует мобилизовать. Война обычно одобрялась, если только ревность не мешала соперничающему сенатору получить возможность командовать армией или если не велись другие войны, что оттягивало ресурсы. Иногда сенаторы проявляли излишнюю самоуверенность, что приводило к поражению. Но в ответ на это сенаторы устремлялись вглубь людских ресурсов и в конце концов одерживали победу, как это было в Пунических войнах. Конечный процент успеха в войнах, инициированных римлянами, был высоким. Однако война для римлян не была "выбором" - это было то, что римляне делали в силу своих милитаристских институтов и культуры. Для карфагенян, напротив, более важной была цель получения экономической прибыли, и они не шли на такие жертвы ради военных целей. Поэтому они проиграли Пунические войны и были уничтожены.

Правители двух бывших варварских династий Китая - Юань и Цин - вели себя как римляне. Они также могли зарываться в ресурсы глубже, чем их противники, поскольку милитаризм был заложен в их институты и культуру. Военная мощь изменила структуру трех других источников власти. Как и в Риме, война считалась самым верным путем к богатству, политической власти, статусу, чести и славе. Война - это то, что делали монголы и маньчжуры, ацтеки (в меньшей степени инки) и арабские завоевательные династии при каждом удобном случае или оскорблении. Они продолжали агрессию до тех пор, пока не достигали гордыни, которую иногда вызывали пустыни, джунгли или океаны природы. В конце концов это заставило их предпочесть дипломатию и мир - реализм отложенной реакции. До этого времени правителей сдерживал скорее институционализированный милитаризм, чем расчет. Но, возможно, мои довольно агрессивные примеры - Римская республика, монгольские, маньчжурские, ацтекские и арабские династии - были нетипичными.

Поэтому я рассмотрел две более мягкие китайские династии Сун. Первый император династии Сун, Тайцзу, был образцовым реалистом, вел и выигрывал наступательные войны после осторожных первых проб, чтобы проверить, насколько вероятна победа, и тщательно накапливал достаточные силы. Однако его преемники начали шесть наступательных войн, в результате которых добились лишь одного успеха, одной дорогостоящей ничьей и четырех поражений. Мешали рациональному расчету праведный ревизионизм, требовавший возвращения "потерянных территорий", попытки отвлечь внимание от внутриполитической борьбы за власть, непомерные амбиции императора или неправильный выбор союзников, как в решающих финальных войнах двух династий (единственная крупная геополитическая причина). Другие правители Сун предпочитали мир или оборону агрессии не столько из-за слабости, сколько из-за стремления к экономическому и социальному развитию, следуя либеральным, а не реалистическим установкам, отдавая предпочтение дипломатии, культурному сотрудничеству, производству и торговле. Напротив, последние императоры династии Сун (как и последние императоры династии Мин) были относительно слабыми, но ускорили крах, нанося импульсивные удары, отрицая свою слабость, вместо того чтобы пойти на уступки. Сун представляет собой неоднозначную картину.

По словам Луарда, большинство европейских правителей в период с 1400 по 1940 г., начинавших войны, проигрывали их. Он, конечно, преувеличивал, не считая, что правители тщательно рассчитывали средства, но война - это в основном то, что делал средневековый правитель, когда чувствовал себя обиженным или честолюбивым, когда отвлекал буйство младших сыновей или укреплял свою собственную власть внутри страны. Эти мотивы, а также жажда статуса, чести и славы диктовали необходимость созыва баронов, взимания налогов или займов и отправления в бой с тем количеством войск, которое появлялось и которое правитель не мог предсказать. И снова война была не столько выбором, сколько тем, что правитель был вынужден делать в конкретных условиях. Позднее европейские правители обзавелись профессиональными армиями и флотами, но все же в основном они воевали, когда чувствовали себя ущемленными или амбициозными. Это не всегда было вопросом "выбора", поскольку конфликтные позиции могли перерасти в непреднамеренную войну. С XVI века началась волна неомеркантилистских морских войн с материальными целями и убеждением, что в международной экономике действует принцип нулевой суммы: если одна страна выигрывает, то другая должна проиграть. Это было более расчетливо, хотя в этот период велись и идеологические войны, сначала религиозные, затем революционно-националистические. Наконец, европейцы начали глобальные имперские завоевания, в которых жажда наживы сливалась с праведными идеологиями цивилизационного и расового превосходства.

В Первой мировой войне ни один из агрессоров изначально не ставил перед собой экономических целей. Вместо этого они требовали статуса в геополитической системе и чести защищать союзные государства-клиенты, чтобы обеспечить выживание своих династий (хотя немецкие правители надеялись на более выгодные колонии). Расчеты велись многими участниками, но война стала результатом каскадных дипломатических ошибок и непоследовательного формирования политики. Обилие политических институтов порождало непредсказуемость и жестокость, которые, как ни странно, приводили к тому, что никто не отступал. Большинство правителей были уверены в победе, но у них была запасная уверенность в том, что это будет короткая война, поскольку экономика не сможет поддерживать ее долгое время. Как же они ошибались! Таким образом, правители Германии, Австро-Венгрии, России и Османской империи - главные инициаторы - обеспечили не только свое поражение, но и падение самой монархии. Некоторые в то время предупреждали, что это может произойти, но они проиграли внутреннюю борьбу за власть. Тем не менее, в этой страшной войне сильно проиграли все правители, кроме двух аутсайдеров, которые подбирали осколки, - американцев и большевиков. Для всех остальных эта война была иррациональной.

Во Второй мировой войне рациональность была нарушена в большей степени идеологией. Это мешало оборонной стратегии союзников в конце 1930-х годов. Войну можно было бы предотвратить или отсрочить, если бы Франция и Великобритания заключили союз с Советским Союзом для сдерживания Гитлера, как многие предлагали в то время. В Восточной Европе существовали географические и политические препятствия для этого, но главной проблемой была идеология, поскольку большинство французских и британских правителей боялись коммунизма больше, чем фашизма. Поэтому Сталин, оказавшись в изоляции, заключил в 1939 г. пакт о ненападении с Гитлером, и никакого балансирующего союза не получилось. На Дальнем Востоке японские правители презирали китайцев, недооценивая их националистическую решимость, а японские и американские правители неверно просчитали реакцию друг друга и ввязались в непредвиденную тотальную войну. Война была инициирована немецкими и итальянскими фашистами и японскими полуфашистами. Их экономические мотивы были подчинены идее имперского завоевания, достигаемого боевой идеологией, презирающей "декаданс" либеральных держав и Китая и "варварство" коммунизма. Первые успехи не позволяли рационально просчитывать военные и экономические шансы в долгосрочной перспективе. Властители стран оси верили, что их боевой дух преодолеет тяжелейшее численное и технологическое превосходство. Для них эта война стала воплощением веберовской "ценностной рациональности", когда приверженность высшим ценностям преобладает над инструментальной рациональностью. Развязывание войны было самоубийственным.

В Корейской войне северокорейские, американские и китайские правители поочередно вели агрессию, недооценивая своих противников, ослепленных идеологией. Они смогли достичь лишь кровавого тупика, который не достиг ни одной из поставленных целей и привел к ожесточению по всей Корее, которое до сих пор отравляет Восточную Азию. После Кореи президентам США лучше удавалось поддерживать клиентские режимы, чем менять их, но во Вьетнаме они не смогли добиться ни того, ни другого и потерпели поражение из-за недооценки идеологической приверженности и нормативной солидарности своего противника. Давление Рейгана на Советский Союз действительно помогло привести его к краху, но основные причины этого краха лежали внутри советской коммунистической партии. Недавняя череда войн в мусульманских странах принесла США и их союзникам несколько первых побед на поле боя, однако пренебрежение политической властью предсказуемо помешало достижению целей. Вмешательство США нанесло значительный ущерб Афганистану и Ираку и вместе с другими игроками способствовало хаосу, охватившему Ливию, Сирию и Йемен. За исключением холодной войны, США не достигли своих целей ни в одной значительной войне с 1945 года, что является поразительной серией неудач мировой сверхдержавы. В настоящее время Путин, похоже, далек от достижения своих целей. Таким образом, с начала истории и до наших дней развязывание крупной войны, вероятно, чаще приводило к неудаче, чем к успеху, при значительной нерациональности средств.

Конечно, некоторые войны рациональны с точки зрения целей, начатые ради потенциальной или реально полученной выгоды, в основном в набегах и в имперско-завоевательных войнах между крайне неравными противниками, другие войны рациональны, поскольку велись в целях самообороны с хорошими шансами на успех. Но выгода в этих случаях была почти полностью нулевой: чтобы одни выиграли, другие должны были проиграть. В Центральной и Южной Америке империи доколумбовой эпохи, а также испанская и португальская империи вели опустошительные войны с коренными народами, которые воплощали в себе отвратительную расовую форму рациональности, приносящую выгоду немногим завоевателям, но массовую резню побежденных. Испанский и португальский империализмы, как и другие последующие европейские империализмы, сегодня были бы квалифицированы как военные преступления, а зачастую и как геноцид. Напротив, последующие латиноамериканские решения были все более рациональными, поскольку правители научились на примере "плохих войн" не устраивать новых. Здесь не было серийных агрессоров. Вместо этого правители научились переходить к менее масштабным конфликтам и дипломатическому посредничеству.

Некоторые войны могут считаться рациональными в ретроспективе, поскольку они привели к непредвиденным выгодам, таким как экономическое развитие, в то время как завоевание может принести творческий потенциал за счет смешения доселе различных социальных практик. Оно также может обеспечить более высокий уровень социального порядка. Римские правители всегда утверждали это, как и большинство империалистов. Недавние ученые подчеркивают творческий потенциал, порожденный смешением различных культур в рамках Монгольской империи. Однако мир также приносит порядок и творчество. Ибн Халдун оценил экономические последствия ранних арабских войн. Завоеватели захватывали огромные богатства для себя и своих последователей, поскольку "добыча была законной собственностью", но всегда за счет завоеванных. Однако упорядоченное императорское правление в целом способствовало экономическому росту и росту налоговых поступлений в течение первых двух поколений династии, но затем наступал спад в том и другом, что в конечном итоге приводило к краху династии в результате войн. Рассматривая войны в Европе раннего нового времени, промышленную революцию и две мировые войны, я обнаружил, что даже непреднамеренные выгоды войны, хотя и достаточно реальные, были преувеличены и меркнут по сравнению с ее разрушительностью. Контрфактический вопрос о том, могла ли цивилизация развиваться более успешно в условиях мира, может быть, и неизвестен. Но есть один важный контрфакт. В Китае эпохи Сун мир способствовал крупным технологическим инновациям и экономическому развитию, и именно поражение в войне обеспечило прекращение экстраординарного развития при южной Сун.

