@importknig

@importknig

Перевод этой книги подготовлен сообществом "Книжный импорт".

Каждые несколько дней в нём выходят любительские переводы новых зарубежных книг в жанре non-fiction, которые скорее всего никогда не будут официально изданы в России. Все переводы распространяются бесплатно и в ознакомительных целях среди подписчиков сообщества.

Подпишитесь на нас в Telegram: https://t.me/importknig

ПРЕДИСЛОВИЕ. КАК РАБОТАЕТ КУЛЬТУРА

Вот один из взглядов на культуру: Земля населена группами людей, и эти группы держатся вместе благодаря общим обычаям. Каждая из этих культур, с их особыми обычаями и искусство, принадлежит людям, родившимся в ней, и каждая должна быть защищена от внешнего вмешательства. Эта точка зрения предполагает, что культура - это форма собственности, что культура принадлежит людям, которые в ней живут. Одним из преимуществ этой точки зрения является то, что она побуждает людей бережно относиться к собственному наследию; она также дает им ресурсы для его защиты, как, например, когда на музеи оказывают давление, чтобы вернуть предметы, приобретенные при сомнительных обстоятельствах, их законным владельцам. Предположение о том, что культурой можно владеть, имеет удивительно широкую коалицию сторонников, включая нативистов, верящих в свои национальные традиции, и тех, кто надеется остановить культурное присвоение, объявив культурные ценности одной группы недоступными для посторонних.

Существует второй взгляд на культуру, который отвергает идею о том, что культурой можно владеть. Примером такого взгляда является Сюаньцзан, китайский путешественник, который отправился в Индию и привез оттуда буддийские рукописи. Его приняли арабские и персидские ученые, которые переводили греческую философию. Его практиковали бесчисленные писцы, учителя и художники, которые находили вдохновение далеко за пределами своей местной культуры. В наше время, , его одобрил Воле Соинка и многие другие художники, работающие после европейского колониализма.

Культура, по мнению этих деятелей, создается не только из ресурсов одного сообщества, но и в результате встреч с другими культурами. Она формируется не только из жизненного опыта отдельных людей, но и из заимствованных форм и идей, которые помогают людям понять и по-новому сформулировать свой опыт. Если рассматривать культуру как собственность, то эти деятели могут показаться нарушителями, присвоителями, даже ворами. Но они продолжали свою работу со смирением и преданностью, потому что интуитивно понимали, что культура развивается через циркуляцию; они знали, что ложные представления о собственности и владении накладывают ограничения и пределы, приводя к обеднению форм выражения.

Эта книга не является празднованием великих книг или защитой западного канона. Взгляд на культуру, который возникает здесь, более беспорядочен и, как мне кажется, более интересен: это взгляд на далекие влияния, объединенные контактами; на инновации, движимые разрушенными традициями, собранными из найденных осколков. Деятели, продвигавшие эту точку зрения, часто были непризнанными, а некоторые остаются неизвестными за пределами горстки специалистов и сегодня. Многие из них были мне незнакомы до того, как я начал выходить за рамки установленных канонов и позволил героям этой книги провести меня по менее протоптанным тропинкам и скрытым дорогам. От них я узнал, что если мы хотим ограничить эксплуататорский туризм, избежать неуважительного использования других культур и защитить ущемленные традиции, нам необходимо найти другой язык, отличный от языка собственности и владения, более соответствующий тому, как на самом деле работает культура.

Из работы этих творцов возникает новая история культуры, история взаимодействия через барьеры времени и места, удивительных связей и подземных влияний. Это не всегда красивая история, и ее не следует представлять в таком виде, но это единственная история, которая у нас есть: история людей как вида, производящего культуру. Это история о нас.

ВВЕДЕНИЕ. ВНУТРИ ПЕЩЕРЫ ШОВЕ, 35 000 ЛЕТ ДО Н.Э.

Задолго до появления человека на земле пещера Шове, расположенная на юге Франции, была заполнена водой. Со временем вода прорезала глубокие ущелья в хрупком известняке, а затем стекала, оставляя систему впадин, расположенных высоко над рекой Ардеш, которая стала привлекать посетителей. В течение тысяч лет семьи медведей уходили в глубокие камеры для спячки. Когда медведей не было, приходил волк и уходил; однажды горный козел прошел вглубь темных недр, прыгнул и тяжело приземлился, скатившись в узкий грот. Оказавшись в тупике, он запаниковал, быстро проделал обратный путь, пока снова не освободился, развернулся и наконец остановился.

Когда медведи, волки и горные козлы навсегда покинули пещеру, люди впервые осмелились войти в нее. Они принесли факелы, которые осветили сеть камер с удивительно ровным полом и причудливыми колоннами, растущими из потолка и земли, образованными тысячелетиями капающей воды. Мерцающий свет факелов также выявил следы, оставленные предыдущими обитателями пещеры. Будучи охотниками и собирателями, факельщики умели читать следы. Восьмисотфунтовые тела взрослых медведей проделали углубления, где они спали, и их острые когти царапали стены . Волк тоже оставил следы, а злоключения горного козла были записаны шаг за шагом на мягком глиняном полу.

Люди не просто читали следы животных, они дополняли их, начиная долгий процесс превращения пещеры в новую среду. В некоторых случаях они поступали, как медведи, и царапали поверхность пещеры, ее выветренный известняк, покрытый пленкой глины, гравируя отдельные фигуры и сцены пальцами или простыми инструментами. Они рисовали очертания медведей, волков и горных козлов, как бы отдавая дань уважения предыдущим обитателям пещеры, но они также представляли других животных - пантер и львов, мамонтов и аурох, северных оленей и носорогов - либо поодиночке, либо собравшихся в стада, спасающихся от голодных хищников по пятам.

Помимо гравюр, люди использовали уголь из костров для рисования более сложных фигур и сцен, иногда заполняя контуры смесью глины и золы. Стены пещер не были ровными, и художники использовали их неровности, удивляя зрителей табуном лошадей, внезапно появившимся из-за угла. Некоторые художники становились лучше в процессе работы над одной композицией, все более точно передавая морду льва или гриву лошади. Они размещали эти рисунки в стратегически важных местах пещеры, часто высоко на стенах, для максимального воздействия на людей с факелами, которым картины открывались одна за другой по мере их передвижения по этим тускло освещенным помещениям.

В отличие от медведей, люди никогда не жили в пещерах (ни в одной из ям для костров нет костей животных или других следов приготовления пищи); их костры использовались только для освещения этих помещений и получения древесного угля, которым они были украшены. Они начали эту работу более 37 000 лет назад и продолжали ее тысячи лет, руководствуясь общим представлением о том, как должно быть нарисовано то или иное животное - носорог, горный козел, мамонт.

Затем, 34 000 лет назад, часть горного склона обрушилась и закрыла вход. Для художников, ни один из которых в то время не был в пещере, это была катастрофа, отрезавшая их от работы нескольких поколений. Для нас это удача, потому что она сохранила пещеру от будущих поколений животных и людей, которые бы изменили или разрушили ее в результате постоянного использования.

Пещера Шове демонстрирует центральную динамику культуры в работе. Первоначально люди, возможно, вдохновились случайными медвежьими метками, чтобы начать работу над пещерой, но со временем они превратили эти метки в целенаправленное искусство, которое передавалось из поколения в поколение с удивительной преемственностью. В этом заключается фундаментальное различие между медведями и людьми: медведи (и другие животные в пещере) развивались в процессе естественной эволюции, впервые описанной Чарльзом Дарвином, - процессе настолько медленном, что он измеряется сотнями тысяч и даже миллионами лет.

Люди, конечно, подвержены тому же медленному процессу, но, в отличие от других животных, мы развили второй процесс эволюции, основанный на языке и других культурных технологиях. Этот второй процесс зависит от способности передавать информацию и навыки от одного поколения к другому без необходимости ждать, пока произойдут генные мутации. Это процесс передачи информации, который не меняет биологическую структуру человека или меняет ее минимально, но позволяет ему накапливать знания, хранить их и делиться ими с другими. Этот второй процесс бесконечно быстрее биологии и позволил человеку стать одним из самых распространенных видов на нашей планете (наряду с микробами и дождевыми червями, биомасса которых превышает биомассу человека).

Культурное хранение и передача знаний требуют от человека выполнения работы по хранению знаний и передаче их следующему поколению с помощью средств, отличных от ДНК. Для этого люди разработали методы запоминания, передачи знаний через образование и с помощью внешних запоминающих устройств. Пещера Шове была таким устройством, местом, к которому люди возвращались из поколения в поколение, сотрудничая в проекте, который никто из них не смог бы осуществить в одиночку. Каждое поколение художников осваивало технику и продолжало работу предыдущих, сохраняя и улучшая то, что было создано их предшественниками. Для нас мысль о том, что люди могли работать над одной системой пещер в течение тысяч лет в одном и том же стиле, почти невообразима. Но эти первые люди прекрасно осознавали важность хранения и сохранения знаний и передачи идей.

Что передавалось в процессе совместной работы поколений в таких местах, как пещера Шове? С самого начала люди передавали ноу-хау, знания о мире природы и о том, как им манипулировать, включая искусство изготовления орудий труда и добывания огня. Со временем это ноу-хау стало включать в себя выращивание сельскохозяйственных культур и, наконец, научные технологии. Этот рост ноу-хау потребовал создания более сложных институтов, таких как храмы, библиотеки, монастыри и университеты, призванных сохранять эти знания и обучать им других.

Но ноу-хау - это не то, что было запечатлено на стенах пещеры Шове: это было нечто более близкое к тому, что мы сегодня назвали бы сочетанием искусства и религии. В одной из камер пещерные художники поместили череп медведя на открытый кусок скалы, словно на алтарь, остаток ритуала, который здесь проводился. На одном из рисунков изображена нижняя часть женского тела, сплетенная с человекоподобной фигурой с головой быка. Эта пара, явно связанная с плодородием, не представляет мир своих создателей так, как другие наскальные рисунки, изображающие стада, спасающиеся от хищников; она представляет собой миф, образ, с которым была связана история особой важности. Последняя группа знаков состоит из абстрактных символов. Возможно, эти символы тоже приобрели свое значение благодаря ритуалу или истории, которые сделали их частью символического порядка, сильно отличающегося от повседневной жизни за пределами пещеры.

Череп, мифические фигуры и абстрактные символы говорят о том, что эта пещера была частью особого опыта, включающего ритуал, световые эффекты и истории, а также музыку. В доисторических пещерах были найдены флейты и ударные инструменты, а некоторые пометки на стенах могли указывать места с особыми акустическими эффектами, инструкции, где должны располагаться певцы и музыканты. Люди уходили в такие пещеры, как Шове, чтобы создать свою собственную версию реальности и придать смысл жизни во внешнем мире, с его постоянной борьбой с хищниками, также изображенными на стенах. Этих людей влекло в пещеру не надежда на совершенствование своего ноу-хау. Это было нечто, что отвечало на фундаментальные вопросы их существования: почему они оказались на этой земле; почему они оказались в особом отношении к другим животным; вопросы рождения и смерти, происхождения и конца; и почему у них была способность и потребность понять свое отношение к космосу. Пещера была для людей местом, где они обретали смысл. Это было не "ноу-хау", а то, что можно назвать "ноу-хау".

Со временем то, что начиналось в пещерах с рисунков, символов и ритуалов, переросло в другие практики. Растущее ноу-хау позволило людям строить искусственные жилища, некоторые из которых использовались для жилья, а другие стали местами, которые люди посещали только по особым случаям для проведения ритуалов (храмы и церкви), представлений (театры, концертные залы) и рассказывания историй. По мере развития ноу-хау мы также разрабатывали новые способы понимания своего места во Вселенной и придания своему существованию смысла.

С нашей сегодняшней точки зрения, история ноу-хау касается инструментов, науки и технологии, способности понимать и манипулировать миром природы. История ноу-хау касается истории культуры как деятельности по созданию смысла. Это область гуманитарных наук.

Через тысячи лет после оползня в Шове вторая группа людей временно нашла вход в пещеру, возможно, через другой оползень. Эта вторая группа людей сильно отличалась от первоначальных художников пещеры, их отделяли тысячи лет. Пришедшие из другой культуры, с другими мифами, историями, ритуалами, символами и способами понимания мира, они, вероятно, были так же озадачены сложными картинами, сделанными их далекими предшественниками, как и мы. Но что-то притягивало их к пещере; они, должно быть, пытались интерпретировать увиденное, привнося свое собственное культурное понимание в эти непонятные остатки далекого прошлого. Вполне вероятно, что они даже продолжили работу над пещерой, добавив свои собственные украшения к уже существующим.

Затем второй оползень запечатал пещеру на следующие 28 000 лет, скрыв ее богатства, но и сохранив их, пока они не были обнаружены в 1994 году группой исследователей-любителей под руководством Жана-Мари Шове, в честь которого пещера теперь и названа.

Оползень является напоминанием о хрупкости культурной передачи, которая обычно зависит от непрерывной линии связи от одного поколения к другому. В отличие от биологической эволюции, которая движется медленно, но сохраняет адаптивные изменения в ДНК более длительное время, культурная передача зависит от созданных человеком методов запоминания и обучения. Эти методы и институты, в рамках которых они практикуются, могут слишком легко деградировать, когда люди теряют к ним интерес, или же они могут быть разрушены внешней силой. Если линия передачи прерывается, будь то из-за оползня, изменения климата или войны, знания теряются. Оно исчезает, если не остается следов, как, например, рисунки в пещере, какие-то материальные остатки, которые дают поздним посетителям представление о том, что это было, что когда-то предназначалось для передачи последующим поколениям. Украшения пещеры - это лишь фрагменты более крупной культуры, фрагменты без объяснения. Отсутствует передача от человека к человеку историй, представлений, ритуалов и мифов, которые придали бы этим следам их полное значение. Но следы - это лучше, чем ничего. Они позволили второй группе людей и третьей группе, нам, увидеть что-то из более раннего времени.

В некоторых случаях пещерные художники погружали руки в глину или краску и делали свои знаки на стенах - возможно, в память о старых медвежьих следах. В других случаях они "рисовали" вокруг руки, положенной на камень, оставляя ее контур, четко выделяющийся на фоне остальных. Некоторые из этих отпечатков рук настолько отчетливы, что их можно отнести к одному человеку. Они выражают нечто индивидуальное: Я был здесь. Я внес свой вклад в создание этого символического мира. Я оставляю этот след для будущего.

Негативный отпечаток руки, "нарисованной спреем" внутри пещеры Шове. Он содержит подпись отдельного человека. (ФОТОГРАФИЯ ПРЕДОСТАВЛЕНА КЛОДОМ ВАЛЕТТОМ)

Опыт второй группы людей, нашедших вход в пещеру Шове, говорит о другом важном аспекте культурной передачи: восстановлении. Со времен Шове бесчисленное множество пещер, храмов и библиотек было разрушено, как в результате стихийных бедствий, так и по вине человека. С каждым актом разрушения линия культурной передачи обрывалась, иногда возобновляясь только после длительного перерыва, если вообще возобновлялась. Это означает, что люди снова и снова проходили через опыт, подобный тому, что пережила вторая группа посетителей пещеры, столкнувшись с остатками забытой культуры. Этот опыт оказался широко распространенным и удивительно плодотворным. Большая часть истории Древнего Египта проходила в тени великих пирамид, возведенных в далеком прошлом. Китайские литераторы почитали золотой век династии Чжоу. Ацтеки почитали руины храмов, которые они встретили в бассейне Мексики. Итальянцы нового времени были очарованы Помпеями, разрушенными вулканом, который также сохранил город под своим пеплом. Обращение к прошлому, попытки понять и даже возродить его часто приводили к удивительным инновациям и революциям - даже слово "революция" первоначально означало "возвращение".

Так случилось, что гуманитарные науки как дисциплина возникли благодаря желанию возродить вновь обретенное прошлое - и не один раз. В Китае ученый Хань Юй (768-824) отвергал буддизм и выступал за возвращение к конфуцианской классике, прекрасный образец которой, по его мнению, был утрачен. Для него и других задача возрождения этих старых текстов означала необходимость создания целой новой дисциплины комментариев, интерпретации и преподавания. На Ближнем Востоке философ Ибн Сина (980-1037) был частью движения по переводу и интерпретации текстов доисламских времен, включая греческую философию, создавая новый синтез различных форм знания в контексте ислама.

Нечто подобное произошло и в Европе, когда небольшая группа итальянских поэтов и ученых начала искать классические рукописи, некоторые из которых попали в Италию через арабских комментаторов. Медленно эти любопытные итальянцы открывали для себя потерянный мир (потерянный для них, то есть), разыскивая и редактируя старые рукописи и используя полученные знания для преобразования собственной культуры. Позже ученые обозначили этот перерыв, назвав промежуточный период Средневековьем - эпохой утраты классических знаний, за которой последовало их возрождение, или Ренессанс. Эти термины скрывают, что итальянское Возрождение не было исключительным временем возрождения, а просто еще одной встречей с тускло понятыми фрагментами прошлого, и что восстановление происходило даже во время так называемого Средневековья или Темных веков. История культуры состоит из прерываний и восстановлений на протяжении всего прошлого.

Эта книга рассказывает историю культуры, фокусируясь на взаимодействии хранения, потери и восстановления, что, в свою очередь, означает сосредоточение внимания на особых местах и институтах создания смысла, от самых ранних следов, оставленных людьми в таких местах, как пещера Шове, до созданных человеком культурных пространств, таких как египетские пирамиды и греческие театры, буддийские и христианские монастыри, островной город Теночтитлан (Мексика), итальянские студиоли и парижские салоны, а также коллекции, витрины и музеи, которые мы можем посетить сегодня, если нам захочется окунуться в прошлое. Все они служили учреждениями, где искусство и гуманистические знания производились, сохранялись, изменялись и передавались следующему поколению.

Эти институты были построены на различных методах хранения информации, от скульптуры и живописи до повествования, музыки и ритуалов, а также на том, что, возможно, было самым мощным из них - письменности. Развитие различных технологий письма привело к созданию месопотамских и египетских школ писцов, арабских библиотек, средневековых скрипториев ("мест письма"), коллекций эпохи Возрождения, энциклопедий эпохи Просвещения и Интернета. Печать, впервые возникшая в Китае, а затем заново изобретенная в Северной Европе, стала важным средством повышения доступности письменных историй и позволила широко распространять изображения. Но наряду с письменностью и печатью устные традиции и неформальные сети знаний продолжали существовать и в нашу эпоху, обеспечивая второй и важный метод передачи знаний следующему поколению.

Независимо от того, насколько хороши были эти методы запоминания и хранения, культурные объекты и практики продолжали теряться, уничтожаться или отбрасываться, заставляя последующие поколения осмысливать культурные проявления, которые они больше не понимали или которые были сохранены лишь частично и неадекватно. Неизбежным результатом такой деградации и утраты было широко распространенное непонимание, когда каждое новое поколение формировало ошибочные представления о прошлом.

Но прерывания и ошибки в передаче информации, хотя они, конечно, достойны сожаления, не останавливают развитие культуры. На самом деле, они могут быть весьма продуктивными, приводя к новым и оригинальным творениям. Как биологическая адаптация происходит путем (случайных) ошибок в генетических последовательностях, так и культурная адаптация происходит путем ошибок передачи. Эти ошибки - способ, с помощью которого культура экспериментирует, позволяя новым поколениям проецировать свои собственные проблемы на прошлое и придавать актуальность его продолжению.

Если одной драмой передачи культуры было сохранение, утрата и (часто с ошибками) восстановление, то другой драмой было взаимодействие между культурами. Такое взаимодействие происходило в результате войн и вторжений, а также благодаря торговле и путешествиям, что привело к появлению новых форм культуры. Некоторые из величайших цивилизаций развивались путем заимствования у других, например, когда индийский царь привез из Персии искусство возведения колонн, когда римляне привезли из Греции литературу, театр и богов, когда китайцы отправились на поиски буддийских писаний в Индию, когда японские дипломаты переправились в Китай, чтобы изучить тексты, архитектурные стили и новые формы поклонения, когда эфиопы придумали основополагающую историю, связанную с еврейской и христианской Библией, и когда ацтеки заимствовали предшествующие культуры, с которыми они столкнулись в бассейне Мексики.

По мере того, как преимущества межкультурного взаимодействия становились очевидными, некоторые дальновидные правители сознательно поощряли его, среди них японские императоры, посылавшие дипломатические миссии в Китай, и Гарун аль-Рашид из Багдада, который ассимилировал знания со всего Средиземноморья и Ближнего Востока в то, что он называл своим Хранилищем мудрости. Все эти примеры культурного заимствования сопровождались недопониманием и ошибками, но зачастую это были продуктивные недоразумения, которые приводили к новым формам познания и осмысления.

Что еще более тревожно, культурные встречи также приводили к разрушению, воровству и насилию. Особенно это было характерно для роста европейских колониальных империй, которые заставляли разные части мира вступать в контакт с чужаками, стремящимися добыть их труд и ресурсы, в том числе культурные. Но, несмотря на широко распространенное насилие, которое обычно сопровождало культурные контакты, культуры, подвергшиеся нападению, разработали удивительные стратегии сопротивления и устойчивости, демонстрируя быстрый темп культурной адаптации в отличие от мучительно медленного хода биологической эволюции.

История культуры, описанная на этих страницах, имеет много уроков для нас сегодня. В некоторых отношениях мы как никогда стремимся найти и восстановить знания из далекого прошлого, даже несмотря на то, что важные памятники утрачиваются все чаще из-за воздействия окружающей среды, небрежного отношения или преднамеренного разрушения. Новые технологии хранения данных позволяют сохранять тексты, изображения и музыку с минимальными затратами, а социальные сети, такие как Facebook, Twitter и YouTube, упростили распространение сохраненного контента как никогда ранее. Никогда ранее культурные артефакты и практики не были так легко доступны столь большому количеству людей, как сейчас.

Однако на фоне этого цифрового изобилия культурного контента старые форматы файлов, веб-сайты и целые базы данных с пугающей скоростью становятся нечитаемыми, что ставит вопрос о том, действительно ли мы намного лучше сохраняем прошлое, чем наши предки. И хотя технологии хранения и распространения культуры изменились, законы, регулирующие ее функционирование - как она сохраняется, передается, обменивается и восстанавливается - не изменились. Взаимодействие сохранения и разрушения, утраты и восстановления, ошибок и адаптации не прекращается в мире, в котором почти все человеческие культуры находятся в постоянном контакте. Мы боремся за прошлое и его значение, за то, кому принадлежит культура и кто имеет к ней доступ, как никогда раньше.

В наших спорах об оригинальности и целостности, присвоении и смешении мы иногда забываем, что культура - это не собственность, не то, что мы передаем, чтобы другие могли использовать ее по-своему; культура - это обширный проект по переработке, в котором маленькие фрагменты прошлого извлекаются, чтобы породить новые и удивительные способы создания смысла. Эта книга рассказывает о султане, который украл древний столб, который должен был быть найден; об арабском археологе, который откопал египетскую царицу, которую хотели вычеркнуть из истории; о халифе, который лектировал знания независимо от того, кто их произвел; о греке, который придумал ложную историю Греции, и римлянине, который придумал ложную историю Рима; об эфиопской царице, которая использовала десять заповедей, чтобы рассказать новую историю происхождения. Все эти образцовые эпизоды в истории культуры рассказывают о людях, которые замарали свои руки культурой в трудной работе по созданию смысла. Как мы должны помнить и оценивать их?

Прежде всего, со смирением. Со времен пещеры Шове было создано так много, а сохранилось так мало, часто из-за высокомерия последующих поколений, которые пренебрегали ценными культурными артефактами и практиками, потому что они не соответствовали религиозным, социальным, политическим или этическим идеалам того времени. Станем ли мы лучше? Позволим ли мы процветать большему числу культурных проявлений, чем они?

Главный урок истории культуры заключается в том, что для полного раскрытия потенциала культур необходимо взаимодействие с прошлым и друг с другом, несмотря на ошибки, непонимание и разрушение, которые часто сопровождают такое взаимодействие. Если мы разведем культуры с прошлым или друг с другом, мы лишим их кислорода, который поддерживает их жизнь.

Все творцы делают ставку на будущее, уповая на то, что будущее не уничтожит их произведения, несмотря на различия в ценности, которые, как они знают, неизбежно возникнут. Книга "Культура: История о нас" стремится предложить своим читателям захватывающее разнообразие культурных произведений, созданных нами как видом, в надежде, что мы сможем передать наше общее человеческое наследие следующему поколению и далее.

КУЛЬТУРА

ГЛАВА 1. ЦАРИЦА НЕФЕРТИТИ И ЕЕ БЕЗЛИКИЙ БОГ

Мохаммед эс-Сенусси был первым, кто положил на нее глаз. Сразу после обеденного перерыва он и его рабочие откопали бюст короля, сильно поврежденный, и обнаружили рядом другие хрупкие фрагменты. Очевидно, что они попали на необычное место. Как самый осторожный и опытный из раскопщиков, эс-Сенусси отослал всех остальных, боясь, что они могут повредить хрупкие скульптуры, захороненные здесь, и продолжил работу сам. Помещение было заполнено тремя с половиной футами мусора, который эс-Сенусси теперь осторожно расчищал, как делал это много раз до этого, осторожно орудуя мотыгой. Одетый в свою обычную широкую тунику, которая когда-то была белой, но теперь имела следы интенсивного использования, и шапочку, закрывавшую его большую голову и аккуратно подстриженные черные волосы, он медленно продвигался к восточной стене комнаты, находя по пути несколько фрагментов скульптуры.

Эс-Сенусси и вверенные его заботам рабочие вели раскопки в этом районе уже больше года, когда наткнулись на остатки большого комплекса, оказавшегося сокровищницей скульптур, статуэток и рельефов. В маленькой комнате, в которой сейчас работал Эс-Сенусси, их было необычайно много, они были тесно прижаты друг к другу. Найдя несколько небольших фрагментов, зарытых в сухой грязи и песке, он наткнулся на шею скульптуры в натуральную величину с удивительно яркими цветами.

Эс-Сенусси отложил мотыгу и продолжил работать руками. Эти руки не были особенно нежными и принадлежали внушительному высокому и корпулентному мужчине, но Эс-Сенусси мог проявить изысканную ловкость в обращении с хрупкими осколками. Он опустился на колени в грязь и позволил своим пальцам нащупать путь вокруг этой скульптуры. Медленно появилась конусообразная корона.

Раскопки скульптуры были трудными, потому что рядом были захоронены другие части, которые нужно было сначала извлечь, но в конце концов эс-Сенусси смог увидеть бюст женщины, лежащей лицом вниз. Когда он поднял скульптуру с земли и перевернул ее, он смог рассмотреть ее лицо: это был первый человек, которому удалось это сделать за последние 3 244 года. Запись в дневнике от 6 декабря 1912 года отмечает: "краски выглядят так, как будто их только что нанесли. Изысканная работа. Бесполезно пытаться описать это: вы должны это увидеть".

Эс-Сенусси увидел лицо удивительной симметрии, с бронзовым оттенком кожи, выдающимися скулами, овальными глазами и полными, но резко очерченными губами. По бокам рта были небольшие складки, но не достаточные для улыбки. Бюст почти чудом сохранился, с небольшими повреждениями ушей, а один из глаз отсутствовал. К бюсту не было прикреплено никакого имени, но царственная корона давала понять, что Эс-Сенусси держит в руках королеву. На фотографии, сделанной после того, как Эс-Сенусси позвал других осмотреть свою находку, видно, как он держит царицу на руках, одной рукой поддерживая ее вес, другой осторожно балансируя на ее большой голове, и смотрит на свое сокровище с выражением сильной гордости и заботы. Королева не возвращает ему взгляд, а безмятежно смотрит вдаль, казалось бы, не беспокоясь о том, что она вызывает волнение, и не осознавая, что она является или вскоре станет самым известным лицом древности.

Скульптура была частью продолжающейся головоломки. Она была найдена в Аль-Амарне, на равном расстоянии от двух великих городов Древнего Египта - Мемфиса на севере и Фив на юге. Долгое время руинами пренебрегали, поскольку они были незначительны по сравнению с великими пирамидами Гизы, расположенными недалеко от Мемфиса, или дворцами и храмами Фив. Но постепенно, в течение последнего столетия, были обнаружены фундаменты зданий и могилы, и археологи предположили, что здесь когда-то был большой город, хотя никто не знал его названия. Гробницы и скульптуры, подобные той, которую раскопал Эс-Сенусси, указывали на то, что в городе жили царь и царица. Наконец, после долгих лет поисков были найдены надписи, которые позволили узнать имя. Бюст изображал царицу Нефертити, госпожу милости, великую хвалу, владычицу Верхнего и Нижнего Египта и жену царя Аменхотепа IV. Кем же была эта загадочная царица?

Эс-Сенусси держит в руках бюст Нефертити, который он только что раскопал в комплексе скульптора Тутмоса. (UNIVERSITÄTSARCHIV, UNIVERSITÄT FREIBURG)

Египтяне вели записи о своих царях и царицах, но ни Нефертити, ни Аменхотеп IV не могли быть правильно идентифицированы в них. По мере продолжения раскопок появлялось все больше загадок. Город, видимо, был построен быстро, из глинобитных кирпичей, поэтому от него осталось так мало. Очевидно, его покинули те, кто его построил. Не менее загадочным был тот факт, что их скульптуры, такие как бюст Нефертити, не были похожи ни на что, найденное в Древнем Египте. И почему на ее идеальном лице отсутствовал один глаз? Была назначена цена за его восстановление, но ни эс-Сенусси, ни кто-либо другой так и не нашли его.

Одно стало ясно довольно быстро: Эс-Сенусси пробрался в хранилище скульптора. Скульпторы в Древнем Египте не подписывали свои работы, но именная бирка на жгуте, найденном в этом комплексе, указывала на его владельца как на некоего Тхутмоса, что делает его редкостью, художником древности, известным нам по имени. Судя по размерам его комплекса, Тхутмоз был хорошо устроен. Стена окружала весь комплекс, в который можно было попасть только через одни ворота, вероятно, охраняемые. В комплексе был обширный внутренний двор, из которого можно было попасть в несколько зданий, включая мастерские и узкие жилые помещения для подмастерьев. Наиболее впечатляющими были жилые помещения Тхутмоса и его семьи, которые выходили в сад с большим колодцем, что было крайне важно в этой засушливой местности. Рядом с жилыми помещениями находилось зернохранилище с четырьмя емкостями для хранения ячменя и пшеницы. Это зерно позволяло не только прокормить членов семьи и мастерскую в течение всего года. В экономике без денег зерно могло служить хранилищем богатства, как золото, которое можно было обменять практически на все.

Еще одним признаком выдающегося положения Тутмоса было расположение его комплекса вдали от реки Нил с ее оживленными причалами. За причалами находились склады для хранения различных товаров, прибывавших на лодках, таких как пшеница, ячмень, пиво и скот. Далее следовала часть города, населенная в основном мастерскими, хотя комплекс Тутмоса не входил в их число. Его мастерская находилась в более тихом жилом районе, далеко позади, почти на окраине города. За его мастерской, в отдалении, находились деревни рабочих, расположенные рядом с каменоломнями, где выполнялась тяжелая работа по обработке камня. Учитывая, что в мастерской Тутмоса были найдены и другие скульптуры Нефертити, становится ясно, что он пользовался особым покровительством царицы. Благодаря терпеливой работе таких экскаваторов, как Эс-Сенусси, один из самых необычных эпизодов в истории Египта постепенно прояснялся.

Нефертити и Аменхотеп выросли в двухстах милях к югу, в Фивах (современный Луксор), которые в то время были одним из крупнейших городов мира, насчитывавшим около 80 000 жителей. Он был южным центром египетского центра, простиравшегося от устья Нила на севере на восемьсот миль вверх по реке до Фив на юге. Когда-то Фивы были простым торговым пунктом в Судане, но за много поколений до Нефертити они стали столицей, где стояли большие храмы с гигантскими колоннами и проспектом процессий, вдоль которого стояли сфинксы. Через реку от города находилась Долина царей, где сотни лет покоились фараоны и вельможи. Для Нефертити и Аменхотепа взросление в Фивах означало взросление среди памятников прошлого, опоздавших в историю.

Если в Фивах древняя история присутствовала повсюду, то это было ничто по сравнению с северной частью Египта, в Гизе, где цари Старого царства построили свои три гигантские пирамиды, одну из которых охранял огромный сфинкс, более тысячи лет назад. Фактически, почти все в Египте создано для того, чтобы заставить человека почувствовать тяжесть прошлого. Как никакая другая культура, Египет вложил свои огромные ресурсы в то, чтобы бросить вызов времени. Не только фараоны, но и вельможи, и вообще все, кто мог себе это позволить, устремили свои взоры в вечность (о стремлениях простых людей, тех, кто строил храмы и погребальные камеры, мало что известно). Погребальные камеры, спрятанные глубоко в пирамидах, и гробницы, высеченные в горах, были оснащены всем, что могло пригодиться в будущем, от еды до обнаженных женских спутниц. Конечно, погребение и память об умерших - это то, что делали все человеческие общества, но в Египте мертвых не только хоронили и помнили, но и сохраняли.

Отец Аменхотепа, Аменхотеп III, был типичным представителем такого поклонения прошлому. Он унаследовал единый Египет с множеством вассальных государств, простиравшихся до самой Месопотамии. Имея в своем распоряжении огромные ресурсы, Аменхотеп III развернул амбициозный строительный проект, центром которого стал большой древний храмовый комплекс Карнак. Он восстановил некоторые его части - восстановление было одним из требований, которые памятники прошлого предъявляли к современности. Не довольствуясь простой реставрацией, Аменхотеп III перестроил другие храмы, причем в гораздо более грандиозном стиле, включая древний Луксорский храм с его огромной колоннадой.

Когда Аменхотеп III умер в 1351 году до н. э., его сын, Аменхотеп IV, провел ритуалы мумификации и погребения своего отца, как и требовалось, прежде чем взойти на трон. Затем он женился на Нефертити и назначил ее своей главной женой. Для фараонов брак был политикой, и в прошлом многие фараоны женились на своих сестрах или других родственницах в качестве главных жен, в дополнение к вторичным бракам с иностранными принцессами для заключения выгодных союзов. Нефертити не имела царского происхождения, но, возможно, росла как подопечная или даже дочь влиятельного писца и администратора Ай. Двор привык к сильным женщинам - мать Аменхотепа III была властным посредником и продолжала пользоваться влиянием при дворе даже после смерти мужа. С восхождением Аменхотепа IV и его женитьбой на Нефертити преемственность рода была обеспечена.

Но Нефертити и Аменхотеп не были заинтересованы в преемственности. Вместо этого они хотели нарушить традицию, по крайней мере, когда дело касалось зданий и учреждений. Они начали со стратегического пренебрежения к одному из самых заметных памятников: восстановленному Карнакскому храмовому комплексу, который был посвящен важному богу Амуну. Жрецы, отвечавшие за содержание его храма, были соответственно влиятельны. Пренебречь местом обитания этого бога означало нанести удар по центру власти. В довершение ко всему Нефертити и Аменхотеп IV возвысили относительно незначительного бога по имени Атен. В течение нескольких лет старый порядок Фив с богом Амуном и его гигантским храмовым комплексом в центре был разрушен, и поклонение новому богу заняло центральное место.

В политеистическом мире Древнего Египта смена богов не была чем-то необычным. (Сам Амун был создан путем слияния двух предыдущих богов). Но такие изменения должны были происходить постепенно и осторожно, а не с помощью насилия, которое свергло Амуна и вознесло Атена на верховную должность. Однако Нефертити и Аменхотеп не удовлетворились даже такой резкой переменой. Они пренебрегли всеми другими богами и все больше стали считать своего Атена единственно важным. Неудивительно, что все приверженцы старого порядка - не только огромное количество жрецов Амуна, но и большая часть правящей элиты - были недовольны и стали сопротивляться.

Именно в разгар этой борьбы за власть Нефертити и Аменхотеп приняли радикальное решение оставить все: храмы, гробницы своих предков, весь город, заваленный памятниками прошлого, включая множество посвященных Амуну. Они погрузили весь двор, включая скульптора Тутмоса, на баржи и отплыли на двести миль вниз по течению, чтобы начать все сначала.

Когда Нефертити и Аменхотеп IV впервые прибыли туда, там вообще не было никакого жилья, только участок пустыни, ограниченный с одной стороны Нилом, а с трех других - внушительными скалами. Новый город должен был стать чем-то необычным: спланированный город, построенный с нуля.

Новый город был свободен от бремени прошлого и сосредоточен на новом боге, в честь которого он был назван: Ахетатен, Горизонт Солнца (Атен). (Сегодняшнее название Амарна происходит от имени племени, которое впоследствии поселилось там). Город был построен вокруг Большого и Малого храмов Атен, между которыми располагался Большой дворец. Все остальное было ориентировано вокруг этой символической линии. Ахетатен, Горизонт Солнца, был новинкой, городом с точными геометрическими осями , храмами и правительственными зданиями, расположенными под прямым углом, четко очерченными и спланированными мастерскими и рабочими поселками. Очевидно, что, оставив старую столицу, Нефертити и ее муж не оставили страсть к грандиозным строительным проектам: их собственный план строительства целого города был не менее гигантским предприятием, чем великие пирамиды Гизы.

Было одно существенное отличие: все нужно было делать быстро, и строилось в спешке, дешево, для немедленного использования. В результате почти все было построено из глинобитных кирпичей, камень оставался только для колонн и больших храмов. Это не означает, что дворцы не были элегантными. Стены дворца были искусно украшены, включая царскую спальню. Нефертити была необычной царицей не только потому, что не принадлежала к царской крови, но и потому, что она и ее муж, очевидно, делили спальню; возможно, это было частью революции, которую они совершили и которая потрясла страну. Их дворец был расположен прямо на воде, так что Нефертити и ее муж могли наслаждаться любым бризом, который могла вызвать эта засушливая часть Египта. (Нефертити, как и многие египетские царицы, обрила голову, что было прохладнее в жару в пустыне и позволяло ей носить разные парики для разных случаев). Чтобы завершить революцию, Аменхотеп IV отказался от имени своих предков и назвал себя Ахенатеном. Нефертити сохранила свое имя, но добавила слово, обозначающее солнце или диск (атен), как часть второго имени, Нефернеферуатен, или Справедливая - Красота Атена. Обе королевские особы поклялись никогда больше не покидать новый город с его новыми храмами, посвященными их новому богу.