В период после 1945 г. в Северном полушарии наблюдался необычайный технологический и экономический прогресс, но был ли он обусловлен американской гегемонией или самим фактом установления там мира - мира, ставшего реакцией на самую разрушительную войну в истории человечества. Имеются статистические данные, взятые из национальных счетов доходов, об экономических последствиях войн, начиная с 1945 года. Они показывают, что война снижает ВВП на душу населения, хотя основные потери - человеческие жизни и разрушение физического и человеческого капитала - в этих счетах доходов не фигурируют. Мы не можем так подробно рассчитать более ранние войны, но летописцы подразумевают, что межгосударственные войны были с нулевой суммой - одни выигрывали, другие проигрывали, и подчеркивают опустошение регионов, в которых велись кампании. Разумеется, эти данные далеки от совершенства, и экономические последствия войны нуждаются в дальнейших исследованиях. Я попытался закончить свои примеры, примерно прикинув, кто выиграл, а кто проиграл. Как правило, проиграли больше, чем выиграли. С учетом того, что война убивает миллионы людей, я пришел к выводу, что большинство войн бессмысленны и нерациональны как с точки зрения средств, так и с точки зрения целей. Почему же их все же так много?

Политическая власть: Чье решение?

Большинство решений о войне, независимо от того, принимаются ли они представительной демократией, олигархией, монархией или диктатурой, принимаются небольшой группой правителей, советников и других влиятельных лиц, а иногда и одним монархом, диктатором, премьер-министром или президентом. Демократии во внешней политике очень мало. Крайний потенциальный случай, который, к счастью, еще не реализован, - единоличное право американского президента выпустить ядерные ракеты, способные уничтожить мир. Это можно сказать и о Путине, и о Си. Недавним примером последовательного единоличного правления Соединенных Штатов был Джордж Буш-младший. Его личное стремление к войне в Ираке обсуждалось в главе 14. Решения принимались правителями и их приближенными, а не нациями или капиталистическим классом, исключение составляют влиятельные колониальные банкиры и купцы, представители оружейной промышленности и медиабароны. Большинство капиталистов предпочитают вести бизнес в мирных условиях, но они быстро приспосабливаются к способам извлечения прибыли из войны. Как я показал в главе 10, вопреки мнению большинства политологов, современные представительные демократии не менее склонны к войне, независимо от того, была ли это война против других демократических государств, если учесть все их небольшие колониальные войны и прямую демократию, характерную для многих коренных народов. В идеале демократия должна иметь значение, но на практике принятие внешнеполитических решений не слишком демократично.

Люди редко становятся виновниками войн, но не потому, что они добродетельны, а потому, что они почти не заинтересованы в них в любом смысле этого слова. Они не видят, что на карту поставлены их личные интересы, и не интересуются иностранными делами. Представительная демократия включает в себя сотни выборных лиц, заседающих в парламентах и принимающих законы. Однако их переизбрание зависит от их избирателей, и поэтому они зеркально отражают отсутствие интереса к внешней политике. Например, в Конгрессе США мало кто из представителей и сенаторов проявляет интерес к внешней политике. Они оставляют ее комитетам по иностранным делам. Если их председатели и уважаемые члены комитетов согласны с администрацией, то внешняя политика проводится "резиновым штампом", если только не вмешиваются влиятельные группы интересов (или грубое нарушение прав человека не провоцирует их на морализаторскую риторику). Именно поэтому голосование в Конгрессе за войну в США было таким однобоким. В этой стране множество аналитических центров дают свои рекомендации, но голосование в Конгрессе свидетельствует о том, что диссонирующие советы игнорируются.

Конечно, общественное мнение играет определенную роль в большинстве современных обществ (реже - в больших исторических обществах), но, как правило, оно в определенной степени манипулируется политическими лидерами, укоренившимися группами корыстных интересов и медиабаронами. В условиях обострения геополитических отношений конфликты становятся нормализованными, а внешние угрозы - "национализированными", в том смысле, что общество, не обладающее достаточными знаниями в области внешней политики, можно довольно легко убедить в том, что на кону стоят национальные интересы, как утверждают его лидеры. По мере приближения войны и ее начала обычно возникает менталитет сплочения вокруг флага, который длится достаточно долго, чтобы убедить лидеров в том, что общество действительно хочет войны. Иногда в результате возникает сложное взаимодействие между лидерами, корыстными интересами, СМИ и общественностью, но инициатива в принятии решений практически всегда остается за лидерами.

Демократия - желательная система для решения внутренних вопросов, в которых заинтересован народ. Но демократия не оправдала себя при принятии решений о войне и мире. Народ мало что знает о "враге", кроме того, что ему говорят правители. В прошлом люди воспринимали войну как защиту своего господина или монарха. Повиновение было их долгом, подкрепленным институционализированными ритуалами и принуждением. Сегодня люди часто отождествляют себя с нацией и ее правителями, поэтому их можно убедить, что даже агрессивная война - это самооборона или что враг - это зло. Американцы на какое-то время и россияне в условиях жесткой цензуры поддержат войну, объявленную самообороной или добром против зла, а лидеры неизменно утверждают и то, и другое.

В некоторых обществах мужчины были зависимы от войны (а женщины воспринимали эту зависимость как норму), как, например, некоторые скотоводы на севере Евразии и Ближнем Востоке. Решения о войне принимались ханом или эмиром и его приближенными, но при этом существовал народный энтузиазм в отношении войны. Однако более широкое распространение в истории человечества получил распространенный в патриархальных обществах, в том числе и в нашем, этос мужественности и мужественности, который для большинства мужчин сводит на нет любые мирные наклонности, причисляя их к трусости. Это особенно сильно действует при мобилизации солдат, когда решение о войне уже принято. На этом этапе женщины часто становятся соучастницами этоса мужественности - по крайней мере, мужчины считают их таковыми и поэтому считают, что должны доказывать им свою мужественность. Страх продемонстрировать трусость в глазах товарищей и женщин играет важную роль в том, что мужчины выдерживают ужасы сражения, как мы неоднократно видели в главах 11-13. Возможно, это и было самой популярной опорой милитаризма.

В некоторых обществах квазипредставительные решения о войне принимались гораздо большим числом людей. В некоторых греческих городах-государствах решения принимались всем составом граждан - 20-40% взрослых мужчин. В некоторых ранних шумерских городах-государствах, вероятно, участвовали многие. Они были в штате Тлакскала (Мексика) в 1519 году и у многих коренных американских народов. Более ограниченным было участие граждан в народных собраниях Римской республики и в либеральных демократиях ХХ века. Современные опросы общественного мнения могут создать впечатление, что у большинства людей серьезные взгляды на вопросы войны и мира, а политики, "действующие жестко", могут завоевать поддержку населения до того, как реальность войны станет очевидной. Однако это, как правило, бумажные настроения, которые легко разрушаются самой войной. Некоторые секционные интересы действительно выступают за войну или мир, а некоторые слои населения охотно поставляют солдат, поскольку отсутствуют альтернативные каналы продвижения по службе, как, например, перепредставленность белых офицеров-южан и афроамериканцев в американских войсках или роль гуркхов в британских армиях.

Однако даже в представительных государствах решения о войне принимались манипулирующими правителями при содействии групп специальных интересов и податливых СМИ (там, где они существуют). В Римской республике сенаторская элита манипулировала народными собраниями, подталкивая их к войне. В Англии парламенты обычно оставляли вопросы войны и мира на усмотрение монархов и их министров, за исключением меркантилистского XVIII века, когда к ним подключились купцы и банкиры. В XIX веке дебаты о колониальной политике Великобритании неизменно приводили к опустошению Палаты общин, а народ не проявлял особого интереса к империи, за исключением тех случаев, когда зверства туземцев против британского населения предавались огласке. Ложь Гитлера об убийствах немцев в Данциге в 1939 г., искажение Рузвельтом факта столкновения американского корабля "Грир" с немецкой подводной лодкой в 1941 г., ложь Джонсона о Тонкинском заливе во Вьетнаме в 1964 г. стали предлогами для войны, в которые поверило большинство граждан. Администрация Буша-младшего, которому в Великобритании помогал Тони Блэр, в 2002-3 гг. подавала доверчивой публике ложную информацию о якобы имевших место связях Саддама Хусейна с террористами и оружием массового поражения. В 2014 году правительство Путина отрицало, что люди в масках, захватившие Крым, были регулярными российскими войсками, а в 2020 году Путин заявил, что российские наемники и российские самолеты в Ливии не были одобрены Кремлем, хотя их вооружение могло быть получено только из российских армейских запасов. Путин много лгал о своей войне на Украине. Конгресс США по Конституции имеет право объявлять войну, но в ХХ и ХХI веках он обычно ратифицировал решения, уже принятые президентами. Развязывание Второй мировой войны стало частичным исключением, поскольку до нападения на Перл-Харбор Конгресс блокировал попытки Рузвельта вступить в войну. Поэтому Рузвельт предпринял ответные меры, используя тайные средства и хитрость для оказания помощи Великобритании. В 2001 году, во время паники, вызванной террористической атакой 11 сентября 2001 года, Конгресс при единственном несогласии принял Закон о полномочиях на применение военной силы, позволяющий президенту применять силу за рубежом без одобрения Конгресса, если это делается в целях преследования террористов или тех, кто их укрывает. Кто является террористом, решает президент. Этот закон действует до сих пор. К 2018 году он применялся сорок один раз для нападения на девятнадцать стран.