В рамках своего разрыва с прошлым Нефертити и Ахенатен требовали, чтобы их представляли в новом стиле, поэтому новый город был привлекателен для таких скульпторов, как Тхутмос, которые охотно брались за новые заказы. Хотя визуальное представление в Древнем Египте ни в коем случае не было неизменным, на протяжении сотен лет наблюдалась удивительная степень преемственности. Пирамиды, сфинксы, обелиски, украшение погребальных гробов и камер были частью унаследованного репертуара. Фараоны делали шаг вперед в трехмерных скульптурах или поворачивались боком в двухмерных рельефах, чтобы их можно было показать в характерном профиле. Скульпторов и художников не поощряли к новаторству; оригинальность была не ценностью, а недостатком.

Все это изменилось в новом городе, где Тутмос и его коллеги нарушали традиции и находили способы дать понять зрителям, что Нефертити и Ахенатен были правителями иного типа, чем их предки, и поэтому требовали другого вида искусства. Новый стиль иногда кажется сегодняшним наблюдателям преувеличенным и странным.

При виде в профиль Нефертити и ее муж изображались с удлиненными челюстями и ртами, так что их лица почти напоминали морду собаки; их головы были наклонены вперед на неестественно рально длинных шеях. Самыми странными были затылки, которые выглядели неестественно длинными. Даже нарисованный бюст Нефертити работы Тутмоса, найденный в Эс-Сенусси, носил следы этих черт, включая удлиненную корону - кто знает, что за голова скрывалась под ней - и длинную шею, наклоненную вперед. Еще одним новшеством стало андрогинное изображение Ахенатена, который часто изображался с грудью и широкими бедрами; археологи XIX века иногда принимали его за женщину.

Пробный фрагмент фигуры Ахенатена, известняк, свидетельствующий о вытянутых головах и рылоподобных лицах, характерных для периода Ахетатена. (МУЗЕЙ ИСКУССТВ МЕТРОПОЛИТЕН, НЬЮ-ЙОРК)

Египетская живопись и скульптура не были натуралистичными, и нет причин полагать, что Нефертити и Ахенатен действительно так выглядели, так же как нет причин полагать, что египтяне ходили боком. В Древнем Египте живопись и скульптура были ближе к письменности, высоко абстрактной системе визуальной коммуникации. Иероглифы, в конце концов, были стандартизированными изображениями, которые обозначали идеи и комбинации звуков, поэтому египтяне привыкли читать картины, рельефы и статуи символически. Например, вытянутые головы и удлиненные лица Нефертити и Ахенатена могли восприниматься как соответствующие форме корон, как будто этим людям было предопределено носить их. Или же их изображали так, будто они приобрели свои формы, похожие на короны, потому что царская власть стала второй натурой, что отличало их от других. (Столь же неестественным был и цвет кожи. Египетские художники использовали различные оттенки, от светло-коричневого до почти черного, но эти тона мало что говорили о расовой принадлежности изображенного человека, отчасти потому, что древние египтяне не связывали национальность с понятием биологической расы. Люди были египтянами, если они говорили по-египетски и жили как египтяне.

Новые изображения были значимы еще и потому, что они были связаны с новым богом Атеном. Обычно другие боги рассматривались как посредники, но Нефертити и Ахенатен, теперь прочно обосновавшиеся в своем новом городе, нарушили эту систему и представили себя как единственных посредников между своим богом и всеми остальными. На многих изображениях их можно увидеть греющимися в лучах Атена, единственными прямыми получателями живительной силы бога. Многие из этих изображений также включают их детей , что также было довольно необычно, что создает интригующие семейные сцены. Вполне вероятно, что многие из этих изображений, найденных в домах знати, использовались в качестве предметов поклонения, на которые были направлены молитвы и ритуалы.

Голова Нефертити могла служить аналогичной цели, но более вероятно, что этот бюст использовался как модель, с помощью которой он мог показать своим помощникам и ученикам, как должна быть вылеплена царица - что объясняет отсутствие глаза, так как это давало возможность Тутмосу продемонстрировать свое мастерство. Эс-Сенусси нашел много других примеров моделей и незавершенных работ в комплексе Тхутмоса, которые показывают нам, как создавались каменные скульптуры. Сначала Тутмос лепил лицо из воска или глины, затем делался гипсовый слепок, возможно, для показа самой Нефертити, и только потом скульптура высекалась из камня.

Использование бюста Нефертити в качестве модели также объясняет чрезвычайную симметрию статуи , которая поразила многих наблюдателей как признак высшей красоты, но которая очень отличается от завершенных изображений Нефертити, сделанных Тутмосом и другими скульпторами. Скульпторы использовали систему измерения пропорций шириной в палец, и статуя Нефертити идеально вписывается в эту систему измерения. Это позволяет предположить, что бюст является своего рода абстракцией, демонстрационной моделью, из которой удалены все идиосинкразии и символические значения, делающие другие изображения царицы более сложными для понимания. Как бы то ни было, новые образы Нефертити и Ахенатена помогли утвердить Атен как нового бога, но также и как новый вид бога, что означало, что Атен тоже нуждался в новой форме визуального изображения. Вначале Атен был божеством с головой сокола, но постепенно приобрел форму диска, как диск солнца. Затем художники продвинули эту идею дальше, сделав его олицетворением самого света.

Резной известняковый рельеф с изображением Ахенатена, Нефертити и их трех дочерей, греющихся в лучах бога солнца Атена.

(ЕГИПЕТСКАЯ ГАЛЕРЕЯ, НОВЫЙ МУЗЕЙ, БЕРЛИН. ФОТО: ГЭРИ ТОДД, WORLDHISTORYPICS.COM)

Этот процесс абстракции уже не мог быть представлен визуально, поэтому высшее изображение нового бога было дано не в скульптуре, а в письменном виде: "Великий гимн Атену". Этот гимн был обнаружен в погребальной камере в Ахетатене, где в иных случаях помещались отрывки из Книги мертвых, чтобы удостовериться, что умерший отправится в подземный мир. (Некоторые частные гробницы в Ахетатене действительно содержат заклинания из 151 главы Книги мертвых.). Он начинается с восхваления Атена, как другие гимны могли бы восхвалять более раннего бога солнца, а именно с описания победы над тьмой, зрелища восхода солнца и меланхолии заката. Но вскоре "Гимн" идет гораздо дальше, возвеличивая бога Атен как источник существования всей жизни на земле, от растений и животных до людей. Атен - это бог,

Кто заставляет семя расти в женщине,

Кто создает людей из спермы;

Кто вскармливает сына во чреве матери своей

Кто успокаивает его, чтобы унять слезы.

Кормилица в утробе матери,

Даритель дыхания,

Чтобы питать все, что он создал.

Это бог, поддерживающий всякий рост и, как принцип, делающий возможным каждый вздох, саму жизнь.

Гимн еще не закончил свою работу по абстрагированию и концентрации. Этот бог не только поддерживает все живое; он ответственен за создание всей земли. "Ты создал землю по своему желанию, ты один / Все народы, стада и стаи". Атен - бог-создатель, который создал все сам, один, без помощи других богов. Нам, привыкшим к монотеизму, трудно оценить радикальность этой мысли. Для общества, привыкшего к множеству богов, существующих бок о бок и в сложных отношениях друг с другом, это должно было стать шоком, почти непостижимым.

Великий гимн" иногда приписывают Ахенатену, что вполне логично, учитывая его тесную связь с этим богом, но он также мог быть написан Нефертити, которая была связана с самым важным писцом Египта. В прошлом царские жены обычно играли незначительную или, по крайней мере, подчиненную роль в богослужении, но функции Нефертити в культе Атена были равны функциям ее мужа. Интригует то, что "Великий гимн" изначально сосредоточен на женском теле, на том, что питает и поддерживает нерожденную жизнь внутри него. В нем даже описывается процесс родов: "Когда он выходит из утробы, чтобы дышать, / в день его рождения, / Ты широко открываешь его рот, / Ты обеспечиваешь его потребности". Хотя Атен становится все более трансцендентным богом, здесь он показан как рождающий в деталях, которые регистрируют опыт. И "Великий гимн" заканчивается обращением к Нефертити, "великой царице", "Владычице двух земель, / Нефернефру-Атену-Нефертити, живущей вечно".

Революция в искусстве, произошедшая в Ахетатене, напоминает о тесной связи между искусством и религией как союзными формами формирования смысла. Обращаясь к прошлому, мы склонны проецировать наши нынешние идеи и категории на общества, которые почти наверняка не признали бы их. Различие между искусством и религией - подразумевающее, что искусство может быть отделено от религии, а религия от искусства - является одной из таких проекций. Революция в Ахетатене показывает, что в далеком прошлом, да и во многих современных обществах, создание смысла - это упражнение в ориентации, которое включает в себя фундаментальные вопросы, выходящие за рамки четко разграниченных областей искусства и веры.

Революция Ахетатена закончилась почти так же внезапно, как и началась. Нефертити и Ахенатен были больше заинтересованы в строительстве своего нового города, поклонении своему новому богу и создании новых скульптур, чем в сохранении своей империи. Все более отчаянно нуждаясь в военной помощи, их вассалы писали им со всего региона, часто на аккадском языке, который в то время был лингва франка на Ближнем Востоке, и на глиняных табличках с использованием клинописи. Старые враги в Фивах, должно быть, использовали пренебрежение к империи в своих интересах.

Вдобавок к этому давлению пришли болезни. Туберкулез, малярия и другие неназванные болезни были эндемичными в Египте, что стало результатом концентрированного городского образа жизни. Существует даже предположение, что решение Нефертити и Ахенатена основать новый город было попыткой спастись от этих болезней. Но болезни последовали за ними, и вскоре их город тоже был подвержен им. Нефертити и Ахенатен, несмотря на эти бедствия, остались верны своей клятве никогда не покидать новый город. Когда Ахенатен умер, его торжественно похоронили, а тело сохранили в царской гробнице, построенной специально для этой цели. Его разрыв с прошлым не был абсолютным, и он думал о вечности в традиционном ключе. Возможно, он даже представлял себе, что его город после основания будет перестроен на более постоянной основе.

Как всегда после смерти фараона, преемственность имела решающее значение. Преемниками Ахенатена были два очень недолговечных фараона, каждый из которых правил менее года, и есть некоторые предположения, что Нефертити могла быть одним из них. Большая стабильность была обеспечена только тогда, когда сын Ахенатена, Тутанхатен, будучи еще ребенком, занял трон под руководством высокопоставленного писца и администратора Ая (который позже сам вступит на престол).

Но стабильность требовала разрушения всего, что создали Нефертити и Ахенатен. Тутанхатен изменил свое имя на Тутанхамон, чтобы показать, что он отказывается от новой веры своего отца и возвращается к богу Амуну. Более того, он перенес двор и все, что к нему относилось, обратно в Фивы. Он не зашел так далеко, чтобы полностью объявить культ Атен вне закона, и его собственная гробница, впечатляюще обнаруженная в начале двадцатого века, даже содержала изображение Атена, как бы в память о необычном эксперименте его отца. Но для всех намерений и целей эра Атена подошла к концу.

С уходом двора становилось все меньше причин для жизни на этом суровом пустынном плато, и поэтому город Ахетатен постепенно был заброшен. Это, безусловно, относилось и к Тхутмосу, который зависел от царского покровительства. Он не спешил уходить, но тщательно выбирал, что взять с собой, а что оставить. Гипсовые слепки его незавершенных работ были бесполезны, их не нужно было перевозить с большими затратами в Фивы или Мемфис. Все незаконченные или готовые скульптуры и рельефы Ахенатена и его бога теперь были устаревшими; они тоже были оставлены.

То же самое произошло и с прекрасной моделью бюста Нефертити. Больше Тутмос не показывал своим ученикам, как использовать точный пальцевый метод измерения пропорций с помощью этого бюста, и не демонстрировал, как добавить глаз к его лицу. Чтобы почтить годы своей службы двум революционным королям, он аккуратно поместил все эти статуи в кладовую и запечатал ее стеной. Двор мог покинуть город и все, за что он стоял, но Тутмос не хотел, чтобы мародеры осквернили остатки его ручной работы. И там, в запечатанной кладовой, бюст остался, защищенный от вмешательства. В какой-то момент деревянная полка, на которой стоял бюст Нефертити, разрушилась, и бюст упал на землю, где его постепенно покрыл ил, принесенный Нилом. К счастью, ил сохранил бюст в течение следующих трех тысяч лет, пока Эс-Сенусси своими большими, но осторожными руками не очистил его от ила, перевернул бюст и с изумлением посмотрел на него.

Избавиться от прошлого не так-то просто, даже если мы продолжаем пытаться. Прошлое лежит под землей, иногда тысячи лет, и ждет, когда его снова откопают.

НЕ ИМЕЙ ДРУГИХ БОГОВ ПРЕДО МНОЮ

Египетские правители и писцы не обращали особого внимания на людей, живших на периферии их империи. Иначе обстояло дело: различные группы полуоседлых пастухов знали, что их судьба тесно связана с судьбой их египетских владык. Одна из таких групп, в частности, рассказывала историю своего народа, в которой Египет играл далеко не последнюю роль. В этой истории рассказывается о пастухе по имени Иосиф, сыне Иакова, который был продан в Египет в качестве рабского работника. Добросовестный и трудолюбивый работник, он сумел подняться в административном аппарате империи и в итоге занял один из самых высоких постов в стране. Благодаря своему тщательному управлению ресурсами он привлекает внимание фараона (безымянного).

Использование Иосифом системы хранения поразительно, потому что исторически верно, что Египет извлек выгоду из революции в области хранения. В основе этой революции лежало сельское хозяйство, которое позволило людям оседать и тесниться в городах. Нил, который снабжал Египет не только водой, но и богатыми питательными веществами поймами, идеально подходил для этого нового образа жизни.

Хранение зерна и других продуктов питания сделало возможным другой вид хранения, а именно богатства. Кочевые народы были сравнительно эгалитарными. Хотя у них были свои вожди, различия в богатстве ограничивались тем, что люди могли нести на спине или на лошади (разумеется, они могли иметь несколько лошадей). Но теперь, после революции в области хранения, различия в богатстве в принципе могли быть бесконечными. Те, кто контролировал землю и труд, могли добывать огромные богатства, которые можно было хранить в амбарах.

Иосиф, согласно этим историям, понимал силу хранения и убедил фараона хранить зерно в хорошие годы как защиту от бедствий. Когда на регион обрушилась засуха, он смог накормить Египет и расширить его могущество. В это тяжелое время Иосиф привел свое племя пастухов из Ханаана в центр Египта, где им было разрешено поселиться. Когда Иосиф умер, его забальзамировали и похоронили по египетскому обычаю, как и подобало его положению.

После смерти Иосифа и дружественного фараона Египет ополчился против иностранцев. К счастью, один из них, по имени Моисей, был усыновлен новым фараоном и пользовался привилегиями и образованием члена царского дома. После долгих метаний туда-сюда ему, наконец, удалось убедить фараона позволить пастухам вернуться на родину предков в Ханаан, куда он привел их и их религию, основанную на едином боге.

В обширных записях египетских писцов нет никаких упоминаний об этих ханаанских пастухах, да и не следовало ожидать. Полускотоводы с периферии этой далекой империи приходили и уходили, не оставляя следа в памяти фараонов и в летописях государственных дел. Не имея этнической концепции государственности, египтяне женились на чужеземках и покупали иностранных рабов в зависимости от своих потребностей. (Есть предположение, что Нефертити могла быть родом из Месопотамии, поскольку ее имя означает "Прекрасная пришла", что позволяет предположить ее прибытие из-за границы). Единственное упоминание об этих сложных отношениях между пастухами и их египетскими владыками можно найти в более поздних писаниях пастухов, которые стали известны как еврейская Библия, после того как они обосновались в Ханаане и основали небольшое королевство с центром в городе Иерусалиме.

Две важные фигуры из этой группы - Моисей и Иосиф - согласно их собственным писаниям, описываются как египетские администраторы и писцы. Моисей, чье имя по-египетски означает "дитя", то есть "дитя", является тем, кто, согласно традиции, записал историю этих людей, тем самым привнеся культуру писцов Египта в группу, чей образ жизни не зависел от письменности.

Религия, описанная в еврейской Библии, основанная на едином боге, радикально отличалась от всего остального в то время - за одним исключением: Недолговечный бог Нефертити - Атен. Может ли быть совпадением, что эти две культуры, столь тесно взаимосвязанные, пришли к радикально новому эксперименту в форме монотеизма? Египетские записи, конечно же, стерли эксперимент с Атеном. Еврейская Библия, в свою очередь, возможно, хотела подчеркнуть независимость своего народа от Египта (даже если она признает огромную роль Египта в жизни Моисея и Иосифа), и, возможно, хотела избежать ссылок на египетские модели. Если заимствование и имело место, то все следы его исчезли.

С тех пор как в конце девятнадцатого века был обнаружен эксперимент с Атен, различные деятели культуры были заинтригованы возможной связью между культом Атен и иудаизмом. Лауреат Нобелевской премии романист Томас Манн потратил более десяти лет на то, чтобы превратить историю Иосифа и его братьев в четырехтомный роман, в котором он помещает Иосифа при дворе Ахенатена. Его современник Зигмунд Фрейд пошел дальше и предположил, что Моисей был просто египтянином, убежденным сторонником эксперимента с Атенем, который после смерти Ахенатена отправился в изгнание и проповедовал новую монотеистическую веру группе ханаанеев, где она постепенно превратилась в то, что мы знаем как иудаизм.

Я не думаю, что нужно заходить так далеко. Несмотря на радикальный характер культа Атена, установленного Нефертити и Ахенатеном, а также скульпторами, такими как Тутмос, этот культ не был похож на монотеизм, который мы ассоциируем с иудаизмом и его преемниками - христианством и исламом. Хотя Нефертити и Ахенатен пренебрегали другими богами, они не объявили их поклонение вне закона, как это делает еврейская Библия в своей первой заповеди - "Не должно быть у тебя других богов перед мной". В отличие от иудаизма, культ Атена не был обязательным для простого народа, только для придворных и элиты (ни статуи Нефертити и Ахенатена, ни статуи Атена не были найдены в домах рабочих). Поклонники других египетских богов продолжали играть определенную роль за пределами новопостроенной столицы.

Эксперимент с Атеном также не включал ничего подобного радикальному закону против любого изображения божества, который мы знаем из иудаизма и ислама (иначе скульпторы не смогли бы изобразить Нефертити и Ахенатена, греющихся в лучах своего бога). Наконец, иудаизм, христианство и ислам превратились в религии, основанные на тексте: священном писании. Египет действительно ассоциировал некоторые тексты со священными, но "Книга мертвых" и "Великий гимн" не были похожи на еврейскую Библию или Коран - а именно, на единственный источник и посредника между богом и его народом.

Тем не менее, остается интригующим тот факт, что две интенсивно переплетающиеся культуры разработали версии того, что мы называем монотеизмом, хотя, вероятно, в разное время. Возможно, вопрос влияния, прямого заимствования, не является самым важным. Каждый человек находится под чьим-то влиянием; каждый случай оригинальности можно проследить на примере вещей, заимствованных у других. Мы все опоздавшие, с тех пор как мы развили технику культурного хранения, которая предоставила прошлое в наше распоряжение. Важно не то, что мы заимствуем, а то, как мы заимствуем, что мы делаем из того, что находим. То, что группа еврейских изгнанников сделала из эксперимента Атен, если они вообще с ним столкнулись, совершенно отличается от него и заслуживает того, чтобы о нем помнили как о великом достижении.

Важность того, как мы заимствуем у других, связана с тем, как мы заимствуем у прошлого, то есть с тем, как мы помним. В случае с Нефертити и Ахенатеном, они были почти забыты, потому что их имена были удалены из списков царей, со статуй и из других записей. Если об этих двух радикалах и упоминалось, то только для того, чтобы осудить их. В течение следующих нескольких тысяч лет Ахенатен был известен только как "преступник из Амарны". Это стирание было удивительно эффективным и смогло удалить Нефертити, Ахенатена и их эксперимент из истории, создав загадку, которая постепенно была решена только в девятнадцатом и двадцатом веках. Это была горькая ирония: две королевы, которые сделали все, чтобы порвать с прошлым, сами были вычеркнуты из него.

Если эксперимент Нефертити и Ахенатена с монотеизмом был причиной того, что они были почти забыты, то теперь это причина, по которой мы помним о них. Нам так важен этот короткий эпизод в истории Египта, потому что мы живем в мире, сформированном монотеизмом. Если бы мир продолжал жить в политеистическом ключе, эксперимент с Атеном был бы не более чем курьезом, сноской в истории. Мы привносим в прошлое свои собственные ценности и опыт. Именно будущее, наше будущее, сделало Ахетатен не только великим бунтом против прошлого, но и первым проблеском чего-то нового.

Эпизод с Ахетатеном напоминает нам о том, что прошлое никогда не существует просто так, чтобы быть обнаруженным или проигнорированным. Мы постоянно боремся за него. Как Нефертити и Ахенатен оставили храмы Амуна и позволили им разрушиться, так и их преемники позволили новому городу прийти в упадок. Преступник для одного человека - герой инноваций для другого. Используя прошлое, мы постоянно переделываем его в соответствии со своими потребностями и предрассудками.

Умышленное стирание Нефертити, Ахенатена и их бога, а также оставление города, как ни парадоксально, помогло сохранить его. Конечно, граверы опустошили многие могилы, поэтому Тутанхамон перевез мумию своего отца в Фивы. Он знал, что покинутый город будет беззащитен и открыт для грабежа.

Но заброшенный город, даже разграбленный, открывает археологам гораздо больше, чем город, постоянно используемый. Постоянное использование имеет тенденцию быть удивительно разрушительным, поскольку художественные модели перерабатываются, а новые здания строятся из материалов старых. Несмотря на то, что от Ахетатена мало что осталось из-за дешевых и временных строительных материалов, город, нетронутый, застывший во времени, дал нам беспрецедентное представление о жизни как королевских особ, так и простолюдинов, в том числе о технике работы таких скульпторов, как Тхутмос.

Сегодня бюст Нефертити находится в Новом музее в Берлине, где ей отведена небольшая комната. Комната затемнена, а осторожное непрямое освещение подчеркивает ее сияющие цвета. История о том, как она там оказалась, также говорит о динамике сохранения и разрушения. Работа рук эс-Сенусси финансировалась и контролировалась прусскими археологами - последними из череды европейцев, очарованных Древним Египтом и жаждущих раскопок его памятников.

Первая волна европейцев пришла после вторжения Наполеона в Египет, когда Жан-Франсуа Шампольон сумел расшифровать иероглифы, которые тысячелетиями не были известны человеку. Однако многие европейские египтологи действовали, по примеру колониальных держав, как граверы, безнаказанно перевозя свои находки в европейские музеи и оправдывая себя как хранителей. Лишь постепенно в Египте и других странах, которые посетили эти алчные ученые, были приняты законы, предотвращающие кражу культурных ценностей. К тому времени, когда в 1912 году Эс-Сенусси раскопал Нефертити, были приняты меры по разделу сокровищ, которые могли быть найдены на этих раскопках, финансируемых Пруссией, причем часть сокровищ отправилась в Египет, а часть - в Германию. Нефертити оказалась в немецкой куче.

Век Нефертити в Германии был бурным и опасным. Археологи по необходимости разрушительны: как только они снимают слои грязи, сохраняющие место раскопок, оно навсегда остается потревоженным и открытым. Только самая тщательная документация и самые осторожные процедуры могут оправдать этот навязчивый поиск прошлого. Между тем, такие хрупкие предметы, как бюст Нефертити, после раскопок подвергаются всем опасностям жизни на поверхности земли - от суровых погодных условий до разрушения человеком. В Берлине Нефертити столкнулась с двумя мировыми войнами. Музей Neues Museum был разбомблен во время почти полного разрушения Берлина в конце Второй мировой войны. К счастью, большинство экспонатов, в том числе и Нефертити, были вывезены и помещены в хранилища.

Музей Neues Museum был оставлен в качестве руин в Восточном Берлине на протяжении всего существования коммунистического государства и тщательно отреставрирован только в 2008 году, причем с ним поступили точно так же, как мы сейчас обращаемся с древними статуями, сделав видимым старое и новое. Поэтому, когда мы посещаем Нефертити сегодня, мы должны пройти через руины музея, подняться по лестнице через двор, который до недавнего времени был открыт для стихий, чтобы попасть в затемненную камеру, где сейчас находится этот безмятежный бюст, казалось бы, не потревоженный буйством веков. Но Нефертити была привычна к потрясениям и революциям. Она была центральной фигурой в строительстве нового города, а также нового бога и нового искусства, созданных практически из ничего в течение нескольких лет в ходе одного из самых необычных экспериментов, предпринятых людьми, истинное значение которого будет оценено лишь в далеком будущем.

ГЛАВА 2. ПЛАТОН СЖИГАЕТ СВОЮ ТРАГЕДИЮ И ПРИДУМЫВАЕТ ИСТОРИЮ

"О Солон, Солон, - смеялись жрецы египетской богини Исиды над своим афинским гостем, - вы, греки, всегда как дети. Не существует такого понятия, как старый грек". Солон попросил объяснений. Жрецы ответили: "Вы молоды душой, каждый из вас. Ибо в вас нет ни одного верования, которое было бы древним и вытекало бы из старых традиций".

Согласно этой истории, Солон, один из основателей афинской демократии, отправился в Саис, внушительный город, расположенный в дельте Нила, ожидая получить древнюю гномическую мудрость. За последние столетия греческие города-государства основали торговые посты и поселения по всему восточному Средиземноморью, форпосты растущей греческой культуры. Греки обычно смотрели на другие культуры свысока, называя их "варварами" - термин, который, хотя первоначально означал просто не говорящих по-гречески, приобрел негативные ассоциации неполноценности.

Но Египет иногда исключался из греческого высокомерия, возможно, потому, что даже греки считали его необычайно древним, таинственным и обладающим священной письменностью, охраняемой жрецами, поэтому Солон и отправился туда. Он получил то, о чем просил, когда жрецы Исиды продолжили его обучение: Египет обладал непрерывной культурной традицией огромной древности. Египетские записи датировали зарождение египетской культуры восемью тысячами лет назад, и с тех пор Египет создал институты, обеспечивающие культурную преемственность из поколения в поколение, прежде всего великие храмы, в которых хранились его свитки, такие как тот, в котором они говорили (жрецы не упомянули, что иногда они стирали имя из списков царей, как это было в случае с Нефертити). Если менее удачливые культуры, включая Грецию, посещали пожары и наводнения, то Египет был защищен и от того, и от другого, периодические разливы Нила находились под контролем и были полезны для сельского хозяйства. Благодаря стабильной окружающей среде Египет создал культуру, отличавшуюся большим долголетием. По сравнению с Египтом, Греция была поздним ребенком.

Египетские жрецы были правы. Греция времен Солона обрела широко распространенную письменность совсем недавно (две более ранние системы, которые сейчас называют линейной А и В, были малопригодны для использования). Долгое время Греция полагалась на харизматичных певцов, которые рассказывали мифологические истории и сопровождали их музыкой, иногда становясь такими же знаменитыми, как рок-звезды сегодня. Эти обученные певцы запоминали длинные истории, разбивая их на самостоятельные эпизоды и ассоциируя важных персонажей с фразами, которые можно было повторять на протяжении всего повествования. Устная традиция была одним из ключевых методов хранения информации, используемых людьми с тех пор, как у них появился язык для рассказывания историй, и она оказалась удивительно эффективной. Именно так из поколения в поколение передавались истории о Троянской войне. Но, по крайней мере, согласно этому рассказу, египетские жрецы, как и большинство представителей культур, основанных на письменности, смотрели на устную передачу как на мимолетную и ненадежную.

Торговцы из Финикии (современный Ливан) привезли в Грецию новую систему письма, основанную на звуках. В течение следующих нескольких сотен лет этот алфавит, гораздо более простой в использовании, чем другие системы письма, оказался революционным. Если прежние системы письма были прерогативой специализированных писцов, то новый алфавит значительно ускорил процесс обучения чтению и письму, положив начало эпохе повсеместной грамотности.

Так что, в некотором смысле, египетские жрецы были правы: Греция не имела непрерывной традиции грамотности и, казалось, забыла или отказалась от своих прежних систем письма только для того, чтобы принять новую, импортную. Возможно, жрецы также смотрели свысока на простоту нового алфавитного письма, столь отличного от их собственного сложного и древнего письма.

Человеком, который сообщил - или, скорее, выдумал - разговор между Солоном и египетскими жрецами, был философ Платон. Пересказывая эту историю в своем диалоге "Тимей", Платон явно отождествляет египетских жрецов и их смех над юношеской забывчивостью Греции. Но Платон не оставил все как есть. Он заставил своего египетского жреца открыть изумленному Солону, что Греция на самом деле такая же древняя, как и Египет. У Греции тоже была глубокая история, но она была забыта. Греция пребывала в состоянии вечной молодости, не зная о своем великом прошлом, потому что у нее не было институтов и культурных технологий, способных хранить и передавать ее прошлое в настоящее. К счастью, Египет записал древнюю историю Афин, и жрецы Исиды теперь были готовы открыть ее Солону. Платон совершил дерзкий поступок: он придумал славную историю Греции и вложил ее в уста египетских жрецов.

Афины, согласно этой истории, когда-то были могущественным и хорошо организованным государством. Самый героический момент наступил, когда они вместе с Египтом и другими странами приняли ведущее участие в войне против военной агрессии Атлантиды, ныне исчезнувшего острова у берегов Африки. Афины доблестно сражались с Атлантидой и ценой огромных потерь победили общего врага. После этого землетрясения и потоп потопили Атлантиду, как и уничтожили все афинские записи об этих великих деяниях. Только благодаря неизменной памяти Египта, его древней письменности и жрецам знания об Атлантиде сохранились и теперь могли быть переданы Солону. Платон столкнулся с дилеммой, которая была противоположна дилемме Нефертити. В то время как Нефертити чувствовала бремя древнего прошлого Египта, Платон жаждал именно такого прошлого. Поскольку такого прошлого не было, он просто выдумал его, утверждая, что его записи можно найти в архивах Саиса.

Но что плохого в культуре, которая наслаждалась вечной молодостью? Это можно рассматривать как большое преимущество, позволяющее культуре изобретать новые виды искусства и новые формы самовыражения, свободные от бремени прошлого. В каком-то смысле именно это и произошло за двести лет между Солоном и Платоном, когда Греция пережила потрясающий всплеск творчества, породив, помимо прочих инноваций, новую форму театра. 2 Но Платону это было не по душе. Он почитал античность и придумал историю о войне Афин с Атлантидой специально для того, чтобы принизить своих современников, включая многое из того, что мы сегодня отмечаем как греческие достижения, такие как гомеровские эпосы, греческая трагедия и демократия. Платона часто рассматривают как представителя классической Греции. На самом деле Платон был аномалией, он был поклонником Египта, жаждал его древней письменности, храмов и жрецов. Он использовал свое восхищение Египтом для нападок на собственную культуру.

ПЛАТОН НЕ ВСЕГДА ВРАЖДОВАЛ С ГРЕЦИЕЙ И ЕЕ ИСКУССТВОМ.

В молодости он полностью погрузился в культурную деятельность, которую впоследствии презирал, прежде всего в афинский театр. По словам его биографа, он стал руководителем хора, состоявшего примерно из двух десятков граждан, которые выступали и танцевали вместе как единая группа и представляли большую общину. Быть руководителем хора означало, что он отвечал за обеспечение костюмами, масками и жильем при поддержке богатого покровителя, который мог позволить себе эти экстравагантные расходы. Поскольку театр был в высшей степени публичным искусством, исполняемым вживую перед большой аудиторией, руководитель хора пользовался всеобщим восхищением. В юном возрасте Платон сумел утвердиться в центре искусства, которое ценило непосредственность, - искусства настоящего времени. 3.

Греческий театр был представлен в рамках самого зрелищного фестиваля города. Фестиваль Дионисии проводился весной, когда море снова становилось судоходным после зимнего сезона штормов, и был посвящен богу Дионису, покровителю веселья и театра. Фестиваль привлекал толпы гостей: одни шли пешком из окрестных деревень, другие ехали на ослах или мулах, третьи приплывали на лодках с близлежащих островов или из более отдаленных поселений и торговых постов. Независимо от того, откуда они приезжали, гости надевали свои лучшие одежды, иногда даже театральные маски, а те, кто мог себе это позволить, ехали на колесницах.

Праздник способствовал широкому участию всего афинского общества, включая не только граждан (исключительно мужчин), но, скорее всего, и женщин, metikoi (иностранцев, которые выполняли большую часть ручного и квалифицированного труда) и douloi (порабощенных людей, которые в основном работали в сельском хозяйстве). 4.

Как руководитель хора, Платон играл важную роль в организации фестиваля, который открывался шествием статуи Диониса по улицам города. Толпы людей стояли по обе стороны, чтобы увидеть жертвоприношение коз и овец, а затем следовали за статуей вверх по холму к большому театру Диониса - открытой арене, вырезанной в склоне горы в окружении благоухающих кипарисов и оливковых деревьев. Оттуда зрители могли видеть вплоть до гавани, источника силы этой морской империи. Над ними возвышалась древняя цитадель, или Акрополь.

Но Платон не довольствовался ролью руководителя хора; он также написал трагедию и надеялся, что она будет исполнена в рамках фестиваля. 5 Платон жил в конце золотого века греческой драматургии. В предыдущих поколениях три великих трагика, Эсхил, Софокл и Еврипид, создали новую мощную формулу трагедии. Главных героев, часто царей или других высокопоставленных особ, играли актеры-мужчины в масках, которые утрировали их мимику и усиливали их голоса. На сцене почти не было декораций и реквизита, но сарай в задней части сцены постепенно переоборудовали под декорации. 6 Поскольку в спектакле могли участвовать только два или три актера, сарай (называвшийся skene, от которого произошло слово "сцена") позволял им менять характер. Жестокие сцены никогда не разыгрывались на сцене, а происходили вне сцены, например, в сене, откуда затем вывозили труп и показывали зрителям. Танцующий и говорящий хор из примерно пятнадцати граждан мужского пола, например, возглавляемый Платоном, представлял граждан и комментировал происходящее.

Афиняне могли наблюдать, как Агамемнон, возглавивший греков против Трои, возвращается домой после ожесточенной десятилетней войны. В другой пьесе зрители могли наблюдать за борьбой между Креоном, ставшим правителем Фив после кровопролитной гражданской войны, и Антигоной, которая настаивала на достойном погребении своего брата, несмотря на то, что он предал город. Или зрители могли с ужасом наблюдать, как Медея, неверная жена Тесея, наказывает своего мужа, убивая их детей. 7.

Сочетание танца и речи, хора и актеров, масок и музыки оказалось глубоко захватывающим. Толпа, собравшаяся в этом особом месте, наблюдала за выступлениями своих сограждан в хоре, но она также наблюдала за собой, осознавая собственную значимость. Иногда спектакли были настолько эффективны, что приводили толпу в ярость и вызывали общественные беспорядки. Собрание около 17 000 афинян из разных сословий в одном помещении создавало взрывоопасную ситуацию, которая могла разгореться от одного яркого выступления. В ответ на это власти объявили вне закона современные темы, которые с большей вероятностью могли вызвать беспорядки. До наших дней сохранилась лишь одна трагедия, действие которой происходит в недавнем прошлом: Персы" Эсхила (очень мало греческих трагедий сохранилось в виде полных текстов; те, что уцелели, были собраны в библиотеках и переписаны). Персы" тоже могли привести к сценам беспорядков. Хотя в пьесе изображена победа греков над персами, действие происходит в Персии, и история рассказывается с точки зрения проигравших. Все более поздние трагедии, дошедшие до нас, происходят в мифологическом прошлом, предположительно для того, чтобы не будоражить афинскую публику. Но действие других видов пьес, включая комедии, продолжало происходить в современных Афинах, и все пьесы, независимо от времени их действия, исполнялись так, как будто действия происходили здесь и сейчас.

Греков легко трогал театр, потому что они жили в культуре, основанной на представлении. Они регулярно участвовали в шествиях, ритуалах или декламации гимнов, таких как те, что связаны с праздником Дионисии. Но несмотря на то, что греческий театр продолжал исполняться в контексте религиозных праздников, драматурги начали затрагивать темы, которые не имели ничего общего с конкретным богом или определенным ритуалом. Это означало, что тесная связь между театром и религией ослабевала, хотя и не была полностью разорвана. Ослабление связи означало, что греческие пьесы можно было понять и оценить вне контекста Дионисий, что, в свою очередь, означало, что они стали весьма портативной, адаптируемой формой искусства, которая впоследствии нашла последователей, мало что знавших о первоначальном культе Диониса, из которого возник греческий театр.

Влияние греческой трагедии за пределами греческой культуры во многом удивительно, поскольку эта форма искусства была очень локальной, рассчитанной на определенный театр и аудиторию, и регламентированной, с правилами, диктующими точное количество актеров (два или три), размер хора (двенадцать-пятнадцать), вид театра, в котором должно происходить представление (сцена пустая, кроме прохода на сцену), место насилия (вне сцены), и форму истории (основанная на падении высокопоставленного лица). Но каким-то образом эта специфическая формула вышла за пределы своего происхождения. Этому способствовала письменность, поскольку она позволяла не только читать пьесы, но и исполнять их. По мере распространения греческой письменности благодаря алфавиту, а также торговле и завоеваниям, написанные пьесы распространялись вместе с ней и хранились в далеких библиотеках.

Другие традиции проходили через подобные этапы. В Египте, столь почитаемом Платоном, также существовала форма представления, сочетавшая танцы, песни и рассказы в контексте религиозных праздников, и некоторые из этих представлений были записаны. В Южной Азии пьесы, написанные на санскрите, такие как "Шакунтала" Калидасы, были основаны на эпических историях, а японский театр Но, столь же ограниченный правилами и условностями, развил тип пьесы, который можно сравнить с греческой трагедией. В конечном итоге все эти пьесы покинули свои первоначальные контексты, путешествовали все дальше и дальше и смешивались, особенно в двадцатом веке, когда режиссеры создали слияния между греческой трагедией и Но, а нигерийский драматург Воле Соинка соединил греческую трагедию с традициями представления йоруба.

Эти события были в будущем. Если бы египетские жрецы Платона узнали о греческом театре и его стремлении выйти за пределы ритуального контекста, они могли бы утвердиться в своем подозрении, что греки не имеют чувства глубокой истории, не чувствуют себя обремененными ею и легкомысленно предпочитают адаптировать свои собственные истории для новых целей.