После объявления войны поддержка населения в первые месяцы растет, ведь "они" действительно пытаются убить "нас". Добровольцы записываются в армию, но митинги вокруг флага, вызванные пропагандой зверств противника, носят временный характер. Возникает необходимость призыва в армию. Солдаты продолжают подчиняться приказу воевать, поскольку они дисциплинированы и верят, что так устроен мир. Различная степень ценностной приверженности солдат - высокая в религиозных и коммунистических армиях, среди конкистадоров, достаточно высокая в римских республиканских армиях и во Второй мировой войне, более низкая в большинстве войн с профессиональными или призывными солдатами - усиливается повторяющимися тренировками, жесткой дисциплиной и захватывающими полями сражений. Однако тайное голосование, проведенное накануне сражения, скорее всего, привело бы к тому, что большинство солдат проголосовало бы против сражения, за исключением, возможно, элитных полков. Или же правители, выбравшие войну, могли бы сами вести боевые действия - увы, это утопические решения.

Люди верят нарративам своих правителей, поскольку у них нет альтернативных знаний. Народные уличные демонстрации в поддержку войны (или мира) случаются, но их участники составляют небольшую часть населения. Если война оказывается непопулярной, то это связано с тем, что она идет не очень успешно, или с несогласием с внутренними последствиями, такими как призыв в армию и дополнительные налоги или долги. Предвидение этого, особенно налогов, является одним из основных сдерживающих факторов для правителей, рассматривающих возможность войны. Существуют фракции "война и мир" в правящих группах, лоббирование групп специальных интересов, мобилизация студентов и интеллигенции. Но это не более популярно, чем решения о войне и мире. Таким образом, проблема смещается от того, почему люди ведут войны, к тому, почему это делают правители. Один из выводов очевиден: лучшим противоядием от войны было бы прямое участие граждан в народных собраниях, принимающих решения о войне или мире. Увы, это тоже утопия.

Политическая власть: природа правителей

Поскольку войны развязывают правители, их предпочтения и личные качества имеют значение. Одни правители заботятся о стабильности, экономике, социальном обеспечении или справедливости и выступают против призыва на военную службу и повышения налогов. Другие считают войну выгодной или героической, необходимой для величия и славы, и охотно повышают налоги и вводят воинскую повинность. Некоторые принимают позу воина. Проницательность правителей и их военный послужной список имеют значение. Последовательные победы повышают престиж и лояльность вассалов и делают будущие войны более вероятными. Правители бывают способными или некомпетентными, спокойными или импульсивными, храбрыми или робкими, подозрительными или доверчивыми. Противопоставьте трех сменявших друг друга императоров династии Мин - Йонгле, успешного воина, Сюаньдэ, новатора в области управления, и Чжэнтуна, некомпетентного. Сравните жестокого воина Генриха V с умственно отсталым Генрихом VI, миролюбивого Чемберлена с воинственным Черчиллем, осторожного и добросовестного Обаму с неуравновешенным и невежественным Трампом. Конечно, описывать правителей или их политику с точки зрения одной-двух черт характера - значит сильно упрощать. Сталин был параноиком в отношении внутренней оппозиции, но наивно доверял Гитлеру. Трамп был хронически недоверчив к окружающим и рассматривал деловые и политические отношения как зону боевых действий, но он не был милитаристом за рубежом. Однако в Латинской Америке четыре из пятнадцати войн я приписываю безрассудным президентам, инициировавшим или спровоцировавшим войны, которые они, скорее всего, проиграли бы. Летописцы рассказывали о "великих людях", преувеличенные, но содержащие определенную правду. Поскольку личностные различия условны, реалисты отбрасывают их как "шум" в своих моделях, но мы не должны путать модели с объяснениями.

Монархи, диктаторы и президенты редко проводят политику самостоятельно. Большинство решений принимается после того, как правители выслушивают мнения при дворе, в советах и собраниях. При этом результат зависит не только от способности правителя контролировать информационный поток, как правило, путем назначения советников-единомышленников, или от баланса внутриполитических сил, но и от точного восприятия внешних реалий. Например, дебаты о японском империализме в начале ХХ века были разрешены в результате смещения политической власти в Токио вправо через внутренние кризисы, вызванные Великой депрессией, репрессиями против рабочего класса, крахом политических партий и убийствами видных оппонентов. Предпочтения правителей менялись от "подталкивания" международного рынка к неформальной империи и территориальному империализму. Поскольку в политических дебатах большую часть времени доминируют внутренние вопросы, решения о войне и мире зависят от того, какая фракция - консервативная или реформистская, правая или левая, централизаторская или децентрализаторская, пограничная или ядровая - приобрела влияние на внутренние вопросы. Конечно, почти все они были представителями доминирующих классов и этнических групп, и почти все они были мужчинами. Для большинства политиков внешняя политика - это периферийное зрение. Буш-младший пришел к власти, занимаясь в основном внутренними вопросами и не обращая внимания на внешний мир. Он позволил вице-президенту Чейни производить большинство назначений на посты в иностранных и оборонных ведомствах, и Чейни выбрал "ястребов". Они и преобразованный Буш манипулировали Конгрессом, подталкивая его к войнам.

Правители развязывают множество войн, чтобы укрепить свою внутриполитическую власть. Другие считают невозможным отступить от неудачной войны, которая, казалось бы, свидетельствует о слабости. Марксисты подчеркивают необходимость отвлечения классового конфликта, но это было редкостью, поскольку война, особенно в случае поражения, скорее увеличивает , чем уменьшает классовый конфликт. В рассуждениях монархов, стоявших на пороге Первой мировой войны, это действительно имело место, но фактическим следствием стала революция, о чем заранее предупреждали скептики при дворе. Репрессии против рабочего класса, "разрешая" классовый конфликт, подпитывали межвоенный милитаризм в Германии и Японии. Гораздо чаще встречаются внутриэлитные конфликты, к которым прибегают правители, столкнувшиеся с соперниками или стремящиеся избавиться от впечатления слабости, как Тайцзун или Эдуард III и Генрих V в Англии. Такие правители пытаются учесть при принятии решений, насколько это удастся, но в основном это зависит от того, будет ли война успешной. Но войны развязывают как слабые, так и сильные правители.

Ферон предлагает один из способов эскалации конфликта. Стандартная тактика заключается в том, что одна из сторон усиливает свою переговорную силу путем выдвижения угроз. Для того чтобы эти угрозы были убедительными, они должны быть связаны со значительными затратами и публично озвучены, возможно, путем отзыва дипломатов, обращения за поддержкой к союзникам или переброски войск. Это может спровоцировать соперника на ответные действия. Протагонисты оказываются в нисходящей спирали, ведущей к войне, которую они изначально не планировали. Возможно, они предпочтут отступить, но это повлечет за собой то, что Ферон называет "издержками аудитории". Отступление означает слабость и бесчестье в глазах внутренней аудитории. Эти издержки усугубляются по мере нарастания кризиса, и избежать войны становится все труднее. Ферон считает, что честь является следствием современного национализма. Однако он слишком скромен. Мы видели "издержки аудитории" во все эпохи: у древнекитайских князей, императоров Тайцзуна и Чунчжэня, императора Клавдия, средневековых монархов, лидеров, вступающих в Первую мировую войну, генерала Гальтиери, Саддама Хусейна и других. Правители сталкиваются с внутренними угрозами в виде оппозиционных партий, группировок при дворе или в одной партии, военных переворотов, соперничества претендентов на престол. Поэтому они стараются продемонстрировать силу и честь, не отступая. Монархи также могут желать доказать, что они действительно являются Сыном Неба или помазанниками Божьими, как мы видели в Китае и доколумбовой Америке. Путин хочет доказать, что он действительно новый Петр Великий.

Правители также могут бояться своих генералов и намеренно ослаблять вооруженные силы, чтобы снизить угрозу военных переворотов. Таким образом, они реже инициируют войны, но это может подтолкнуть других к нападению на них. Шах Мухаммад II из Хваразмийской (Персидской) империи, опасаясь своих генералов, разделил свою огромную армию на небольшие отряды, расквартированные в разных городах. В результате Чингисхан уничтожил их одного за другим и разрушил свою империю. Бесконечные войны Римской республики, наоборот, усилили власть генералов, и в итоге они свергли республику. Последующие римские императоры использовали преторианскую гвардию для защиты от армии, что давало неоднозначные результаты. Инки и ближневосточные режимы стремились обезопасить себя от переворотов путем уменьшения самостоятельной власти армии. Саддам Хусейн таким образом самоуничтожился. Сталин практически самоуничтожился, проведя в конце 1930-х годов чистку высшего офицерского состава, что поставило под угрозу Красную Армию. В отличие от этого, лишь немногие африканские правители придумали эффективные средства защиты от переворотов. В период с 2000 по 2020 год на континенте, где вооруженные силы используются скорее для внутренних, чем для международных целей, произошло семнадцать успешных военных переворотов. В таких случаях мы видим противоречие между военной и политической властью - каждая из них подрывает другую. В то же время стабильные демократические и коммунистические режимы, напротив, сохраняли гражданский контроль над вооруженными силами.

Наиболее распространенным типом режима была династическая монархия, для которой характерны свои ритмы войн. Нечеткие правила наследования, полигинные браки - все это повышало вероятность войн за престол, как это было у монголов, китайцев, инков. Отсутствие компетентного наследника мужского пола часто приводило к гражданским войнам между претендентами, что вызывало вмешательство иностранных правителей. Династии редко длились более ста лет, что отмечал еще Ибн Халдун, говоря об арабских царствах. В кризисах престолонаследия победить мог только один претендент, остальные обычно погибали, но честолюбие подтачивало их представление о шансах. Гражданские войны продолжались на протяжении четверти двухтысячелетней имперской истории Китая. Такие войны редко случались в городах-государствах, таких как Венеция, и в некоторых выборных монархиях, например ацтекской, где правящие олигархии разрабатывали согласованные процедуры выбора следующего правителя. Современные республики, конституционные монархии и однопартийные государства имеют свои собственные согласованные правила престолонаследия. Тем не менее личные качества правителей, их предпочтения, репродуктивные способности и амбиции влияют на принятие решений о войне и мире.

Три основных мотива войны

Три мотива войны выделяются среди других. Историки часто выделяют два - "жадность и слава", а политологи объясняют гражданские войны с точки зрения "жадности и недовольства". Те, кто развязывает агрессивную войну, обычно представляют себе экономические выгоды и обещают их своим солдатам и подданным, но приобретение новых территорий или дани, подданных или покорных клиентов также приносит правителям удовлетворение в виде повышения статуса и почета в геополитической системе, как для них самих, так и для их государств, причем эти два понятия рассматриваются ими как идентичные. Слава - это высший уровень статуса и почета, поскольку она, по мнению правителей, имеет то преимущество, что вечна, тогда как прибыль - это только время. Таким образом, статус, честь и слава объединяются в идейно-эмоциональный пакет мотивов. В некоторых обществах население в той или иной степени разделяет эти мотивы - например, многие римские граждане, многие современные немцы и японцы в периоды военных успехов, американцы в последнее время, хотя сейчас к этому пакету добавляется ностальгия по прошлому, более славному периоду. Но третий основной мотив - это внутреннее удовольствие от господства над другими, которое проявляется, прежде всего, в завоеваниях и набегах, особенно у великих завоевателей истории, но часто разделяется и их солдатами, которые издевались, грабили и насиловали вражеское население. Мы видели, как эти три мотива - жадность, статус, слава и господство - неоднократно переплетались в моих примерах, и их нелегко было распутать.

Экономические мотивы (жадность), очевидно, играли важную роль. Баланс между экономическими затратами и выгодами и потерями и вероятностью победы - основа реализма, и правители, а также авантюристы, такие как конкистадоры, пытались оценить эти шансы. Однако это связано с четырьмя отдельными показателями, и не существует способа систематически сопоставить между собой количество жизней, шансы на победу, экономическую прибыль или убытки и долгосрочные стратегические преимущества. Приходилось делать приблизительные оценки.

Стоимость жизни, возможно, была меньшим сдерживающим фактором для войны, поскольку большинство правителей не рисковали своей собственной жизнью. В истории они начинали в центре боевых формирований, хорошо защищенные, но все же подвергавшиеся некоторому личному риску, как обнаружили Красс, Гарольд Годвинсон и Ричард III. Более точная стрельба из лука заставила правителей и генералов вернуться к командованию с точки обзора в тылу, а затем огнестрельное оружие заставило их отойти еще дальше. К двадцатому веку они превратились в кабинетных убийц, посылая на далекую смерть более молодых людей. Мало какая кампания в какую-либо эпоху была отменена из-за того, что правители опасались больших потерь. Скорее наоборот: они усиливали призывы к "жертвам", которые сами не приносили. Три последних президента США, отдававших приказы о начале войны, фактически уклонялись от призыва в армию - Клинтон, Буш-младший и Трамп. В прошлом многие правители считали своих солдат "отбросами", выходцами из нецивилизованных низов. Их жизнь могла быть потрачена впустую. Современные солдаты также выражают страх перед тем, что их используют в качестве пушечного мяса. В Первую мировую войну мы видели, как французские войска требовали, чтобы их жертвы были "пропорциональны" шансам на успех, а в 2021 году афганские войска бежали, когда их чувство пропорциональности было разрушено внезапным уходом американцев. Таким образом, риск смерти - главная цена войны - обычно минимизируется правителями, что делает войну более рациональной для них, чем для солдат или гражданских лиц.

Однако финансовые затраты на войну часто сдерживали правителей. Война требует увеличения налогов или долгов, а также призыва в армию, что непопулярно и отнимает ресурсы у экономики. Многие правители не хотели сильно давить на крестьян, опасаясь восстания или ущерба для экономики, что привело бы к снижению налогов и уменьшению количества людей для будущей войны. Легкие цели и короткие войны не были разорительными, как и войны, управляемые правительством, с небольшим количеством жертв, но проигрышные или длительные войны могли угрожать падением правителей. Решение часто принималось в пользу мира. Однако некоторые проницательные милитаристские правители разрабатывали реформы, объединяющие военные и экономические отношения, чтобы обеспечить экономический рост, способный подпитывать войну, - например, легалистские реформы китайских Воюющих государств, кадастровые реформы XVI века в Японии, фискальные реформы XVII века в Англии и Голландии, военное кейнсианство XX века. Это были стратегии, делающие войну экономически привлекательной для правителей, обладающих дальновидностью и политическими навыками для проведения реформ. Тем не менее, если бы экономическая выгода была единственным мотивом правителей, войн было бы гораздо меньше.

Четыре вида наступательной войны

Наступательные войны следует отличать от оборонительных и от промежуточной категории взаимных провокаций и эскалации. Я разделил наступательные войны на набеговые; интервенцию для смены или поддержки режима за рубежом (неформальный империализм); войну для захвата кусочков пограничной территории; территориальный захват с последующим прямым имперским правлением.

В набегах цели представляются в основном материальными - захват движимого имущества, животных, рабов, женщин. Однако успешные налетчики получают и статус среди своих последователей, и удовольствие от господства как такового, наслаждаясь страхом в глазах своих жертв, особенно заметным при изнасиловании. Набеги были нормальным явлением у "варварских" народов, обладавших военными ресурсами. В Азии и Африке набеги продолжались до XVIII века, но в настоящее время сошли на нет, за исключением несостоявшихся или очень бедных государств. Однако грабежи совершались и современными войсками, в частности, нацистскими, японскими и красноармейскими войсками во Второй мировой войне, китайскими националистическими силами во Вьетнаме в конце войны, иракскими солдатами в 1991 и 2003 годах.

Военные интервенции, направленные на поддержку или смену иностранного режима, были частым явлением на ранних этапах существования римских и европейских "неформальных империй", а также в доколумбовой Латинской Америке. Правление осуществлялось через местных клиентов. Однако в ХХ - начале ХХI вв. американские военные интервенции сохранились. Цель может быть геополитической - защита союзника, или экономической - дань, лучший доступ к сырью или условиям торговли, или просто удовольствие от доминирования над другими.

Войны за куски приграничных территорий стали наиболее распространенными. Агрессия здесь не всегда рассматривается международным правом как преступное деяние, поскольку у спорящих сторон часто есть аргументы. Поскольку после распада империй возникло множество новых или восстановленных государств, пограничные споры и ревизионизм приобрели все больший размах. В основном они преследуют экономические и стратегические цели. Однако "ревизионизм" - претензии на возвращение "потерянных" или "украденных" территорий - добавил им праведности. Это подрывало мирный конфуцианский уклон в имперском Китае, проявилось в Столетней войне и некоторых латиноамериканских случаях. Тимур Великий утверждал, что он лишь возвращает себе владения Чингисхана. Германский ревизионизм привел ко Второй мировой войне, чтобы вернуть территории, потерянные в первой войне. Российский ревизионизм сегодня стремится вернуть часть территорий, утраченных в результате распада Советского Союза, хотя, скорее всего, речь идет о завоевании целых стран, а территориальная империя является конечной целью. Китайский ревизионизм сегодня стремится к полному контролю над Тайванем, Гонконгом, Тибетом, Синьцзяном, к морской экспансии - все это для восстановления контроля над землями и морями, где ранее господствовали китайские императорские династии. Восстановление утраченных территорий азербайджанцы в 2020 году сочли праведной войной, но армяне придерживаются конкурирующего ревизионизма. Израильтяне и палестинцы не могут договориться о разделе обещанных, но потерянных земель. Везде, где есть потерянные территории, разгорается ревизионизм, в котором смешиваются мотивы морального права, экономического и стратегического интереса. В этом заключается главная опасность современной войны.

Но это происходит не везде. В постколониальной Латинской Америке было сравнительно мало пограничных войн, а межгосударственных войн вообще относительно мало по трем основным причинам. Во-первых, государства располагали ограниченными финансовыми ресурсами, достаточными для финансирования кратковременной войны, но собрать новые налоги было сложно, и вскоре долги и политическое недовольство нарастали. Отчасти риск войны заключается в том, что правители не могут предсказать, как долго продлится война. Во-вторых, заселять новые государства было проще в их экологическом центре (после удаления коренного населения), а не вблизи границ, которые, как правило, располагались в горах, джунглях или пустынях, где старые испанские карты часто были нечеткими. Поскольку экспансия поселенцев редко происходила вблизи границ, войны там были менее вероятны. В-третьих, если новое независимое государство занимало ту же территорию, что и бывший испанский провинциальный, казначейский или судебный округ, это укрепляло правовой принцип uti possidetis - новые государства должны сохранять старые границы. Это способствовало урегулированию пограничных споров при посредничестве посторонних лиц.

Африканские страны также унаследовали колониальные границы, что препятствовало возникновению пограничных войн, за исключением Африканского Рога, где Британская, Французская, Итальянская и Эфиопская империи оставили после себя пограничные конфликты для своих преемников. В Юго-Восточной Азии большинство колоний унаследовали территории бывших королевств, что облегчало постколониальное восстановление суверенитета. Государства-преемники империи Габсбургов также унаследовали ее провинциальные границы и поэтому редко воевали друг с другом. Так же поступили и многие постсоветские государства-преемники. Исключением стала таджикско-киргизская стычка в апреле 2021 года, но большинство постсоветских войн происходило между ревизионистской Россией и другими народами, как, например, на Кавказе и Украине.

Имперские завоевательные войны добавляют захват территории и прямое господство над народами. Сегодня они практически сошли на нет, главным исключением последнего времени стало вторжение России на Украину. Рассмотренные мною великие завоеватели - Цинь Шихуанди, Чингисхан, Цяньлун, японские триумвиры, Наполеон - все они тщательно готовили свои войны, что свидетельствует об инструментальной рациональности. Но их целью стали завоевания и господство ради статуса, чести, славы, преобразования мира и даже бессмертия, которые, по их мнению, они могли бы принести, - ценности более высокой, чем инструментальная рациональность, если воспользоваться термином Вебера.