Глубокое участие ПЛАТО в театральной деятельности было потрясено встречей, изменившей его жизнь. Она произошла как раз в тот момент, когда он собирался представить написанную им трагедию, когда он случайно наткнулся на группу людей, вовлеченных в жаркий спор с печально известным смутьяном Сократом. Сократ не был выходцем из высших слоев общества. Он был сыном скульптора и акушерки, носил эксцентричную одежду и иногда ходил без сандалий. Но несмотря на эти особенности - или благодаря им - он стал постоянным гостем на рынке и перед гимнасием, где граждане мужского пола упражнялись обнаженными (греческий глагол gymnazein, от которого произошло наше слово gymnasium, означает "упражняться обнаженным"). 8 Там ему удавалось вовлечь людей в разговор, задавая простые вопросы. Часто эти вопросы показывали, что люди противоречат сами себе или не понимают, что их самые заветные убеждения не имеют смысла.

Сократ оспаривал мнения не только простых людей, но и самых важных культурных авторитетов, прежде всего Гомера. Истории о Троянской войне и трудном возвращении домой рассказывались певцами на протяжении многих поколений, но были записаны и оформлены в связные произведения вскоре после того, как в Греции появилась фонетическая письменность. Имя, которому приписывались эти письменные версии, было Гомер, хотя существует мало внешних свидетельств того, что такой человек когда-либо жил. Но независимо от того, кем на самом деле был автор или авторы письменных версий этих историй, два эпоса, "Илиада" и "Одиссея", стали основополагающими текстами греческой культуры: каждый, кто учился читать и писать, делал это, изучая эти тексты; драматурги находились под сильным влиянием Гомера; скульпторы и художники часто использовали сцены из Гомера для украшения храмов, а также повседневных предметов, таких как кувшины для хранения, миски для смешивания и чашки для питья. Со временем Гомер стал самым важным культурным авторитетом. Действие многих греческих трагедий происходило в гомеровском мире.

Но то, что Гомер (или его писец) что-то записал, говорил Сократ, не обязательно делает это правильным. У каждого должно быть право задавать вопросы, проверять предположения, выяснять последствия. Люди не всегда благодарили Сократа за его услуги; некоторые раздражались и переставали с ним разговаривать. Но Сократ всегда находил новых собеседников и даже приобрел последователей среди привилегированной афинской молодежи. Возможно, именно поэтому Платон приближался к нему, желая услышать, что скажет Сократ.

Из всех культурных институтов, на которые нападал Сократ, театр пострадал больше всего. Сократ был обеспокоен его властью, особенно над впечатлительными юношами, такими как Платон. Он опасался, что большую аудиторию можно легко подстрекать к насилию (подобно тому, как ранее власти объявили современные темы запретными для трагедии). Он не доверял актерам, которые искусно вживались в разные роли, лишь симулируя свои эмоции. Более того, он рассматривал театр как пространство иллюзий, создающее у зрителей впечатление, что они являются свидетелями реальных событий, происходящих вживую, в настоящем, в то время как на самом деле все было выдумано амбициозными драматургами, единственным интересом которых было получить первую премию.

Чем дольше Платон слушал, тем больше его завораживал этот неотесанный учитель, и к моменту окончания беседы он решил стать учеником Сократа. Была только одна проблема: благодаря участию в хоре и недавно написанной трагедии Платон был пойман с поличным как любитель театра. Теперь перед ним стоял выбор: театр или философия. Резко взяв свою трагедию, над которой он так много трудился, он поджег ее. Пока его пьеса разгоралась, он кричал, словно совершая важный ритуал: "Приди сюда, бог огня, Платон нуждается в тебе". 9 Он выбрал философию. 10 Из огня родилась вторая карьера Платона, та, которая сделает его знаменитым: карьера критика, контраргументатора, того, кто открыто восхищался Египтом и придумал альтернативную историю Греции. Именно Сократ настроил Платона против самых важных культурных институтов Афин.

В своей новой роли последователя Сократа Платон напал на театр, а также на другой греческий институт, который можно рассматривать как родственный ему: демократию. Поскольку театр пользовался таким широким участием, а хор состоял из граждан, театр мог показаться видом искусства, особенно подходящим для демократии. (Эта связь работала и в обратную сторону: как в хоре могли играть только привилегированные мужчины Афин, так и голосовать могли только они). 11 Независимо от того, насколько тесной была связь между театром и демократией, одно можно сказать наверняка: став учеником Сократа, Платон отвернулся от обоих. Позже он попытался стать советником Диониса I, тирана Сиракуз, греческой колонии на Сицилии. Эта попытка не увенчалась успехом, и Платон, согласно некоторым источникам, в результате был продан в рабство (позже друг выкупил его свободу).

У Платона появилась дополнительная причина выступать против демократии, когда демократически избранное руководство Афин приговорило Сократа к смерти по сфабрикованному обвинению в введении новых богов и введении молодежи в заблуждение. Ученики и последователи Сократа, отчаявшись, задумали подкупить тюремную охрану и помочь ему бежать, но Сократ отказался идти на это. Вместо этого он провел свои последние часы в компании своих учеников, некоторые из которых начали плакать. Сократ делал то, что делал всегда: абстрагировался от конкретной ситуации - смерти одного человека - и рассматривал принципы, поставленные на карту.

Платона, который отказался от карьеры драматурга, чтобы последовать за Сократом, в тот день не было рядом с ним. Возможно, он не мог спокойно смотреть, как умирает его учитель. А может быть, он уже начал оплакивать Сократа другим способом: писал о нем. Сначала он написал о суде и об отказе Сократа подыгрывать судьям. Позже он написал об интриге с побегом и о душераздирающих последних часах Сократа. Со временем Платон превратил Сократа в олицетворение философии, особенно в событиях, связанных с его смертью. Как бывший трагик, он понял, что смерть Сократа сделает его трагическим героем философии. 12

Платон тщательно организовал эти диалоги в местах, которые часто посещал Сократ, например, на прогулках за городом или в оживленной гавани и на рынке, заставляя своего учителя оживать в воображении читателей. Он переходил от написания трагедий к кодификации чего-то более разрушительного: философского диалога. 13 Со временем Платон использовал свои философские пьесы, чтобы принизить культурные достижения классической Греции. Он нападал на актеров, на певцов, декламировавших гомеровские песни, на учителей, которых он называл софистами. 14 В этом, по его мнению, заключался истинный смысл философии: критика всего.

Эта критика касалась даже письменности. Платон сомневался, является ли письмо безусловным благом, утверждая, что чем больше мы доверяем написанным словам, тем больше атрофируется наша память. Приводя этот аргумент в письменном виде, Платон знал, что не прислушивается к собственным советам. Как и в случае с его альтернативной историей Греции, он вложил этот аргумент в уста египетского жреца; поскольку Египет имел гораздо более длительный опыт использования письменности, он также должен был лучше понимать ее недостатки.

Философская критика Платоном всего сущего в конечном итоге распространилась на всю реальность и привела его к представлению о мире чистых форм, тенью которого является наш мир. Платонизм, как стали называть эту точку зрения, был самым грандиозным из его альтернативных видений. Как Атлантида была его альтернативой реальной истории Греции, так и его мир чистых форм был альтернативой реальности. Платон не просто разрушил, он построил целую философскую конструкцию, которая с тех пор формирует философию.

Несмотря на возражения Платона против театра - в его время самого мощного средства создания симулированной реальности - и опасения по поводу широкого распространения письменности, его философские диалоги сохранились наряду с греческими трагедиями в библиотеках и частных коллекциях, прежде всего в Александрийской библиотеке, недалеко от Саиса, где, как говорят, состоялась дискуссия между Солоном и египетским жрецом. 15. Выживанию греческих пьес и диалогов Платона в значительной степени способствовал тот факт, что греческий алфавит, гораздо более простой в использовании, чем египетские иероглифы, привел к значительному повышению уровня грамотности, что означало широкое распространение пьес и философских диалогов. (По той же причине в Египте была разработана гораздо более простая демотическая письменность). Широкое распространение было таким же эффективным механизмом выживания, как и хорошо охраняемый бастион образования, например, египетский храм.

Но существовал еще один - возможно, даже более эффективный - способ выживания культуры, а именно подражание, вдохновляющее новые поколения на сохранение культурных традиций. Этот процесс от человека к человеку - назовем его образованием - гораздо меньше зависел от камня или алфавита, а вместо этого делал ставку на большое количество людей. С этой целью Платон основал философскую школу прямо под Афинами, в оливковой роще, которая стала известна как Академия, поэтому это слово используется для описания философских школ всех видов. Одним из его учеников был Аристотель, который существенно пересмотрел философию своего учителя. (Он также более позитивно относился к театру, дав нам самый подробный рассказ о трагедии; адаптации этой работы, "Поэтики", до сих пор используются голливудскими сценаристами).

Многое из того, что сохранилось от Платона и Аристотеля, было связано с их приверженностью к образованию, их способностью обращаться к новым поколениям учеников. Это наследие преподало важный урок египетским жрецам и всем остальным, кто возлагал надежды на письменность и храмы: не стоит полагаться только на культурные хранилища, потому что храмы и библиотеки могут быть разрушены, а системы письма - забыты, как это случилось с египетскими иероглифами. Даже Александрийская библиотека сгорела, уничтожив многие греческие тексты, а бесчисленные другие погибли, когда христианские монахи отказались копировать материалы дохристианской эпохи. Платон выжил отчасти потому, что он смог вдохновить поколение учеников, которые, в свою очередь, вдохновили других, благодаря чему его философия стала широко известна и распространена.

Благодаря этим способам передачи информации Платон оказал разнообразное и порой неожиданное влияние на последующих мыслителей и писателей, как внутри философии, так и за ее пределами. Провидцы, стремящиеся создать утопические общества, вдохновлялись его мифом об Атлантиде, а писатели-фантасты обращались к нему за альтернативным видением будущего. Между тем, критика Платоном симулированной реальности, первоначально родившаяся из его собственного опыта работы в театре, была обновлена, чтобы соответствовать новым средствам массовой информации. В 1998 году фильм "Шоу Трумана" представил героя, выросшего в типично американском пригороде и обнаружившего, что то, что он принимал за реальность, было не чем иным, как тщательно продуманным реалити-шоу. Год спустя "Матрица" взялась за компьютерную симуляцию, предложив "красную таблетку" тем, кто готов признать смоделированную компьютером реальность такой, какой она была на самом деле. Если метавселенная, о создании которой недавно объявил Facebook, появится на свет, мы можем быть уверены, что Платону, драматургу и философу, изобретателю ложных историй и альтернативных будущих, будет что сказать по этому поводу.

ГЛАВА 3. ЦАРЬ АШОКА ПОСЫЛАЕТ ПОСЛАНИЕ В БУДУЩЕЕ

ДЕЛЬХИ, 1356 Г. Н.Э.

Для султана Фироз-шаха Туглака охота была праздничным мероприятием, одновременно развлечением и государственным делом, позволявшим ему продемонстрировать свое мастерство, храбрость и силу. Он разбивал большой базовый лагерь где-нибудь за городом, с целой армией обслуживающего персонала, обслуживающего все его нужды, а затем отправлял разведчиков на поиски добычи. Если они находили одного из более внушительных хищников, таких как волк, лев или тигр, султан настаивал на том, чтобы окружить животное, тщательно расставить членов охотничьей группы, прежде чем убить его, а затем переходил к преследованию более мелких животных, таких как олени или дикие ослы. 1 Самым грозным животным для охоты был слон. Однажды султан убил семьдесят три слона - почти слишком много, чтобы переправить их через сложный горный хребет в Дели, где он с гордостью выставил их напоказ. 2 Охота приводила его в хорошее настроение, и его подданные знали об этом. Если вы хотели вымолить у султана прощение, лучше всего было искать его во время охоты. Если вам повезло, он мог не только простить вас, но и подарить вам одного из своих великолепных арабских скакунов. 3 Возможно, причиной его великодушия в таких случаях было знание того, что охота связывала его с его предшественниками, которые приехали из Центральной Азии на быстрых лошадях, чтобы завоевать большую часть Индийского субконтинента.

Сегодняшняя охота увела его далеко от Дели, на сто миль к северу, в предгорья Гималаев. Именно во время этой охоты султан наткнулся на неожиданный экземпляр возле деревни Топра: не тигра или слона, а огромный столб. Казалось, он почти чудесным образом поднялся из земли и устремился прямо в небо. Он был массивным, более сорока футов в высоту, и сделан из песчаника, его внешняя сторона была искусно отделана и удивительно гладкая на ощупь. Кто его сделал? И как он устоял?

Даже после того, как султан вернулся в Дели, он не мог выбросить из головы этот таинственный столб. В его владениях были и другие проявления далекого прошлого - руины крепостей и остатки поселений, свидетельствовавшие о цивилизации времен, предшествовавших завоеванию Индии его предками-мусульманами. Но этот столб отличался от других остатков прошлого, он был таким высоким и самодостаточным, казалось, не тронутым временем. Что ему с ним делать? Столбы не были частью исламской архитектуры. 4 Должен ли он сбить его, чтобы показать, кто теперь является правителем этих земель?

Такой акт вандализма противоречил его природе. Некоторые части его империи недавно восстали, но султан Фироз решил позволить этим частям своих владений отделиться без боя. Вместо войны он сделал ставку на строительство и инфраструктурные проекты, рытье каналов и колодцев, создание домов отдыха и садов, даже основание целых городов. Размышляя над тем, что делать с колонной, он придумал план, гораздо более соответствующий этой деятельности: он решил привезти ее в Дели и встроить в свой дворец, поставив рядом с мечетью. Перевозка была бы почти невозможным испытанием и продемонстрировала бы его мастерство гораздо эффективнее, чем опрокидывание колонны. 5.

Будучи в душе строителем, султан Фироз детально спланировал операцию, мобилизовав сотни рабочих. Сначала он закрепил колонну шелковыми веревками, чтобы она не рухнула. Затем его рабочие начали копать. Вскоре они обнаружили, почему колонна так долго стояла вертикально: под землей находилось каменное основание, состоящее из одной массивной плиты. Откопав это основание, они медленно опустили столб на землю, пока он не уперся в специально изготовленные для этой цели ватные опоры. Затем столб тщательно обложили камышом и корой и водрузили на специально изготовленную повозку. Столб был готов к работе.

Сама повозка была удивительной, настолько длинной, что для нее требовалось сорок два колеса, причем каждое колесо крепилось к массивной веревке, которую тянули двести человек, по крайней мере, так сообщается в рассказе очевидца. Двигаясь шаг за шагом благодаря мускульной силе тысяч рабочих, колонна продвигалась к реке Ямуна. Все это время султан Фироз не спускал с него глаз. Флотилия лодок и барж доставила огромный груз в новую столицу, Фирозабад (современный Дели), где колонну втащили внутрь дворцовых ворот и, наконец, установили рядом с мечетью Джама.

Столб, воздвигнутый и надписанный Ашокой в Топре и перенесенный Фироз Шахом Туглаком в Котлу (цитадель) Фирозабада, в современном Дели. (ФОТО: ВАРУН ШИВ КАПУР)

Последней задачей было снова поставить его вертикально. Для этого из камня была построена опорная конструкция, и еще одна армия людей дюйм за дюймом подтягивала колонну с помощью толстых канатов и деревянных шкивов, пока, наконец, она не встала прямо, возвышаясь над всеми остальными зданиями. Султан Фироз добавил золотой купол, чтобы увенчать свое последнее приобретение. Теперь колонна отражала солнце, напоминая о славе благосклонного правления султана.

Султан полагал, что подвиг транспортировки и возведения этого столба обеспечит ему вечную славу, и столб стоит и сегодня, восемьсот лет спустя. В этом есть урок для всех, кто хочет общаться с будущим: используйте самый прочный материал и убедитесь, что он привлекает к себе внимание, привлекая будущих правителей к его сохранению и принятию, заставляя потомков интересоваться его происхождением и историей.

Размышляя о будущем, Султан Фироз также интересовался прошлым. На столбе были сделаны регулярные надписи, которые казались письмом, но в неизвестной ему системе. Любопытствуя о смысле этого древнего послания, он пригласил ученых, сведущих в различных доисламских традициях, знающих санскрит и другие языки субконтинента, чтобы расшифровать его. Но никто из них не смог прочесть это письмо. Ошеломленные письмом, мудрецы вместо этого рассказали о том, что столб использовался гигантской фигурой (персонаж Бхимы в "Махабхарате") в качестве трости - это, по крайней мере, все, что они смогли разгласить. 6 Были и другие столбы, подобные этому, а в одном случае султан даже сам сделал надпись, как будто желая добавить слова к своему архитектурному посланию.

Султан был не первым, кого поразили эти древние столбы и их таинственные послания. Столетиями ранее другой человек нашел такой столб: Сюаньцзан, приезжий из Китая, который отправился в Индию, чтобы найти истоки буддизма. В середине седьмого века он обнаружил несколько столбов и задал тот же вопрос, который спустя семьсот лет задаст султан: что гласят их надписи? Сюаньцзан утверждал, что умеет их читать, или переводил их, но эти переводы, похоже, были очень неточными. 7 Как и султан , Сюаньцзан, вероятно, полагался на местные предания в поисках информации, и здесь Сюаньцзан имел преимущество, будучи ближе по времени к происхождению столбов. В 640 году устно передаваемые знания по-другому объясняли, кто оставил эти столбы: не великан из древнего эпоса, а великий маурийский царь Ашока. 8

Если бы султан мог знать о древнем происхождении своего столба, он был бы поражен тем, что к его времени, в 1356 году, ему было уже около шестнадцатисот лет. Столб сохранился благодаря своей тяжести, внушительным размерам и прочному каменному основанию, но его надпись была забыта.

Изначальный создатель пиллара, царь Ашока, чье правление длилось примерно с 268 до н. э. по 232 до н. э., унаследовал большое царство от своего отца и деда, основателей династии Маурьянов. 9 Его деяния были прославлены буддийскими монахами в тексте под названием "Легенда об Ашоке" (именно так Сюаньцзан слышал об этом царе). 10 Легенда повествовала о внезапном повороте в жизни царя. Первоначально Ашока защищал и расширял границы своего царства с помощью насилия, прославившись как уродливый и жестокий царь, известный как Ашока Свирепый. 11 Его жестокость была направлена не только на внешних врагов, но и на подданных; в один момент, как сообщается, он убил пятьсот министров, заподозренных в нелояльности, а в другой - столько же женщин после того, как почувствовал неуважение со стороны одной из них.

Но однажды Ашока наткнулся на буддийского монаха и стал последователем Будды. Убедив близких ему людей сделать то же самое, он отправился в паломничество по различным местам, связанным с Буддой, включая место его рождения и дерево бодхи, где Будда испытал просветление. Он также собрал, согласно легенде, реликвии Будды и построил 84 000 ступ, куполообразных храмов, для их хранения. Незадолго до своей смерти он передал большую часть государственных средств буддийским монастырям. Верная доктрине буддизма, "Легенда" также поведала читателям о предыдущих жизнях Ашоки. В одном из своих предыдущих воплощений юный Ашока встретил исторического Будду. Будучи в то время нищим мальчиком, он хотел что-то подарить этому сияющему существу, но единственное, что он мог предложить, была горсть грязи. Нечистое подношение, грязь объяснила, почему Ашока был смесью хорошего и плохого, Ашокой Свирепым и Ашокой Праведным. 12.

Несмотря на то, что "Легенду" нельзя считать исторически точной и в ней не упоминается конкретно этот столб, для тех, кто ее знал, она проливала свет на происхождение столба, поскольку столб явно вписывался в строительную программу Ашоки, его стремление обозначить и отметить места, связанные с Буддой. 13. Но когда в XIX веке была расшифрована оригинальная надпись на колонне, стало ясно, что она отражает не только благочестие буддийского царя, но и самый необычный и редкий голос древних времен, провозглашающий совершенно новую идею царствования и существования в мире. 14

В своей надписи Ашока начинает с размышлений о вопросах морали, ссылаясь на такие идеи, как счастье, добрые дела и истина. Снова и снова он упоминает дхарму, термин, который браминские священники первоначально использовали для обозначения обязанностей царя, но который для буддистов означал учение Будды. 15 Такие страсти, как жестокость и гнев, заявляет Ашока, должны быть избегаемы, а страдания повсеместно уменьшены. Язык царя - размышляющий, философский, религиозный - совершенно не похож на другие публичные декларации в древнем мире.

Как царь, выступающий перед своими подданными, Ашока изложил программу благосостояния, которая распространялась от людей всех классов до животных и даже растений, основываясь на уважении, которое полагается всем живым существам. Это была необычная и радикальная идея, которая была мощно сформулирована Буддой за сотни лет до Ашоки. Эта идея противоречила всему, на чем было построено человеческое общество. 16 К людям относились не одинаково, а сам Ашока, по крайней мере, согласно позднейшей легенде, безнаказанно убивал врагов, неверных слуг и непокорных супруг. 17 К животным относились еще хуже, их убивали для еды или приносили в жертву во время ритуалов, а леса регулярно вырубали на дрова.

Одно дело, когда потусторонние буддийские монахи выступали против такого порядка вещей, и совсем другое - когда то же самое делал царь. Осознавая необычайно радикальный характер своей новой веры, Ашока проявил готовность к компромиссу. Он указал на своем столбе, что следует избегать именно ненужных страданий, а не всех страданий, и только определенные животные должны быть освобождены от забоя. Он использовал драгоценное место на столбе, чтобы перечислить, казалось бы, случайные группы животных, которых следует пощадить, включая попугаев, летучих мышей, королевских муравьев и рыбу-конька, добавив "всех четвероногих, которые не являются ни полезными, ни съедобными". 18 Можно почувствовать, как его подчиненные вздохнули с облегчением. Жрецы-брамины получали свой доход от платы за ритуальное жертвоприношение животных; местная экономика зависела от использования лесов и домашних животных для пропитания; целая культура и образ жизни были построены на этих ресурсах. 19 В этой новой компромиссной версии было достаточно пространства для маневра, чтобы выпутаться. Но если его подданные полагали, что этот более мягкий тон означает, что Ашока отказался от радикального преобразования их жизни, они ошибались. Его колонна не оставляла сомнений в том, что за его новой концепцией дхармы стоит мощь всего государства. 20

Ашоке повезло: он унаследовал от своих деда и отца первое централизованное и единое царство на субконтиненте; оно простиралось даже на Афганистан. Стремясь реализовать свое видение всеобщего благоденствия, Ашока решил создать новую структуру: имперскую бюрократию с различными типами эмиссаров, которые были наделены полномочиями приводить в чувство своенравных местных правителей. Эти инспекторы подчинялись только ему, что давало ему беспрецедентный уровень центрального командования. Столб, найденный позже султаном Фирозом, напоминал всем о протяженности государства Ашоки. 21.

Новое видение Ашокой государства всеобщего благосостояния не опиралось только на этот один столп. Он писал прокламации на камнях, расположенных вдоль дорог с хорошим движением. Даже для большинства людей, которые не могли их прочесть, эти знаки сигнализировали о том, что центральный правитель установил контроль над территорией. Но больше всего внимания привлекали его столбы. Он установил их в стратегически важных местах, обозначив территорию, где будет господствовать новая дхарма (со временем султан Фироз нашел еще один столб, несколько меньше первого, и перевез его в Дели).

Каменные колонны, должно быть, особенно поразили подданных Ашоки, потому что до сих пор большинство зданий в Индии строилось из глинобитных кирпичей и дерева. Из этих материалов можно было строить сложные многоэтажные дома и дворцы, но они не были долговечными. Именно по этой причине у нас сравнительно мало знаний о ранних цивилизациях Индии и их строительных стилях, только намеки на оседлые города вдоль долины Инда, а также в Раджастане, Гуджарате и вплоть до Харьяны. Решение Ашоки использовать камень открыло новые возможности долговечности, возможность подумать о том, как будущие поколения смогут увидеть эти колонны и восхититься ими как результатом его строительного мастерства.

Скорее всего, Ашока почерпнул идею возведения каменных столбов у персидских путешественников и ремесленников. 22 Столица Персии, Персеполис, была основана как величественный, церемониальный город и была усыпана столбами и колоннами, некоторые из которых достигали шестидесяти пяти футов в высоту. Как правило, они были увенчаны резными головами животных, и на них иногда появлялись надписи. Несмотря на то, что большинство колонн Ашоки разрушились или были сломаны, мы знаем, что первоначально на них были изображены резные животные, напоминающие персидские модели. Не имея традиции строительства из камня, не говоря уже о строительстве и возведении колонн, Ашока, скорее всего, прибег к помощи персидских рабочих для изготовления своих колонн и вырезания львов, сидящих на вершине. Колонны появились в конце его правления, после того как он провозгласил дхарму на скалах. Возможно, он почувствовал, что к этим более ранним наскальным указам не достаточно прислушались и что нужна новая, более эффектная форма демонстрации, что-то, чего никогда не видели раньше в этих землях. 23 (Возможно, что Ашока также знал о греческих колоннах и египетских обелисках).

Некоторые из эдиктов, высеченных на камнях и столбах, подробно описывали административную структуру, созданную Ашокой для более жесткого управления империей. Другие указывали на институты, которые он создал для благополучия людей и животных, вкладывая ресурсы государства в свои возвышенные идеалы. Третья группа призывала к терпимости к различным системам верований на субконтиненте, включая джайнизм, буддизм и индуизм, а также другие верования, такие как адживика, что говорит о том, что Ашока не стремился внести раскол своими радикальными идеями. Хотя легенда изображает его как благочестивого последователя Будды, столбы свидетельствуют о независимом уме и видении, которое было продиктовано буддизмом, но ни в коем случае не ограничивалось им.

Самым удивительным, пожалуй, является то, что в некоторых надписях Ашока придерживается сугубо личного тона, укоряя себя за жестокость, которую он проявил во время завоеваний в период своего раннего царствования - возможно, в этом случае он предвосхищает историю, позже рассказанную в его "Легенде".

Страна Калинга была завоевана царем Приядарси [Ашокой], возлюбленным богов, на восьмом году его правления. Сто пятьдесят тысяч человек были уведены в плен, сто тысяч были убиты, и во много раз большее число погибло. Сразу же после победы над Калингами царь Приядарси стал усиленно изучать Дхарму, любить Дхарму и насаждать Дхарму. Возлюбленный богов, покоритель Калинги, сейчас охвачен раскаянием. Ибо он испытывает глубокую печаль и сожаление, потому что завоевание народа, ранее не покоренного, сопряжено с резней, смертью и депортацией. 24.

Царь, заявляющий о своем глубоком раскаянии за причиненные страдания во время успешной военной кампании - это был совершенно новый способ обращения правителя к своим подданным.

Этот личный тон был частью изменений, которые Ашока хотел привнести в идею царствования. Завоевывая Калингов, Ашока действовал как типичный царь, каким был его отец и дед, воплощая идеалы царствования, изложенные в трактате под названием "Астхашастра". 25 Война и завоевание считались законными средствами правления и расширения империи. Хотя Ашока сожалел о насилии, связанном с этим завоеванием, он не освободил Калингов от своей империи; он просто ввел новое моральное измерение в расчеты войны.

Ашока использовал буддизм для создания новой сплоченности среди своих подданных, объединив свою огромную и чрезвычайно разнообразную империю под единым началом. Дхарма означала не просто то, что думали о ней браминские священники или буддийские монахи. 26 Надписи показывают новый стиль правления, позволяющий Ашоке утверждать изменение в понимании царской власти.

В отличие от Нефертити, которая изменила только систему верований правящего класса, Ашока хотел изменить сердца и умы всех своих подданных. Он отчаянно пытался внедрить новый образ мышления, что было достаточно трудно, но также и новый образ жизни, что было бесконечно труднее. Для этого ему нужно было напрямую обратиться к своему народу. Публичное письмо сильно отличалось от того, что практиковали египетские жрецы, или от методов хранения информации в великих библиотеках. В прошлом правители воздвигали памятники, на которых были начертаны законы; эта история началась с Кодекса Хаммурапи в Месопотамии (в 1754 году до н.э.). Но Ашока использовал идею дхармы и письма по-новому: чтобы обозначить территорию; заставить землю говорить его словами, повествуя о его переменах в сердце. С помощью столбов и камней истории можно было вписать прямо в ландшафт.

Публичные надписи Ашоки были особенно смелыми, учитывая, что до этого письменность была далеко не распространена. Самая ранняя письменность на субконтиненте окутана тайной, потому что большинство надписей было сделано на пальмовых листьях - бумаге древнего мира - очень скоропортящемся материале. 27 Сохранились некоторые фрагменты глины с абстрактными знаками, но были ли эти знаки частью полноценной системы письма, и если да, то что они обозначали, остается неизвестным до сих пор. 28

В отсутствие широко распространенной письменности Индия создала цивилизацию, основанную на сложных методах запоминания (как это было в Греции до появления письменности). Древнейшие истории о сотворении мира, Веды, тщательно сохранялись из поколения в поколение путем устной передачи. Посвященные должны были научиться дословно пересказывать их, даже задом наперед. Эти истории были сохранены с поразительной точностью, вместе с комментариями. Один из первых трактатов по лингвистике, объясняющий структуру звуков и значения, был составлен великим ученым Панини и передавался устно на протяжении многих поколений. 29.

Учения Будды запоминались поколениями учеников, которые систематически организовывали себя, чтобы не потерять ни одного слова, сказанного Буддой при жизни. Периодически они собирались на Великий совет, чтобы сравнить то, что они запомнили, и сохранить записи бесед своего умершего лидера. Но в конце концов возникли системы письменности, которые были приняты повсеместно для записи всего - от буддийских сутр до королевских прокламаций. Один из алфавитов, Кхаростхи, был основан на арамейских образцах, и Ашока использовал его для двух своих каменных эдиктов. 30.

За восемьдесят лет до правления Ашоки политический и культурный мир Персии и Индии был прерван Александром Македонским и его неустанным движением на восток к Персеполису, затем на территорию современного Афганистана и вплоть до северо-западной Индии. Создав недолговечную империю, простиравшуюся от Греции до Индии, Александр усилил контакты между этими разрозненными культурами. 31 Наиболее продолжительный эффект был оказан на письменность, чему способствовало распространение греческого алфавита. (Александр учился у Аристотеля и, отправляясь на завоевание, взял с собой экземпляр Гомера, аннотированный его учителем, и спал рядом с ним каждую ночь. 32 ). Этот алфавит, вероятно, повлиял на Брахми, систему письма, которую Ашока использовал для большинства своих указов, включая большой каменный столб, позже найденный султаном Фирозом. 33

Вместо того чтобы пропагандировать исключительно письменность брахми, Ашока прагматично подходил к выбору системы письма. Недалеко от Таксилы, космополитического города, в котором проживало много греков, приехавших после завоевания Александром, он высек на камне эдикт, написанный на греческом языке с использованием греческого алфавита. 34 Ашока, в конце концов, был наследником династии, которую оставил Александр, и поэтому не испытывал никаких затруднений в использовании греческой технологии письма, когда это соответствовало его целям. Но даже при умелом и гибком использовании Ашокой различных систем письма оставалась одна проблема. Ашока знал, что грамотность, независимо от того, в какой письменности она была, была присуща лишь относительно небольшим группам людей. Как достучаться до неграмотных масс? Он решил эту проблему, объявив в письменном виде, что его указы должны регулярно зачитываться вслух его эмиссарами. На самом деле, многие эдикты размещались так, чтобы было место для сбора большой толпы. 35 С помощью этой новой коммуникационной технологии Ашока мог общаться со своими подданными, надеясь повлиять на их поведение и мысли. Используя ускоряющуюся сеть культурного обмена, начатую Александром Македонским, Ашока объединил прошлое Индии с отдельными персидскими и греческими импортами, чтобы создать нечто новое, целенаправленное, очень специфическое использование культурных методов, адаптированных к новым целям.

Культуры часто развиваются, сталкиваясь со своим далеким прошлым: отвергая его, как это сделали Нефертити и Ахенатен; изобретая его, как это сделал Платон в случае Греции; или восстанавливая его, понимая его заново, адаптируя его к новым обстоятельствам. Столб Ашоки служит примером другой, но родственной драмы: встреча с фрагментами более раннего периода, лишь смутно понятыми, и использование их в новых целях, как это сделал султан Фироз. По мере распространения культурных контактов на больших географических территориях все больше и больше людей сталкивались с реликвиями культур, которых они не понимали. Иногда они просто отвергали эти фрагменты и оставались довольны тем, что знали (и чего не знали). Но чаще они встречали эти предметы с любопытством, пытаясь понять их, насколько это было возможно. Иногда они даже решали приспособить их для своих целей.

Евразийская сеть обмена, которая усилилась после Александра и вскоре вышла далеко за пределы его царства, стала крупнейшей и наиболее тесно связанной сетью в древнем мире. 36 Она позволяла торговать всем - от сельскохозяйственных культур и домашних животных до технологий и культурных форм выражения, а также обмениваться болезнями. 37. Северная Индия, Персия, Месопотамия и Ближний Восток находились примерно в одной климатической зоне, что означало, что сельскохозяйственные культуры и домашние животные могли быть легко адаптированы в этих регионах (хотя и не все: хотя греческие путешественники мало что говорили о буддизме, они восхищались индийскими царями из-за их слонов).38 Это привело к тому, что некоторые из самых ранних цивилизаций, от долины Инда до так называемого Плодородного полумесяца, вступили в контакт - часто насильственный, как это зафиксировано в истории завоеваний и оккупации, от Александра Македонского до султана Фироза. Однако это также способствовало обмену и развитию технологий и культуры, от каменных столбов и письменности до новых идей о царской власти и религии.

В некотором смысле евразийская сеть обмена ставила культуры, участвовавшие в ней, в преимущество перед культурами, жившими на других континентах, таких как Америка и Африка, которые простирались не с востока на запад, а с севера на юг, пересекая различные климатические зоны. 39 Африку и Америку также, по большей части, было гораздо сложнее пересекать и ориентироваться. Конечно, люди, жившие в относительной изоляции, также выращивали сельскохозяйственные культуры, одомашнивали животных, разрабатывали новые технологии и культурные практики. А межкультурные контакты на больших расстояниях часто сопровождались существенными недостатками, включая не только насилие, но и распространение болезней, из-за которых изоляция могла показаться благом. 40 Но в долгосрочной перспективе культурные контакты развязали динамичный процесс, который расширил возможности взаимодействия людей и извлечения выгоды друг из друга.

Роль Ашоки в этой новой сети обмена была не только ролью импортера. Как только он адаптировал искусство изготовления каменных столбов и использования различных систем письма для своих целей и объединил их с устными традициями буддизма, он приступил к отправке этого нового культурного пакета за границу. Буддийские идеи о преодолении страданий и достижении просветления хорошо подходили для экспорта, поскольку они не были направлены на определенную группу или класс. Ашока стал их самым важным ранним защитником, приложив силу царя к этому миссионерскому движению с универсальной привлекательностью. В одном каменном эдикте он гордится общей привлекательностью своей философии:

везде люди следуют наставлениям Возлюбленного Богов [Ашоки] в Дхарме. Даже там, где посланники Возлюбленного Богов не были, эти люди тоже, услышав о практике Дхармы, о постановлениях и наставлениях по Дхарме, данных Возлюбленным Богов, следуют им и будут следовать и впредь. Это завоевание одержано повсюду, и оно дает великую радость - радость, которую может дать только завоевание Дхармы.

В другом указе Ашока заявляет, что он принес новую идею царствования, дхарму, в Персию и Грецию, именно в те культуры, из которых он позаимствовал определенные культурные приемы. Хотя Ашока правильно определил буддизм как потенциально успешный экспортный продукт, он ошибся в том, в каком направлении он будет развиваться. Лишь немногие источники на Западе упоминают буддизм, и есть мало признаков того, что дхарма Ашоки оказала длительное влияние на Месопотамию, Грецию или Египет, хотя в Персии существуют буддийские традиции.

Пока Ашока смотрел на запад, наибольший успех буддизм ждал на востоке. Буддийские монахи путешествовали в Китай, а позже в Корею и Японию, а также в Юго-Восточную Азию, распространяя слово Будды (и в конечном итоге привлекая паломника Сюаньцзана в Индию). Этот экспорт создал вторую, обновленную сеть обмена, Шелковый путь, который ускорил интеграцию евразийского континента.

Ашока думал о том, чтобы оказывать свое влияние не только в пространстве, но и во времени. Возможность проецировать свои мысли в будущее, в конце концов, была главной привлекательной чертой письменности на каменных столбах. На своем великолепном столбе, который впоследствии был перевезен в Дели султаном Фирозом, Ашока провозгласил: "Я приказал начертать этот эдикт о Дхарме, чтобы он мог существовать вечно", повторяя почти дословно желание султана Фироза, пятнадцать сотен лет спустя, чтобы колонна стала памятником ему самому до Судного дня. В другом указе Ашока развил ту же идею: "Везде, где есть каменные столбы или каменные плиты, там должен быть выгравирован этот указ Дхармы, чтобы он мог долго сохраняться". Письмена на камне создавали новое ощущение постоянства. Записи Ашоки являются самыми ранними письменными документами на шрифте брахми и самым ранним из сохранившихся случаев использования письменности индийским царем.

И все же Ашока переоценил долговечность письменности по сравнению с устной передачей, что нетипично для культур, сформированных письменностью. (Платон переоценивал письменность, хотя и критиковал ее). Ашока не совсем понимал, что письменность должна была не только противостоять коррозии времени - проблема, которую можно было решить, написав на камне, - но и что должны были существовать люди, способные расшифровать ее. Если вы хотели поговорить с будущим, вам нужно было положиться на существование целой инфраструктуры письменности, со школами и другими действующими линиями передачи от одного поколения к другому. Указы Ашоки, даже если они сохранились физически, стали нечитаемыми. Именно устная традиция сохранила связь между Ашокой и столбами, в то время как надписи на столбах стало невозможно прочитать.

Окончательно подтвердив веру Ашоки в долговечность письменности, его шрифт был расшифрован в 1830-х годах в ходе еще одной жестокой межкультурной встречи. К XIX веку мусульманское правление над царством Ашоки закончилось, и Индия оказалась под контролем огромной британской компании, Ост-Индской компании, которая использовала субконтинент для обогащения своих акционеров в новой, алчной форме колониализма. Контроль над территорией и людьми также требует культурных знаний, поэтому Ост-Индская компания начала изучать далекое прошлое Индии, собирая рукописи и культурные артефакты и перевозя многие из них в Лондон (так же, как бюст Нефертити был позже перевезен в Берлин). Этот акт культурной реквизиции сопровождался попытками расшифровать письменность брахми. Джеймс Принсеп, археолог, филолог и сотрудник Ост-Индской компании, внес значительный вклад в дешифровку этой письменности, используя статистические методы, а также опираясь на работу норвежского ученого Кристиана Лассена, который использовал двуязычную греко-брахмийскую монету времен правления индо-греческого царя Агафокла (190-180 гг. до н.э.), подобно тому, как Жан-Франсуа Шампольон использовал Розеттский камень для расшифровки египетских иероглифов. И вот спустя более двух тысяч лет после смерти Ашоки его голос, его идея царствования и его усилия во имя буддизма вновь стали разборчивыми.