Во имя этой цели завоеватели отдавали бесчисленные жизни. Они рассматривали свои военные завоевания не как выбор, а как обязанность следовать своей судьбе или воле богов, как, вероятно, и другие великие завоеватели, такие как Саргон Аккадский, Тутмос III Египетский, Тиглат-Пилесер III, Кир II Персидский, Александр, Аттила, Тимур, Асока, Пачакути Инка Юпанки, цари ацтеков и многие другие, которых называли "Великими", "Сотрясателями земли", "Завоевателями мира" и т.п. Они уничтожили миллионы людей, а пользу принесли лишь немногим. Большинство этих завоевателей отличались высоким интеллектом, как, например, Чингиз и Тимур Великий. Ибн Халдун, после нескольких бесед с Тимуром, сказал: "Одни приписывают ему знания, другие - ересь... третьи - занятия магией и колдовством, но во всем этом нет ничего особенного; просто он очень умен и проницателен, пристрастен к спорам и дискуссиям о том, что он знает, а также о том, чего он не знает". А ведь еще Тимур говорил: "Все пространство обитаемой части света недостаточно велико, чтобы иметь двух царей". Большинство великих завоевателей были интеллектуальными маньяками, оставившими после себя триумфальные стелы, арки и скульптуры, грандиозные надписи и изображения которых больше хвастаются завоеванными территориями и народами, чем благополучием царства. К ним, вероятно, можно добавить правителей менее известных доколониальных американских и африканских империй, таких как правители ацтеков, Сонни Али или Чака Зулу из империи Сонгай, а также несостоявшегося завоевателя мира - Гитлера.

Однако в результате завоеваний возникли так называемые империи и цивилизации - египетская, аккадская, ассирийская, римская, эллинская, персидская, тюркская, мусульманская арабская, могольская, монгольская, китайская, испанская, британская, ацтекская, инкская, майя, американская и т.д. Все эти имперские цивилизации в конечном счете заменили собой миры малых народов, племен и городов-государств, в основном путем агрессивных войн. Но при этом они разрабатывали свои миссии, в которых перечисляли принесение завоеванным народам порядка, свободы, цивилизации, а зачастую и истинной веры, что становилось мотивом или предлогом для новых войн. К большинству таких утверждений следует относиться с цинизмом, поскольку цивилизации, состоящие из нескольких городов-государств, также существовали в течение длительного времени до их окончательного завоевания империями, как это было в древнем Шумере, классической Греции и Мезоамерике.

Завоеватели зависели от верных последователей и послушных клиентов, от покорных, военизированных подданных и от легитимности правления. Циньский император Шихуанди также опирался на легалистские реформы, Чингис ссылался на более раннюю монгольскую экспансию, Наполеон унаследовал массовую левитацию, Гитлер имел вермахт и СС. Они знали, что помимо дани и налогов для себя, они должны были получать материальное вознаграждение для своих последователей и клиентов, но они также знали, что победы закрепляют лояльность последователей и клиентов, а также их собственную славу и богатство. Люди шли за успешным лидером, но завоеватели в определенном смысле оказывались в ловушке собственного успеха, вынужденные продолжать завоевания из-за сочетания дюркгеймовской "болезни бесконечного стремления", необходимости продолжать вознаграждать последователей и страха, что культивируемый ими милитаризм может породить угрожающих соперников, если их завоевания закончатся. На этих страницах монгольские и ацтекские правители наглядно демонстрируют, что они попали в ловушку своих амбиций. Такова была тирания их личной истории.

Великий завоеватель теперь редкость, хотя Путин хотел бы им стать. Редкость устарела по трем причинам. Во-первых, рост национализма легитимизирует государства, населяющие освященный мировой порядок государств; во-вторых, межгосударственные войны заменяются гражданскими; в-третьих, растут электоральные демократии с конкурентными выборами и краткосрочными правителями. Правители XXI века стремятся к понятиям "величия", более возвышенным, чем базовая прибыль, но не равнозначным завоеванию, за исключением, пожалуй, Путина. Чувство национального величия у американцев сочетает в себе гордость за идеализированные американские ценности и мощь вооруженных сил США. Поддержка того и другого - неизменный рефрен политиков, заложенный в их идеологию. Благожелательные заявления американской миссии подкрепляются огромными военными бюджетами, которые обосновываются не столько национальной обороной или материальной выгодой, сколько "защитой американских демократических ценностей" - и это говорит Пентагон, крупнейшая авторитарная организация в мире! Под "обороной" подразумевается и самозащита, хотя она осуществляется через агрессию на весь мир. Даже римляне не имели таких притязаний - хотя они и разделяли американский предлог для войны, согласно которому вмешательство за границей - это всего лишь защита своих союзников.

Поэтому, хотя в целом войны в истории человечества не уменьшились, некоторые их виды, особенно те, которые привели к созданию великих цивилизаций, сократились. Сейчас существует одна великая глобальная цивилизация, содержащая соперничающие имперские ядра, эксплуатирующие весьма разрозненные периферии. Но будущие войны между этими имперскими ядрами могут положить конец всей человеческой цивилизации, и 2022 год, похоже, разжигает эти опасения.

Идейно-эмоциональная власть

Идеологии и эмоции заполняют пробелы человеческой рациональности, когда научные знания и уверенность оказываются недостаточными. Они позволяют действовать в отсутствие полного знания, что очень важно, поскольку война - это, как правило, рискованный выстрел в темноте. Эмоции играют важную роль в спусках к войне в условиях неопределенности, способствующей скорее тревоге и лихорадочным эмоциям, чем спокойному расчету. Разногласия могут обостряться в результате мелких провокаций, враждебных слов, бряцания саблями, столкновения патрулей, потопления корабля, жестокого обращения с гражданами за рубежом, слухов о злодеяниях. Ненависть, тревога, страх, стремление к почету, статусу, доминированию складываются в сложные эмоциональные состояния. Информирование об эскалации и зверствах противника усиливает ненависть, делая дальнейшую эскалацию более вероятной. Некоторые соперники воспринимаются как "зло" или "террористы". Америка - "Великий сатана", Иран входил в "Ось зла". Со злом трудно вести переговоры, а для США они в настоящее время незаконны. Ненависти противопоставляется не любовь к врагу, а прагматичные призывы к компромиссному решению. Для войны больше используются эмоции, для мира - прагматизм. Во время войны эмоции усиливаются, что затрудняет отказ от них.

Некоторые политологи также подчеркивают, что к современной войне приводит эмоциональная самоуверенность или необоснованный страх (или то и другое вместе). Лебоу, анализируя двадцать шесть войн ХХ века, утверждает, что неудачи в принятии решений в основном объясняются не несовершенством информации или проблемами обязательств (как говорят реалисты), не материальными интересами (как говорят марксисты и экономисты), а чувствами чести, статуса или мести. Ослабевающие правители стремятся защитить или восстановить политический статус, особенно внутри страны, а доминирующие правители редко бывают удовлетворены, желая все большего статуса. Все хотят сохранить чувство чести. Агрессия проистекает из необдуманной самоуверенности или преувеличенного страха перед внешней угрозой, причем в обоих случаях возмущенное самодовольство преобладает над противоречивой информацией, которая могла бы побудить к миру. Когда обе стороны проявляют эти эмоции, возникает пагубная взаимная борьба. Наиболее впечатляющей была нисходящая спираль решений, приведших к Первой мировой войне, в которой сближение позиций, нежелание отступать, поддержание статуса правителей и их государств, демонстрация верности союзникам привели к тому, что война стала путем чести, а не разума. Для Австро-Венгрии и России честь считалась необходимым условием выживания династий. Монархия без чести нелегитимна, говорили в 1914 г. придворные Габсбургов и Романовых.

Ван Эвера рассмотрел современные случаи провокаций со стороны правителя, которые приводили к тому, что другие действительно начинали боевые действия. Он утверждает, что великие державы дважды подвергались нападению неспровоцированных агрессоров, но шесть раз агрессоры провоцировались "фантазийной оборонительной воинственностью" жертвы. По его словам, главная угроза для государств - это "их собственная склонность преувеличивать грозящие им опасности и отвечать на них контрпродуктивной воинственностью". Он делает акцент на страхе. Уайт подчеркивает излишнюю самоуверенность, утверждая, что правители двадцатого века, начиная войны, недооценивали сопротивление объекта или шансы других вмешаться, чтобы помочь объекту, из-за "отсутствия реалистичного сопереживания жертвам или их потенциальным союзникам". Смеси страха, самоуверенности и отсутствия сопереживания мы видели и в более ранних войнах. В современных исследованиях не учитывались колониальные войны, где эмпатия проявлялась еще меньше.

В арабских армиях и обществах своего времени Ибн Хальдун определил эффект связи, который общество оказывает на своих членов, как асабийя - нормативная солидарность, порождающая коллективную волю к достижению дальнейших целей. Он утверждал, что это фундаментальная связь человеческого общества и основная движущая сила истории, и в чистом виде она проявлялась в кочевых арабских обществах его времени. Эта концепция пронизывает всю его всемирную историю. Он сосредоточил внимание на связях между последователями и правителями, сильных в начале правления династии, но затем ослабевающих при смене правителей, когда они начинают сливаться с покоренным населением, теряя тем самым свою первоначальную племенную коллективную силу. Теория солидарности Дюркгейма была более статичной. Он подчеркивал нормативную солидарность всего общества, дающую доверие и уверенность в силе и достоинствах собственной группы. На войне асабийя приводила к солидарности, преданности и храбрости солдат, особенно в религиозных и коммунистических войсках, а также среди дальних вольноотпущенников, таких как викинги или конкистадоры.

Но солидарность имела и внешнюю сторону, поскольку предполагала отсутствие сопереживания и понимания врага - общество как клетка, заключающая людей в свои стереотипы о другом. В войнах войска уверенно маршировали в бой, рассчитывая скоро вернуться домой, не представляя, что в этот момент вражеские войска делают то же самое, с тем же задором. Поскольку правители отказывают врагу в справедливости, они недооценивают его чувство праведности и боевой дух его солдат. Путин - самый свежий пример этого. Такие правители смотрят на ресурсы противника непрозрачно, ориентируясь на внешние признаки силы и намерений - слухи о политическом разладе, недовольстве генералов, снижении боевого духа солдат, якобы неполноценной расе или религии, культурном упадке или трусости, приходе к власти ребенка, женщины или мнимого слабака (возможно, комика) - смешивая понятные ошибки с самообманом.