Ашока поднимает множество интригующих вопросов о прошлом и межкультурных контактах. Что происходит, когда одна культура посылает миссионеров в другую? Следует ли оставлять такие культурные объекты, как столб Ашоки, там, где они были изначально установлены, или же перемещать их на новые места? Конечно, султан Фироз просто захватил колонну и использовал ее в своих целях; но с другой стороны, можно утверждать, что колонна была предназначена для того, чтобы ее нашли и использовали в будущем, что Ашока поставил ее именно с этой целью. Каждое поколение должно пройти через нелегкое сплетение разрушения и созидания, которое порождает культурный контакт. Если смотреть ретроспективно, то большая часть культуры включает в себя прерывание, непонимание и неправильное прочтение, заимствование и кражу, поскольку прошлое раскапывается, берется и используется в новых целях. Осознание этих переплетений - вот истинный урок, который можно извлечь из этого необычного царя и его столба, который был воздвигнут, заброшен, неправильно понят, забыт, вновь открыт, перемещен и, наконец, снова расшифрован. Пусть его послание останется в веках.

ГЛАВА 4. ЮЖНОАЗИАТСКАЯ БОГИНЯ В ПОМПЕЯХ

Статуэтка небольшая, девять с половиной дюймов в высоту, искусно выполненная, женская фигура обращена вперед в сложной позе. Ее левая нога переступила через правую, а правая рука тянется вниз по спине, в то время как левая рука тянется вверх. Голова слегка повернута влево. Ее окружают две маленькие служанки, доходящие ей только до пояса, одна из них держит коробку с косметикой. У женщины длинные волосы, которые она заплетает в косы, и она искусно украшена драгоценными камнями: кольца на обеих голенях и руках, жемчуг на шее и пояс на талии. Статуэтка сделана из слоновой кости азиатского слона, который в настоящее время находится в списке исчезающих видов, на ней написана единственная буква sri в шрифте кхарости, используемом на северо-западе Индии (в том числе Ашокой в двух его северных наскальных эдиктах), что указывает на происхождение статуэтки. Это позволяет предположить, что фигурка может представлять богиню Лакшми или другую фигуру, связанную с плодородием, из пантеона богинь и духов Южной Азии.

С северо-запада Южной Азии статуя начала свое путешествие на запад. Вероятно, она путешествовала по суше через Бактрию в Персию, а оттуда в Месопотамию, преодолевая высокие горные хребты и пустыни, прежде чем прибыть на территорию современной Турции. В качестве альтернативы она могла выбрать морской путь, который предполагал путешествие по суше на юг к Индийскому океану и плавание на лодке к Персидскому заливу или вокруг Аравийского полуострова к Красному морю, преодолевая сезонные муссонные ветры, а также пиратов. Там ее подобрали бы купцы и привезли через восточную пустыню к Нилу, где ее перевезли бы на плоской барже в Александрию, великий портовый город, основанный Александром Македонским. Из Александрии ее погрузили бы на лодку, чтобы она гребла и плыла по Средиземному морю в сердце Римской империи.

К первому веку нашей эры Римская империя распространилась на Египет и Палестину на юге, Грецию, Малую Азию и Месопотамию на востоке, Галлию на севере и Пиренейский полуостров на западе. Это был непреодолимый подъем, который вскоре достигнет точки своего наибольшего территориального расширения. Обмен людьми и товарами в империи был оживленным, объединяя людей, живущих за тысячи миль друг от друга, в единую сеть.

Но даже такой разветвленной сети было недостаточно, чтобы удовлетворить спрос римлян на предметы роскоши, поэтому торговцы установили отношения с местами далеко за пределами империи, включая Индию. Импорт из Индии включал хлопок-сырец, драгоценные камни, шелк-сырец и шелковые одежды (возможно, первоначально привезенные из Китая), а также специи, такие как перец, имбирь, куркума и кардамон, некоторые из которых использовались для приготовления пищи, а другие - в медицинских целях. В Индии были найдены римские монеты, что свидетельствует о том, что Рим имел мало товаров для обмена на Индию и нуждался в твердой валюте. Виллы Помпеи с их греческими мозаиками и восточными предметами роскоши были прекрасным примером такого торгового дисбаланса. Хотя римляне платили за эти товары твердой валютой, они также экзотизировали Индию как страну пряностей, лекарств и магии.

Расположенные в 150 милях к югу от Рима, Помпеи имели сложные отношения со столицей. Благодаря вулкану Везувий, расположенному неподалеку, здесь была особенно богатая почва, что привлекло поселенцев на эти подножия холмов около 800 года до н.э., а близлежащий залив Салерно обеспечивал легкий доступ к Средиземному морю. К 523 году до н.э. Помпеи стали этрусскими, поскольку доминирующая цивилизация северной Италии распространилась на юг. Но по мере расширения влияния Рима Помпеи постепенно входили в состав Римской империи, что означало, что помпеянцы начали перенимать римские обычаи. После гражданской войны, в которой Помпеи оказались на проигравшей стороне, Помпеи были вынуждены отказаться от своего независимого статуса и были официально присоединены в качестве колонии.

Итак, Помпеи к моменту прибытия индийской статуи были оживленным, романизированным городом. Многие дома могли похвастаться крытым центральным двором с крышей в стиле атриума, а в самой оживленной части города располагались бары и рестораны, один из которых был оборудован элегантным мраморным баром (в 2020 году были обнаружены новые свидетельства существования "закусочной"). Мы не знаем точно, когда индийская статуя завершила свое долгое путешествие в Помпеи, но мы знаем, что она должна была прибыть до осени 79 года н.э., потому что именно тогда произошло извержение вулкана.

Все началось с небольших толчков. Они должны были стать привычным предупреждением, поскольку всего семнадцать лет назад произошло сильное землетрясение, вызвавшее масштабные разрушения в Помпеях. Но, возможно, толчки были слишком малы, или их не распознали как предвестники чего-то худшего. Когда вулкан наконец извергся, он выбросил густые облака, иногда светлые, иногда темные, в зависимости от состава материалов, из которых они состояли, которые поднялись в воздух, как ствол сосны. Когда это зловещее дерево облаков достигло необычайной высоты в двадцать миль, его ствол оброс ветвями, которые разлетались во все стороны, создавая все более широкий навес, заслонявший солнце. Ветер дул с северо-востока и гнал полог в южном направлении, вдоль побережья. Направление ветра оказалось роковым для Помпеи, на которую начал сыпаться дождь из пепла и легких вулканических камней, образовавшихся из богатой газом пены лавы. Некоторые жители пытались спрятаться от адской бомбардировки в своих домах. Но по мере накопления пепла и камней многие бежали из города , стараясь унести с собой самое ценное имущество, защищаясь подушками и дыша через увлажненную ткань.

На фоне всеобщей паники никто не обратил внимания на статую индейца, которая, вероятно, была частью небольшого предмета мебели - в задней части есть отверстие, которое позволяет предположить, что она была частью более крупного предмета, что сделало транспортировку непрактичной. Или же ее владелец немедленно и мудро бежал, оставив все ценное.

Дождь из камней и пепла продолжался час за часом, обломки скапливались метр за метром, но из жерла вулкана не вырвался горячий поток лавы, который мог бы охватить город огненной рекой. Возможно, это воодушевило некоторых жителей, которые побежали к берегу, чтобы спастись на лодке, и вернулись в горящий город, чтобы спасти больше имущества. Это оказалось роковым, потому что примерно через восемнадцать часов после извержения началась вторая, еще более смертоносная фаза: одна сторона вулкана выбросила поток горячего газа и фрагментов лавы, которые помчались вниз по склону горы, сжигая все на своем пути при температуре до 500 градусов по Фаренгейту. Сначала газ ударил по городу Геркуланум, который благодаря благоприятным ветрам был избавлен от большей части пепла и камней, и испепелил все на своем пути. Облако газа двигалось так быстро, что те жители, которые остались в городе или вернулись, не успели найти укрытие и сгорели везде, где их застали. Их одежда, кожа и плоть сразу сгорали при экстремальных температурах. Их трупы лежали в гротескных позах, потому что их мышцы сокращались под воздействием жара, прежде чем сгореть от костей; их мозг взрывался, оставляя черепа похожими на разбитые яйца.

Как только газовое облако покончило с Геркуланумом, оно пришло за Помпеями. Поскольку город находился на несколько миль дальше от вулкана, температура к тому времени, когда облако достигло города, была несколько ниже, что предвещало его жителям смерть иного рода. Они задохнулись от горячих газов и упали на землю мертвыми, но их одежда не сгорела, мышцы не сократились диким образом, а мозг не взорвался. Вулкан продолжал выбрасывать пепел, который скапливался поверх трупов и в конце концов похоронил их под девятифутовым слоем обломков. Помпеи и Геркуланум пришлось оставить, чтобы они никогда больше не были заселены.

В разрушении Помпеи участвовал один счастливый случай - необычный очевидец, которому в то время было всего семнадцать лет и который стал одним из великих писателей своего поколения: Плиний Младший. Он наблюдал за извержением с достаточного расстояния, чтобы выжить. По просьбе историка он написал о нем впоследствии, сочетая точные описания с выразительными образами. Благодаря его наблюдениям мы можем восстановить две фазы извержения, которое привело к резкому прекращению жизни в Помпеях.

Если перо Плиния было одним из способов сохранения разрушения Помпеи, то другим способом было само извержение, которое закрыло город, все, что от него осталось, под защитным слоем пепла, дав нам редкий снимок жизни в Римской империи. С точки зрения сохранения истории, землетрясения, наводнения и извержения вулканов - это плохо, потому что они разрушают, но единственное, что разрушает более основательно, - это постоянное использование людьми. Если бы Помпеи не были погребены под пеплом, жизнь там продолжалась бы, что означало бы, что существующие дома были бы снесены и заменены новыми, и рано или поздно почти все следы искусства и культуры исчезли бы.

Со временем пепел послужил печатью, защищавшей статую, а также остальную часть Помпеи от стихий и людей. Все предметы мебели, частью которых она могла быть, сгорели, но сама богиня из слоновой кости выжила, чудом оставшись невредимой под слоем пепла. И там она пролежала скрытой следующие восемнадцать сотен лет. Если бы не вулкан, сколько бы она прожила? Трудно сказать. Скорее всего, статуэтка была бы разбита или выброшена в пользу новой моды на предметы роскоши.

Снимок, сделанный Помпеями - как капсула времени - настолько необычен, что историки говорят о "помпейском уклоне": то, что мы знаем о повседневной жизни в 79 году н.э., в основном основано на данных одного провинциального города, и экстраполяция на всю Римскую империю может ввести в заблуждение. Но Помпеи - слишком хорошая капсула времени, чтобы ее не использовать.

Город показывает империю, которая черпала искусство и товары со всего мира, даже от своих соперников. Индийская статуя была не единственным предметом иностранного искусства в городе. Один из первых раскопанных храмов был посвящен египетскому богу Исиде; его стены были исписаны египетскими иероглифами, которые, вероятно, никто не умел читать. В политеистическом мире Рима не было ничего необычного в том, что в него входили чужие боги. Часто боги приобретали новые имена и атрибуты, подходящие для их новых поклонников. Здесь Исида и Осирис были объединены со своим сыном Гором, египетским богом неба и царской власти, которого обычно изображали с головой сокола, создавая своего рода троицу. Их храм - напоминание о том, насколько Рим был открыт для иностранного влияния, даже со стороны своего давнего врага - Карфагена. Возможно, включение чужеземных богов в римский пантеон было даже знаком военного триумфа, хотя иногда это было и чревато, как, например, когда был запрещен весьма популярный культ Диониса.

Влияние Египта меркло по сравнению с влиянием Греции. Рим победил Грецию чуть более чем за два столетия до извержения вулкана, в том же году (146 г. до н.э.), когда ему удалось окончательно разрушить Карфаген. Ободренный окончательной победой над Карфагеном, Рим обратил свой взор на менее многочисленного, но все же непокорного врага - Ахейскую лигу, союз всех крупных греческих городов-государств во главе с Коринфом. Римские легионы, примерно 3 500 кавалерии и 23 000 пехоты, напали из Македонии на севере, разгромили Лигу, затем двинулись на Коринф, расположенный на полуострове Пелопоннес, и взяли город. Поражение и разрушение Коринфа имело долгосрочные последствия. Он закрепил римский контроль над Восточным Средиземноморьем и привел к длительному затмению Греции как военной и политической силы . Чтобы сделать унижение полным, большинство коринфских мужчин были убиты, женщины обращены в рабство, а город стерт с лица земли.

Но, очевидно, это поражение не заставило римлян относиться к греческой культуре с презрением. Напротив, прогулка по Помпеям дала бы любому гражданину возможность ознакомиться с греческой культурой, просто взглянув на картины. В одном из домов они могли наслаждаться сценами из пьесы Еврипида, одного из тех драматургов, которые приводили в восторг афинскую публику, к ужасу Сократа и его ученика Платона. Сцены были написаны в типичном стиле фрески, когда краска наносится на влажную штукатурку и застывает вместе с ней. Благодаря этому стилю живописи и защитным слоям пепла, мозаики и фрески из Помпеи сохранили удивительно яркие цвета и выразительность спустя почти две тысячи лет.

В одном из домов можно было бы особенно хорошо познакомиться с одним из самых значительных греческих импортов - театром. Дом, который сейчас называется Домом Менандра, потому что в нем находится невероятно хорошо сохранившийся портрет греческого автора комедий, мог похвастаться большим внутренним двором, колоннами у входа и щедрым атриумом, гораздо большим, чем тот, которым пользовался владелец индийской статуи. Менандр изображен в охристых тонах, часто встречающихся в Помпеях, сидящим на стуле, один локоть которого опирается на спинку стула, слегка поддерживая голову, а другая рука держит текст, предположительно пьесу, тога небрежно перекинута через одно плечо. Помимо портрета, в этом доме есть колонны, арки, ниши и окна, выходящие на воображаемые просторы.

Менандр был не единственным элементом греческой драмы, интересовавшим помпейцев. Вместе с римлянами, жившими в других местах, они копировали греческие театры с их полукруглыми трибунами, боковыми входами, полукруглой игровой площадкой и зданием в задней части сцены, хотя они решили полностью закрыть сцену, чтобы зрители больше не смотрели мимо действия на далекий пейзаж. На протяжении веков римские театры были деревянными, временными сооружениями, которые могли возводиться на время праздников. Лишь позднее - хотя и до извержения вулкана - они были построены из камня, как греческие театры. Несмотря на то, что Помпеи были всего лишь провинциальным городком с населением около 12 000 человек, они могли похвастаться двумя театрами в дополнение к более крупному амфитеатру, построенному для проведения гладиаторских боев.

Фреска с изображением греческого комедийного писателя Менандра, найденная на частной вилле в Помпеях, ныне называемой Домом Менандра. (ФОТО: ВОЛЬФГАНГ РИГЕР)

Греческое влияние на Рим распространялось и на другие области, особенно на образование. После военной победы Рима греческие педагоги приезжали в Рим, часто в качестве порабощенных учителей, а образованные помпейцы могли завершить свое образование в Греции, что позволяло им перейти на греческий язык и цитировать греческих писателей в оригинале. Многие фрески в Помпеях изображают сцены из двух гомеровских эпосов, особенно "Илиады", а Гомер был также основным источником знаний о греческих богах. На хорошо сохранившейся фреске изображен самый ранний из существующих образов Александра Македонского, которым римляне восхищались. Многие храмы в Помпеях были посвящены греческим богам, все они теперь получили римские имена и иногда новые функции. (Вполне вероятно, что владельцы индийской статуи восприняли бы ее как версию Венеры, римской адаптации греческой богини Афродиты).

Увлечение римлян всем греческим было удивительным, поскольку сами греки, даже на пике своего могущества, проявляли относительно небольшой интерес к другим культурам (за исключением Египта, которым так восхищался Платон) и редко изучали другой язык. Судя по общим тенденциям истории, более естественным для Рима могло бы показаться обращение к культурным ресурсам родом с Итальянского полуострова, таким как этрусская культура, следы которой сохранились в Помпеях и во многих частях Италии, включая Рим, где когда-то властвовали этрусские правители. Но этого не произошло, и вместо этого римляне предпочли привить культуру, созданную на другом языке и основанную на другой истории, к своим собственным, домашним традициям.

Мозаика, найденная в Помпеях, в Доме фавна, изображающая битву при Иссе между Александром Македонским и Дарием Персидским. Картина была копией эллинистического оригинала. (НАЦИОНАЛЬНЫЙ АРХЕОЛОГИЧЕСКИЙ МУЗЕЙ В НЕАПОЛЕ. ФОТО: МАРИ-ЛАН НГЮЕН)

Выбор Греции в пользу местного прошлого удивителен еще и потому, что он противоречит географии. Конечно, на итальянском полуострове, прежде всего на Сицилии, существовали различные греческие поселения, начиная с архаических времен, с Сиракуз, основанных в 734 году до н.э., создавая каналы, по которым греческая культура достигла раннего Рима. (Даже сегодня некоторые из наиболее хорошо сохранившихся греческих храмов находятся на Сицилии.) Сиракузы окончательно отошли к Риму после поражения Карфагена, но сохранили свой греческий характер. Но Сиракузы, наряду с другими греческими поселениями, были слишком малы, чтобы объяснить огромное влияние Греции на Рим.

Прежде всего, использование римлянами греческой культуры, кажется, перечеркивает наши представления о военной мощи и ее отношении к культурному импорту. Часто одна культура вторгается в другую, когда империя расширяет свое влияние путем завоевания и тем самым приносит свою собственную культуру на чужую землю, как это сделал, например, Александр со своими греческими поселениями по всей Азии. Сами Помпеи стали жертвой такого навязывания много веков назад, когда они еще были этрусским городом, создавали этрусское искусство и молились этрусским богам, прежде чем были романизированы растущим римским городом-государством. Но в случае Рима и Греции все произошло наоборот: греческий союз в Коринфе потерпел поражение, и все же Греции удалось сохранить и даже расширить свое культурное влияние. Одержав ошеломляющую и продолжительную военную победу, римляне решили уступить своему бывшему врагу почти во всех культурных вопросах, от религии и искусства до литературы. (Этруски были ответственны за некоторые ранние греческие импорты, включая двенадцать олимпийских божеств). Римский поэт Гораций в письме к Августу остроумно выразил удивительное присутствие греков в Риме: "плененная Греция захватила дикого завоевателя и принесла искусства в деревенский Лаций".Обычная история о влиянии Греции на Рим скрывает нечто гораздо более необычное в истории человечества: страна активно и сознательно прививает культуру побежденного врага к своим собственным институтам и практикам.

Прививка включала театр, который начался, когда писатель и актер по имени Ливий Андроник начал писать и ставить пьесы в греческом стиле и на греческие темы, пьесы с такими названиями, как "Ахилл", "Эгист", "Андромеда" и "Троян". Он также писал комедии, опираясь на греческие модели. Ливий Андроник, скорее всего, был порабощенным греком, который, став вольноотпущенником, принял римское имя своего владельца Ливия; его биография свидетельствует о переплетении политической власти и культурного влияния.

Представления пьес Ливия Андроника привлекли внимание, и другие писатели последовали его примеру, прежде всего Теренций и Плавт, ни один из которых не был греком. Теренций (Публий Теренций Афер) родился в Северной Африке, в Карфагене, а Плавт - на территории современной Северной Италии. Но они оба следили за тем, чтобы римская драма опиралась на греческие модели, наводняя рынок пьесами, которые иногда были адаптацией комедий Менандра, но чаще представляли собой новые пьесы, слабо вдохновленные греческими образцами (до нас дошло около пятидесяти трех названий пьес, приписываемых Плавтусу, хотя на самом деле сохранилось только двадцать. Один из ранних источников утверждает, что Плавт написал 130 пьес. Теренций и Плавт сделали Менандра настолько известным, что владелец дома Менандра в Помпеях решил отвести драматургу почетное место в своем доме. Маловероятно, что пьесы Менандра сами по себе ставились в театрах Помпеи; Менандр был известен в основном благодаря своим преданным последователям Ливию Андронику, Плавту и Теренцию. То же самое можно сказать и о других сценах из греческого театра, которые можно найти в Помпеях: эти сцены и пьесы были узнаваемыми ориентирами для культурной элиты. Если вы хотели быть образованным римлянином, вы должны были знать эти имена, даже если вы не ходили смотреть спектакли. (Римский театр также опирался на традиции этрусских танцев и представлений).

Прививка Греции к Риму распространилась и на Гомера. И снова Ливий Андроник обязал свою целевую аудиторию перевести "Одиссею". По нашим меркам, это был вольный перевод, который латинизировал все - от имен богов и людей до метра: отказавшись от греческого гекзаметра, Ливий выбрал римский метр, облегчив тем самым переход произведения в Рим.

Перевод текстов с другого языка и культуры кажется нам самой естественной вещью в мире. В конце концов, именно так большинство из нас сейчас читает греческую и римскую литературу. Именно благодаря переводу литература выходит за пределы своего происхождения, становясь тем, что мы сейчас называем мировой литературой. Но перевод литературы другой культуры был редкостью в древнем мире. Наиболее распространенными исключениями были переводы руководств по практическим знаниям, таким как сельское хозяйство и медицина, и религиозных текстов. Буддийские тексты переводились с индийских языков на китайский, а грекоязычные евреи, жившие в Александрии, переводили еврейскую Библию на греческий. Но перевод всего канона другой культуры никогда не происходил раньше; по крайней мере, нет никаких записей о подобном начинании. Если мы сейчас регулярно пользуемся литературой другой культуры в переводе, мы поступаем так же, как римляне, впервые в истории человечества. Это было частью их необычного эксперимента по культурной трансплантации. Ошибочное представление о естественном культурном развитии от Греции к Риму объясняется успехом этого эксперимента: культурная прививка сработала.

Прививка имела неожиданные последствия. Обычно культурные объекты, такие как пьесы, эпосы, скульптуры и картины, развиваются вместе с культурой, которая их производит, адаптируясь к меняющимся обстоятельствам в своей родной аудитории. С распространением грамотности появляются сборники устных историй, а устные эпосы превращаются в письменные тексты, что позволяет более поздним литературам ссылаться на эти ранние тексты, но также считать их устаревшими, продуктом более раннего времени.

Когда одна культура перенимает весь спектр искусства у другой, эти произведения, которые в своем первоначальном контексте развивались постепенно с течением времени, теперь появляются все сразу, представляя перед прививающейся культурой ослепительное и запутанное множество вариантов. Эти возможности могут показаться прекрасным благом, но могут и подавлять. Обе реакции можно наблюдать в Риме. В то время как многие римляне явно приветствовали пьесы и литературу, вдохновленные греками, другие восприняли этот приток как потерю невинности, как будто Риму не позволили создать собственную литературу. Некоторые, как Катон Старший (234-149 гг. до н.э.), полностью отвергли приток греческой культуры. Другие вернулись к самым ранним историям об основании Рима, к мифу о близнецах Ромуле и Реме, которых сосала женщина-волчица, и возвели в центре шумного Рима простую хижину, которая якобы служила Ромулу местом обитания давным-давно, до возвышения Рима и принятия им греческой культуры. Многие римляне делали и то, и другое, испытывая ностальгию по утраченным истокам своего города и в то же время наслаждаясь головокружительным разнообразием литературы, импортированной и переведенной или созданной по иностранным образцам.

Привитие греческой культуры Риму поставило важнейший вопрос: как римляне должны думать о своей собственной истории в связи с культурой, которую они приняли с таким энтузиазмом? Человеком, который дал ответ на этот вопрос, был Вергилий. Он понял, что Риму нужна более полная история его собственного происхождения, которая объясняла бы его странные отношения с Грецией. Мифа о Ромуле и Реме, которых сосала волчица, было недостаточно. Вергилий решил написать эту историю в виде эпической поэмы в манере "Илиады" и "Одиссеи".

Тот факт, что Вергилий смог сделать такой выбор, сам по себе был эффектом эксперимента по культурной трансплантации, которому способствовали переводы Ливия Андроника. Обычно эпические истории возникновения возникали из устных рассказов, которые постепенно превращались в более длинные письменные повествования. Именно так возникли гомеровские эпосы много веков назад, и так же возникли другие эпические истории, от месопотамского "Эпоса о Гильгамеше" до индийских "Махабхараты" и "Рамаяны". Эпосы не были спланированы и написаны автором по образцу других эпосов.

Но именно это и решил сделать Вергилий: написать эпос в гомеровском стиле, используя набор местных легенд. Это был радикально новый тип эпоса: эпос позднего времени. Вдвойне странно, что Вир гил был опоздавшим не по отношению к своему собственному прошлому, а по отношению к прошлому другой культуры, возможно, примерно так, как Платон чувствовал себя по отношению к Египту.

Есть огромные преимущества в том, чтобы быть опоздавшим. В вашем распоряжении всевозможные модели и варианты. Вергилий имел перед собой два гомеровских эпоса, что ставило его в уникальное положение - он мог выбирать из них. В "Илиаде" Гомер описал эпизод, произошедший в конце Троянской войны, когда Ахилл отказывается от участия в битве, потому что чувствует себя обделенным при распределении добычи. Его отказ от участия в битве дает троянцам преимущество, и только когда Ахилл сдается, греки снова одерживают верх, что приводит к их окончательной победе. В "Одиссее" Гомер описал долгие, трудные странствия своего героя, когда он медленно пробирается домой, преодолевая на своем пути всевозможные препятствия.

Опираясь на обе модели, Вергилий заставляет своего героя, будущего основателя Рима, пройти период скитаний по Средиземному морю, подбрасываемый бурями и неблагоприятными богами, как в "Одиссее". По пути он едва не сбивается со своей цели, прежде всего Дидо, царицей Карфагена, так же как Одиссей едва не забывает о доме, оказавшись на острове нимфы Калипсо. Но как только герой Вергилия прибывает в Италию, ему приходится сражаться с ее жителями в серии битв, напоминающих "Илиаду" и изображенную в ней осаду Трои. Помимо выбора сюжетов и сцен, Вергилий также позаимствовал обращение к музам, частое вмешательство богов и знаменитые гомеровские симилы - расширенные метафоры, в которых поэт мог совершать полеты фантазии.

Чтобы объяснить и оправдать - уже после факта - культурную прививку Рима, Вергилий сделал нечто большее, чем просто объединил два гомеровских эпоса в новый римский. Он напрямую связал сюжет своего эпоса с миром Гомера. Его эпос начинается, по гомеровской моде, "в середине событий", когда Эней находится в пределах видимости Сицилии, но затем возвращается к хронологическому началу истории, в горящий город Трою. Это была идеальная обстановка - руины города, описанного Гомером - , позволяющая Вергилию создать дугу, простирающуюся от гомеровского мира до Италии, где потомки Энея основали Рим. Как и Платон, Вергилий создал ложную предысторию своей собственной культуры.

Применяя этот хитрый сюжетный прием, Вергилий принял неожиданное решение: он не выбрал в качестве главного героя одного из греческих героев, что могло бы показаться очевидным, учитывая значение греческой культуры. Тем самым Вергилий дал бы понять своим читателям: видите, наши истоки на самом деле лежат не в этрусском прошлом или местной предыстории города Рима, а в этих древних греках, один из которых впоследствии приплыл в Рим и основал нашу родословную и империю. Но Вергилий не выбрал этот путь. Вместо этого он выбрал одного из проигравших: троянца Энея. Справедливости ради следует отметить, что Гомер не очернял троянцев. Хотя он писал как грек и для греческой аудитории о великой и дорогостоящей войне, которую греки в конце концов выиграли, никогда не было ощущения, что троянцы принципиально другие. Троянская война не была культурной или религиозной войной, не была войной между различными политическими системами или различными этническими группами. В представлении Гомера троянцы и греки говорили на одном языке, молились одним и тем же богам, имели одни и те же ценности и признавали друг друга равноценными группами. Все это сильно отличается от большей части последующей литературы о войне, конечно, в наше время.

Тем не менее, может показаться удивительным, что Вергилий выбрал Энея, которого мы в последний раз видели в "Илиаде" отказывающимся от борьбы и бегущим из горящей Трои. Вряд ли это может рекомендовать его в качестве основателя восходящей империи. Почему бы, скажем, Одиссею не отправиться с Итаки, не отдохнув дома после двадцати лет приключений, и не найти Рим?

Вергилий не был первым, кто установил связь между Римом и Энеем. Существовали легенды о троянском происхождении Рима, а император Август, как и другие цезари, любил связывать свое происхождение с Энеем, основываясь на сомнительной этимологии его имени. Вергилий взял эти легенды и генеалогии и сплел их в полноценную сюжетную линию, которая быстро стала канонической.

Выбор Энея также позволил Вергилию получить нечто ценное: дистанцию от Греции. Пришивая предысторию Рима к предыстории Греции, он также вплетал в ткань истории новую нить, негреческую нить, соединяющую Трою с Римом, оставляя греков победителями, но также и сторонними наблюдателями в драме основания Рима. У Гомера греки опьянены победой и позволяют Энею ускользнуть; его роль в их истории закончена. Но не для Вергилия, не для Рима. Для Рима история только начинается, и, несмотря на подавляющее значение Греции, несмотря на то, что Вергилий рассказывает эту историю в эпосе, тесно вдохновленном двумя основополагающими историями Греции, он показывает, что Рим все-таки отличается от Греции. Выбор одного из проигравших в Троянской войне был признаком не слабости, а уверенности. Мы, римляне, не просто подражаем Греции, мы используем ее активно, сознательно, чтобы рассказать свою собственную историю. То же самое они делали и в отношении своего предполагаемого троянского происхождения. К концу "Энеиды" троянцы должны отказаться от своего языка и культуры и ассимилироваться в Италии.

Энеида" Вергилия, ставшая основополагающей историей Рима, иллюстрирует славу культурной прививки, ее возможности и тонкие маневры, тот факт, что она не обязательно должна быть актом поражения или неполноценности. То же самое можно сказать и о римской культуре в других областях. Теренций и Плавт писали пьесы, которые по своему влиянию превосходили все, что было написано греческими драматургами за сотни и даже тысячи лет (пока греческая трагедия не возродилась и не стала вновь исполняться с XIX века). Римские архитекторы создавали новые типы зданий и храмов, опираясь на греческие модели, то же самое можно сказать и о римских скульпторах и художниках. Плутарх связал две культуры воедино, написав книгу биографий, в которой он сопоставил греческую и римскую фигуры, показав, насколько они были похожи.

Помпеи с их замысловатыми фресковыми росписями, зданиями с атриумами и театрами остаются лучшим местом, где можно полюбоваться результатом культурной прививки Рима. На большом здании рядом с Форумом Помпеи есть надписи, заимствованные у Вергилия, описывающие мифологическое происхождение Рима в троянском Энее, как и весь город, от его фресок до театров, является свидетельством этого культурного эксперимента.

Сегодня мы восхищаемся Римом за его достижения в области государственного управления, инфраструктуры (от дорог до бань), военной организации, политической хватки. Но самое замечательное наследие Рима - это искусство трансплантации. На самом деле, когда исторически и географически отдаленные культуры, такие как культура Соединенных Штатов, возвращаются в Рим за вдохновением, они косвенно отдают дань уважения этому наследию, прививая культуру Рима, через огромные расстояния, к своей собственной, так же как Рим когда-то сделал это с Грецией.

Южноазиатская статуя, тем временем, поселилась в археологическом музее Неаполя, большого города, возникшего недалеко от Помпеи, в пределах видимости вулкана, который рано или поздно снова начнет извергаться. Если это произойдет, мы должны надеяться, что статуя не будет разграблена или каким-либо другим способом увезена, поскольку это увеличит вероятность того, что она потеряется. В идеале, при таком будущем извержении она должна остаться на месте, готовая к новым раскопкам археологов.

ГЛАВА 5. БУДДИЙСКИЙ ПАЛОМНИК В ПОИСКАХ ДРЕВНИХ СЛЕДОВ

Когда Сюаньцзан (602-64) прибыл на берега реки Инд, ему не терпелось попасть домой. Инд был дикой рекой, питаемой ледниками с самого высокого горного массива в мире, и шириной в сотни ярдов. Сюаньцзан знал, что переправа будет нелегкой. Но другого пути не было. Если он когда-нибудь захочет вернуться в Китай, ему придется перейти реку вброд, чтобы добраться до Хайберского перевала, который приведет его в Гиндукуш, один из величайших барьеров мира. Оттуда он сможет повернуть на восток и, пройдя тысячи миль по горам и пустыням, надеется попасть в Сиань, столицу Китая.

Сюаньцзан не знал, что ожидает его дома. Император мог арестовать его за то, что он тайно покинул Китай, нарушив четкий указ о запрете иностранных путешествий, ставший результатом продолжающихся войн между Китаем и тюркскими кочевниками и королевствами на западе. Сюаньцзана почти поймали, когда он тайком покинул Нефритовые ворота и отправился в дикие земли за пределами империи, но на помощь ему пришел иностранец, который помог ему начать путешествие в Индию.

Его побег через Нефритовые ворота произошел шестнадцать лет назад. Шестнадцать лет путешествий, в основном верхом и пешком; шесть подростковых лет и тысячи миль, которые пронесли его через Индийский субконтинент от Нашика на западе до Канчипурама (современный Тамилнад) на юго-востоке и по восточному побережью до Тамралипты в Бенгалии, прежде чем он повернул на северо-запад, чтобы снова пересечь Инд и отправиться домой. Возможно, его необычный опыт, информация о чужих землях, которую он мог предоставить, и его тяжелая ноша с иностранными сокровищами убедили бы императора не обращать внимания на его самовольный отъезд. Это означало, что семена, рукописи и статуи, которые он терпеливо собирал, были его лучшей надеждой на выживание.

Сюаньцзан погрузил свои драгоценные товары на лодку, которую оставил на попечение доверенного надсмотрщика. Сам он переправился через реку более достойным способом - верхом на слоне. Несмотря на то, что река была бурной, взрослый слон обычно мог пересечь ее, не будучи сметенным. План сработал. Сюаньцзан перебрался через просторы бурлящих вод и благополучно добрался до другого берега. Это был драматический способ достичь "своей" стороны Инда, стороны, указывающей путь домой.

Когда Сюаньцзан оглянулся назад, чтобы убедиться, что его товары тоже переправляются, он увидел, что внезапно пересекающиеся течения создали волну, которая с силой швыряла лодку. Его имущество стало рваться, и некоторые вещи начали падать за борт. Надсмотрщик, который пытался закрепить груз, сам оказался в воде. На мгновение показалось, что все погибнет. Но потом момент наибольшей опасности миновал, пассажирам удалось спасти надсмотрщика, и лодка, наконец, достигла другого берега. Ущерб был значительным. Значительное количество свитков, которые Сюаньцзан собирал и переписывал с большим трудом, было потеряно для реки. Среди всего, что он накопил, они были самыми важными, и он знал, что без них не сможет предстать перед императором. Должен ли он повернуть назад и никогда больше не увидеть свою родину? Задумался ли он, почему все эти годы назад он решил нарушить императорский указ и отправиться в далекое путешествие в Индию?

Гораздо позже, после окончательного возвращения домой, Сюаньцзан запишет эту катастрофическую переправу через реку, а также многие другие наблюдения, размышления и описания в книге "Записи о западных областях". В этой работе Сюаньцзан тщательно описал каждый регион, предоставив географическую информацию и прокомментировав жителей и их культуру, их язык и письменность. Книга "Записи о западных областях" стала классикой, образцом важного жанра мировой литературы - травелога. Путевые заметки, созданные Сюаньцзаном, сыграли огромную роль в мобильности культуры.

Почему Сюаньцзан отправился в путешествие?

Сюаньцзан вырос в культуре, основанной на изучении текстов. Его семья принадлежала к так называемым литераторам (wenren), сословию, уникальному для Китая (в другой форме оно существовало также в Корее и Вьетнаме). Поступление на государственную службу и продвижение по службе зависело от знания группы древних текстов. Для отбора тех, кто преуспел в этих грамотных искусствах, была создана обширная система экзаменов, в ходе которых юноши - женщины не допускались - проходили изнурительные многодневные испытания. Если они успешно сдавали экзамен, их допускали к следующему набору экзаменов, по результатам которых они переходили с местного на провинциальный уровень и, наконец, на высший, имперский. Эта система была создана для того, чтобы отобрать власть у военного сословия и местных силовиков, гарантируя, что путь к прибыльным государственным должностям будет проложен только образовательными изысками, а не грубой военной силой. В результате была создана первая государственная система, основанная на образовательной меритократии - меритократии, основанной на литературе.

Тексты, лежащие в основе экзамена, так называемая конфуцианская классика, были родом из далекого прошлого и воспевали это прошлое как идеал: книга стихов, написанная во времена ранней династии Чжоу, за тысячу лет до нашей эры; книга речей и документов, приписываемых правителям ранней Чжоу; книги обрядов, подробно описывающие придворные церемонии и протоколы, а также формы социального поведения; так называемая "Книга перемен", или "И цзин", содержащая систему гадания; и исторические записи о государстве Лу.

Конфуцианские классики создали культуру, основанную на поклонении прошлому. Их называли конфуцианской классикой, потому что Конфуций, мудрец, живший в пятом веке до нашей эры, восхищался ими и впоследствии считался их редактором (его родиной было государство Лу, что усиливало его связь с историческими записями этого государства). Формально это не совсем так, поскольку Конфуций ничего не писал, а передавал свои учения ученикам устно (подобно Будде, Иисусу и Сократу). Но он привил своим последователям глубокое благоговение перед прошлым, особенно перед ранней династией Чжоу, о которой так ярко рассказывается в этих текстах. Ранняя Чжоу, по мнению Конфуция, была периодом порядка и гармонии, ярким примером хорошо управляемого государства, что очень контрастировало со временем самого Конфуция, в котором соперничающие государства находились в затяжной фазе борьбы. Для Конфуция прошлое было идеалом, рожденным из отвращения к настоящему.