Излишняя самоуверенность также является следствием размывания фактов и ценностей. Теория рационального выбора стремится быть научной, разграничивая факты и ценности. Миром управляет "то, что есть", а не "то, что должно быть". Нас, обществоведов, этому учат. Однако люди так не работают, в том числе и социологи в свой выходной день. Мы все смешиваем факты и ценности. На войне это чаще всего проявляется в виде убеждения, что наше дело правое, и поэтому мы должны добиться победы. Английское слово "should" имеет двойное значение: наше дело справедливо, поэтому победа морально желательна, но также наша победа вероятна. В 1860 г. солдаты как Союза, так и Конфедерации были убеждены, что они должны быстро победить, потому что их дело справедливо. В Первой мировой войне британские войска должны были вернуться домой к Рождеству, а немецкие - до того, как опадут осенние листья. Римские сенаторы считали, что все их войны справедливы, благословлены богами, и поэтому они всегда будут побеждать, добавляя праведности своей агрессии. Китайские теоретики конфуцианства и легализма видели в этом философскую проблему. В основном они приходили к выводу, что справедливый и добродетельный правитель победит несправедливого и деспотичного, поскольку народ окажет ему большую поддержку. Право порождает силу. Так ли это на самом деле - вопрос спорный, но если правители считают, что их дело справедливо, то они, как правило, думают, что должны победить (в обоих смыслах). Если только одна сторона чувствует себя особенно праведной, то ее моральный дух может быть выше, а боевые качества лучше, как утверждали древние китайские теоретики и Ибн Халдун. Но если это чувство есть у обеих сторон, то в результате получается более кровопролитная война, как Тридцатилетняя или Вторая мировая. Для действующих лиц войны - это не только материальные, но и моральные столкновения. Подобные эмоциональные перекосы, как правило, универсальны для человеческих групп, хотя не все они приводят к войне.

Реже встречаются идеологии в смысле обобщенных смысловых систем, сочетающих грандиозные претензии на знания и ценности, четкое разграничение добра и зла, а иногда и цель их навязывания завоеванным, как, например, религия, фашизм или демократия. Однако здесь особенно усиливаются самоуверенность и искажения. Путин демонизировал украинцев. Американские администрации демонизировали аятолл, Саддама и Каддафи, а некоторые члены хотели насильственно экспортировать туда демократию. Но они были очень самоуверенны. Они знали, что военная мощь принесет победу на поле боя, но они заблуждались относительно политических последствий, поскольку верили в глобальную справедливость своего дела и в то, что хорошие парни против плохих. Их "должны" приветствовать иракцы, они "должны" добиться порядка и демократии. Однако убийство диктатора и уничтожение его режима привело к тому, что ситуация стала хуже, чем если бы ему удалось сохранить порядок. Для большинства людей лучше определенная степень репрессий, чем беспорядок, возникший в результате неудачной интервенции.

Религии в исторических войнах играли различную роль. Ацтеки и инки облекали войну в божественные ритуалы, некоторые из которых были весьма жестокими. Средневековые христиане часто проповедовали мир, но при этом совершали крестовые походы и истребляли еретиков, а многие крестьянские восстания приобретали тысячелетний характер. Ислам изначально развивался как религия воинов, но затем стал более терпимым к религиозным меньшинствам, чем христианство, хотя и был нарушен циклическими войнами, о которых писал Ибн Халдун: пуританские исламские воины устремлялись в упадочные города, но постепенно поддавались городским удовольствиям, теряли свою асабийю и терпели поражение, обычно в четвертом поколении династии, от рук следующей волны пуритан. Большинство японских войн были светскими, однако в феодальный период в некоторых армиях служили буддийские монахи, и буддизм использовался для поддержки японского милитаризма начала XX века, а также современного милитаризма в Мьянме. Конфуцианцы неоднозначно относились к войне, в то время как буддисты и даосы были более миролюбивы, но их народные восстания иногда разгорались на почве религиозного милленаризма.

В целом, однако, большинство идеологических войн против "злого" врага были современными, что противоречит утверждению Вебера о растущей рационализации современного общества. Я выделил три волны идеологических войн, начавшихся в Европе: религиозные войны XVI-XVII веков, французские революционные войны, приведшие к глобальным национально-освободительным войнам XIX-XX веков, и глобальные войны XX века между коммунистическими, фашистскими и либерально-капиталистическими режимами. Некоторые предполагают, что сейчас идет четвертая исламская волна, но, хотя джихадисты сильно идеологизированы, большинство последних войн между мусульманами таковыми не были, и в них также участвовал западный империализм, как мы видели в главе 14. Расовые идеологии были также ключевыми в современных колониальных войнах Европы и Японии, обрекая их империи на короткую жизнь, поскольку они не позволяли ассимилировать туземцев в имперскую идентичность, в отличие от народов, завоеванных древними римлянами и китайцами.

Симметричные и асимметричные войны

Три типичных соотношения сил влияют на шансы на успех в войне. Первый - когда одна из сторон настолько превосходит другую по силовым ресурсам, что ее победа и связанные с ней выгоды кажутся несомненными. Для акул может быть рациональным нападать на мелюзгу или ослабленных крупных рыб и проглатывать их. Государственный секретарь США Джон Хэй в июле 1898 года в письме Теодору Рузвельту радовался победе над Испанской империей и ее деревянными кораблями: "Это была великолепная маленькая война, начатая из самых высоких побуждений, проведенная с великолепным умом и духом, благосклонная к Фортуне, которая любит храбрецов". Второй и третий типы более загадочны. Почему мелюзга вступает в войну с акулами, а не покоряется им? И почему равные по силам державы начинают войны друг против друга, учитывая вероятность взаимного разорения?

Сначала я рассмотрю аргументацию "акулы". Грубое военное неравенство было обычным явлением в войнах имперских завоеваний, обычно являясь следствием экономического и политического неравенства. В древнем Китае, средневековой Западной Европе и Японии, как и в доколумбовой Америке, правители, мобилизовавшие более эффективные государства на более плодородных землях, могли одерживать малозатратные военные победы над менее развитыми народами на периферии, что давало им стимул к агрессивной войне. Завоеванные земли отдавались военным ветеранам или поселенцам, а туземцы могли быть обращены в рабство или порабощены. В Европе основные державы создали более эффективные государства и более наукоемкую капиталистическую экономику, обеспечив себе военное превосходство, достаточное для завоевания большей части мира. Грубое неравенство сил, обусловленное неравномерностью экономического развития, позволяет объяснить, почему в одних регионах и исторических периодах было больше войн, связанных с имперскими завоеваниями, чем в других.

То, что война рациональна для акул, сталкивающихся с мелюзгой, вызывает моральное сожаление и в принципе является преступлением по нормам ООН, хотя судебные преследования не проводились со времен Нюрнберга. Однако акулам нет необходимости следовать реалистической теории, тщательно просчитывая шансы. Их очевидное превосходство делает победу вероятной. Реалистическая "анархия", когда одна из сторон была намного сильнее другой, не возникала и во многих войнах, направленных на смену режима, а также в войнах имперских завоеваний - от Рима до Китая и Европы, а возможно, и других развивающихся цивилизаций. Сильные правители редко чувствовали себя неуверенно, разве что против внутренних оппонентов.

История, однако, не всегда благоволила акулам. "Варвары" с их более низким уровнем экономического и политического развития имели конницу, превосходящую на равнинной местности более крупные силы аграрных государств, ориентированные на пехоту. В данном случае неравномерность экономической и военной мощи делала войну более вероятной. Марксисты подчеркивают роль неравномерности экономического развития в истории. Я распространяю неравномерность на военное развитие. Это также обусловило диалектическое развитие войн. Быстрые набеги военных отрядов приносили легкую добычу, но череда набегов вызывала более серьезные карательные ответные действия со стороны аграрного государства. В ответ на это несколько варварских правителей превратили свои рыхлые племенные конфедерации в более сплоченные государства, добавили пехоту и осадную войну, что позволило им отбиваться и даже завоевывать. Обе стороны заимствовали военные приемы друг у друга, вели общевойсковую войну, завоевывали территории и даже добились частичного слияния двух народов - это диалектический процесс. Для немногочисленных правителей-триумфаторов и их вознагражденных последователей это было весьма рационально, но не для широких масс. Принесли ли пользу народам Китая масштабы военных действий императора Цяньлуна - мобилизация 600 тыс. солдат и рабочих, геноцид цзунхаров? Вряд ли, хотя некоторые историки-ревизионисты причудливо называют его правление эпохой Просвещения из-за его художественных пристрастий.

Сегодня мы видим белую акулу, беспомощно бьющуюся на мелководье. Соединенные Штаты обладают самой мощной в мире экономикой и вооруженными силами, значительно превосходящими силы своих недавних противников. Однако победы на полях сражений не привели к желаемым результатам по трем причинам. Во-первых, США не могут (и не хотят) напрямую управлять чужими территориями, а также не могут найти надежных местных клиентов, через которых они могли бы управлять косвенно, за исключением, пожалуй, Латинской Америки, где консервативные элиты разделяют их цели. Националистическая и религиозная идеология современности не позволяет набрать большое количество местных клиентов, как это было в прежних империях. В тех случаях, когда клиентов удается привлечь, это может привести к обострению местных этнических или религиозных противоречий, как это произошло в Афганистане, Ираке и Ливии. Военные интервенции приводят к беспорядку, а порядок - это главная политическая цель большинства народов, на которой должна основываться любая демократия. Во-вторых, оружие слабых (партизанская ячейка, автомат Калашникова, террорист-смертник и т.д.) способно поддерживать асимметричную войну против технологически превосходящего противника. В-третьих, большинство американцев являются лишь "воинами в кресле", не желая служить или видеть, как затягиваются войны, если они приводят к многочисленным американским жертвам. Финансовые затраты не являются препятствием, но человеческие - да. Это отражает тот факт, что американское общество (несмотря на широкое распространение оружия) по своей сути не является милитаристским. Но эти три недостатка приводят к тому, что американские войны - не просто ряд понятных ошибок. Они предсказуемо проваливаются, а значит, иррациональны с точки зрения целей.