Трудно оценить, насколько революционным было такое отношение к прошлому. Мы очень привыкли к мысли, что в прошлом все было лучше, что какой-то золотой век уступил место нашему падшему веку, как, например, Эдем в еврейской Библии. Конфуций поступил иначе: он выделил отдельный исторический период, от которого якобы сохранились некоторые записи и другие остатки, в качестве идеала. Это было радикально. Конфуций был одним из тех, кто, подобно Платону на другом континенте и более ста лет спустя, смотрел в прошлое, чтобы найти недостатки в настоящем.

Идея была поразительно мощной. Учение Конфуция распространилось и было записано после его смерти; его объединили с книгами древних текстов. Получившийся в результате этого процесса канон был поставлен в центр экзаменационной системы, которая ориентировала всю культуру на прошлое, прививая ей чувство традиции и преемственности.

Для Сюаньцзана, с ранних лет изучавшего конфуцианскую классику, поклонение этому древнему канону текстов было связано с необычайным расцветом культуры в настоящем. Недавно была основана новая династия императоров , династия Тан (618-907), которая объединила страну. Их столица, Сиань, стала одним из крупнейших и наиболее развитых городов мира. Появился новый тип поэзии, который последующие поколения признают высшей точкой китайской литературы. В то время как Рим пал, Китай был воссоединен и пережил золотой век, который по богатству и культурному производству намного превзошел династию Чжоу, которой так восхищались конфуцианские классики.

Но Сюаньцзан не был удовлетворен ни конфуцианской классикой, ни новой эпохой письма, формировавшейся в столице, куда он переехал. Через своего брата он познакомился с другим направлением мысли, которое в конечном итоге привело его в Индию: Буддизм.

Буддизм был завезен в Китай бессистемно по тому же маршруту, который позднее проделает Сюаньцзан, через Гиндукуш и Афганистан. В то время такой тип культурного импорта был необычным. Вскоре это будет происходить все чаще, поскольку христианство было принято Римской империей, а ислам - большей частью Ближнего Востока и Северной Африки. Но в века, предшествовавшие Общей эре, мобильность религиозных убеждений была редкостью. Лишь немногие религии стремились завоевать новообращенных из других культур. Буддизм был одной из первых таких новых прозелитических религий, что рано понял царь Ашока, когда пытался экспортировать буддизм в дальние страны.

Самым важным новшеством, которое буддизм принес в Китай во втором веке нашей эры, вероятно, было не его учение о дхарме, перерождении и нирване, а институт, в котором это учение применялось на практике: монашеская община. Сбросить все имущество, дать обет бедности и безбрачия, обрить голову и жить на милостыню других: такой образ жизни был неизвестен в Китае (так же, как он был новым для Индии, где существовали отдельные аскеты, живущие в бедности, но не было монашеской общины поклоняющихся, пока не появились общины буддистов через столетия после смерти Будды). Первоначально существовала сильная оппозиция этому новому образу жизни, который шел вразрез с самыми важными конфуцианскими пред цептами. В то время как конфуцианство было ориентировано на государственную службу, буддизм выступал за уход от мира. Если конфуцианство проповедовало политическую стабильность, то буддизм рассматривал мирские устои как неизбежно мимолетные и нестабильные. Если конфуцианство требовало почитания родителей, то буддизм просил новообращенных оставить свои семьи и стать безбрачными. Несмотря на расхождения между буддизмом и конфуцианством, буддийские общины искателей сформировались по всему Китаю и стали частью китайской культуры, даже привлекая адептов из устоявшегося класса литераторов, наиболее укоренившегося в конфуцианском обучении. Возможно, именно радикальное различие между буддизмом и конфуцианством заставило литераторов, таких как брат Сюаньцзана, принять этот новый образ жизни.

Буддисты охотно распространяли свое учение и образ жизни, поэтому брат Сюаньцзана познакомил Сюаньцзана с буддизмом. В возрасте двадцати лет Сюаньцзан был посвящен в сан, обрил голову, дал обет безбрачия и стал уделять много времени изучению буддийских текстов. Он также изучил санскрит, один из языков, на котором некоторые беседы Будды были записаны после многих поколений устной передачи. Освоив конфуцианскую классику, Сюаньцзан теперь осваивал классику буддизма. Он провел семь лет в качестве буддийского монаха, посвятив свою жизнь практике медитации, отречения и декламации, которые определяли, что значит быть членом этой набожной общины.

Затем ему стало неспокойно. Посвятив свое время следованию наставлениям Будды, он направил свой ум на запад, на родину этого человека, достигшего просветления. Буддийские тексты, которые изучал Сюаньцзан, вращались вокруг мест, связанных с Буддой: где он родился; где он достиг просветления, сидя под деревом бодхи; где он проповедовал определенные сутры. Правда, буддизм был портативной системой мышления, которую можно было практиковать где угодно, особенно в местах, где сформировались общины буддистов. Но существовала особая таинственность, связанная с изначальными местами этой религии, ландшафтом, который был запечатлен в ее священных писаниях. Сюаньцзан начал испытывать желание самому побывать в этих местах. В этот момент в его планы не входило обязательно привезти оттуда сокровища, нагруженные слонами, или вообще вернуться домой. По его собственным словам, он хотел найти "священные следы". С жизнью Будды в Индии произошло необыкновенное событие. Сюаньцзан хотел стать свидетелем того, что осталось от этого события спустя сотни лет.

Сюаньцзана влекла в Индию сила, которая является неизбежным результатом культурной мобильности: приманка далеких истоков импорта. Те, кто находится в плену иностранного импорта, часто беспокоятся о том, что то, что они знают, является лишь тенью настоящего, чем-то частичным, отфильтрованным и фундаментально измененным в результате прохождения через время и пространство. Отсюда тоска по источнику, месту, где культурной новинкой, какой бы она ни была, можно наслаждаться в ее первозданном виде или, по крайней мере, через любые оставшиеся от нее следы. Сюаньцзан просто должен был поклониться тому, что осталось от Будды, став фигурой, знакомой нам сегодня: паломником.

Сюаньцзан решил пройти часть Шелкового пути, который огибал пустыню Такламакан на севере и продолжался до Нефритовых ворот, названных так потому, что караваны с нефритом проходили через этот форпост Китая эпохи Тан, руины которого видны и сегодня. Это была граница, которую он не должен был пересекать. За ней находилась Таримская котловина, территория, которая за последнее время видела множество сражений, поскольку за нее боролись различные тюркские племена. Китай посягал на территорию этих групп, что приводило к постоянным конфликтам. К тому времени, когда Сюаньцзан вернулся из своих странствий шестнадцать лет спустя, эта территория была аннексирована Китаем. (Сегодня эта территория известна как регион Синьцзян на северо-западе Китая. Бассейн Тарима также известен как Алтишахр, что на уйгурском языке означает "шесть городов").

Как только Сюаньцзан оказался за Нефритовыми воротами, ему постоянно угрожала опасность быть втянутым в стычки или подвергнуться иному нападению. И Сюаньцзан знал, насколько он уязвим: один, беглец и преданный буддист. Сюаньцзан знал, что буддисты могут стать жертвами преследований. Не высовываясь, он пробился через эту разоренную войной территорию относительно невредимым. Часто ему помогали буддийские общины, возникавшие в оазисах и городах, а местные цари и правители снабжали его провизией и письмами к другим правителям, некоторые из которых поддерживали дружеские отношения с императорами династии Тан.

Для Сюаньцзана главный риск исходил от обычных разбойников на дорогах, которые нападали на него не как на потенциально враждебного китайского нарушителя, а просто как на легкую добычу. Другая опасность исходила от труднопроходимой местности. Он чуть не погиб в пустыне, и только в последний момент его спасли другие путешественники. Он так описывал события после своего возвращения: «Мы вошли в большую песчаную пустыню, где нет ни воды, ни травы. Дорога теряется в пустыне, которая кажется бескрайней, и только глядя в сторону какой-то большой горы и следуя указаниям костей, которые валяются повсюду, мы можем узнать, в какую сторону нам идти».

По мере приближения к Индии Сюаньцзан стремился оценить уровень поддержки своего дела, наличие буддийских общин и отношение правителей к этой религии. Среди наиболее ярких признаков буддизма были статуи. В долине Бамиан (современный Афганистан) Сюаньцзан был поражен гигантской каменной фигурой Будды, которая была высечена прямо в склоне горы. Обрамленная снежными горами, "ее золотые оттенки сверкают со всех сторон, а драгоценные украшения ослепляют глаза своей яркостью". Статуя была высечена из песчаника и обработана грязью и лепниной, ее части, включая вытянутую руку, были окрашены золотом, а другие части украшены драгоценными камнями, сверкающими разными цветами. Это была часть группы таких статуй, одна из них высотой 140 футов, величественная и мощная, свидетельствовавшая о давнем значении буддизма в этом регионе.

"Западная" статуя Будды в долине Бамиан после ее разрушения в марте 2001 года талибами. (ФОТО: SQUAMARABBAS)

Западный" Будда, одна из двух больших статуй Будды, высеченных в песчаниковой скале в долине Бамиан в современном Афганистане, как она выглядела в 1940 году до разрушения в марте 2001 года талибами. (АННЕМАРИЯ ШВАРЦЕНБАХ, ШВЕЙЦАРСКАЯ НАЦИОНАЛЬНАЯ БИБЛИОТЕКА)

Эти статуи были настолько большими и массивными, что оставались частью культурного ландшафта даже тогда, когда жители региона приняли ислам, спустя столетия после визита Сюаньцзана. Некоторые использовали их как убежище и даже постоянно жили в больших нишах, вырезанных в склоне горы. В 2001 году силы Талибана использовали зенитные орудия и тяжелую артиллерию для их разрушения, но даже это современное оружие не смогло уничтожить их полностью; статуи, все еще видимые в общих чертах, преследуют эти места по сей день, и ведутся разговоры об их восстановлении.

Сюаньцзан был очарован этими статуями не только потому, что они были необычайно большими, но и потому, что они были настолько близки, насколько он мог надеяться увидеть Будду, созерцать его сияющее лицо. Буддисты создали различные стили визуального представления, изображая Будду как личность, развивая определенные жесты и позы, которые считались подходящими для его учения, - еще один пример тесной связи между религией и искусством. Сюаньцзан впитывал эти события с готовностью паломника на ранней стадии своего путешествия.

Но Сюаньцзан знал, что он все еще не в самой Индии, и продолжал путь. Перейдя через Шибарский перевал и достигнув района современного Кабула, он почувствовал, что приближается к сердцу Будды. Наконец, он пересек Гандхару (современный Пакистан), которая восемьсот лет назад была частью владений Ашоки. Сюаньцзан знал об этом легендарном царе из "Ашокаваданы", "Легенды об Ашоке", одного из буддийских текстов, переведенных на китайский язык. Легенда восхваляла Ашоку за то, что он воздвиг 84 000 ступ - круглых храмов, в которых якобы хранились мощи Будды. Будучи внимательным читателем этого текста, Сюаньцзан теперь приписывал Ашоке многие ступы и гигантские каменные столбы, которые он встречал. Благодаря этим столбам, а также статуям, храмам и монастырям, у Сюаньцзана было ощущение, что он путешествует по священному ландшафту. Наконец-то он прибыл в пункт назначения: место, где буддизм царствовал дольше всего, землю Будды.

И все же Сюаньцзан с большой досадой сообщал о бесчисленных сооружениях, пришедших в упадок, - руинах былого великолепия. (Он также отметил, как один царь намеренно пытался стереть буддийские надписи, сделанные Ашокой). Чувство разочарования и неодобрения помогло Сюаньцзану вспомнить часть своего первоначального плана, который не зависел от выживания статуй, колонн или ступ. Учитывая его воспитание в двух текстовых традициях, конфуцианстве и буддизме, он намеревался найти буддийские тексты. Как только он оказался в Индии, поиск рукописей стал первостепенной задачей.

Различные традиции и школы буддизма со временем развивались в разных регионах Индии, а учения, дошедшие до Китая, зависели от того, какие монахи принесли свитки и как они были переведены на китайский язык. По сравнению с давно сложившимся каноном конфуцианской классики, который оставался удивительно стабильным на протяжении долгого времени, новый и формирующийся корпус буддийских текстов казался ненадежным, эклектичным, склонным к ошибкам и непониманию, оторванным от своего первоначального контекста. Например, самым ранним буддийским текстом, переведенным на китайский язык, был тот, который вообще не существовал в Индии, а представлял собой антологию "best-of", сборник известных отрывков из всего буддийского канона, называемого Махаяна, или "Великий путь". Как и в случае с Римом, где Ливий Андроник перевел Гомера на латынь, с этим оригинальным переводом текстов был связан известный переводчик: Кумараджива. Сам Кумараджива вырос в Куче, в бассейне Тарима (через который прошел Сюаньцзан), но был схвачен, заключен в тюрьму и, наконец, перевезен в столицу Китая, где император оказал ему честь за перевод буддийских текстов на китайский язык (которые он выучил в тюрьме).

Со времен Кумарадживы культурный обмен между Китаем и Индией активизировался. За несколько сотен лет до Сюаньцзана путешественник по имени Факсиан отправился в путь с той же целью: найти священные буддийские тексты. Ко времени Сюаньцзана Китай мог похвастаться традицией перевода буддийских текстов, насчитывающей сотни лет. Не только китайских буддистов привлекало сердце Будды. Сюаньцзан узнал, что паломники приходили с Цейлона на юге, и поскольку эти паломники сталкивались с враждебностью, их царь построил для них жилье.

Собственное знакомство Сюаньцзана с буддизмом происходило в основном через тот же канон текстов Махаяны, и именно через призму этих отрывков он теперь наблюдал за буддийскими практиками, с которыми столкнулся в Индии. Будучи в целом любопытным ко всем формам и проявлениям буддизма, он был удивлен количеством различных школ, каждая из которых имела свой собственный набор священных писаний. Отдавая предпочтение Махаяне, он с пренебрежением относился к другим школам, включая так называемый "Малый путь", или Хинаяну. Еще более пренебрежительно он относился к другим религиозным практикам, с которыми сталкивался, прежде всего к индуистским браминам, которых он считал врагами буддизма. Несмотря на все это, Сюаньцзана доброжелательно принимали везде, куда бы он ни отправился. Путешественник из Китая в поисках буддийских рукописей был необычен, и, соответственно, к нему относились в основном с уважением.

После того как Сюаньцзан посетил большинство мест, связанных с буддизмом, учился у известных буддийских ученых, собирал драгоценные рукописи, статуи и другие товары, такие как семена, он начал думать, что ему делать. Остаться ли ему в Индии или вернуться домой? Его индийские хозяева не могли понять, почему он хочет вернуться в Китай. Разве Сюаньцзан не проделал весь этот путь, чтобы жить в самом сердце буддизма? Что его ждало в Китае, так далеко от священного ландшафта, которым он дорожил?

Ответ Сюаньцзана на эти благонамеренные уговоры - один из самых драматичных моментов в его путевом дневнике, потому что он показывает, что он все еще конфуцианец. Китай, объяснял он своим озадаченным хозяевам, был чрезвычайно упорядоченной страной, которой правили добродетельные императоры, а дети почитали своих родителей. Китайские астрономы разработали сложный календарь, музыканты играют изысканную музыку, и повсюду люди пытаются уравновесить инь и ян. Его индийские хозяева, должно быть, с трудом поняли эту речь, основанную на чуждых им ценностях и терминах, хотя они могли подумать, что у них тоже есть нежная музыка и послушные дети.

Как культурный посредник, Сюаньцзан не мог просто восхвалять иностранную культуру; он также должен был восхвалять культуру своей целевой аудитории в Китае. Но за этим поворотом стояло и нечто другое: впитав как можно больше чужой культуры, он теперь обращался внутрь себя, размышляя о своем опыте и понимая, что при всей его преданности индийскому буддизму, его собственное становление фундаментально определило его опыт путешествия и отчет, который он даст после возвращения домой. Когда в своих путевых записях он объясняет свое желание предложить более точные версии буддийских писаний, он цитирует Конфуция о важности правильного понимания имен. Поиск лучших, более аутентичных версий основополагающих текстов и более точных переводов этих текстов с тех пор остается центральной проблемой гуманитарных наук, что делает Сюаньцзана центральной фигурой в формировании китайской традиции гуманитарного знания.

Размышления Сюаньцзана о собственном конфуцианском образовании также заставили его по-новому взглянуть на свои путешествия. Он согласился со своими хозяевами, что Индия благословенна тем, что является местом рождения Будды. В конце концов, именно поэтому он приложил столько усилий, чтобы отправиться туда. Но это не означало, что буддизм должен быть навсегда привязан к Индии. Хотя Сюаньцзан посвятил большую часть своей жизни поискам истоков, он пришел к убеждению, что истоки в виде буддийских текстов и маленьких переносных статуй можно пересадить.

Так Сюаньцзан отправился в путь домой, пересекая реку Инд верхом на слоне, наблюдая, как его драгоценный груз, плод шестнадцатилетнего путешествия, падает за борт. Поскольку его новое понимание буддизма было основано на его способности привезти рукописи и предметы культа, потеря груза была вдвойне болезненной. Его груз был важен для того, чтобы задобрить императора, а также для того, чтобы обосновать свое новое понимание буддизма, заменив поклонение священным местам поклонением переносным предметам и переводимым текстам, и, в конечном счете, своим собственным путевым дневником.

Поскольку часть груза уже невозможно было вернуть, Сюаньцзан прекратил свое путешествие и отправил гонцов в некоторые монастыри, которые ранее снабжали его рукописями, умоляя их прислать новые. За несколько месяцев ему удалось собрать значительную коллекцию свитков и небольших статуэток. И хотя он не смог заменить все, что потерял, этого было достаточно.

С новой, более компактной коллекцией текстов и статуй Сюаньцзан мог, наконец, отправиться в переход через Гиндукуш. Готовясь к этому путешествию, он обратился за помощью и получил лошадей и верблюдов для перевозки оставшегося имущества. На дальней стороне Хайберского перевала он отклонился от своего прежнего пути и обогнул пустыню Такламакан по южному маршруту, который привел его в Хотан, в основном буддийское царство, построенное вокруг оазиса с тутовыми рощами, центр производства шелка (удобно расположенный на Шелковом пути) и пещеры Дуньхуана, важнейшее место для буддизма, отмеченное внушительной ступой. Дуньхуан также находился недалеко от Великой стены и Нефритовых ворот, через которые Сюаньцзан прошел шестнадцать лет назад. Проскользнув через эти пограничные ворота, он снова оказался в Китае.

Ему еще предстояло добраться до столицы и предстать перед императором. К счастью, во время отсутствия Сюаньцзана на трон взошел новый император, который был готов не только простить нарушение Сюаньцзаном ограничений на поездки шестнадцать лет назад, но и назначить Сюаньцзана на государственную должность. Раннее конфуцианское образование Сюаньцзана подготовило его к этой работе, но погружение в буддизм и годы жизни в Индии дали ему более сильное чувство миссии. Он отказался от назначения и вместо этого попросил разрешения вступить в буддийский монастырь, надеясь провести остаток жизни за переводом текстов, которые он собрал за границей.

Для китайских буддистов Сюаньцзан стал почти мифической фигурой, путешественником и паломником, которому удалось исправить, улучшить и расширить буддийский канон на китайском языке. Поскольку переводчики обычно воспринимаются с неприязнью - в итальянском языке есть шутка, основанная на сходстве звучания слов "переводчик" и "предатель", traduttore, traditore - люди склонны забывать о новаторской работе переводчиков. (Мало кто помнит Ливия Андроника, но все знают Гомера и Вергилия.) Даже сегодня имена переводчиков часто не указываются на обложках книг, как будто мы хотим верить, что у нас всегда есть доступ к оригиналу, что книги создаются отдельными гениями без помощи культурных посредников. Такое отношение тем более удивительно, что мы живем в мире, где переводчиков стало гораздо больше, и все культуры полагаются на их зачастую неоцененный труд. В древнем мире оптовые переводы практически не существовали. Наряду с латинскими переводами греческой литературы, ввоз буддийских текстов в Китай был одним из главных исключений. Это дань уважения Китаю эпохи Тан, что он не только полагался на переводчиков и путешественников, таких как Сюаньцзан, но и превратил их в культурных героев.

Еще более важным, чем работа Сюаньцзана в качестве переводчика, было то, что он собой представлял: тот, кто следовал за культурным импортом к его источнику (подобно тому, как христиане позже совершали путешествия в Святую землю). Культурный импорт создает сложные силовые поля, в которых далекое происхождение обещает доступ к источнику движения или веры даже тогда, когда культурный импорт уже давно ассимилирован новой принимающей культурой. Китайские буддисты чувствовали тягу к Индии, но лишь немногие отваживались предпринять опасное и запретное путешествие на запад. Сюаньцзан отправился от имени всех них. Что еще важнее, он вернулся с вестью о том, что посещение священного ландшафта переоценено. Благодаря текстам и предметам, наблюдениям и опыту, которые он привез, китайский буддизм мог процветать, не чувствуя себя уступающим буддизму на родине Будды. Сюаньцзан был паломником, который заверил китайских буддистов, что оставаться дома - это нормально.

Поскольку путешествия Сюаньцзанга были так насыщены значением, для него стало крайне важно записать все, что он испытал, что привело к появлению "Записей о западных областях". Эта работа сформировала представление Китая об Индии и стала классикой в области культурной мобильности. Это также хороший пример того, насколько опасны культурные встречи. Как и переводчики, путешественники - это фигуры, пересекающие культурные границы, и их часто обвиняют в том, что они хранят разделенную лояльность. В военное время и переводчики, и путешественники подвергаются особо пристальному вниманию и часто рассматриваются как шпионы (в этом подозревали и Сюаньцзана). В последнее время путешественников часто обвиняют в том, что они проецируют свою родную культуру на чужие земли. И это действительно так: сформированные собственным воспитанием, путешественники и писатели многое понимают неправильно. Сюаньцзан не был исключением. Он подходил к Индии через свое конфуцианское воспитание, а также через призму отдельной формы буддизма, возникшей в Китае. Он также ошибочно приписывал многие памятники Ашоке.

Но хотя путешественники и ошибаются, они также замечают то, на что местные жители не обращают внимания, часто из-за простой привычки. Будучи путешественником, Сюаньцзан потрудился описать в своих путевых заметках многие вещи, которые индийские писатели не фиксировали, потому что они воспринимались как нечто само собой разумеющееся, включая ступы, монастыри и буддийские статуи. Для людей, которые жили среди этих памятников, было бы бессмысленно описывать их в письменном виде. Для такого путешественника, как Сюаньцзан, они были захватывающими, и поэтому они были в центре его повествования.

Невольно Сюаньцзан составил рассказ об Индии, который стал важным не только для его современников в Китае, но и для всех потомков. Многие из зданий и статуй, описанных Сюаньцзаном, бесследно исчезли - мы бы и не узнали об их существовании, если бы не его рассказ. Благодаря Сюаньцзану мы имеем гораздо лучшее представление об архитектуре и скульптуре в Индии, чем во многих других местах в то время. Его описания буддийских статуй стали даже более ценными, чем сами статуи, которые ему удалось спасти из лодки на реке Инд и перевезти через горы и пустыню в китайскую столицу. Его описания сохранились. Сами статуи - нет.

Передача буддизма из одной культуры в другую, облегчаемая переводчиками и путешественниками, оказалась крайне важной для сохранения буддийской мысли, которая пришла в упадок в Индии в столетия после Сюаньцзана. Традиционные брамины сумели реформировать индуистскую веру и завоевать новообращенных, оттянув на себя поддержку буддизма. Затем большая часть Индии была захвачена и управлялась чередой мусульманских правителей, включая предков султана Фироза. Они не объявили буддизм и другие местные верования и практики вне закона, но и не поддерживали их. Сюаньцзан жаловался на многочисленные руины храмов и монастырей по всей Индии; в последующие века после его визита исчезло еще больше буддийских монастырей и общин.

В то время как буддизм ослабевал в Индии, он процветал на Востоке, не только в западном Китае, но и по всей Китайской империи, вплоть до Корейского полуострова и Японии, вдали от священных следов, оставленных Буддой. Это влияние на дальние расстояния было самым важным наследием Сюаньцзана.

Статус Сюаньцзана рос в последующие столетия после его смерти благодаря его путешествиям и огромной переводческой работе, которую он проделал после возвращения. Его слава получила дополнительный импульс в XVI веке, когда на сцену вышел еще один жанр литературы - прозаический роман. Роман "Путешествие на Запад", авторство которого приписывается У Чэнъэну, оживляет путешествие Сюаньцзана фантастическими встречами и группой забавных спутников, включая обезьяну; он стал первым успехом в истории романа и до сих пор остается самым популярным классическим романом в Китае, получившим бесчисленные адаптации от театра до анимации и кино.

Как путешественник, ставший мифической фигурой, Сюаньцзан является напоминанием о том, что культура Китая, чья Великая стена иногда воспринимается как знак того, что он стремится закрыться от мира, на самом деле является главным примером культурного импорта. Почитая Сюаньцзана, Китай взял переводчика и путешественника, отправившегося в тайное путешествие, и превратил его в героя культурной мобильности.

ГЛАВА 6

.

КНИГА-ПОДУШКА

И НЕКОТОРЫЕ ОПАСНОСТИ КУЛЬТУРНОЙ ДИПЛОМАТИИ

Однажды император Китая вызвал правителя Японии на дуэль умов. Сначала он послал деревянное бревно, которое выглядело абсолютно симметричным, и потребовал спросить: "Что является верхом, а что низом?". Молодой японский капитан, посоветовавшись со своим умным отцом, предложил бросить бревно в реку и посмотреть, какой конец повернет вниз по течению. Закончив эксперимент, они отправили бревно с соответствующей маркировкой обратно в Китай. Затем император прислал двух одинаковых змей и спросил, кто из них самец, а кто самка. И снова молодой капитан с помощью отца придумал решение: если поднести веточку к хвостам, то самка отреагирует, а самец - нет. Довольные успехом эксперимента, японцы отправили змей обратно.

Наконец, император Китая прислал замысловатую драгоценность с семью изгибами и крошечным проходом через них, потребовав, чтобы японцы пропустили нить через этот лабиринтный путь, и добавив, что каждый в Китае сможет сделать это без труда. На этот раз казалось, что японцы не смогут справиться с задачей, но отец капитана снова пришел на помощь, посоветовав привязать нить к двум большим муравьям и отправить их ползти по извилистому проходу. Когда император Китая столкнулся с их успехом, он решил, что японцы умнее, чем он думал, и перестал им угрожать.

Эта история включена в "Книгу подушек" Сэй Сёнагон и говорит о сложных отношениях между Японией и Китаем. Книга подушек" - это уникальная летопись жизни при дворе Хэйан в десятом веке, и Сэй Сёнагон находилась в идеальном положении, чтобы написать ее. Будучи фрейлиной при дворе Японии, в том числе императрицы, она проводила большую часть своего времени в эксклюзивном мире столицы, нынешнего Киото. Сэй Сёнагон покидала этот анклав только для кратких посещений отдаленных храмов и святынь. (История о китайском императоре связана с посещением святилища "Два муравья", посвященного победе японцев над китайским императором).

Помимо сбора историй, таких как история о высокомерном китайском императоре, Сэй Сёнагон записывала мельчайшие подробности придворной жизни, отмечая, кто из ее фрейлин нашел расположение императрицы, приходы и уходы высокопоставленных чиновников и борьбу за должности. Но придворные сплетни были лишь малой частью дневника. Сэй Сёнагон составляла списки вещей, которыми она восхищалась, от танцующих в темноте светлячков до конкретной одежды, например, "наряд девушки, белый на белом, бледно-фиолетово-серый". Сэй Сёнагон запечатлела моменты изысканной природной и человеческой красоты, а также прокомментировала светские приличия и приятные моменты придворной жизни: как любовник должен уходить утром (неохотно); как должна одеваться молодая девушка (несколько непринужденно, без строгих официальных брюк с юбкой); и как должна проходить экспедиция в святилище (в соответствии со строгим протоколом). В то время как другие женщины в ее положении были обращены внутрь себя, ведя дневники о своей внутренней борьбе и чувствах, Сэй Сёнагон обратила свой взгляд наружу, описывая окружающий мир, хотя никогда не была нейтральным наблюдателем. Быстро вынося суждения, она предлагает нам увидеть мир таким, каким его видит ее собственный разборчивый ум.

Китай повсюду при дворе Хэйан, как это представлено в "Книге подушек". Многие виды одежды и ширм были вдохновлены китайскими образцами - Сэй Сёнагон особенно восхищается изысканной бумагой и веерами в китайском стиле, но влияние Китая наиболее сильно, когда речь идет о поэзии. При дворе стихи пишутся и читаются много раз в день, в честь первого снега или первого дня весны, а также по другим мелким и крупным поводам. Иногда императрица просит нескольких своих приближенных сочинить короткие стихи на ходу и судит, какое из них лучше - это генеральная репетиция перед более официальными поэтическими конкурсами. Стихи используются и в других ситуациях, например, для разрешения сложной ситуации. Сэй Сёнагон описывает, как однажды ночью императора грубо разбудил петух, за которым гналась собака, поднимая шум. Один из придворных вмешался, "громко продекламировав слова из китайской поэмы "Благоразумный монарх восстает ото сна". "Мои глаза были тяжелыми от сна, - продолжает Сэй Сёнагон, - но великолепный способ, которым он произнес эту строку, заставил меня широко открыть их. Их Величества были в восторге и похвалили советника за меткую цитату.

Прежде всего, стихи были социальными. Они часто адресовались и отправлялись через мессенджер конкретным людям, от которых ожидался ответ. Мастерство заключалось в косвенном общении, тонко намекая на классические китайские стихи или цитируя их, а затем добавляя короткую строчку комментария, чтобы придать цитируемому стихотворению новый поворот. Такие обмены, не похожие на сегодняшние текстовые сообщения, происходили между друзьями, между придворными дамами и их начальниками, а также между любовниками. Сэй Сёнагон сообщает, что ее покорило красивое стихотворение, и она согласилась провести ночь с мужчиной, который затем должен был сочинить стихотворение "на утро после", надеюсь, столь же меткое. Многие страницы "Книги подушек" посвящены таким обменам и свиданиям, которые были обычным делом в свободном, хотя и строго регламентированном мире двора, глубоко патриархальном обществе, в котором близость к императору была всем.

Китайская поэзия была важна для этой практики общения посредством коротких стихов, потому что Япония адаптировала китайский канон поэзии, а также ритуальных и исторических записей в качестве основы для своей собственной письменной культуры. При хэйанском дворе официальные документы писались иероглифами, заимствованными из Китая, и были организованы по китайскому формату, что означало, что все члены двора должны были знать китайскую письменность и литературные традиции. История Сэй Сёнагон о том, как китайский император вызывает Японию на битву умов, была ответом на вездесущность китайской культуры, выраженную в высокомерии китайского императора, а также в желании японцев продемонстрировать свое превосходство.

Превосходство китайской культуры в Японии явилось результатом многовековой целенаправленной культурной дипломатии между двумя странами. Обмен между ними начался в первом веке нашей эры и ускорился во времена династий Суй и Тан, когда дипломатические переговоры стали институтом. Эти культурные миссии представляют собой необычную стратегию культурного трансфера. Наряду с отношениями Рима с Грецией, отношения Японии с Китаем являются другим ярким примером массового культурного импорта, не обусловленного завоеванием импортирующей культуры. Несмотря на то, что в истории Сэй Сёнагон Китай воспринимается как властный и потенциально угрожающий, на самом деле он никогда не пытался вторгнуться в Японию. Напротив, Япония охотно отправляла дипломатические миссии с целью привезти в страну предметы культуры и новые знания.

В отличие от Рима по отношению к Греции, Япония как импортирующая культура не доминировала над Китаем в военном отношении. И если в Риме импорт греческой культуры был делом рук отдельных, хотя и влиятельных людей, то в Японии организацией передачи культуры занималось само государство в лице императора. В Японии импорт культуры был государственной политикой.

Есть один человек, который запечатлел, как Япония проводила свою политику культурной дипломатии, потому что, как и Сэй Сёнагон, он вел дневник о своем опыте: монах по имени Эннин. Путешествия Эннина (838-47 гг.) дают представление об опасностях, связанных с межкультурными миссиями, которые будут формировать Японию на протяжении веков, вплоть до времени Сэй Сёнагон и после него.

Миссия Эннина была типичной, поскольку планировалась на годы вперед, включала сложные механизмы отбора тех, кому будет позволено отправиться в путь, и работу более сотни человек, включая моряков, солдат, рабочих, ремесленников, ученых и монахов. Подготовка началась с постройки необычайно больших лодок и распространилась на тщательный отбор подарков, таких как декоративные ножи, горные кристаллы, кисти и раковины конхов.

Затем последовал опасный переход через Желтое море. Хотя в Японии компас еще не был известен, японские моряки постепенно приобрели достаточно опыта, чтобы рискнуть отправиться в путешествие через японские острова Окинава, а затем через 450 миль открытого океана - маршрут, который привел их в Сучжоу, южный центр власти (недалеко от современного Шанхая). В миссии Эннина две первые попытки пересечения привели к тому, что корабли сели на мель и были вынуждены вернуться. Только третья попытка, наконец, достигла цели, но с трудом. Корабль Эннина штормило, а затем он сел на мель. Мачту и якорь пришлось выбить, а это означало, что судном больше нельзя было управлять, оставив его на милость волн и ветра. К счастью, на помощь пришло другое судно из той же партии, и экипаж и груз благополучно добрались до восточного побережья Китая.

Следующей трудностью было общение. Никто из японцев не говорил по-китайски, и наоборот. В отдельных случаях корейцы, имевшие больше контактов с обеими культурами, могли выступать в качестве посредников, но по большей части Эннин и его попутчики зависели от конкретной формы общения. Несмотря на то, что язык, на котором говорили в Японии, не был связан с китайским, китайские иероглифы легли в основу собственной письменности Японии, что означало, что китайский язык был лингва франка, а китайская классика - общим ориентиром. Общая письменная система позволяла японским дипломатам общаться со своими китайскими хозяевами, записывая китайские знаки на бумаге, даже если они произносили их взаимно непонятным образом, подобно тому, как носители двух разных языков могут договариваться о цене, записывая цифры на листе бумаги. Поскольку письмо велось кисточками, эта форма общения, невозможная в системах письма, основанных на фонетических алфавитах, получила название "разговор кисточками".

Эннин записал один из первых обменов беседами с кистью, который состоялся по их прибытии в Китай: "Мы, японские монахи, сейчас встречаемся с вами, монахами, потому что в прошлом у нас с вами было важное родство. Мы точно знаем, что человек должен пребывать в пустоте, которая является природой Закона. Наша встреча очень удачна". Этот обмен мнениями, своего рода заявление о миссии, показывает, что, хотя имперские миссии в Китае интересовались всеми видами культурного развития, особый интерес Эннина был связан с буддизмом, который здесь называется просто "Закон".

Буддизм был еще одним импортом из Китая. Будучи буддийским монахом, Эннин надеялся привезти с собой новейшие формы поклонения и благочестивого искусства. Для Эннина буддизм был не просто религиозной доктриной. Это был образ жизни и источник бесчисленных произведений искусства, поскольку культурное развитие как Китая, так и Японии было неразрывно связано с этой верой. (Буддизм, особенно чтение "Сутры Лотоса", вездесущ в "Книге подушек" Сэй Сёнагона, где также упоминается множество буддийских картин, статуй и праздников).

Чтобы узнать последние достижения в китайском буддизме, Эннин надеялся отправиться в монастыри на горе Тяньтай, которая, по его мнению, была центром буддийского обучения. Вскоре выяснилось, что ему необходимо получить разрешение от нескольких чиновников. Так началась великая бумажная война Эннина с китайской бюрократической машиной, побочным продуктом ее экзаменационной системы и культуры письма. Он упорно шел к своей цели, медленно продвигаясь по иерархической лестнице, отправляя бесчисленные письма с просьбой о разрешении. Через много месяцев пришел ответ с сайта : "В разрешении отказано". Разочарованный, Эннин провел оставшуюся часть миссии, собирая рукописи, предметы культа и картины, в то время как остальные члены делегации занимались дипломатической работой.

Когда пришло время возвращаться домой, Эннин вместе со своими спутниками занялся упаковкой вещей. Он взял с собой на корабль бамбуковый ящик, полный свитков, а также две мандалы - геометрические диаграммы, используемые в буддийской медитации и изображающие космос. Чтобы обеспечить дополнительную безопасность, он положил эти сокровища в китайскую кожаную шкатулку, которую приобрел специально для этой цели.

Когда лодки с тяжелым багажом отчалили, трое японских гостей тайно остались на берегу: Эннин и два его ученика. После ведения и проигрыша бумажной войны против имперской административной системы Эннин решил стать изгоем.

До этого момента опыт Эннина в Китае был типичным для культурных миссий, посылаемых Японией, хотя Эннин больше заботился исключительно о буддизме, чем о других аспектах китайской культуры. Но когда Эннин решил остаться, он оказался по ту сторону закона; он и его ученики оказались предоставлены сами себе. Через некоторое время к ним подошла лодка и поинтересовалась, что они делают. Не заблудились ли они? Потерпели ли они кораблекрушение? Не подготовившись, Эннин пробормотал, что это корейцы. В качестве дружеского жеста их отправили в соседнюю деревню - это был тяжелый поход через горы. Там их представили местным жителям, включая правительственного чиновника. Чиновник быстро убедился, что эти три монаха не корейцы. Смутившись, Эннин изменил свою историю, теперь он признал, что был частью японской миссии, но утверждал, что его оставили из-за болезни. Наконец, он пробормотал, что он просто японский монах, ищущий мудрости в китайском буддизме.

Что делать с этими подозрительными иностранцами? Проведя зиму в местном монастыре, Эннин получил разрешение отправиться в центр буддийского обучения на горе Вутай в северном Китае. Усеянная пагодами, храмами, залами и монастырями, гора Вутай получила свое название благодаря пяти террасам, по одной на каждое направление, и центральной террасе, к которым вели крутые горные тропы. Ее плоские вершины большую часть года покрыты снегом и величественно возвышаются над густыми зелеными лесами из сосен, елей, тополей и ив.

Эннин и два его ученика останавливались в одном монастыре, чтобы получить наставления, изучить свитки и освоить новые ритуальные практики, прежде чем перейти к следующему. В одном из храмов, который он посетил, Эннин был особенно впечатлен шестнадцатифутовой фигурой исторического Будды в процессе умирания и достижения состояния нирваны. Обычно фигура Будды, достигшего нирваны, находилась в лежачем положении. Но в данном случае Будда лежал на боку, "правым боком под парой деревьев". Скульптура также включала его мать, которая "падает в обморок на землю от страдания", а также большое количество полубогов и низших святых, "некоторые из них держат руки и горько плачут, некоторые с закрытыми глазами в позе созерцания". Все это было поразительно ново, именно то новшество, которое Эннин пришел наблюдать.

Вопрос о том, как следует изображать Будду и знаменитых бодхисаттв - тех, кто находится на пути к достижению просветления, - обсуждался на протяжении веков и оказался центральным для развития искусства во всей Азии. Как и во многих других культурах, особенно в древнем мире, вопросы религии и искусства были тесно переплетены. Первоначально буддийские художники вообще не хотели изображать Будду и ограничивались изображением дерева бодхи, под которым Будда обрел просветление, колеса дхармы и круглых ступ, символизирующих вхождение в нирвану. Но вскоре сложилась сложная система изображения Будды со значительными местными вариациями. Художники и скульпторы просто не могли удержаться от создания изображений Будды на различных этапах его жизни, описанных в священном писании. Поскольку достижение нирваны ассоциировалось с медитацией, с желанием растворить эго и его привязанности к миру, изображения и скульптуры Будды подчеркивали неподвижность, изображая его в позах, полных отдаленного спокойствия. Часто он сидит в позе лотоса, но даже когда он стоит, он занят минимальной деятельностью. Движение или любая форма драматизма и возбуждения, если и были, то только для низших существ и учеников, которые часто толпились вокруг Будды или бодхисаттвы, как в скульптуре, которой восхищался Эннин.

Стремясь достичь полного спокойствия, буддийские художники разработали сложную систему передачи лица, позы и других характеристик Будды. Цель состояла не в том, чтобы передать детали анатомии, а в том, чтобы визуально выразить отрешенность, столь важную для этой доктрины. Чтобы выразить неподвижность, Будда почти всегда изображался фронтально, с полной симметрией, а его конечности и тело имели мягкую округлую форму, свидетельствующую о покое, без какого-либо намека на мышцы или сухожилия, используемые в напряжении или движении. У художников не было причин беспокоиться об анатомии человека, тем более препарировать трупы, как это начнут делать некоторые европейские художники через несколько сотен лет. Любая попытка реализма противоречила всему, во что верили буддисты: она фокусировала внимание зрителя на особенном, поразительном, необычном; подчеркивала индивидуальность и телесные причуды. Вместо этого буддийская скульптура пыталась передать то, что символизировал Будда: философию пустоты.

То же самое можно сказать и о его лице. Темно-синие глаза Будды смотрели прямо на зрителя под широким лбом, с белой прядью волос между бровями, символизирующей третий "глаз мудрости". Будда был одет в скромное монашеское одеяние без украшений. Только его руки принимали поразительные позы, кодифицированные мудрами - жестами рук или "йогой рук", которые позволяют художнику выразить определенное внутреннее отношение. Все означало тот или иной аспект буддийской философии.

Пока Эннин был поглощен изучением буддизма, настроение в Китае изменилось. В 840 году на трон взошел новый император, Вузунг Танский. В отличие от своего предшественника, Вузун был неравнодушен к даосизму - китайской философии, основанной на книге "Даодэцзин" (или "Дао дэ цзин") мудреца Лаоцзы, которая укоренилась много веков назад. Со временем приверженцы Дао (или Пути) впитали в себя народные ритуалы, астрологию и медицину, а также элементы буддизма, объединив философию и религию. Будучи менее многочисленными и менее обеспеченными, чем буддисты, даосы были склонны рассматривать буддистов как соперников и возмущались их доступом к власти и привилегиям, прежде всего в столице. Восхождение Вузуна дало возможность свести старые счеты и обиды, а также получить дополнительные ресурсы.

Помимо вновь окрепших даосов, конфуцианцы по-прежнему враждебно относились к буддизму. Их система верований, основанная на государственной службе и сыновней почтительности, была склонна относиться к буддизму с его акцентом на индивидуальное просветление с подозрением. Кроме того, буддийские монастыри, такие как в столице и на горе Вутай, приобрели значительные богатства. Теперь конфуцианские администраторы надеялись конфисковать и перенаправить часть этих богатств при поддержке нового императора.

Конечно, у буддистов были свои защитники, включая евнухов, которые занимали значительные посты при дворе, но все больше становилось ясно, что буддизм находится в обороне. Несмотря на то, что он существовал в Китае сотни лет, и конфуцианцы, и даосы клеймили его как иностранный импорт.

В 842 году были приняты первые антибуддийские эдикты, принуждавшие закрывать монастыри, конфисковывать имущество и сжигать священные писания. Эннин записывал преследования своих собратьев-монахов в дневнике без особых эмоций. Иногда он даже обвинял жертв, как, например, когда осуждал некоторых буддийских писцов, которые были достаточно глупы, чтобы представить императору буддийские писания, прекрасно зная, как враждебно император относится к их вере. Его собственная стратегия заключалась в том, чтобы не высовываться, погрузиться в учебу и надеяться, что антибуддийская волна в конце концов схлынет.

Произошло обратное. В 844 году гонения перешли в более экстремальную фазу, с массовым разрушением небольших храмов, конфискацией всех богатств, принадлежащих монастырям, массовым отстранением монахов от должности, уничтожением буддийских скульптур и изображений. Драгоценные колокола буддийских монастырей были сняты и переданы даосским храмам. Только постепенно Эннин пришел в себя и признался себе, что новый император явно любит даосизм и ненавидит буддизм. Уничтожение буддийского искусства было для него особенно тяжелым: "Более того, они содрали золото с Будд, разбили бронзовых и железных Будд и измерили их вес. Какая жалость! Какой предел был у бронзовых, железных и золотых Будд на земле? И все же, в соответствии с императорским указом, все они были уничтожены и превращены в мусор". Мир буддийского искусства, который Эннин приехал посмотреть, рушился на его глазах. (Христиане также подвергались гонениям, что имело разрушительные последствия).

Это был лишь вопрос времени, когда антибуддийская кампания наткнется на этого японского монаха, скрывавшегося в столице. Эннин был лишен сана и отправлен домой. Он покинул столицу с пустыми руками. За восемь лет, прошедших с момента его прибытия, он собрал священные писания и предметы искусства, чтобы увезти их в Японию, но он понял, что должен оставить все это. Буддизм был официально отменен, и его нельзя было встретить на дороге, нагруженного изображениями и свитками. Все, что он смог бы привезти с собой, - это то, что хранилось в его собственном разуме. На прощание сочувствующий китайский гражданин, главный администратор, оставил ему горестную мысль: "Буддизм больше не существует в этой стране. Но буддизм течет на восток. Так говорилось с древних времен".

Эннин все еще находился в Китае, когда в 846 году скончался император Вузун, положив конец самой суровой фазе гонений. Вопреки мрачным оценкам главного администратора, буддизм в Китае пережил великие гонения 845 года, хотя он так и не смог вновь обрести ту силу и значение, которыми он пользовался при предыдущих императорах династии Тан. Гора Вутай была в значительной степени разрушена. Дневник Эннина стал самой подробной записью об этом необыкновенном скоплении гор и монастырей, природы и искусства. (В последующие века некоторые монастыри были восстановлены, опираясь на его дневник, и эта территория сейчас является объектом Всемирного наследия ЮНЕСКО). Как и в случае с Сюаньцзаном, иностранный гость зафиксировал искусство и культуру более тщательно и подробно, чем это мог бы сделать местный житель, оставив не только своим японским читателям, но и всему потомству уникальные записи об этом волшебном месте.

Как и предсказывал главный администратор, буддизм продолжал течь на восток. Зародившись в Индии, он постепенно терял там свои позиции, но затем был принят в горных районах современного Афганистана, в Тибете, а затем в Китае, после чего перешел в Корею и Японию, а оттуда - в остальной мир. Главный администратор не сказал, но подразумевал, что проводниками этого потока на восток были такие путешественники, как Сюаньцзан и Эннин, люди, которые отправились на запад, чтобы принести буддизм на восток.

Миссия ЭННИНА была последней миссией японского империализма в Китай времен Танской эпохи. Еще одна миссия была запланирована несколько лет спустя, но от нее отказались, отчасти из-за опасности морского путешествия, а также из-за неопределенной ситуации в Китае. К тому времени, когда Сэй Сёнагон писала свой дневник, период культурной дипломатии и импорта китайской культуры в Японию, от поэзии до буддизма, отошел в прошлое.

В последующие века Япония все больше гордилась своей культурной независимостью. С этой целью она разработала новую письменность - кану, фонетический слоговой алфавит, который не опирается на китайские иероглифы и привязан к японскому языку. (Считается, что шрифт был разработан буддийским священником, который привез эту идею из Индии, вдохновившись ее фонетическим алфавитом). Шрифт кана способствовал распространению грамотности в Японии. Если в Китае грамотность была присуща в основном мужчинам, то новая письменность позволила женщинам войти в литературный мир в большем количестве. Среди них были придворные женщины, такие как Сэй Сёнагон, которые писали дневники, а младшая современница Сэй Сёнагон, Мурасаки Сикибу, написала первый в мировой истории великий роман "Повесть о Гэндзи". 25 Даже Хотя новая письменность изначально считалась менее сложной, в итоге она породила произведения, отличающиеся наибольшей оригинальностью и значимостью, отчасти потому, что создала для женщин-писательниц пространство для новаторства вне рамок мужской, ориентированной на Китай литературы с ее установленным каноном и литературными условностями. (Это также привело к появлению первой санкционированной судом антологии японской поэзии "Кокинсю"). Дневники, в основном женские, написанные шрифтом кана, были настолько свежими и успешными, что писатели-мужчины начали подражать им.

Несмотря на вновь обретенную независимость, китайская культура продолжала оставаться чрезвычайно важным ориентиром в Японии. Например, "Повесть о Гэндзи" Мурасаки включает почти восемьсот стихотворений в китайском стиле и часто ссылается на китайскую литературу. Мурасаки также одна из немногих современниц, писавших о Сэй Сёнагон, которую она считала соперницей: "У Сэй Сёнагон самый необычный вид самодовольства. Однако, если мы остановимся и рассмотрим ее китайские иероглифы, которые она так самонадеянно разбрасывает повсюду, то обнаружим, что они полны недостатков". Даже спустя столетия после окончания имперских миссий в Китай и расцвета письменности кана, лучшим способом опустить соперницу была критика ее несовершенного китайского письма.

THE CLEAREST EXPRESSION OF THE NEW SPIRIT OF INDEPENDENCE - еще один рассказ об императорской миссии, созданный с большой оглядкой примерно в то же время, что и "Книга подушек", и сравнимый с ее историей об испытании китайским императором японцев. Это свиток, сочетающий текст и изображение, повествующий о путешествиях Киби-но Макиби, легендарного министра, отправившегося с императорской миссией в Китай.

Согласно другим источникам, исторический Киби овладел тринадцатью областями китайского языка, которые включали в себя пять конфуцианских классиков, историю, инь-ян, календари, астрономию и гадание, а также игру Го. Эти впечатляющие знания китайской культуры послужили ему очень хорошо, потому что в свитке описывается, как его миссия в Китай идет ужасно плохо. Сначала все кажется хорошо: пересечение моря между Японией и Китаем проходит гладко, лодка с японскими гостями прибывает на берег и встречается с меньшей лодкой, которая доставляет их на сушу, где их радушно принимают. Но затем начинаются неприятности. Киби отводят в башню и фактически заключают в тюрьму. Предупрежденный призраком о своей скорой смерти, Киби понимает, что для того, чтобы выжить, он должен произвести впечатление на своих убийственных хозяев, которые подвергают его различным испытаниям.

Сначала его проверят на знание антологии китайской литературы. К счастью, он умеет летать, поэтому он и услужливый призрак поднимаются в воздух, чтобы шпионить за своими китайскими похитителями, пока те готовятся к экзамену по литературе. После прохождения теста Киби должен показать свою силу в игре Го, что он и делает, проглотив решающую фигуру. Его хозяева подозревают, что произошло, и намереваются доказать это, проверяя через соответствующий промежуток времени его экскременты. Художник показывает нам группу инспекторов, пристально вглядывающихся в землю, но достаточно осмотрителен, чтобы не изобразить объект их пристального внимания. В конце концов, китайцы не знают, что среди многих замечательных талантов Киби - полный контроль над своими испражнениями, что позволило ему сдержать работу над произведением Go. С помощью этих и подобных трюков Киби настолько впечатляет китайцев, что они начинают по-настоящему бояться его, и когда он угрожает уничтожить солнце и луну, они отпускают его.

Несмотря на юмор, свиток рисует крайне негативную картину Китая и предупреждает об опасностях, с которыми могут столкнуться японские гости, включая смертельную схватку умов, подобную той, которую Сэй Сёнагон записала в своем дневнике. Эта негативная картина Китая примечательна тем, что нет никаких указаний на то, что исторический Киби был заключен в башню или чуть не умер от голода.

Свиток не столько изображает исторические события, сколько выражает подозрительное отношение к китайцам и показывает, насколько опасным может быть культурный импорт. Культурный импорт, как правило, вовлекает две культуры в сложную операцию заимствования и влияния, часто вызывая беспокойство по поводу превосходства и зависимости. Что означает заимствование технологий, культуры и искусства из другой страны? Что произойдет, если вы позаимствуете чужой литературный канон?

Пример Японии, как и пример Рима, показывает, что заимствование может быть большим преимуществом, обогащая культуру, которая добровольно решила позаимствовать у другой. В то же время такое заимствование почти неизбежно порождает чувство соперничества, опоздания, необходимости доказывать свою значимость. Возможно, это чувство соперничества особенно сильно, если импортируемая культура не исходит от побежденного военного врага, как это было в случае с Грецией для Рима, создавая обратную реакцию против опасений оказаться под чужим господством. Дневник Эннина фиксирует обратную реакцию в Китае против импорта буддизма, в то время как его собственный дневник косвенно стал объектом обратной реакции против китайского импорта в Японию.

Беспокойство по поводу культурного навязывания было повсеместным, но и неуместным. Правда, дневник Эннина отчасти изменил облик буддизма в Японии, укрепив школу буддизма Тэндай, но это влияние, основанное на его оригинальных записях и свитках, которые он отправил обратно, переросло в новые формы в Японии. Со временем японский буддизм породил другие, отличные друг от друга типы буддизма, прежде всего дзен-буддизм - название происходит от китайского "чань", означающего медитацию, - который разработал свои собственные формы поклонения и искусства.

Свиток Киби сам по себе является произведением большой оригинальности. Хотя практика создания повествовательных свитков, сочетающих каллиграфию и рисование тушью, зародилась в Китае, ничего подобного этому свитку там не существует, и свитки стали отличительной формой японского искусства. Искусно чередуя текст и изображения, он повсюду вызывает движение: прибывающие лодки, встречаемые толпой людей; гости, перевозимые на повозке в сопровождении лошадей; путешественник и призрак, летящие по воздуху, их волосы развеваются на ветру. В сценах с толпой все чем-то заняты: держат зонт, наклоняются, ведут за поводья водяного буйвола, скачут к дворцу, взбираются по крутым ступеням башни или читают свиток. Даже те люди, которые, казалось бы, ждут или спят, делают это в драматических позах, драпируясь на лестнице или опираясь на копья, готовые в любой момент начать действовать.

Фрагменты свитка, изображающего приключения министра Киби в Китае (Kibi daijin nittō emaki), двенадцатый век. (МУЗЕЙ ИЗЯЩНЫХ ИСКУССТВ, БОСТОН. ФОТО: МУЗЕЙ ИЗЯЩНЫХ ИСКУССТВ, БОСТОН)

Свиток был изготовлен в мастерской Токива Мицунага, который усовершенствовал искусство кинетического потока, придав формату свитка движение вперед, ощущение движения, предвосхищающее манга - графические романы, созданные в Японии и захватившие мир в двадцатом веке.

Дневник Эннина и свиток Киби, хотя и выражают беспокойство по поводу культурного импорта, показывают, что в Японии не было ничего производного ни в ее литературе, живописи, скульптуре и архитектуре, ни в ее формах буддизма и буддийского искусства. Как и в случае с Римом, добровольный импорт помог создать новую и оригинальную культуру, имеющую непреходящее значение.

Из всех этих оригинальных творений "Книга-подушка" Сэй Сёнагон остается одной из самых значительных, обеспечив ей прочное место в мировой литературе. В конце дневника Сэй Сёнагон рассказывает своим читателям историю о том, как начался дневник.

Однажды дворцовый министр Коречика вручил императрице пачку бумаги.

"Как вы думаете, что мы могли бы написать на этом?" спросила Ее Величество. "Они копируют записи историка при дворе Его Величества".

"Тогда это должна быть "подушка", - предложил я.

"Очень хорошо, он ваш", - объявила Ее Величество и передала его мне.

Я начал работать с этой безграничной кучей бумаги, заполняя ее до последнего листа всевозможными странностями, поэтому, несомненно, на этих страницах есть много бессмысленного.

В целом я решил писать о вещах, которые восхищают или которые люди находят впечатляющими.

Анекдот фиксирует важность бумаги (китайского изобретения). Он дает нам понять, что бумага есть, потому что она больше не нужна императору для копирования "Записей историка", одного из основных документов китайского канона, который, очевидно, остается важным, несмотря на то, что императорские миссии давно прекращены. Первоначально предназначенная для китайской классики, бумага случайно попала в руки Сэй Сёнагона, где она будет использована для создания совершенно иного типа исторических записей, записей не об оружии и сражениях, а о культуре и искусстве, об обмене стихами, об эстетических идеалах и общественном приличии, о запахах, звуках и достопримечательностях, о повседневных наблюдениях и списках очаровательных (и не очаровательных) событий. Это запись, написанная не китайцем, а японкой, и написанная не китайскими иероглифами, а японским алфавитом, дающая нам редкий взгляд на скрытый мир, который был закрыт для всех, кроме очень немногих современников, и который мог бы исчезнуть из истории, если бы не смелость и изобретательность этого острого наблюдателя и необычного писателя.

В культуре оценки мы склонны придавать чрезмерное значение оригинальности: когда и где что-то было впервые изобретено. Заявления о происхождении часто используются для обоснования сомнительных претензий на превосходство и право собственности. При таких утверждениях легко забыть, что все откуда-то берется, выкапывается, заимствуется, перемещается, покупается, крадется, записывается, копируется и часто неправильно понимается. Гораздо важнее, чем то, откуда что-то пришло, то, что мы с этим делаем. Культура - это огромный проект по переработке, а мы - просто посредники, сохраняющие ее остатки для очередного использования. Никто не владеет культурой; мы просто передаем ее следующему поколению.

ГЛАВА 7

.

КОГДА БАГДАД СТАЛ ХРАНИЛИЩЕМ МУДРОСТИ

Однажды ночью халифу аль-Мамуну приснился сон. Он увидел человека с высоким лбом, кустистыми бровями, лысой головой, темно-синими глазами и красивыми чертами лица. Цвет его кожи был красновато-белым. Сновидец сообщил, что его охватил трепет, когда он стоял перед явлением, и спросил: "Кто ты?". Явление ответило: "Я - Аристотель". Халиф далее сообщил, что он был в восторге и продолжил задавать философу всевозможные вопросы, после чего проснулся.

Этот сон приснился халифу во время его двадцатилетнего правления, с 813 по 833 год, в городе Багдаде. Он счел сон достаточно значительным, чтобы сообщить о нем своим приближенным, но, похоже, был совершенно не удивлен тем, что его посетил греческий философ. Напротив, по его собственным словам, он был доволен визитом. Аль-Мамун явно был знаком с Аристотелем и точно знал, как обращаться с ним, даже во сне.

Зачем багдадскому халифу мечтать о греческом философе, который умер двенадцатьсот лет назад?

Приход аль-Мамуна к власти был быстрым и жестоким. Его звали Абу аль-Аббас Абдаллах ибн Харун аль-Рашид: сын, как указывала последняя часть его имени, Харуна аль-Рашида, легендарного правителя, который укрепил быстро растущую Арабскую империю. Гарун аль-Рашид завещал своим сыновьям Аравийский полуостров, а также Египет и северную Африку на западе и территорию современных Сирии, Ирака и Ирана на востоке. Но хотя аль-Мамун был первенцем Гаруна аль-Рашида, его отец решил поставить своего младшего сводного брата во главе царства с центром в Багдаде, оставив аль-Мамуну только центральную Персию. Последовало неизбежное. В конце концов аль-Мамун вторгся в Багдад, обезглавил своего брата и принял титул халифа. В довершение успеха кампании он принял свое новое царственное имя в 813 году.

После смерти пророка Мухаммеда менее двухсот лет назад арабские войска с головокружительной быстротой завоевывали оазис за оазисом, город за городом. Необычайно мобильные из-за своего полукочевого образа жизни и опыта в торговле на дальние расстояния, они быстро взяли под контроль торговые пути, что вызвало каскад побед, и местным правителям стало трудно сопротивляться. Многие из них также осознали преимущества вхождения в состав единой торговой империи и охотно сдались.

По мере расширения империи на запад, вдоль северного побережья Африки и на восток, в Месопотамию и Персию, становилось все более очевидным, что то, что привело к этому ошеломляющему успеху - мобильные конные войска, организованные по племенному или региональному принципу, без центрального командования - плохо подходило в качестве системы управления для того, что становилось мировой империей. Для закрепления изменений, произошедших на местах, требовалась новая политическая организация. Ответом на этот вызов в поколениях до аль-Мамуна был Багдад.

Основание нового города - мечта архитектора (и правителя). Вместо того чтобы следовать естественным очертаниям ландшафта, Багдад был построен вторым аббасидским халифом аль-Мансуром по совершенно иному принципу: геометрии. Город был построен в форме идеального круга, символизируя растущую мощь Аравии в едином центре. Строительство нового города означало новый этап в молодой истории империи. Преимущество начала строительства с нуля заключалось в том, что новому городу не нужно было бороться со старой архитектурной планировкой или существующим правящим классом. Его правитель мог создать центр нового типа, специально предназначенный для управления империей нового типа, концентрируя политическую и материальную власть в одном центре. (Это не отличалось от того, что сделали Нефертити и Ахенатен, переместив свой двор в новый город Ахетатен, что сделала Бразилия в 1960 году, основав Бразилиа, и что делает Мьянма с 2002 года, когда она основала новую столицу, Найпидау).

Новый, круглый город представлял собой более масштабное стремление: концентрацию знаний. В Багдаде правители должны были возглавить амбициозную работу по сбору информации со всего быстро растущего царства и даже за его пределами. Беспрецедентное накопление текстов из разных культур требовало новых методов классификации отдельных типов знаний, что привело к появлению нового жанра: суммы, или совокупности всех знаний. Аристотель сыграл центральную роль в этом начинании.

Основав новый город для укрепления империи, предки аль-Мамуна выбрали правильное место. Багдад был расположен на реке Тигр, в плодородных поймах Месопотамии, недалеко от древнего города Вавилона. Именно здесь около пяти тысяч лет назад возникли первые города, питаемые обильной водой, с легкодоступной глиной, дешевым строительным материалом (тем самым, который использовался для строительства Ахетатена). Это было начало нового этапа в истории человечества: революции городов.

Самой важной техникой, лежащей в основе городской революции, было интенсивное сельское хозяйство. Для того чтобы поддерживать город, необходимо было доставлять достаточно продовольствия из окрестностей, чтобы прокормить большое население, которое застряло на месте, не имея возможности следовать за стадом или перемещаться в новые охотничьи угодья. Урбанизм не опирался на военное завоевание. Он опирался на способность выращивать пищу.

Но выращивания пищи было недостаточно. Необходима была еще одна техника: хранение. Лучшее хранение можно было обеспечить с помощью зерна (как знал Тутмос, скульптор бюста Нефертити, - его комплекс включал хранилище для зерна). После сбора урожая зерна его можно было хранить в течение длительного времени. Вскоре стало ясно, что хранение зерна не только обеспечивает безопасность от засухи и вредителей. Те, кто контролировал хранение зерна, получили огромную власть, что создало иерархические социальные структуры, сделав возможным для отдельных людей или групп людей владеть богатством, которое ограничивалось только размером хранилища и возможностью контролировать его силой. Возникновение централизованного государства в Египте было одним из ранних последствий революции хранения.

Основав Багдад, предки аль-Мамуна опирались на древнюю революцию в области хранения не только зерна, но и информации. В Месопотамии возникла первая полноценная письменность - система знаков, способная фиксировать речь, позволяющая хранить истории и другие формы устно передаваемых знаний. Одна из первых библиотек в мире была создана ассирийским царем Ашшурбанипалом в городе Ниневия (также построенном с нуля для облегчения его правления). 6 Поэтому неудивительно, что в новом городе Багдаде была построена амбициозная дворцовая библиотека, целью которой было сохранение письменных записей прошлого: Хранилище мудрости. Это было место, где знания не только накапливались, но и упорядочивались с помощью новой системы категоризации различных типов информации.

Что хотели хранить новые правители Багдада? В первую очередь, записи из прошлого, времен до рождения Мухаммеда и ислама. В основном это были записи на персидском языке, поскольку Месопотамия долгое время находилась под влиянием Персии, чья литература включала "Калила ва-Димна" - сборник занимательных и поучительных басен о животных. Когда арабы захватили Месопотамию и Персию, это персидское прошлое было переведено на арабский язык. Перевод был актом почтения со стороны новых арабских правителей, но это также был хитрый ход, который позволил им использовать культурные ресурсы завоеванного региона. Вскоре переводы с персидского языка стали основой для новой арабской литературы, прежде всего "Тысячи и одной ночи", которая затмила свою гораздо меньшую персидскую предшественницу и стала классикой мировой литературы. Попутно он обессмертил отца аль-Мамуна, Гаруна аль-Рашида, который появляется во многих историях, действие которых происходит в Багдаде.

Гарун аль-Рашид сыграл решающую роль в содействии еще одному импорту с востока, на этот раз из Китая: бумаги. Не только Хранилище мудрости, но и вся разросшаяся бюрократия, сосредоточенная в Багдаде, увеличила спрос на письменные принадлежности. Самым распространенным материалом для письма был папирус, поперечно разрезанные листья растения, которое лучше всего росло в болотистой местности, например, в дельте Нила - именно поэтому Александрийская библиотека была расположена там - но гораздо реже встречалось в Месопотамии и Персии.

В основе бумаги лежало не растение папирус, которое было трудно выращивать за пределами Египта, а целый ряд растительных волокон, которые измельчались, соединялись с водой и продавливались через сетку для получения гладкого, но гибкого материала для письма. Гарун аль-Рашид быстро осознал преимущества бумаги и превратил Багдад в центр бумажного производства.

Хранилище мудрости было посвящено не только местному (персидскому и арабскому) прошлому, но и гораздо более широкому кругу культурных влияний. Расширению интеллектуального кругозора способствовало расположение хранилища на Шелковом пути, который издавна связывал Месопотамию с Азией. Некоторые истории, включенные в два персидских сборника рассказов, например, пришли из Индии. В хранилище также хранились индийские трактаты по астрономии, в том числе "Сурья Сиддханта", в которой описывались способы вычисления орбит различных небесных объектов, переведенные с санскрита на арабский язык. Один из предшественников аль-Мамуна создал в Багдаде институт астрономии, что свидетельствует о том, насколько этот новый город был нацелен на сбор и хранение знаний.

Многие тексты пришли в Багдад с востока, но некоторые - с противоположного направления, в том числе "Элементы" Евклида, в которых содержится знаменитое определение окружности как совокупности линий одинаковой длины, исходящих из одной точки. Жители Багдада вполне могли оценить определение Евклида, поскольку город тоже стремился стать центральным местом, из которого одинаково исходят все линии, и не только в архитектурном плане. Ученые города хотели собрать знания отовсюду и привести их к тому, что Евклид назвал бы "точкой", которую он определил как "центр круга".

Хотя вначале Евклид был единственным греческим автором, удостоенным такой чести, вскоре число переводов с греческого на арабский, иногда на персидский, начало расти - прежде всего, трудов Аристотеля. (Отчасти благодаря этим переводам Аристотель стал известен просто как Философ. Никто не был более энтузиастом в продвижении этого все более обширного проекта перевода, чем аль-Мамун.

Знания, накопленные в Багдаде, охватывали все области, которые сегодня мы бы назвали STEM (наука, технология, инженерия и математика) и гуманитарные науки, напоминая о том, что наша нынешняя система - не единственный способ организации знаний. В Багдаде астрономия и математика, а также трактаты по медицине передавались бок о бок с текстами по литературе и истории. Ученые считали эти области знаний взаимосвязанными. Ясно одно: правители и ученые Багдада решили, что различные области знаний, созданные в прошлом, могут быть полезны в настоящем.

Растущее преобладание греческих текстов в этом проекте перевода было не так уж удивительно, учитывая, что арабское завоевание быстро распространилось на восток, включив в себя Персию и Бактрию (современный Афганистан), и, наконец, достигло Индии. Соединив Индию с Ближним Востоком, новая мусульманская империя восстановила обширную территорию, на которой Александр Македонский разбросал греческие поселения, греческий язык и греческое обучение. После смерти Александра его империя распалась на различные части, каждую из которых возглавлял свой род, но это имело долгосрочный эффект: греческий язык, а значит и греческое обучение, стал общим языком в широком регионе (побудив Ашоку сделать надпись на одном из своих столбов на греческом языке). Центром греческого мира Александра была Александрийская библиотека, которая теперь была включена в арабский мир. Опираясь на греческую культуру, арабским правителям не пришлось выходить за пределы собственного царства, а только в прошлое: их новая империя была построена поверх ряда ранее существовавших. Вместо того чтобы искоренить то, что было раньше, они сохранили это, перевели и включили в свой собственный взгляд на мир.

Другой империей, на которую опирался новый арабский мир, была Римская империя. Западная часть империи была в упадке, ее захватили готы из Центральной Европы. Выжила только восточная часть, центром которой была Византия, хотя большая часть ее территории отошла к арабам. В своем ослабленном состоянии Византия замкнулась в себе и потеряла интерес к сохранению всего корпуса греческой мысли. Отчасти проблема заключалась в том, что город считал себя последним защитником христианства на востоке, а это означало, что он становился все более подозрительным к своему собственному дохристианскому прошлому. В 529 году император Юстиниан запретил язычникам преподавать, в том числе ученым, изучавшим тексты, сохранившиеся от языческого прошлого, такие как труды Евклида, Птолемея и Аристотеля - именно тех мыслителей, которые вскоре будут переведены на арабский язык. Это означало, что языческие тексты должны были переписываться христианскими учеными, если вообще переписывались. (Было утрачено не только знание дохристианского канона; Византия также утратила искусство возведения больших каменных колонн, центральное для строительства греческих храмов и рыночных площадей, и литья из бронзы, поскольку экономические и художественные амбиции города уменьшились).

К счастью, багдадское хранилище мудрости взяло на себя работу по сохранению классического мира в то время, когда Восточная Римская империя, казалось, отказывалась от него. Ситуация не сильно отличалась от того, как буддизм потерял позиции в Индии, но процветал, переходя из Индии в Китай, а затем, когда буддизм подвергся гонениям в Китае, продолжился в Японии. Таким образом, Багдад рос в знаниях, переводя и храня знания из разных культур в своем центре власти, независимо от того, откуда эти знания приходили. Стремясь к знаниям издалека, ученые Багдада следовали известному высказыванию, приписываемому пророку Мухаммеду: "Ищите знания, даже если они находятся [так далеко, как] в Китае, ибо поиск знаний - религиозный долг каждого мусульманина".

Несмотря на преимущества багдадского коллекционного проекта, приток иностранных текстов в конечном итоге привел к обратной реакции. Не только император Юстиниан с его эдиктами против языческих учений был обеспокоен существованием языческих традиций; исламские ученые тоже были обеспокоены, и по схожим причинам: проблема заключалась в том, как примирить монотеизм с языческими знаниями. Ислам теперь господствовал на огромной территории и стремился найти новообращенных. Его приверженцы не испытывали особых трудностей с такими работами, как геометрия Евклида или индийские методы расчета движения небесных тел. Но Аристотель создал систему мышления, включающую фундаментальные взгляды на природу Вселенной, объяснение того, почему все происходит именно так, как происходит, что могло рассматриваться как столкновение с основными догматами ислама (или, возможно, это была еще одна версия того, как Сократ вступил в конфликт с собственным городом за введение новых богов). Именно в этот момент на первый план выходит разница между более техническими формами знания и фундаментальными убеждениями, между "ноу-хау" и "ноу-хау".

Поборники багдадского проекта перевода не дрогнули, отчасти потому, что поняли: привнесение греческих знаний в Арабскую империю не ослабило ислам. Гарун аль-Рашид и его сын видели, что в конкуренции между различными религиями и философиями исламу нужны более острые инструменты, и они были готовы найти их либо в далеких странах, либо в интеллектуальных остатках прошлого. Существовала конкуренция между различными традициями знания; изучение того, что было создано более ранними культурами, добавило бы утонченности и силы нынешним культурам. Кроме того, существовало множество технических аспектов "ноу-хау" - формы аргументации, логическая последовательность, техника письма и мышления, - которые можно было передавать из одной культуры в другую. Инструменты мышления, ставшие доступными благодаря проекту перевода, помогли исламским священнослужителям и правителям вести дискуссии с представителями других религий.

Византия была поучительным примером того, как поворот вовнутрь и закрытие интеллектуальных возможностей сопровождает, а иногда и ускоряет упадок. Гарун аль-Рашид и аль-Мамун поняли, что если они хотят создать мировую империю, то не могут отгородиться от мира. (Византия пережила возрождение интереса к текстам классической древности через несколько столетий после эдикта Юстиниана, чему способствовала императрица Ирина, пришедшая к власти в 780 году и отозвавшая изгнанных ученых. Кроме того, можно было заработать на продаже копий классических текстов коллекционерам из Багдада).

Багдадский переводческий проект стал демонстрацией важного принципа в истории культуры: заимствование культурных продуктов может быть огромным источником силы. Вместо того чтобы ослаблять заимствующую культуру, заимствование может укрепить ее, снабжая культурными ресурсами, знаниями и навыками, которые теряются для тех, кто беспокоится о происхождении, праве собственности или идеологической чистоте.

Именно это непредвзятое отношение и превратило Аристотеля в фигуру, которая могла преследовать аль-Мамуна во сне. Пересказывая этот сон, реальный или выдуманный, халиф давал понять, что Аристотель был изгнан из Византии и нашел убежище в Багдаде, что арабы являются истинными наследниками Древней Греции.

ИБН СИНА (980-1037) никогда не рассказывал о своих снах, но, видимо, Аристотель снился ему часто, потому что он посвятил философу всю свою жизнь. Более известный на Западе под латинской версией своего имени - Авиценна, он вырос в городе Бухара на северо-востоке Персии (современный Узбекистан), в регионе, который его отец отдал аль-Мамуну. Как и большинство жителей этого региона, Ибн Сина говорил на персидском языке, но он приспособился к новым правителям, ведя большую часть своей письменной работы на арабском языке. Его образование и дело всей его жизни стали примером результата багдадского проекта перевода и показали, что можно сделать с накопленными благодаря ему знаниями. Ведь недостаточно было сохранить мудрость древней Греции, Индии и других традиций: эту мудрость нужно было переработать и адаптировать к новым обстоятельствам. Ее нужно было использовать.

Вначале Ибн Сина изучал Коран, что, согласно господствующему методу обучения, означало заучивание его фрагментов наизусть. К десяти годам он смог пересказать весь текст, что заложило основу для его последующего письма на арабском языке. Следующим шагом в своем образовании он был обязан торговцу, индийцу, который научил его арифметике. Затем ему повезло с наставником, который познакомил его с другими плодами багдадского переводческого проекта, который к тому времени был известен на арабском языке как фальсафа - адаптация греческого слова philosophia. Усвоение этих чрезвычайно разных традиций и способов познания было захватывающим для подростка Ибн Сины, но также и запутанным. В частности, он испытывал трудности с метафизикой Аристотеля, абстрактные рассуждения которого о причинах и следствиях казались ему интригующими, но за ними трудно было уследить. К счастью, он встретил книготорговца, продававшего трактат аль-Фараби, одного из первых самопровозглашенных исламских ученых-фальсафов, который объяснил Аристотеля своей арабоязычной аудитории.

Будучи начинающим ученым, Ибн Сина получил еще одну удачу, когда ему разрешили доступ в библиотеку местного султана. Местные власти по всему арабскому миру, в том числе и в Бухаре, подражали Багдаду с его концентрацией рукописей и ученых. Проект перевода распространился за пределы страны, охватив студентов в разных частях империи.

Багдадский проект перевода не только создал условия для обучения такого человека, как Ибн Сина; он также создал рынок для объяснения смысла всего этого нового знания. Один знакомый купец, которому всегда было интересно узнать о фальсафе, поручил Ибн Сине, еще подростку, написать краткое изложение и объяснение. Это задание продемонстрировало особый талант Ибн Сины: он показал, как различные традиции и способы познания могут сочетаться друг с другом. В последующие несколько десятилетий он стал великим синтезатором знаний. В процессе работы он разработал новую форму мышления.

Как раз когда Ибн Сина выполнял это первое поручение, мир вокруг него - его доступ к библиотеке султана, сеть его учителей в Бухаре - начал рушиться. Склоки между местными правителями привели к тому, что ему пришлось бежать. Остаток своей жизни он проведет, по сути, без гражданства, в поисках новых покровителей, которые могли бы обеспечить его комиссионными и доступом к книгам. Были периоды относительной стабильности, например, когда он мог жить и работать в Исфахане, но в целом его жизнь была отмечена бегством и тюремным заключением, а также отчаянными поисками безопасности. В конце жизни он страдал от изнурительной болезни, из-за которой ему было трудно писать от руки. Он записал эти переживания в краткой автобиографии, в которой также рассказал о своем образовании, но он отказывался зацикливаться на своих трудностях. "Необходимость вела меня", - вот все, что он мог сказать о том, что его гоняли из города в город, иногда спасаясь от беспорядков в последний момент. С этим ничего нельзя было поделать, но и зацикливаться на этом не стоило. Единственное, что имело значение, - это фальсафа.

На протяжении всей своей многогранной жизни Ибн Сина не переставал читать, учить и писать. Уже в раннем возрасте он задумался о том, как можно объединить различные традиции и отрасли знания. Для этой задачи Аристотель был идеальным проводником, потому что в некотором смысле именно это Аристотель и сделал, и именно поэтому его называли просто философом; он создал систему мышления, которую разработали ученые в Александрии, прежде чем она дошла до Ибн Сины. Такая система была именно тем, в чем нуждалась концентрация знаний в "Хранилище мудрости" , способ классификации и интеграции того, что в противном случае было бы просто мешком исторических курьезов.