Второй тип случаев наступает тогда, когда для "мелюзги" подача иска о мире и подчинении может показаться более рациональной, чем борьба. Правители, которые подчиняются, обычно могут сохранить свои владения, если присягнут на верность более могущественному государству или перейдут на его политику. Некоторые из них действительно выбирали такой путь выживания, и завоеватели часто ставили их перед выбором: подчинение или возможная смерть. Инки специализировались на этом. Саддам Хусейн мог бы выжить таким образом, как и другие диктаторы, подлизавшиеся к США. Тем не менее, нередко "мелюзга" решает бороться. Они могут пытаться уравновесить шансы, рассчитывая на союзников. Однако, как отмечают реалисты, слова союзников могут не переходить в дела, или их можно подкупить, чтобы они перешли на другую сторону (а великие завоеватели обычно хорошо владели этой дипломатической стратегией). Иногда акулы даже пируют вместе на мелюзге, лежащей между ними. Польша была трижды разделена окружающими великими державами. Балансирование редко работает в долгосрочной перспективе, если союзники не разделяют сильного нормативного доверия.

Две другие причины связаны с эмоциями и ограничениями. Во-первых, "мелюзга" часто бывает излишне оптимистична из-за тирании истории. Пережив череду войн с менее сильными противниками, они оказываются не готовы к встрече с более сильными, к тому же они "заперты" в рамках собственного общества, что ограничивает точность восприятия противника и позволяет идеологии и эмоциям искажать видение. Когда война ведется в целях самообороны, они также считают, что их дело справедливо, а значит, они "должны" победить и морально, и вероятно. Это было заметно на примере украинцев. Коренные жители, столкнувшиеся с первыми волнами европейских империалистов, часто не знали, что за этими небольшими силами будут идти волна за волной солдаты и поселенцы. Возможно, туземцы уже совершили несколько злодеяний против белых людей, что разозлило империалистов. Но они все равно были обречены. В современную эпоху только японцы, а затем китайцы нашли время и пространство для создания эффективного сопротивления иностранным империалистам.

Во-вторых, правители-мелюзга вынуждены воевать, чтобы сохранить честь и статус. Феодальные правители часто падали в бою с честью. Они чувствовали, что у них нет выбора. Саддам самоуничтожился ради статуса и чести. Он не позволил показать себя выполняющим требования США по химическому оружию (когда это действительно было так), потому что неповиновение было для него знаком чести. Это был его вклад в гибель. Крошечные государства выживали на всех континентах, но благодаря покорности, а не сражениям (если только речь не идет о регионе крошечных государств, как, например, Центральная Америка, где несколько попыток региональной гегемонии потерпели неудачу). Слабый правитель, выбравший сопротивление под прицелом сильного, скорее всего, погибнет, и его королевство тоже.

Распространение исчезающих королевств бросает тень на убеждение оборонительного реализма в том, что выживание является главной целью государств, поскольку в подавляющем большинстве случаев им не удается выжить. Это было справедливо как для доколумбовой Америки, так и для других стран, но не для постколониальной Латинской Америки, где балансирование против потенциальных гегемонов было успешным в шести войнах (и неудачным ни в одной), чему способствовали местный рельеф и наследие колониальных границ. После 1830-х годов все ее государства уцелели. Для сравнения: в постчжоуском Китае из более чем семидесяти государств уцелело только одно. В Японии XVI века более двухсот государств сократились до одного. Более трехсот европейских государств к двадцатому веку сократились до тридцати, причем на Западе этот процесс растянулся на многие столетия, а в центральной Европе он начался в XIX веке. Неизвестное, но большое количество государств и племен исчезло в Италии и других странах Средиземноморья с приходом к власти Рима.

Человеческие "цивилизации" расширялись за счет уничтожения большинства мировых полисов. Это происходило тремя основными способами: поражение в войне, подчинение угрозе применения силы и вступление в союз через брачные или наследственные контракты. По мнению Джона Бендера, Нормана Дэвиса и Таниши Фазал, в трех небольших исследованиях, посвященных Японии XVI века, средневековой и современной Европе и миру после 1816 года, большинство исчезнувших государств погибло в бою. В меньшей степени это относилось к доколумбовой Америке, где инкам обычно было достаточно угрозы, а ацтеки в своей стратегии соединяли войну и межродовые браки. Но исчезновения больше не происходит. Ирак выжил, когда убили Саддама, потому что выживание государств в мире после 1945 года почти гарантировано международными институтами и националистическими настроениями. Правители терпят поражение и гибнут, но страны выживают. Завоевание с последующим прямым имперским правлением можно считать законченным, за исключением, возможно, Украины.

Третий тип шансов - симметричная война между равными по силе государствами, например, греческими городами-государствами, китайскими Воюющими государствами, ханьскими династиями, борющимися с бывшими варварскими империями, войнами между крупными японскими даймё, войнами между крупными державами современной Европы. Стратегический побуждал правителей в досовременные времена нападать на равного, так как это давало преимущество оккупации вражеской территории, чтобы войска нападающего могли жить за счет земли, тратя ресурсы противника и не тратя свои собственные. Но защитник, избежавший поражения, но не сумевший отбросить захватчика, отступал, опустошая свои владения на пути захватчика, чтобы лишить его возможности жить за счет земли. Чем сильнее было отступление, тем длиннее становились пути снабжения атакующего. Первоначальное преимущество исчерпывалось, и армии увязали в патовой ситуации, в чем мы неоднократно убеждались. Крайним случаем было умение русских правителей использовать свою сухопутную территорию для того, чтобы заманить противника на поражение.

Великие державы, воюющие друг с другом, кажутся иррациональными из-за масштабов разрушений и смертей. Однако существовало два способа уменьшить боль. Первый заключался в разработке правил ведения войн, при которых смертность в бою для господствующих классов была бы низкой. Это было экстремально в "цветочных войнах" ацтеков, но обычным явлением в Китае в период Весны и Осени, а также в Европе в Средние века, а затем снова в столетие после Вестфальского мира 1648 года. Война в эти периоды не отсутствовала, но она была взаимно регулируемой, что свидетельствует о рациональном расчете целей. Война могла быть не столь затратной для правителей и высших классов. Но это оказалось не так.

Вторым способом снижения болевых ощущений были войны с отклонением. В Древнем Китае и в Европе войны между крупными державами-ядрами могли частично перекидываться на менее могущественные народы периферии или на менее сильных союзников другой стороны. Здесь крупные державы не занимали всего пространства геополитики. Империи строились на экспансии на периферию, подобно тому как Рим расширялся по Средиземноморью, или чжоуские правители древнекитайских государств - среди "людей поля", или Великобритания и Франция неоднократно воевали друг с другом по всему миру в XVIII веке, когда их мирные договоры, как правило, обеспечивали территориальные выгоды для обеих сторон за счет колонизированных туземцев. Это переросло в раздел добычи в "схватке за Африку" и в позднеимперском Китае, где крупнейшие иностранные державы выделяли военные подразделения в объединенные силы, подавляющие китайское сопротивление - возможно, в WEPO (West Pacific Organization), задолго до НАТО. Войны за отклонение стоили дешевле и приносили территории, сокровища и имперский статус. Крупные державы Азии и Европы могли дешево расширяться за счет своих периферийных территорий, а европейцы затем делали это по всему миру. Холодная война перевела конфликт сверхдержав на более слабых клиентов, поскольку США и СССР воевали друг с другом лишь косвенно, в опосредованных войнах, используя государства-клиенты и движения, что было рациональной стратегией для сверхдержав, но не для их клиентов.

Реалистическая теория основывается на данных о войнах, начиная с 1816 г., в основном в Европе, которая имела особую геополитику: ее государства занимали все пространство сначала Европы, а затем и мира. Мелких королевств вскоре стало очень мало, остались только крупные государства и их колонии и государства-клиенты. А поскольку правители были заперты в своих владениях, не зная о намерениях и возможностях соперников, это могло показаться им реалистической дилеммой безопасности в условиях геополитической анархии. Были и другие случаи, когда соперничающие правители заполняли все пространство геополитической системы, но были периоды и места, где это было не так, где были возможны экспансия и отклонение, и поэтому война не была просто лобовым столкновением крупных держав. Тем не менее римская и европейская экспансия, китайское и японское объединение завершались борьбой между акулами на жизнь и смерть. Занимая все пространство региональной геополитической конфигурации и не имея возможности регулировать или отклонять войну, они вели предсказуемо дорогостоящие лобовые сражения друг с другом. В этом и заключается ключевая загадка третьего типа кейсов. Почему они продолжали воевать друг с другом?

И в этом случае важным было сохранение статуса и чести, но война усиливалась идейно-эмоциональными настроениями и контекстом, вызывающим тревогу, страх и ненависть к "злым" соперникам, как в тех волнах идеологической войны, которые были инициированы европейцами. Здесь агрессор стремился преобразовать общество тех, на кого он нападал, а последние - защитить свой образ жизни. Самым крайним примером этого было советское сопротивление нацистской Германии, поскольку в случае победы нацистов на востоке евреев, коммунистов и даже всех славян ждала смерть или рабство. Для этих групп самозащита была поистине отчаянной рациональностью выживания.