Ибн Сина понимал знание как подразделяющееся на следующие категории, которые были созданы Аристотелем, но теперь использовались более систематически:

Логика. Эта отрасль знаний является основой искусства рассуждения, впервые разработанного Аристотелем. Она включает в себя другие формы организации мысли с помощью языка, в том числе книги Аристотеля по риторике и поэтике и его трактат о греческой трагедии. (Поэтика Аристотеля была трудной для большинства арабских комментаторов, поскольку в арабском мире не было аналога греческого театра).

Математика. Здесь Ибн Сина не ограничился Аристотелем, но также опирался на астрономию, оптику и теорию музыки, понимаемую как отношение между весами, часто выраженное в виде математических дробей. Вскоре арабские математики стали лидерами в своей области, в частности, благодаря использованию значения нуля - причине, по которой арабские цифры используются в большинстве стран мира и сегодня.

Физика. Основанная Аристотелем и другими учеными, эта отрасль касалась наблюдаемой части Вселенной, того, что мы можем назвать природой, включая природу тел, как одушевленных, так и неодушевленных, их движение и поведение, различные типы причин, изменения и непрерывность, а также природу Вселенной в целом, понятие времени и вечности.

Метафизика. Эта отрасль знаний первоначально называлась метафизикой, потому что книги Аристотеля по этому вопросу располагались после книг по физике (мета). Они включали в себя большую часть того, что с тех пор стало известно как философия - или фальсафа по-арабски - то есть размышления (которые мы иногда называем мета-размышлениями) о существовании, о знании и о разуме. Эта часть философии Аристотеля также была ответом на его учителя Платона и его теорию вечных форм.

Деление на четыре ветви было лишь упрощенной схемой. Ибн Сина также должен был учесть более мирские формы знания, такие как медицина, которая играла важную роль в его работе, как и в целом для багдадского проекта перевода. Наконец, Аристотель писал об этике, принципах, регулирующих поведение человека по отношению к другим людям, которая также включала политику, науку об управлении государством, и экономику, слово, образованное от греческого слова oikos - хозяйство.

Хотя некоторые аспекты этой схемы могут показаться знакомыми, другие, например, включение музыки в математику, таковыми не являются. Это напоминание о том, что философия, как она была задумана Аристотелем и адаптирована Ибн Синой, является еще одной дисциплиной, которая претерпела значительные изменения, прежде чем попала в гуманитарные науки в современной университетской системе. Для Аристотеля и Ибн Сины она включала в себя многие части того, что сегодня мы бы назвали естественными и социальными науками, которые выделились из философии в течение XVI и XVII веков под названием "естественная философия". В то же время другие части, такие как логика и математика, оказались среди современных предметов STEM. И хотя современный исследовательский университет гордится междисциплинарной работой, он не поощряет создание единой системы знаний, как это делали Аристотель и Ибн Сина.

Ибн Сина всегда признавал Аристотеля создателем этой системы, но Ибн Сина не был и не считал себя просто повторяющим или популяризирующим систему Аристотеля; напротив, он развил ее, расширил и включил в нее другие источники знания. Что еще более важно, Ибн Сина размышлял о различных видах знания и о том, как мы вообще можем что-то знать. Он пришел к выводу, что все люди наделены уникальной способностью к рациональному мышлению, которое может быть развито с помощью правил логики, что Аристотель называл рациональной душой.

Прежде всего, Ибн Сине необходимо было ответить на вопрос, который преследовал всех участников багдадского проекта перевода: как эта система соотносится с исламом и его концепцией Бога-творца, открытого пророку Мухаммеду, переданного писцам и записанного в священном Коране? Во-первых, ислам, разработанный учеными, занимающимися каламом, исламской теологией, придавал большое значение знанию ('илм), что делало их мысль совместимой с тем, что предлагал Ибн Сина (возможно, что важность знания для исламской теологии была косвенным результатом багдадского проекта перевода). Чтобы еще больше связать Аристотеля с исламом, Ибн Сина воспользовался акцентом Аристотеля на причинах и предложил, что Бог является конечной причиной всего. Именно поэтому вселенная может быть познана рационально, например, с помощью правил логики. Но Бог, конечная причина, не может быть познан.

При всем своем восхищении философом, Ибн Сина не следовал Аристотелю слепо. В этом и заключался смысл рационализма: вы изучали аргументы и при необходимости корректировали или изменяли их. В конце концов, Аристотель был важен не потому, что он был авторитетом, а потому, что он придумал невероятно полезный метод рассуждения, который можно и нужно было адаптировать к сегодняшнему дню. Ибн Сина обладал гением помещать каждую науку в более широкую схему. Его труды стали образцами того, что в латинском средневековье называлось summa - сумма знаний.

Написание "Суммы" было не просто объяснением чужой мысли. Хотя Ибн Сина позволял себе все больше отступать от Аристотеля, он все же чувствовал, что должен обосновывать эти отступления. Иногда он объяснял, что Аристотель намеренно оставил кое-что недосказанным, боясь, что его работа может попасть в чужие руки. И только теперь комментаторы смогли открыть эти скрытые аспекты. В других случаях он жаловался, что у него не было нужных книг, чтобы проконсультироваться - правдоподобное оправдание, учитывая его хаотичную жизнь, - и поэтому он мог отклониться от философа больше, чем хотел бы. Но он никогда не отказывался от цели составления summa, самой насущной интеллектуальной задачи для того, кто вырос среди компиляции знаний, принесенных Багдадским хранилищем мудрости.

Работа Ибн Сины является хорошим примером творческой силы, высвобождаемой комментариями и интерпретациями. Его использование Аристотеля было не просто данью уважения древнему философу; это был активный процесс, включавший в себя много оригинальной работы. На самом деле, дело не в том, что Аристотель скрыл важные части своей работы, чтобы их открыли более поздние интерпретаторы, такие как Ибн Сина; Ибн Сина решил замаскировать свои оригинальные мысли, делая вид, что все, что он делает, это вычленяет моменты, которые изначально были сделаны Аристотелем.

Создав всеобъемлющий синтез имеющихся знаний, Ибн Сина определил, как будет развиваться философия в течение следующих нескольких сотен лет. Даже сегодня большая часть работы в гуманитарных науках осуществляется путем комментирования канона (Ибн Сина ввел этот термин в арабский язык как qanun), хотя он постоянно меняется. Это способ ведения философии, который воплощает желание сохранить прошлое, но также активно использовать его в настоящем; он рождается из нашей способности хранить мысли и аргументы и переводить их в настоящее и в разные культуры. Это способ проведения гуманистических исследований, который ставит на первое место сбор, сохранение, объединение и концентрацию интеллектуальных ресурсов из разных мест и разных времен как наиболее вероятный путь к решению проблем современности.

Сумма была способом управления информацией, рожденным из чувства, что существует важная работа, которую необходимо собрать и сохранить для последующего использования. Это чувство, возможно, слишком знакомо нам, которые понимают важность хранения, но также и поиска, коллекций и метаданных, которые знают, что такое чувствовать себя взволнованными и ошеломленными избытком информации. У нас есть доступ к очень многому, но мы не всегда знаем, что искать и что с этим делать.

Вполне логично, что это чувство должно было развиться у того, кто жил на Шелковом пути, кто жил в империи, соединявшей Индию с Грецией, ценил хранение культуры как идеал, и рассматривал передачу и перевод древних и иностранных текстов не как угрозу, а как обогащение - хотя и требующее новых способов управления информацией.

Как человек, чей способ заниматься философией зависел от сбора текстов, сохранившихся с давних времен, Ибн Сина был исключительно плох в сборе и сохранении своих собственных работ. В основном, это была не его собственная вина. Следить за всей карьерой в эпоху до появления печати было нелегко при самых благоприятных обстоятельствах. Некоторые из ранних сводок Ибн Сины, например, были заказаны конкретными покровителями, которые платили, как только получали одну рукописную рукопись. Если Ибн Сина хотел оставить копию для себя, ему нужно было переписать ее или нанять кого-то для этого, что означало, что в мире может существовать всего пара копий любого из его текстов. Дополнительная копия могла быть легко потеряна во время многочисленных внезапных отъездов и перелетов, которые Ибн Сина был вынужден совершать на протяжении своей жизни. Если бы Ибн Сина потерял свой единственный экземпляр, ему пришлось бы разыскивать своего бывшего покровителя или его потомков, что часто было невозможно в условиях политических волнений. В такой ситуации он мог бы попытаться воссоздать работу по памяти, но зачем ему это делать? Не лучше ли переделать все по-другому, возможно, улучшить, и, по сути, написать новое произведение? Такое переписывание характеризует несколько трактатов Ибн Сины.

Люди, которые должны были разобраться в этом беспорядке, сделать копии работ Ибн Сины и разыскать утерянные произведения, были его учениками. В своей автобиографии Ибн Сина рассказывает о вечерах, проведенных в беседах с целой группой учеников, попивая вино (видимо, считавшееся совместимым с исламом). Но он упоминает там только одного по имени, аль-Джузджани, на которого выпала основная тяжесть сбора и копирования работ мастера. С ростом славы Ибн Сины возникла новая проблема: некоторые тексты стали ошибочно приписываться ему. Это означало, что аль-Джузджани часто приходилось подтверждать подлинность работ, которые на самом деле были написаны или переписаны Ибн Синой. Наконец, аль-Джузджани взял на себя обязанность поощрять Ибн Сину к написанию новых или воссозданию утраченных работ, часто сам брал диктовку.

Благодаря усилиям аль-Джузджани некоторые работы сохранились, а другие известны нам по именам благодаря более поздним библиографам. (Золотой век арабского письма породил обширные библиографии - еще одну попытку собрать и каталогизировать различные формы знаний). Другие ученики работали в основном путем написания собственных комментариев и кратких изложений работ Ибн Сины, включая Бахманьяра, возможно, зороастрийца, Ибн Зайла, который комментировал более труднодоступные работы Аристотеля, и аль-Лаукари, чьи собственные "Суммы" во многом способствовали распространению метода, лежащего в основе работ Ибн Сины, - метода рационального аргумента. Таким образом, мысль Ибн Сины сохранилась в том же виде, что и работа, которая культивировалась в багдадском проекте перевода - через усилия по обобщению и синтезу.

Средневековый Багдад, центр золотого века аравийской письменности, с его бумажной промышленностью, хранилищем мудрости, сосредоточением переводчиков, комментаторов и ученых, не пережил разрушительного воздействия времени. Виной тому, опять же, строительный материал - глиняные кирпичи, которые были в изобилии и дали начало самым первым городским пространствам, но которые просуществовали не более нескольких поколений. В отличие, скажем, от заброшенного Ахетатена Нефертити, Багдад имел несчастье - с точки зрения сохранности - быть постоянно занятым с момента его основания предками аль-Мамуна, что означало, что город постоянно перестраивался. В процессе этого все следы первоначальной архитектуры были безвозвратно уничтожены, в результате чего мы не знаем, как выглядело Хранилище мудрости и существовало ли оно вообще как отдельное здание.

К счастью, мы можем увидеть это хранилище через отпечаток, который оно оставило. Этот отпечаток был огромен, превратив не только Багдад, но и всю арабскую империю в центр обучения, место, где разрабатывались новые формы сохранения и производства знаний. Возможно, речь шла не о едином хранилище, а об идее сбора, передачи и синтеза знаний, что в конечном итоге зависело не от одного места, а от отношения к прошлому и продуктам других культур. Ибн Сина не имел возможности работать в одном месте или оставаться владельцем даже своих собственных работ, однако его работа оказалась крайне важной.

Благодаря Арабской империи проект перевода, начатый в Багдаде и доведенный до конца Ибн Синой, распространился за ее пределы, в отдаленные уголки все более огромной территории. В Дели, где вскоре установили контроль исламские династии, один султан услышал о самой влиятельной сумме Ибн Сины под названием "Исцеление" и заказал для себя элегантную копию. Султаном был Мухаммад ибн Туглак, чей сын проявил такой интерес к столпу Ашоки: возможно, копия Ибн Сины его отца пробудила интерес султана Фироза к далекому прошлому.

В то же время Хранилище мудрости распространило свое влияние на запад, вплоть до Пиренейского полуострова, где арабские войска основали крупнейшую исламскую провинцию в Европе. Это стало тем путем, по которому работа Ибн Сины и другие результаты багдадского переводческого проекта достигли Западной Европы. В результате произошел акт культурного заимствования, который ошибочно назвали возрождением, или ренессансом.

ГЛАВА 8

.

ЦАРИЦА ЭФИОПИИ ПРИВЕТСТВУЕТ РАСХИТИТЕЛЕЙ КОВЧЕГА

Старая церковь Богоматери Марии Сионской в Аксуме, Эфиопия. (ФОТО: SAILKO)

В городе Аксум, расположенном на плато Тиграй в Эфиопии, находится церковь Марьям Сьон, или Богоматери Марии Сионской. Являясь центром эфиопского христианства, церковь много раз перестраивалась. Ее последняя версия датируется 1965 годом, когда император Хайле Селассие построил воздушное современное куполообразное сооружение, поддерживаемое большими арками и окнами. Это здание расположено рядом с более старым, в котором также есть арочные окна, но в более темном, маленьком, прямоугольном здании, датируемом семнадцатым веком. Но даже эта церковь заняла место нескольких более древних, восходящих, в конечном итоге, к четвертому веку, когда христианство впервые пришло в Эфиопию.

На протяжении всей изменчивой истории разрушения и восстановления этой церкви в разных стилях и из разных материалов, одно оставалось неизменным: в церкви находится табот, который относится как к каменным скрижалям, на которых были написаны десять заповедей, так и к Ковчегу Завета, то есть ящику, в котором они хранились. На самом деле, церковь названа в честь этого табота, поскольку Сион (или Сион) здесь означает Ковчег, а не гору Сион в Иерусалиме. Каждая эфиопская церковь содержит символический табот, но тот, что находится в церкви Мариам Сион, предположительно был оригинальным Ковчегом, содержащим подлинные десять заповедей. Как этот священный предмет еврейского народа оказался в эфиопской церкви?

Согласно еврейской Библии, Моисей построил Ковчег Завета в соответствии со спецификациями, данными ему Богом у горы Синай. Ковчег представлял собой покрытый золотом деревянный ларец, предназначенный для хранения двух каменных скрижалей, на которых Моисей записал десять заповедей, продиктованных ему Богом. Ковчег переносили на двух длинных шестах, куда бы израильтяне ни отправились, скрытый от глаз толстыми завесами из шкур животных и ткани, образующими шатер, или скинию. Это было самое близкое к идолу сооружение израильтян, и его бдительно охраняли. Однажды ковчег захватили филистимляне, но он навлек на них такие бедствия, что они быстро вернули его, радуясь избавлению от этого загадочного предмета. Царь Давид перевез его в Иерусалим, где царь Соломон построил храм, чтобы дать ему постоянное пристанище.

Ковчег надежно хранился в храме, пока город не был разрушен Навуходоносором в 587 году до н.э., после чего еврейская Библия потеряла след этого драгоценного ящика. Он не упоминается среди предметов, привезенных, когда еврейский народ вернулся из вавилонского изгнания, чтобы восстановить свой город и храм. В других источниках также неясно, что с ним произошло. Когда Тит Веспасиан, римский полководец, разграбил Иерусалим в 70 году н.э., он разрушил храм и забрал с собой в Рим самые ценные предметы, включая золотой канделябр, но ковчега среди награбленного не было. Где-то между первым и вторым разрушением храма Ковчег Завета между Богом и еврейским народом, это святейшее из святых, был утерян. Кто был ответственен за это?

Решение этой загадки дает интригующий текст, написанный на Ге-эз, древнем языке писцов Эфиопии. Называемый "Кебра Нагаст", он сообщает, что Ковчег был украден во времена царя Соломона. Что касается виновника, то в тексте с гордостью указывается Эфиопия, которой правила легендарная царица.

Царица Савская описана в еврейской Библии, когда она нанесла визит царю Соломону, прибыв с многочисленной свитой и верблюдами, несущими пряности, золото и драгоценные камни в качестве дипломатических подношений. Прежде чем вручить ему эти богатые подарки, она подвергла его перекрестному допросу, пока не убедилась, что царь Соломон действительно так мудр, как о нем говорят. Царь, несомненно, польщенный таким суждением, ответил на щедрость царицы, преподнеся ей в ответ множество подарков. Он также показал ей свой дворец и храм, которыми по праву гордился, после чего отправил ее обратно в ее страну.

Кебра Нагаст рассказывает другую историю. В ней говорится, что речь идет об эфиопской царице, которая позволила обнять себя царю Соломону и к моменту возвращения домой родила от него ребенка. Когда их сын, Менелик, достиг совершеннолетия, царица отправила его в Иерусалим вместе с кольцом, подаренным ей царем Соломоном, чтобы Менелик был опознан своим отцом. Верный своей хваленой мудрости, царь Соломон узнал Менелика, принял его как своего сына и даже объявил его своим официальным первенцем, что означало, что Менелик в конечном итоге унаследует царство и будет править израильтянами.

Но Менелик не хотел править в Иерусалиме; он хотел вернуться домой к своей матери. С неохотой Соломон отпустил сына и дал ему в сопровождение группу молодых людей, своего рода почетный караул, состоящий из сыновей самых знатных семей Иерусалима. Сыновья чувствовали себя несколько неуютно из-за того, что их отослали, и, возможно, от обиды или чтобы унести с собой что-то из дома, задумали украсть Ковчег.

Через несколько дней после отъезда Менелика и его свиты Соломон заметил кражу и послал за ними воинов. Но они опоздали. Ковчег дал Менелику и его спутникам крылья, что позволило им благополучно прибыть в Эфиопию, где Менелик был коронован как царь. Все это вполне может объяснить, почему Ковчега не было в храме, когда Иерусалим был разрушен сначала Навуходоносором, а затем Титом. Он спокойно простоял в Аксуме, столице Эфиопии, в течение многих веков.

Кто мог написать такой необычный и гениальный текст? Сохранившаяся версия текста использовалась и пропагандировалась при царе Амда Сейоне, или Сионском столпе (1314-44), но, скорее всего, она опиралась на более ранние версии и материалы. В отличие от более отдаленных предшественников, Амда Сейон утверждал, что является потомком царя Соломона, и Кебра Нагаст была средством, с помощью которого он подкрепил эту родословную. Но этот текст сделал гораздо больше, чем просто подтвердил его царскую родословную. Он дал различным языковым группам и племенам, населявшим высокогорные равнины Эфиопии, общее представление о прошлом; Кебра Нагаст означает "величие царей", но его целью было утвердить величие Эфиопии. Успех Соломоновой династии в Эфиопии является хорошим примером силы общей основополагающей истории, которую составители этого текста, возможно, почерпнули из своего собственного источника - еврейской Библии.

Рассказывая историю о краже Ковчега, Эфиопия связала себя с еврейской династией, заявив о прямом происхождении от нее, что подкрепляется историей династической преемственности, гораздо более конкретной, чем просто перевод текстов или импорт артефактов. Кебра Нагаст не одинок в своем стремлении к подобной культурной трансплантации или передаче: Вергилий объявил основателем Рима троянца Энея, а персидская "Книга царей" утверждает, что Александр Македонский был тайным ребенком персидской принцессы и поэтому должен быть прославлен как персидский царь по имени Искандар. Кебра Нагаст просто идет на шаг дальше, объединяя династическое происхождение с кражей Ковчега. Это позволяет Эфиопии заявить о библейском происхождении и перенести религиозный центр тяжести из Иерусалима в Аксум. Кебра Нагаст - захватывающий пример того, что можно назвать стратегическим заимствованием, замаскированным под кражу.

Другим примечательным моментом в этой истории является тот факт, что Кебра Нагаст не использовалась эфиопскими евреями, которые могли бы по понятным причинам претендовать на тесную связь с Иерусалимом. Им пользовались эфиопские христиане. Похищенный ковчег - это фундамент, на котором построено эфиопское христианство.

Кебра Нагаст является хорошим напоминанием о том, что культурные заимствования происходят во всех сферах смыслообразования, от философии и литературы мудрости до искусства и религии. Нигде это не проявляется так ясно, как в случае с самим христианством. Изначально христианство было ответвлением иудаизма, продуктом волны мессианского иудаизма, одним из примеров которого был Иисус из Назарета. Иисус научился читать еврейскую Библию и видел себя в свете этого древнего текста Мессией, предсказанным пророками. В течение столетия после его смерти последователи Иисуса медленно отдалялись от основного течения иудаизма и в конце концов порвали с ним под руководством Павла, дав начало новой религии. Но разрыв не был абсолютным. Иисус, в конце концов, рассматривал свою собственную жизнь как исполнение еврейской Библии. Создание нового Писания, которое послужило бы основой для новой религии, никогда не пришло бы ему в голову. Фактически, он не написал ни одного слова. Только после его смерти последователи записали истории о его жизни, к которым добавились письма и другие тексты от людей, никогда не знавших исторического Иисуса лично. В конечном итоге эти тексты стали новым Священным Писанием.

Если еврейская Библия представляла собой лоскутное одеяло из текстов, собранных писцами в течение сотен лет и написанных на иврите, то новые рассказы об Иисусе были составлены за гораздо более короткий период и на греческом языке. Разница в стиле была не единственной проблемой. Среди новых рассказов об Иисусе было много не написанных очевидцами, и некоторые из них расходились во мнениях по существенным вопросам. Христианские ученые решали эти проблемы на нескольких собраниях, называемых Соборами, которые проходили по всему Ближнему Востоку, где они решали, какие тексты об Иисусе следует считать подлинными, а какие - не подлинными или апокрифическими, как они должны быть расположены и как их следует интерпретировать (подобно советам, которые проводились последователями Будды после его смерти). Ученые не всегда сходились во мнениях, что приводило к резким разногласиям и даже к появлению отколовшихся сект. Различные соборы пытались разрешить эти споры и преодолеть разногласия, но не всегда успешно.

Другая проблема заключалась в том, как этот новый канон текстов должен соотноситься со старым. Решением стало переименование еврейской Библии в Ветхий Завет, а христианского канона - в Новый Завет. Несмотря на разницу в возрасте и стиле, эти две группы текстов должны были быть сшиты так, чтобы христиане могли чувствовать себя связанными с верой исторического Иисуса, а также с его еврейской Библией, и в то же время знать, что эта Библия служила лишь фундаментом, на котором они построили другую религию.

Работу по сшиванию двух текстов воедино взяли на себя комментаторы, которые прочесывали еврейскую Библию в поисках фигур и образов, которые можно было бы рассматривать как предвосхищение христианства. Благодаря изобретательности этих толкователей, живших в таких местах, как Александрия, Иерусалим и Антиохия, а также дальше на восток (в том числе в несторианском монастыре к югу от Багдада, где монахи позже переводили греческие тексты на арабский), эта работа увенчалась успехом к удовлетворению христиан.

Именно в таком контексте христианство достигло Эфиопии, где-то в четвертом веке, вероятно, через Сирию. Частично лярная ветвь христианства называлась миафизитской, приверженцы которой верили, что во Христе человеческое и божественное составляли единую природу, в то время как ортодоксальные христиане настаивали на том, чтобы две природы были различны. Кебра Нагаст - миафизитский текст, но это не главная причина его значимости. Его гениальность заключается в том, что он придумал другой, и во многом превосходящий, метод соединения Ветхого и Нового Заветов.

Кебра Нагаст перемещается вперед и назад между историями из Ветхого Завета и Нового Завета, сплетая эти два текста воедино, используя некоторые толкования, сделанные комментаторами по всему Ближнему Востоку. Кебра Нагаст устанавливает эти связи не через комментарии, а через повествование. Адам описывается как царь, изначальный монарх, от которого произошли все будущие цари, включая царя Соломона. Соломон рассматривается как христоподобная фигура, и многие эпизоды из еврейской Библии характеризуются в христианских терминах, например, избавление Даниила из львиного логова как своего рода воскрешение. Другие фигуры из еврейской Библии, рассматриваемые в явно христианском свете, - это Ной, Самсон и Моисей. Таким образом, Кебра Нагаст постоянно перемещается между эпизодами, основанными на Ветхом и Новом Заветах, используя последний как линзу, через которую можно увидеть первый.

Эта стратегия лежит в основе центральной истории о краже Ковчега, которая стала самым важным связующим звеном между Ветхим Заветом и эфиопским христианством. Поскольку Ковчег и Заповеди были важны для иудаизма и христианства, авторы "Кебра Нагаст" смогли заявить, что их практика христианства, которую отвергали как странную секту, на самом деле была более древней и подлинной формой христианства, что сделало Эфиопию одной из самых ранних христианских наций.

Однако, при всем своем желании утверждать прямое происхождение от царя Соломона, Кебра Нагаст обращается против мудрого царя, представляя его как грешника, который склоняет царицу Савскую к сексуальному союзу. Эти трещины, углубленные кражей Ковчега, в конечном итоге перерастут в настоящую войну между Эфиопией и еврейским народом. Другими словами, Кебра Нагаст хочет заявить о своей тесной связи с еврейской династией и в то же время осуждает иудаизм как заблуждение, а евреев - как народ, против которого нужно вести войны. Это еще одно следствие стратегического заимствования: часто заимствователи стремятся доказать свою независимость, обращаясь против культуры, у которой они заимствовали.

Несмотря на то, что "Кебра Нагаст" иногда отвергается как эксцентричная амальгамация, если ее вообще читать, она является прекрасным примером динамики, лежащей в основе религиозных и культурных заимствований. Кебра Нагаст можно объяснить как акт заимствования, который обращается против источника (еврейской Библии), который он искал, создавая одновременно непрерывность и разрыв, признавая себя происходящим из культуры (иудаизма), по отношению к которой он затем объявляет себя выше - совсем не так, как японский свиток Киби и его сатира на культурную миссию в Китае. Кебра Нагаст также является буквальной версией того, что христианство сделало с иудаизмом: заявить о своем происхождении от него и в то же время соперничать с ним за обладание его священным прошлым (и, неоднократно, людьми, хранившими первоначальную традицию). Происхождение и кража: в "Кебра Нагаст" эти две операции культурного заимствования обрели осязаемую форму благодаря истории об эфиопском сыне Соломона и краже Ковчега. Далеко не эксцентрично, именно так поздние люди справляются со страхом быть производными - и в конечном итоге все мы являемся поздними людьми в мире культуры, всегда сталкиваясь с чем-то, что было раньше и к чему мы теперь должны создать значимое отношение.

Как и все фундаментальные истории, "Кебра Нагаст" избирательна и опускает многие вещи, включая ислам. Это тем более удивительно, что в примечании, приложенном к самой ранней из существующих рукописей, говорится, что, хотя первоначально она была написана на коптском языке, заимствованном из древнеегипетского, затем она была переведена на арабский, а в тринадцатом веке переведена на эфиопский язык геэз. Амда Сейон, при котором "Кебра Нагаст" обрела свою окончательную форму, завоевал мусульманские территории, что делает отсутствие ислама в этом тексте еще более примечательным.

Отсутствие ислама в Кебра Нагаст может означать две вещи: текст или, по крайней мере, истории, из которых он был взят, могли быть написаны гораздо раньше, в то время, когда Эфиопия была недавно христианизирована и пыталась определить свое отношение к другим христианским центрам, таким как Византия и Александрия (где коптский был довольно распространенным языком). При таком сценарии самые ранние части "Кебра Нагаст" были бы созданы до прихода ислама в седьмом веке. В качестве альтернативы, что более вероятно, версия текста была написана на арабском языке, а затем переведена и адаптирована на геэзский язык в тот момент, когда Эфиопия почувствовала угрозу ислама и захотела создать для себя историю, не имеющую ничего общего с новой религией (многие ученые сейчас сомневаются, что коптская версия когда-либо существовала). Но в любом случае, роль арабского языка является центральной для истории передачи, потому что геэзская версия, единственная, которой мы располагаем, содержит ряд слов и грамматических конструкций, пришедших из арабского языка. Кебра Нагаст представляется необычным примером проекта арабского перевода, даже если его христианские редакторы стремились стереть это наследие.

Географически Эфиопия всегда была тесно связана с Аравийским полуостровом, от которого ее отделяет Красное море, легко судоходный водный путь, самое узкое место которого едва достигает шестнадцати миль в поперечнике. Более того, возможно, что ранние формы христианства попали в Эфиопию через южную Аравию, где было сильно как еврейское, так и раннехристианское влияние. Однако центр Эфиопии располагался не на побережье, а на труднодоступном плато, и такое географическое положение позволило его жителям создать и защищать независимую империю, связанную как с Египтом через долину Нила, так и с Аравией через Красное море. Географическая независимость выразилась и в языковой независимости. И Ветхий, и Новый Заветы были переведены на геэз, и Кебра Нагаст использует эти переводы в качестве исходного материала.

Парк стел в Аксуме, Эфиопия. На переднем плане видны остатки Большого обелиска. (ФОТО: SAILKO)

Положение эфиопского центра стало решающим в период исламской экспансии, начавшейся в седьмом веке. Мусульманское влияние пришло с востока, через Красное море, через сеть арабских купцов и портов. Позже арабское влияние пришло и с севера, через Египет, с которым Эфиопия всегда имела экономические и культурные связи (Аксум был городом обелисков в египетском стиле, некоторые из которых сохранились до наших дней). Одной из причин северных связей была работорговля, поскольку Египет использовал порабощенных эфиопов для комплектования своей армии. Еще одним давним влиянием на эфиопскую интеллигенцию были ученые, работавшие в Александрии, с ее значительными писцовыми традициями, уходящими далеко в древность.

Возникновение и распространение ислама можно рассматривать как параллельный эксперимент по передаче и выборочному слиянию религий. Хотя пророк Мухаммед никогда не был приверженцем еврейской Библии, его пророчество, продиктованное переписчикам, которые превратили его в Коран, тонко использовало ее материал в качестве ресурса, заимствуя некоторые из ее историй и фигур. Хотя ислам гораздо более далек от еврейской Библии, чем христианство, его все же можно рассматривать как проект выборочного переноса, как религию, которая рассматривает более древнее Писание как ресурс для повествования. Это выборочное заимствование включает в себя историю о царице Савской и ее визите к Соломону (но не их сексуальный союз или кражу ковчега, которые относятся исключительно к Кебра Нагаст).

Эфиопские христиане сосуществовали с мусульманами даже тогда, когда ислам распространился на запад через северное побережье Африки и в Испанию, а также на восток в Месопотамию, Персию и Индию. Эфиопы сохранили христианство, продвинувшись дальше вглубь страны и уступив контроль над побережьем арабским торговцам. Это отступление почти неизбежно превратилось в ощущение засады, реальной или воображаемой, и Кебра Нагаст помогла эфиопам сохранить свою культурную идентичность. Текст заимствует (якобы крадет) у одной культуры, иудаизма, сохраняя при этом дистанцию с другой, исламом.

В 1450 году эфиопский монарх выразил чувство надвигающейся гибели в недвусмысленных выражениях: "Наша страна Эфиопия [окружена] язычниками и мусульманами". Гибель пришла в лице Ахмада ибн Ибрагима аль-Гази, местного правителя, союзного с арабами, который победил эфиопского императора Лебна Денгеля с войском, состоящим из турок-османов, арабов и различных африканских сил. Он завоевал Аксум и разрушил его центральную церковь, Богоматери Марии Сионской, хранительницы ковчега, в 1530-х годах. Денгель и правящий класс бежали в горы, где он умер в 1540 году. Невероятная история Эфиопии, казалось, подошла к концу.

Но происходило и другое геополитическое событие: португальский мореплаватель Васко да Гама сумел обогнуть Африку и пройти вдоль западного побережья Африки. Его целью было пересечь Индийский океан и установить морской путь для прибыльной индийской торговли пряностями, так как теперь, когда рост Арабской империи сделал сухопутный путь трудным и дорогостоящим. Помимо меркантильных мотивов, им двигали истории: рассказы о сказочном христианском королевстве на востоке Африки. Солдаты, возвращавшиеся из крестовых походов в XII веке, привозили сообщения о христианском короле по имени Прест Жоао, или Престер Джон (сухопутная экспедиция установила контакт с Престе Джоном в 1490 году). Когда Гама пробирался вдоль побережья, он услышал от мусульманских торговцев подтверждение того, что такое королевство действительно существует на севере, вглубь Африки от Африканского Рога. Гама не останавливался для исследований, потому что ему не терпелось поскорее попасть в Индию, но после его плавания появилось еще больше португальских кораблей, которые установили контакты в восточной Африке.

Именно к группе этих португальцев эфиопский двор обратился за помощью, на которую пришел Кристовао да Гама, сын Васко да Гамы. С помощью четырехсот мушкетов он освободил двор из горного укрытия, спас жену Денгеля и сумел победить Ахмада ибн Ибрагима аль-Гази. Кристовао отдал свою жизнь за дело: он был схвачен и обезглавлен в 1542 году. Но ему удалось создать эфиопско-португальский альянс.

Поражение мусульманских войск помогло Эфиопии сохранить христианскую ориентацию (хотя португальские иезуиты были ошеломлены специфической формой эфиопского христианства, столь отличной от европейского католицизма). Португальцы первыми перевели историю, рассказанную в "Кебра Нагаст", на европейский язык в XVII веке. В Европе эта история была воспринята как еще одно доказательство того, что легенды о Престере Джоне, которые долгое время будоражили воображение европейцев, были правдой.

Эфиопия столкнулась с другим противником в лице Британской империи. В 1868 году британские войска начали "карательную" миссию в ответ на сообщения о том, что Эфиопия заключила нескольких миссионеров в горную крепость. Королева Виктория послала генерала Роберта Напьера, армия которого сумела взять крепость; поражение довело императора Теводроса II до самоубийства. Следуя своей обычной процедуре, британцы прочесали древний город Аксум в поисках культурных ценностей для отправки домой, одновременно установив другого правителя, императора Йоханниса. Среди украденных сокровищ были две копии Кебра Нагаст. Когда Йоханнис обнаружил кражу, он написал в Лондон:

Есть книга под названием "Кивера Негуст", в которой содержится закон всей Эфиопии, и в этой книге есть имена шумов [вождей], церквей и провинций. Молю тебя, узнай, у кого есть эта книга, и пришли ее мне, ибо в моей стране мои люди не будут подчиняться моим приказам без нее.

Без основополагающего текста Эфиопия не могла управляться. Британцы вернули два экземпляра - редкий пример того, как европейцы отказываются от своей культурной добычи.

Необыкновенная история Кебра Нагаст и то, как она повлияла на судьбу Эфиопии, в значительной степени остались без внимания. Эфиопская форма христианства стала периферийной как для греческой православной веры, так и для католицизма, распространяемого Римом. Но пренебрежение к Кебра Нагаст было вызвано также более общим пренебрежением к истории африканской культуры, которое началось в древности и продолжается до сих пор. У Гомера эфиопы описаны как eschatoi andron, самые отдаленные люди. Даже библейская история о царице Савской и слухи о Престере Иоанне и христианском царстве в Африке не отменили идею о том, что Эфиопия была отдаленным, периферийным и эксцентричным случаем, как не отменили и европейскую идею о том, что Африка была континентом без истории, литературы и цивилизации и каким-то образом была отключена от культурного обмена, который втягивал различные части мира во все более густую паутину обмена. Когда художник эпохи Возрождения Пьеро делла Франческа, наряду с другими европейскими художниками, изобразил встречу Соломона и царицы Савской, он написал ее в светлых тонах.

Пьеро делла Франческа, "Встреча царицы Савской с царем Соломоном" (ок. 1452-66 гг.). На картине изображено посольство царицы Савской к царю Соломону, описанное в латинской Библии, I Царств 10. (БАЗИЛИКА САН-ФРАНЧЕСКО, АРЕЦЦО)

На Ямайке, на полпути из Эфиопии, существует одно исключение из общего пренебрежения к нагастам кебра. Как и на других островах Карибского бассейна, коренное население Ямайки сократилось после прибытия европейских поселенцев из-за их рабства на сахарных плантациях и отсутствия иммунитета к оспе. Чтобы восполнить недостающую рабочую силу, европейцы привезли порабощенных людей с западного побережья Африки, современных Ганы и Нигерии. Несмотря на жестокие условия жизни - даже хуже, чем на американском материке, - эти порабощенные африканцы сохранили свои культурные традиции и память.

После официального прекращения рабства в 1838 году поиски новой культурной идентичности продолжались. Как потомки порабощенных африканцев должны относиться к континенту, с которого были увезены их предки? В то время как школьное образование, созданное европейскими колонистами, пропагандировало превосходство их европейской культуры, некоторые жители Ямайки обратились к Африке как к источнику самобытности.

Одним из них был Маркус Гарви, организатор труда, печатник, редактор и оратор, который основал Всемирную ассоциацию улучшения негров; он также провел несколько лет в США и создал отделение УНИА в Гарлеме, Нью-Йорк. Со временем она стала самым важным панафриканским движением начала XX века. Несмотря на то, что Гарви никогда не ступал на африканский континент, он слышал интригующие рассказы, которые противоречили широко распространенному пренебрежительному отношению к Африке, пропагандируемому большинством колониальных просветителей. Эфиопия с ее древней историей и традициями писцов стала для Гарви важным ориентиром. Конечно, очень немногие жители Ямайки имели предков именно из Эфиопии, которая находилась далеко от места, где невольничьи корабли забирали пленных африканцев для атлантической работорговли, но Гарви нашел в истории Эфиопии традицию, которая ставила Африку в центр некоторых из самых важных культурных и религиозных событий в мире и могла служить исторической моделью черного христианства. (Гарви также открыл судоходную линию, чтобы способствовать возобновлению контактов между Африкой и Ямайкой).

В то время Эфиопией управлял царь по имени Лидж Тафари Маконнен, который узаконил свое правление, как и его многочисленные предшественники, с помощью Кебра Нагаст, заявив о своем происхождении от царицы Савской. Взойдя на трон, он принял титул Рас Тафари, а когда его объявили императором, он использовал свое геэзское имя Хайле Селассие. Для Гарви и многих других Рас Тафари был представителем древней африканской культуры, африканским императором, который мог претендовать на культурную традицию, уходящую в глубокую древность. Когда в 1935 году Эфиопия подверглась нападению Италии в жестокой попытке этой страны расширить свои африканские колонии , Гарви и другие поддержали его идею (хотя Гарви также критиковал Хайле Селассие): древняя история стала вопросом сопротивления европейскому колониализму, соединившему Карибский бассейн и Восточную Африку.