Но чаще агрессия акул против равных возникала из-за зависимости от пути - правители, столкнувшись с соперниками, были склонны следовать тем путям, которые принесли им успех в прошлом. Победы порождали уверенность, что делало войну более вероятным исходом спора. Кумулятивное поглощение означало, что Рим, несколько последних китайских Воюющих государств, несколько последних японских даймё и оставшиеся в живых крупные правители ранней современной Европы привыкли к победам. Большинство из них в конце концов получили по заслугам, но череда побед заложила культуру и институты милитаризма. Прежние успехи укрепляли воинские добродетели, восхваляли героев, а не торговцев; правители воспринимали войну, а не торговлю как путь к богатству, карьерному успеху, социальному статусу, чести и славе. Таким образом, военная сила возвышалась над другими источниками власти. Крайним случаем "запекания" была Римская республика, но, хотя римский милитаризм оказался необычайно долговечным, война была запечена и в Воюющих государствах Древнего Китая, в бывших варварских династиях, правивших имперским Китаем, в династиях ацтеков и инков, в первых правителях арабских династий, во владыках-даймё в Японии XVI века, в средневековых европейских князьях, в современной Пруссии-Германии и Японии, а также в современной путинской России.

Привязанность также помогает определить друга и врага, как это происходит в современной американской внешней политике, которая определяет Иран как врага, саудитов - как друзей, а Израиль - как действительно близкого друга, и все это по причинам, доставшимся от прошлого, а сегодня потерявшим актуальность, которые усиливают израильско-палестинский конфликт и зарождающуюся гражданскую войну между мусульманами-шиитами и мусульманами-суннитами. Это геополитическая неподвижность, а не анархия, тирания истории; она избавляет правителей, подчиняющихся укоренившимся группам влияния, от необходимости выяснять, где лежат интересы сегодняшнего дня. Другими примерами могут служить неспособность династии Сун разобраться в изменении соотношения сил между бывшими варварскими государствами, продолжение войн династии Юань в условиях враждебной экологии, наполеоновские и гитлеровские замашки.

И наоборот, повторные военные поражения или дорогостоящие ничьи снижают амбиции, что в конечном итоге подрывает милитаризм - реализм с отложенной реакцией, как в императорском Риме после неоднократных безрезультатных войн с парфянами и северными варварами. Поскольку взаимное истощение было обычным явлением в латиноамериканских войнах, правители не были рецидивистами. Они предпочитали бряцать саблями, а затем прибегать к посредничеству. Страшные гражданские войны в Японии в XVI в. породили повсеместное стремление к миру, что способствовало гегемонии Токугавы. Более распространенным был более краткосрочный эффект. Четыре раза в Западной Европе тяжелейшие войны - Тридцатилетняя, Наполеоновская, Первая и Вторая мировые войны - приводили к послевоенному периоду повышенной дипломатической активности. В первых трех случаях это было, увы, временно. Продлится ли четвертый период? Китай при некоторых правителях династий Хань и Сун реагировал на поражение примирительной дипломатией, как и американские политики в течение десятилетия после поражения во Вьетнаме. Неясно, приведет ли недавняя череда неудачных войн к долгосрочной осторожности американских правителей, поскольку они открыли для себя милитаризм переноса риска, современную форму войн с отклонением, перекладывая риск смерти с собственных войск на солдат противника, гражданское население в зонах боевых действий, наемников и контрактников, гибнущих вдали от посторонних глаз.

Можно представить себе контур развития военных действий на протяжении веков. В каждом регионе, где возникали государства и классовое деление, государства периодически вели войны против родовых, племенных и безгосударственных групп на своей периферии, затем поглощая их. Обладая военными преимуществами , периферийные группы могли нанести ответный удар, но для этого им приходилось создавать собственные государства. По мере того как каждый регион наполнялся государствами, их войны становились все более направленными друг против друга, хотя стимулы для завоевания новых периферийных народов сохранялись. Милитаристские институты и культура, выросшие на выгодных малых войнах, затем были переведены на большие войны друг с другом. В лучшем случае эта война велась с нулевой суммой: одни выигрывали, другие проигрывали, но поскольку проигравшие исчезали, то исчезала и их история. Для нашего потребления зафиксированы успехи имперских цивилизаций, независимо от того, состояли ли они из одного государства или нескольких конкурентов. Но в современных обществах весь мир заполнен государствами, легитимность которых поддерживается международными институтами. Война между крупными государствами уже не может быть рациональной, хотя нет никакой гарантии, что правители будут рациональными. Современные поля сражений в значительной степени перенесены в пространства внутри слабых государств. Таким образом, войны - это историческая последовательность, в которой опыт прошлых поколений тяжело ложится на мозги живущих, иногда (как говорил Маркс) в виде кошмара, но чаще в виде захватывающей фантазии.

Заключение

Я начал с вопроса о том, почему правители выбирают войну для достижения целей, а не прибегают к более мягким источникам власти - экономическому обмену, идеологии сотрудничества или геополитической дипломатии. Правители действительно обладают определенной свободой выбора. Но выбор - не совсем верное слово, поскольку решения также воплощают в себе социальные и исторические ограничения, о которых акторы не до конца осведомлены, являясь частью их принимаемой на веру реальности. Социология рассматривает человека как создателя социальных структур, которые затем институционализируются, ограничивая последующие действия. Решения принимаются под влиянием ограничений, обусловленных самоуверенностью, социальными клетками, разнообразными эмоциями, нетерпимыми идеологиями, внутренней политикой, милитаризмом, заложенным в институтах и культурах, а также тиранией истории. Таким образом, существуют различные уровни причин войны - мотивы, эмоции, идеологии, а также экологический, геополитический и исторический контексты и неустойчивые процессы эскалации. Их многообразное взаимодействие во времени и пространстве, как отмечал Раймон Арон, может разрушить любую простую теорию причин. В ответ на это некоторые реалисты расширили понятие рационального выбора, включив в него все эти факторы, но их различные метрики затрудняют определение их относительных весов, а если все они будут рассматриваться как рациональные, то теория станет кольцевой, и мы не сможем выявить иррациональность. Тем не менее, я упростил мотивы, способствующие возникновению причин, до трех основных: жадность, статус и слава, наслаждение доминированием.

Что касается рациональности, то решения правителей о войне или мире иногда принимались тщательно, с просчетом плюсов и минусов, но просчеты случались слишком часто, чтобы поддерживать модель рационального выбора, хотя существовала и рациональность отложенной реакции, когда правители понимали, что откусили больше, чем могли прожевать. Но в эпоху ядерного оружия и изменения климата реализм замедленной реакции оказался бы слишком запоздалым для выживания человечества. Объединение экономической и военной мощи - захват материальных ресурсов с помощью войны - составляет суть реалистической и марксистской теории. Иногда это рационально для победителей, хотя в подавляющем большинстве случаев имеет нулевую сумму, когда одни выигрывают, а другие страдают. Но постоянное вмешательство эмоций, идеологических и политических мотивов ослабляет рациональность как средств, так и целей.

Наступательные войны, идущие по плану, - это в основном те, в которых акулы нападают на мелюзгу или в которых войны между акулами перекидываются на мелюзгу. Их военное превосходство позволяет им не прикидывать шансы, так как они, скорее всего, получат выгоду от победы. А поскольку историю пишут победители, а проигравшие исчезают, то победа в войне представляется более обычной, более выгодной, более рациональной и более славной, чем она была на самом деле. Но война не всегда окупается, так как все стороны проигрывают там, где война требует материальных затрат, превышающих добычу, где нет явного победителя или где война не решает спор. Таких войн, вероятно, большинство. Рейдерство может принести свои плоды, если оно не становится слишком повторяющимся, в этом случае наступает возмездие. Смена или поддержка режима может быть осуществлена дешево, но с выгодой только для одной стороны, как в Латинской Америке, или дорого, с войной и без выгоды, как в недавних американских авантюрах. Некоторые войны за куски территории приносили выгоду победителям, когда были получены ценные экономические или стратегические ресурсы, но эти войны также усиливались эмоциональным ревизионизмом. Имперские завоевательные войны приносили выгоду победившим правителям и сопутствующим им купцам, банкирам, поселенцам, священнослужителям и чиновникам империи, но обычно не народу колонизаторов в целом, и уж тем более не эксплуатируемым, порабощенным или истребляемым коренным жителям колоний. Войны в целях самообороны обычно считаются рациональными и легитимными, а некоторые из них - и тем, и другим. Но во многих случаях более рациональным было бы подчинение. Выгоды от войны редко распределяются широко.

Война - это единственный случай, когда потеря самообладания может привести к гибели тысяч людей. Война расплачивается с нами за ошибки быстрее, чем любая другая деятельность человека. Люди - не счетные машины, а жаль, ведь мир более рационален, чем война. Если бы социальный мир действительно соответствовал рациональной теории, если бы правители тщательно просчитывали затраты и выгоды от войны, стараясь отбросить эмоции и идеологии и игнорируя внутриполитическое давление, они бы увидели, что большинство войн слишком рискованны и уступают экономическому обмену, обмену нормами и ценностями, дипломатии как способам достижения желаемых целей. Реализм хорош как нормативная теория, показывающая правителям, как они должны действовать для достижения максимальной выгоды, но он не является описанием реальности, поскольку она не действует подобным образом. Поэтому на самом деле нам нужно больше реализма, так как это принесет больше пользы через мир!

Война - наименее рациональный из человеческих проектов, но люди, как мы знаем из нашей повседневной жизни, а также из моих примеров создания бизнеса и азартных игр, являются лишь неустойчиво рациональными существами. В вопросах войны и мира правителям приходится принимать решения, имеющие судьбоносные последствия, хотя они вооружены лишь отрывочной информацией, идеологией и эмоциями, заключенными в "шоры" их обществ в условиях порождающих тревогу, разворачивающихся экологических и геополитических ограничений и тирании истории. Задача преодоления этого часто оказывается не под силу правителям, как, возможно, и нам. Человек генетически не предрасположен к войне, но наша человеческая природа имеет значение, хотя и косвенное. Ее тройственный характер - частично рациональный, частично эмоциональный, частично идеологический - в условиях институциональных и культурных ограничений общества делает войну периодически повторяющимся результатом. Человеческая природа имеет значение, и именно поэтому, когда ведутся войны, они в основном ведутся без веских причин.

Хань Фэй в III веке до н.э. заметил: "Нет блага более постоянного, чем простота; нет счастья более постоянного, чем мир". Лучше и проще выбрать мир, который более рационален, менее смертоносен, более прост и менее рискован - завтра будет более или менее похож на сегодня.