На Ямайке увлечение Эфиопией в конечном итоге привело к созданию движения, основанного на имени Рас Тафари, под названием Растафари. Помимо преданности Рас Тафари на расстоянии, растафарианцы посвящают себя естественной жизни, часто выращивая овощи и коноплю. (Международный успех регги-музыканта Боба Марли прочно связал в сознании многих растафарианство и его музыку). Дреды, отличительная прическа многих растафарианцев, иногда рассматривается как происходящая из эфиопского христианства, через упоминание в Библии назареев, которые в равной степени воздерживаются от вина и стрижки волос. Растафарианцы также отмечают эфиопское Рождество. Благодаря этому движению, Кебра Нагаст получил вторую жизнь на Ямайке.

Как и в случае с эфиопским христианством, растафарианство иногда рассматривается как солянка, мешок с практиками, но, как и древнюю Эфиопию, его следует рассматривать как яркий пример передачи и слияния культур. Потомкам порабощенных людей из Африки нужно было создать прошлое, которое обещало им будущее, отличное от того, что могли предложить европейские колонизаторы. Несмотря на то, что Эфиопия находилась далеко, она была полезным культурным ресурсом для их нужд, примером стратегического заимствования, во многом схожего с тем, что предпринял сам Кебра Нагаст. Растафарианцы распознали в этой далекой стране нечто необычное, возможность переписать свою собственную культурную историю через огромные расстояния во времени и пространстве. В результате получилось нечто совсем иное, чем простое возвращение к Африке или африканской истории; это было нечто весьма оригинальное, сочетающее древний эфиопский текст с опытом Ямайки, включая ее самобытную музыку и другие традиции. В ответ на насилие трансатлантической работорговли и колониальной эксплуатации он использовал смесь древних легенд и идей начала двадцатого века об особой идентичности чернокожих ямайцев и их потомков. С тех пор растафарианцы вдохновляли другие культурные и политические движения за независимость, включая "Черных пантер". Через этих и других читателей и посредников "Кебра Нагаст" продолжает выполнять свою работу и привлекать в свою орбиту новых читателей. Настало время признать его важнейшим текстом в каноне мировой культуры.

ГЛАВА 9

.

ОДИН ХРИСТИАНСКИЙ МИСТИК И ТРИ ВОЗРОЖДЕНИЯ ЕВРОПЫ

Коронация Карла Великого, написанная в мастерской Рафаэля (Раффаэлло Санцио да Урбино). (КОМНАТЫ РАФАЭЛЯ, ПАПСКИЙ ДВОРЕЦ, ВАТИКАН)

Фреска "Коронация Карла Великого" была написана Рафаэлем и членами его мастерской для украшения нескольких комнат Ватикана в эпоху расцвета итальянского Возрождения в начале XVI века. Но сцена, изображенная на фреске, произошла примерно за семьсот лет до этого, в 800 году. В том году Карл Великий проехал тысячу миль от Экс-ла-Шапель до Рима, чтобы оказать военную помощь папе Льву III, которому угрожало внутреннее восстание. В ответ Карл Великий был коронован императором римлян, первым правителем, получившим это звание с 476 года, и вошел в желанную линию римских императоров. Коронация стала сигналом того, что Римская империя снова поднимается после периода упадка.

Большинство людей, живших во времена упадка и падения Рима, были бы озадачены этим описанием (так же, как они были бы озадачены терминами "Средние века" или "Темные века"). Исторические события, как правило, происходят медленно, почти незаметно. Житель Рима, переживший нападения вестготов, знал бы, что в столице появился новый правящий класс, но для большинства жителей это означало лишь еще одно изменение в мире, отмеченном постоянными взлетами и падениями, вызванными хорошими и плохими урожаями, периодическими наводнениями и голодом, хорошими и плохими императорами. Правда, население Вечного города сократилось с миллионного уровня (который не был достигнут до XVIII века) до 50 000 в VI веке. Но римляне, жившие в других частях империи, были затронуты этими так называемыми историческими изменениями лишь косвенно.

Возможно, самым явным признаком того, что в прошлом произошел упадок, является попытка возрождения, возвращения к былым дням славы, реальной или воображаемой. Так было с Карлом Великим, который укрепил свое правление на большей части территории современных Франции, Италии, Германии, Австрии, Чехии и Хорватии и считал свое королевство наследником Западной Римской империи. Хотя Карл Великий держал двор далеко от Рима, в Экс-ла-Шапель, его императорская печать провозглашала Renovatio imperii Romanorum (обновление Римской империи). Проект обновления Карла Великого включал не только короны и печати. Он также хотел «обновить литературное творчество, которое из-за пренебрежения наших предков сейчас почти забыто».

Карл Великий рассказывал историю, историю возрождения. Но все истории выборочны, они отбирают события и укладывают их в аккуратную сюжетную линию. Истории о возрождении не являются исключением. Карл Великий не называл предшествующий период "темным" или "средним" - эти термины были придуманы в XVIII веке, но он заложил основу для них, утверждая, что его предки пренебрегали литературным творчеством, и теперь его необходимо вернуть к былому великолепию.

Для Карла Великого возрождение литературного творчества было непростой задачей, поскольку он сам не умел писать, что было бы немыслимо для римских императоров древности (а также для китайских императоров или арабских султанов, правивших в то время). Карл Великий понимал, что неумение писать отрывает его от значительной культурной технологии и традиции, которая когда-то была гораздо более распространена.

Это означало, что если Карл Великий хотел возродить литературу, ему нужно было начать с себя. Трудолюбивый, он начал учиться писать. Разочарованный отсутствием прогресса, он держал под подушкой скрижали для письма и листы пергамента, чтобы иметь возможность практиковаться. К сожалению, как заметил его биограф Эйнхард, он так и не смог овладеть этим навыком, потому что занялся им слишком поздно. Однако вполне вероятно, что он все-таки научился читать, что в первую очередь означало чтение на латыни, и поэтому имел хотя бы частичный доступ к созданному им миру знаний. Также было принято публично читать тексты вслух, и мы знаем, что Карл Великий наслаждался такими чтениями. Карл Великий также позаботился о том, чтобы его дочь, Ротруда, была обучена итальянским ученым Павлом Диаконом чтению и письму, а также высшим литературным навыкам.

Опыт неудачи в овладении письменностью показал Карлу Великому, как трудно получить доступ к литературе, как сильно он зависит от институтов образования и целой инфраструктуры литературного производства. Для создания такой инфраструктуры он создал впечатляющую придворную библиотеку (как раз в то время, когда в Багдаде было создано Хранилище мудрости), включавшую не только христианскую, но и дохристианскую литературу, в том числе Аристотеля и римскую литературу. Из собственного опыта он знал, что просто собирать книги недостаточно. Книги нужно было изучать, переписывать, украшать изображениями и избавлять от случайных ошибок, допущенных невнимательными переписчиками. В ответ на это Карл Великий превратил свой двор в центр литературной деятельности, привлекая ученых и писателей из-за границы, в том числе английского ученого Алкуина, и предоставляя им все необходимые ресурсы, чтобы они могли открыть знания, содержащиеся во впечатляющих томах его литературных кладов. (Алкуин и раньше пользовался притоком текстов из Испании, где христиане спасались от арабских захватчиков и привозили с собой свои тексты).

Была еще одна трудность, с которой Карл Великий тоже столкнулся на собственном опыте: книги и рукописи, которые доставлялись ко двору, часто было трудно расшифровать. Переписчики, работавшие в разных частях Европы, использовали совершенно разные руки, аббревиатуры и шрифты. В этой ситуации Карл Великий и его советники решили, что им нужна совершенно новая письменная культура, а это означало создание новой письменности. Новый шрифт должен был повысить разборчивость, гарантировать, что писцы со всего королевства Карла Великого смогут расшифровывать письмена друг друга, и позволить ученикам быстрее совершенствоваться. Новый шрифт стал известен как каролингский минускул. (Я набираю эти строки шрифтом Times New Roman, который является последней версией каролингского минускула - подходящее название для шрифта, созданного новым римским императором, чья реформа письменности должна была создать новую римскую письменную культуру).

Это литературное возрождение распространилось на мелкие дворы, которые стремились подражать тому, что происходило в Экс-ла-Шапель. Карл Великий призывал другие дворы перенять его новую письменность и сотрудничать с его двором в развитии литературного искусства. Хотя письменная культура стояла в центре этого возрождения, Карл Великий также способствовал развитию изобразительного искусства и архитектуры в стиле, который считался римским и известен сегодня как романский.

Программа культурного возрождения, продвигаемая Карлом Великим, которая также включала политические и социальные реформы, была настолько значительной, что сейчас ее часто называют Каролингским Возрождением. При более внимательном рассмотрении оказывается, что это не столько возрождение, сколько стратегическое решение, принятое Карлом Великим, связать свое королевство с историей Римской империи. Его возрождение было также основано, отчасти, на заимствовании знаний из Аль-Андалуса, оккупированной арабами Испании, куда дохристианские знания доставлялись из таких мест, как Хранилище мудрости в Багдаде.

Среди институтов, которые пропагандировал Шарлеманье, был один, который не существовал во времена расцвета Римской империи: монастырь. Монастырское движение возникло в годы упадка Римской империи и стало центральным институтом хранения и передачи культуры на протяжении более чем тысячелетия. Именно в монастырях копировалось большинство литературных произведений и таким образом сохранялось для следующего поколения. Даже высоколитературный двор Карла Великого не имел собственного скриптория, или места для письма. В деле копирования он полагался на монастыри. Важную роль играли и монахини, работавшие в монастырях, в том числе сестра Карла Великого, которая была настоятельницей монастыря Нотр-Дам в Шелле.

О значительной роли монастырей после реформ Карла Великого свидетельствует один из самых ярких их лидеров: Хильдегарда Бингенская (1098-1179). Родившись через триста лет после коронации Карла Великого в Экс-ла-Шапель, она высвободила силу скриптория, используя его не только как институт копирования старых книг, но и для производства новых знаний. Конечно, в монастырях всегда сочетались сохранение и инновации, но то, что Хильдегард сделала с этим учреждением, было поразительно необычным.

Первые восемь лет жизни Хильдегарды могли бы вызвать зависть у большинства ее современников. Она родилась в аристократической семье с обширными владениями на юге Германии и величественной главной резиденцией. Привилегированное положение ее родителей означало, что они не подчинялись никому, кроме Его Величества императора Священной Римской империи - преемника Карла Великого.

Жизнь Хильдегарды радикально изменилась в возрасте восьми лет, когда ее родители решили принести свою младшую дочь в жертву Богу, как своего рода десятину. Это означало, что восьмилетняя Хильдегарда была законно передана Церкви и предназначена для жизни в монастыре. Этот акт приношения сопровождался денежным подарком, и любое наследство, которое могло достаться Хильдегард в будущем, автоматически направлялось в монастырь. Хильдегард перестала быть ребенком свободных аристократов и перешла в собственность Церкви.

Первоначально восьмилетний ребенок был отдан на попечение послушнице Ютте фон Шпонхайм. Хильдегард была официально введена в небольшой женский "загон" при монастыре, "заточена", как это называлось, примерно в возрасте четырнадцати лет, что в средневековом праве считалось совершеннолетием. Теперь она была членом новой бенедиктинской общины, Дисибоденберг, что означало ее официальное замужество с Богом. Всю оставшуюся жизнь Хильдегард прожила в стенах монастыря.

Жизнь Хильдегарды в монастыре была строго регламентирована. Точно сформулированные правила предписывали ей, когда вставать, когда есть, когда молиться, какие молитвы произносить и какие песни петь. Ни один момент монастырской жизни не был свободным, поскольку ее регламент был призван предотвратить безделье. Эти правила были установлены в конце Римской империи Бенедиктом Нурсийским (480-550) в так называемом regula Sancti Benedicti. Они предписывали ритм повседневной жизни, а также организацию самого монастыря, которым управлял аббат. (Продвижение regula Sancti Benedicti было частью программы Карла Великого по обновлению образования).

Во времена Бенедикта монашеская жизнь была относительно новой для христианства, хотя в других странах она была хорошо развита. Буддизм, в частности, вырос из монашеского движения, начавшегося в последние века до нашей эры, когда последователи Будды отказались от своей прежней жизни и дали клятву бедности. Строго говоря, только монахи, живущие в такой общине, могли действительно называть себя буддистами; все остальные, включая царя Ашоку, были простыми мирянами, целью которых была поддержка буддистов-монахов. Ни иудаизм, ни раннее христианство не были построены вокруг монашеской жизни и не требовали ее строгостей, чтобы кто-то считался иудеем или христианином. Если христианское монашество и испытало влияние буддизма, то оно было косвенным, возможно, через отшельников в Египте и других частях Ближнего Востока, чьи аскетические практики попали в христианскую Европу, когда западная часть Римской империи распалась. Как бы то ни было, именно Бенедикт, живший недалеко от современной Перуджи в Италии, сформировал эти практики в отдельный институт.

Для Бенедикта монастырь объединял несколько целей в одну. Самой важной из них была возможность посвятить жизнь исключительно Богу, в отличие от мирских целей. Но что значит посвятить свою жизнь Богу? Одним из компонентов была молитва (orare), которая включала в себя совершение литургии и молитвы за широкую общину. Не менее важной была работа (laborare), которая зависела от местоположения и размера монастыря. Часто монастыри предоставляли безопасное жилье путешественникам в то время, когда дороги были опасными; они предлагали пищу бедным; и стремились обучать население. Бенедикт понял, что для объединения этих различных целей ему необходимо сформулировать правила, которые позволили бы создать совершенно новый тип культурного образования. Ему удалось превзойти свои самые смелые мечты: все больше монастырей и монастырей принимали regula Benedicti, создавая институт, который сформировал христианскую Европу.

Бенедиктинские монастыри и монастыри были не только местом, где преданные христиане посвящали свою жизнь молитве и занимались добрыми делами. Это были также места, где сохранялись, изменялись и передавались знания. Страх бенедиктинцев перед бездельем мог выражаться в строгом режиме физического труда, особенно в монастырях с обширными сельскохозяйственными работами, но труд мог также означать чтение и письмо. В то время как старые институты грамотности в Римской империи, такие как школы и частные библиотеки, приходили в упадок, монастыри стали новой альтернативой. Осознавая эту роль, Regula Benedicti с особой тщательностью определила, как должны циркулировать книги, как их можно одалживать и когда их нужно возвращать, сделав библиотеку бьющимся сердцем бенедиктинского монастыря или, по крайней мере, одной из его палат.

Рядом с библиотекой находился скрипторий - место, где монахи и монахини выполняли свой обязательный труд в форме письма. До широкого распространения печати сохранение знаний зависело от долгих часов, проведенных за копированием книг вручную. Было слишком много книг, которые нужно было сохранить, и никогда не хватало времени, чтобы переписать их все, что привело к жестокому процессу отбора. Не все монахи и монахини, работавшие в скриптории, занимались копированием книг. Другие снабжали эти книги комментариями. Хотя комментарии якобы предназначались для разъяснения важного текста, они часто использовались для изложения новых идей, тонко замаскированных под замечания к уже существующим. Третья группа монахов добавляла иллюминацию, превращая заглавные буквы в начале глав в целые визуальные миры, а по краям текста размещали другие иллюстрации, часто миниатюрные фигурки и сцены. Книги, созданные в монастырях, были многослойными, мультимедийными творениями.

Но какие книги были отобраны для выживания? Особенно сложным был вопрос о том, должны ли бенедиктинские монастыри сохранять греческую и римскую литературу. С точки зрения христианства, все, что было до Иисуса, за исключением иудаизма, было языческим и поэтому считалось неполноценным, если не откровенно заблуждающимся и достойным сожаления. (Данте поместил бы дохристианских писателей, включая Гомера и Вергилия, в Лимбо, первый круг ада, не потому, что они совершили конкретные грехи, а просто потому, что они жили до Христа и поэтому не имели доступа к привилегии быть христианином). В то же время греческая и римская мысль формировала раннехристианских писателей, начиная с Евангелия от Иоанна, а также труды так называемых Отцов Церкви, таких как североафриканский епископ Святой Августин, который особенно восхищался Платоном. Благодаря классическому влиянию на творчество этих раннехристианских писателей, значительное количество классических знаний было сохранено, скопировано и прокомментировано в библиотеках и скрипториях бенедиктинских монастырей - в дополнение, конечно, к Ветхому и Новому Заветам в латинском переводе.

Многие другие авторы греческой и римской античности дошли до нас только в виде цитат. Из обширного творчества Платона только один диалог, "Тимей" (в котором Платон сетует на молодость Греции и создает альтернативную историю Атлантиды), был доступен в латинском переводе, хотя значительно больше Аристотеля и других авторов, часто через римских переводчиков. Бенедиктинский монастырь, в конце концов, был предназначен в первую очередь для продвижения христианства, а не для сохранения самого широкого спектра знаний (в этом отношении он сильно отличался от Хранилища мудрости в Багдаде). То, что сохранилось от дохристианской древности, часто было случайным или косвенным образом, иногда, когда драгоценный пергамент с произведениями древности был переписан христианскими текстами. Повторно использованный материал, называемый палимпсестом, часто хранил следы оригинального письма, что позволило последующим поколениям заново открыть и вдохнуть новую жизнь в старые произведения.

К тому времени, когда Хильдегарда начала монашескую жизнь, спустя много веков после возникновения монашеского движения и его расширения Карлом Великим, существовала сеть из примерно тысячи монастырей, следующих правилу Бенедикта, объединенных в мощный Бенедиктинский орден. Со временем Хильдегард освоила эти правила и созданный ими образ жизни и в возрасте тридцати восьми лет стала магистром, главой группы монахинь при монастыре Дисибоденберг.

Монахини обычно подчинялись настоятельнице, но Дисибоденберг был двойным монастырем, с отдельными секциями монахинь и монахов, что означало, что монахини подчинялись настоятельнице. Хильдегарда не была довольна таким подчиненным положением. Она снова и снова вступала в споры с аббатом Дисибоденберга по поводу толкования конкретных правил и просила смягчить самые драконовские из них; она даже написала комментарий к regula Benedicti, чтобы отразить свой собственный взгляд на то, как должен управляться монастырь, а именно, более мягко. После долгих лет ходатайств перед властями ей, наконец, разрешили основать собственную обитель в Рупертсберге, недалеко от Бингена, около 1150 года, когда ей было около пятидесяти лет. Проведя почти всю свою жизнь в учреждении, которое она создала не по своей воле, она, наконец, смогла переделать это учреждение на свой лад.

Хотя Хильдегард дорожила монастырем как институтом хранения и передачи культуры, она особенно хорошо понимала, что хранение культуры не является самоцелью, но может быть использовано для получения новых знаний и прозрений. Несмотря на то, что большая часть того, что она могла читать, была предварительно отобрана христианством, процежена через бенедиктинскую библиотечную систему, существовали и другие виды знаний, которые находили приют в монастырях, в том числе медицина. Будучи центрами обучения, монастыри привлекали людей с тяжелыми или необычными заболеваниями, которые надеялись, что знания, собранные в этих учреждениях, помогут излечиться. Монахи и монахини усердно переписывали трактаты по медицине, которые, как считалось, вряд ли могли противоречить христианским верованиям. Монастыри также собирали информацию об успешных исцелениях и передавали ее следующему поколению, что делало их книги по медицине очень ценным имуществом. Хильдегард использовала эти знания.

Медицина была необычна тем, что основывалась не только на книжных знаниях, но и на практическом опыте. Многие монастыри содержали травяные сады и привлекали монахов и монахинь, разбирающихся в их применении. Практические знания часто передавались из уст в уста, особенно среди тех слоев населения, которым было трудно овладеть грамотой, в том числе среди женщин. Часть письменных трудов Хильдегарды, которым она обязана своей растущей славой, была посвящена медицине, сочетая практический опыт, приобретенный в травяном саду и при лечении пациентов, со знаниями, полученными из книг.

Труды Хильдегарды по медицине, несмотря на их влияние, не были причиной того, что она стала одной из самых известных женщин своего времени; эта слава покоилась на ее видениях. С относительно юного возраста у Хильдегарды были видения, которые подсказывали ей особый взгляд на мир, на историю и на то, как нужно жить. (Даже ее труды по медицине вписаны в более широкий взгляд на космос). Позже, ближе к концу жизни, она объяснила, как к ней пришли эти видения:

В 1141 году от воплощения Иисуса Христа, Сына Божьего, когда мне было сорок два года и семь месяцев, огненный свет, интенсивно вспыхивая, исходил из открытого небесного свода и пронизывал весь мой мозг. Подобно пламени, которое горячо и не обжигает, он зажег все мое сердце и всю мою грудь, подобно тому, как солнце согревает все, на что падают его лучи. И вдруг я смог понять, что на самом деле излагают такие книги, как Псалтырь, Евангелие и другие католические тома Ветхого и Нового Завета; но я не мог толковать слова текста, не мог разделить слоги, не имел никакого представления о падежах и временах.

Что это были за видения? Можно интерпретировать их религиозно, как видения, дарованные Хильдегард Богом. Можно интерпретировать их психологически, как результат жизни, проведенной в условиях повышенной религиозности монастырской общины, или, как некоторые предполагают, как сильную мигрень. Но я бы предложил взглянуть на них иначе: как на особый вид культурного проекта (эти подходы не являются взаимоисключающими). Несмотря на то, что видения, казалось бы, приходили к Хильдегард напрямую, на самом деле они были глубоко сформированы библиотекой и скрипторием, ядром бенедиктинского монастыря. Видения стали способом, с помощью которого Хильдегард использовала скрипторий для совершенно новых целей.

Некоторые из образов, о которых рассказывала Хильдегард, были взяты из давних традиций апокалиптического христианства, включая Бога в виде светового потока или Святого Духа, рождающего душу, но другие образы были созданы ею самой, некоторые из них были сложными и барочными, другие поразительно простыми: "душа в теле - как сок в дереве". Были видения космического творения и спасения человечества через Христа, а также борьбы между добром и злом и рождения чудовищ. Кульминацией видений Хильдегарды стали сценарии конца времен, вдохновленные книгой Откровение.

Представленные как божественные послания, видения Хильдегарды были сопряжены с огромным риском: они должны были быть признаны Церковью подлинными, иначе их осудили бы как ложные и даже еретические. Выполняя свои административные обязанности, Хильдегард знала, что ей нужно делать, и начала тщательную кампанию по получению разрешения на свои видения. Ее письма к властям, включая Бернарда Клервоского, самого важного церковного интеллектуала того времени, были шедеврами дипломатии, то же умение она использовала, когда добивалась разрешения на основание собственного монастыря. Ей даже удалось получить одобрение своих видений от папы Евгения II во время его визита в Трир. Таким образом, ей удалось добиться признания своих видений подлинными.

Получение признания за толстыми стенами монастыря было важно и по другой причине: это позволило Хильдегарде путешествовать, принимать приглашения представить свои видения и идеи, встречаться с учеными церкви и вести обширную переписку. Все это было средством, с помощью которого Хильдегард могла дополнить то, что ей удалось узнать в стенах библиотеки и скриптория, расширяя свой интеллектуальный горизонт, а также сферу своего влияния.

Видения, подобные видениям Хильдегарды, были деликатным делом еще и потому, что они сильно отличались от того вида обучения, которое обычно производилось в монастырях, сосредоточенных на переписывании Священного Писания и написании комментариев. В отличие от комментариев, в видениях не использовались цитаты из других текстов, по крайней мере, открыто. По той же причине они не претендовали на литературный авторитет, которым в основном пользовались мужчины. Несмотря на то, что Хильдегард происходила из аристократической семьи и, следовательно, имела доступ к образовательным ресурсам, как и большинство членов ее монастыря, она никогда не чувствовала себя полностью погруженной в мир письменности и учености, более доступный ее коллегам-мужчинам - по крайней мере, так она утверждала. Она была склонна преуменьшать свои литературные познания и литературные источники.

Ее смирение следует воспринимать с гораздо большим количеством соли. Возможно, она чувствовала, что именно это хотели услышать ее начальники-мужчины; возможно, у нее действительно были трудности с тонкостями латинской грамматики. Она назвала эти недостатки своим "невежеством", но что это значит? Неизвестно, в какой степени она была образована в так называемых семи либеральных искусствах, основной учебной программе, которая делилась на три основных искусства (тривиум) - риторику, грамматику и логику - для манипулирования языком и мыслями, и четыре искусства (кватривиум) - арифметику, геометрию, музыку и астрономию. Эти семь искусств назывались либеральными, поскольку предназначались для обучения свободных людей, в отличие от слуг, крепостных, порабощенных и других людей, считавшихся зависимыми (включая большинство женщин). Они назывались искусствами в смысле "области знаний", без какого-либо отношения к тому, что мы считаем произведениями творческого искусства. Даже музыка, как она преподавалась в кватривиуме, рассматривалась как ответвление математики, связанное с пропорциями и гармониями, которые можно выразить в числах, а не с сочинением или исполнением музыкальных произведений. Несмотря на то, что Хильдегард была дочерью аристократов, почти вся ее жизнь прошла в монастыре, где больше внимания уделялось тривиуму - риторике, грамматике и логике.

Независимо от того, что включало или игнорировало ее формальное образование, Хильдегард читала и знала гораздо больше, чем сама признавала, включая, конечно, латинскую Библию и труды Бенедикта, а также труды других христианских комментаторов, таких как святой Августин. Если Хильдегард осознавала тот факт, что она не имела такого же образования, как самые ученые люди ее века, тем не менее, в ее исповедуемом невежестве было нечто большее, чем просто покорность. Уклоняясь от вопроса о том, сколько она изучала или должна была прочитать, она создала другой источник авторитета через свои видения, которые не зависели от способности разбрасываться цитатами и другими приемами аргументации.

Видения, по крайней мере, в их письменной форме, тем не менее, были созданы в скриптории. Хильдегард могла записывать их сама, но, скорее всего, она диктовала их писцам, включая Вольмара, ее помощника, который тщательно следил за процессом создания видений, огромного по размеру и сложности. Хотя большинство ее видений были вызваны словесным описанием, некоторые из них были также запечатлены визуально с помощью иллюминации, включающей космические символы и религиозные фигуры, с использованием техники, разработанной монахами и монахинями-переписчиками для заглавных букв и маргиналий. Запись обширных видений такого масштаба и новизны не была тем, для чего был предназначен бенедиктинский скрипторий, но Хильдегард использовала это учреждение в своих целях.

Наконец, в дополнение к интенсивной визуальной природе переживаний Хильдегарды, существовал также слуховой компонент, который необходимо было запечатлеть. Будучи эфемерной формой искусства, музыка исчезает, часто бесследно. Из всей музыки, созданной людьми, сохранилась лишь самая малая часть, и то только за последние две тысячи лет, когда люди разработали формы нотной записи, которые, по крайней мере, дают нам представление о том, как могла звучать музыка прошлого. Это не означает, что мы ничего не знаем о музыке до появления нотной записи. Иногда сохранились фрагменты инструментов или их изображения, например, флейты, использовавшиеся пещерными людьми, и изображения египетских лютнистов, дающие нам небольшие намеки на музыкальную культуру того или иного общества. Там, где речь записывалась, особенно в церемониальных контекстах, она иногда включала подсказки об исполнении. Позже развивающаяся культура письменности стала включать описания музыкальных событий.

К счастью, Хильдегард жила в то время, когда была разработана нотная запись, что позволило ей записать песни, сопровождавшие ее видения. Многие из ее песен написаны в так называемом платочном стиле, в котором участвует один голос. Ее музыкальное творчество включает в себя семьдесят семь таких литургических песнопений, исполняемых в определенные праздничные дни, и литургическую драму для исполнения собранием монахинь, написанную по случаю основания новой общины в Рупертсберге. (Только дьявол не поет и вынужден довольствоваться обычной речью). Ее песнопения отличаются своим разнообразием, включая необычайный мелодический диапазон.

После Хильдегарды музыкальная нотация привела к расцвету сложных композиций и все более утонченных форм гармонии и полифонии - одновременного звучания разных голосов. Хотя композиции Хильдегарды могут показаться простыми в сравнении, они были необычными, отклоняющимися от стандартного репертуара. Но самое необычное в них то, что они вообще у нас есть, что они были записаны и связаны с конкретным человеком. Хильдегард - один из самых ранних композиторов, которых мы знаем по имени.

Посвящение Хильдегард письменности приняло еще одну необычную форму: она создала тайный язык, включающий целый алфавит. Начав, возможно, по прихоти, она серьезно развивала его на протяжении всей своей жизни. В соответствии со своими постоянными заявлениями о невежестве, она назвала его lingua ignota. Обычно эту фразу переводят как "неизвестный язык", но она также может означать язык непознанного. Этот язык напоминает нам о том, что Хильдегард придавала положительное значение непознанному и как много она думала о различных техниках письма, от обычного латинского алфавита и музыкальной нотации до своего тайного языка.

Всеобъемлющий характер работы Хильдегарды можно сравнить с другим жанром эпохи: summa, или сводка всех знаний, разработанная Ибн Синой, когда он интегрировал различные формы знаний из обширной Арабской империи и за ее пределами. Ни каролингское возрождение, ни бенедиктинские монастыри не были особенно сосредоточены на восстановлении греческой философии. В то время как Аристотеля читали, интерпретировали и использовали арабские и персидские ученые, такие как Ибн Сина, он оставался менее известным в христианской Европе, за исключением очень немногих текстов, в основном по языку и логике.

Все это изменилось в течение жизни Хильдегарды благодаря растущим контактам между христианской Европой и Арабской империей. Конечно, эти два царства никогда не были полностью изолированы друг от друга. Часть Пиренейского полуострова, в конце концов, находилась под властью арабов - идеальная питательная среда для культурного производства, подстегиваемого частыми контактами между исламскими, еврейскими и христианскими учеными, писателями и художниками. Ученые со всей Европы отправлялись в Испанию и привозили оттуда информацию и даже манускрипты из этого необычного сочетания традиций.

В столетие, предшествовавшее жизни Хильдегарды, возникла другая форма контактов: крестовые походы. Эти военные походы были направлены на освобождение Иерусалима от мусульман, но так и не достигли своей цели окончательно. Хотя христианским воинам удалось создать временные крепости, большинство из них пало к концу двенадцатого века. По пути крестовые походы причиняли повсеместные страдания и разрушения; несмотря на исповедуемую ими христианскую миссию, они не пощадили Константинополь, в то время еще христианский, который был сильно разграблен Четвертым крестовым походом в 1204 году, вскоре после смерти Хильдегарды.

Как часто бывает в истории культуры, силы разрушения могут иметь непредвиденные последствия. Крестовые походы принесли с собой сообщения о новой науке, которая развивалась в арабском мире, сводки знаний, написанные учеными, и существование греческой философии в арабском переводе. В результате увеличился приток текстов из Византии, Багдада, Каира и Аль-Андалуса, прежде всего из Аристо тля. Христианские писатели обнаружили потерянные работы Философа (потерянные для них, а не для арабских ученых) и начали писать суммы в стиле Ибн Сины. Этот приток изменил производство знаний в Европе и может рассматриваться как второе возрождение - не совсем возрождение, но двойной акт возрождения и заимствования, вызванный возобновлением интереса к классической литературе, такой как Цицерон, а также культурными контактами между соперничающими империями.

Влияние этого возрождения - если этот термин все еще имеет смысл, учитывая, что это было и возрождение, и импорт - ощущалось в монастырях и монастырях, при дворах, но прежде всего оно ощущалось в университетах, учреждениях, которые возникали в Италии (Болонья), Испании (Саламанка), Франции (Париж) и Англии (Оксфорд). Эти новые центры обучения, которые с тех пор определяют производство знаний, испытали на себе решающее влияние арабских хранилищ мудрости, которое и сегодня недостаточно осознается широкой общественностью. Некоторые формы публичных дебатов и письма (summa), и даже некоторые титулы и ритуалы, связанные с университетами, такие как специальные мантии или защита диссертации, были заимствованы из арабских моделей. (Другим направлением мысли, оказавшим влияние на университеты, была еврейская теология с ее характерными практиками чтения и комментариями, развитыми на Пиренейском полуострове и в других центрах обучения по всей Европе).

Влияние арабской мысли и институтов на Европу XII века особенно важно в свете продолжающихся в Европе дебатов о том, должен ли этот континент считать себя исключительно христианским или, в любом случае, не исламским. В любом случае, это различие не имеет смысла. Возрождение двенадцатого века оказало решающее влияние на христианскую Европу; благодаря этому возрождению Европа унаследовала философские труды мусульманских мыслителей, которые объединили влияние Греции и Рима с влиянием Персии и других стран Южной Азии и Северной Африки. Европейская и исламская история и мысль неразрывно переплетены. Их нельзя, да и не следует сейчас разъединять.

Ренессанс: мы обычно оставляем этот термин для события, которое во времена программы Карла Великого по распространению грамотности или использования Хильдегардой монастыря было еще в будущем: итальянский Ренессанс пятнадцатого и шестнадцатого веков. Как и предыдущие возрождения, итальянское Возрождение было не столько возрождением, сколько повторным использованием знаний, которые помнили лишь наполовину и которые нужно было заново импортировать из других мест. Это было заимствованное возрождение, которое происходило в ряде независимых городов-государств Италии, где амбициозные правители практиковали такую форму политики, которую вскоре определил и прославил Никколо Макиавелли. Эта безжалостная форма политики включала в себя культуру.

Федерико да Монтефельтро (1422-82) - прекрасный представитель этой эпохи. Ему не нужно было далеко ходить, чтобы вспомнить об опасностях жизни в Италии с ее враждующими городами-государствами, заговорами, убийствами и дуэлями. На самом деле, ему не нужно было смотреть дальше собственного носа, переносицу которого он потерял на дуэли вместе с глазом. Его портретисты не скрывали эту травму, а старались сделать все возможное, чтобы выдвинуть ее на первый план, прежде всего его друг Пьеро делла Франческа, который изобразил крайний крючок восстановленного носа Федерико в профиль, максимально заметный на фоне светлого неба. Федерико не был крупным игроком в игре за власть, но был достаточно важен, чтобы с помощью интриг и насилия стать правителем города Урбино. Его контроль над Урбино, где вскоре должен был родиться Рафаэль, позволил ему накопить достаточно средств, чтобы строить свою жизнь и работу в соответствии со своими идеалами.

Для ведения сложных государственных дел в распоряжении Федерико было два дворца, один в Урбино, другой в меньшем городе Губбио, с большими, впечатляющими комнатами, в которых он мог принимать посетителей, чтобы планировать свои дальнейшие действия. В стороне, не предназначенные для публики, находились небольшие комнаты, по одной в каждом дворце. Он назвал каждую из них studiolo, или кабинет, и они были тщательно оформлены, чтобы запечатлеть понимание культуры, которая будет известна как Ренессанс. 38 Это слово - неправильное название, поскольку оно описывает новую концентрацию знаний и искусства, но на самом деле только часть из них была возрождена из прошлого, другие части были заимствованы из других мест, а третья группа поразительно новая.

Пьеро делла Франческа, портрет герцога Федерико да Монтефельтро, нос и один глаз которого были повреждены на дуэли. (ГАЛЕРЕЯ УФИЦЦИ, ФЛОРЕНЦИЯ)

Студиоло во дворце Губбио включало ансамбль, представляющий семь гуманитарных искусств, на которых основывалась средневековая учебная программа (и которыми Хильдегард, вероятно, пользовалась лишь частично), показывая, что Федерико не собирался порывать с обучением предыдущих веков. Если и было что-то новое, так это полнота собранных здесь знаний. Обе студиоли содержали ряд хорошо подобранных книг, включая "Энеиду" Вергилия (фактически спасенную из Лимба, куда ее заточил Данте). Федерико с помощью охотников за книгами собрал одну из самых впечатляющих библиотек того времени за пределами Ватикана, насчитывающую в общей сложности 900 томов, из которых 600 были на латыни, 168 на греческом, 82 на иврите и два на арабском. Это сильно отличалось от того, как выглядела бенедиктинская библиотека, не говоря уже о книгах, собранных Карлом Великим, особенно большое количество текстов на греческом и иврите и наличие оригинальных работ на арабском языке. Федерико переписал многие из этих книг на особенно качественный пергамент, прочный и дорогой материал для письма, изготовленный из тщательно выделанных шкур животных, в отличие от дешевой и менее прочной бумаги.

При всей своей любви к книгам, Федерико отвергал новую технологию, которая произвела революцию в производстве книг: печатный станок. Первоначально изобретенный в Китае за сотни лет до этого, он был принят на вооружение Иоганном Гутенбергом, который превратил эту старую технику в промышленный процесс производства, способный выпускать дешевые копии удивительного качества. Успех Гутенберга был обусловлен, кроме того, еще одной импортной технологией, а именно бумагой, которая также возникла в Китае, а затем попала в Европу через арабский мир. Федерико относился к таким книгам свысока, но, тем не менее, он приобрел несколько печатных книг только для того, чтобы переписать их вручную.

Отвергая печать, Федерико принял другое новшество в области письма: новую науку о словах. Эта наука была крайне важна для группы ученых, которые разработали сложные методы изучения старых рукописей, включая возможность датировать рукописи на основе детального понимания того, как язык развивался во времени. Сравнивая фразы, идиомы и другие зачастую незначительные детали письменного документа, они могли определить, где и когда он был составлен. Они применяли ту же технику для сравнения различных версий одного и того же текста, выявляя более поздние дополнения и ошибки, допущенные в процессе копирования. (Они также заново открыли каролингский минускул, и именно благодаря их усилиям этот шрифт стал доминирующим).

Новая наука, известная под греческим названием "любовь к словам", или филология, уже привела к впечатляющему триумфу. Власть папы и церкви была основана на документе, известном как "Дарственная Константина", согласно которому Константин, римский император, принявший христианство, передал власть над Римом церкви. Этот документ использовался многими поколениями римских пап для утверждения своего господства над христианством, но он показался подозрительным тем, кто разбирался в новой науке филологии, в том числе священнику Лоренцо Валла. Он подверг текст тщательному анализу и смог доказать тем, кто мог следовать его рассуждениям, что документ должен был быть создан сотни лет спустя. Доказательство Валлы было впечатляющим, поскольку оно подрывало авторитет папы. По этой причине Валла впоследствии считался предшественником Мартина Лютера, чьи атаки на папство велись не с помощью филологии, а с помощью печатного станка.

Хотя гуманистов, таких как Валла, в ретроспективе можно рассматривать как критиков Церкви, большинство из них думали о себе не так. Они не стремились переосмыслить христианское богословие, а хотели разработать новый подход к мышлению и письму, альтернативу тому, чему учили в христианских университетах. Эти писатели и ученые надеялись основать новые центры обучения. Во Флоренции была предпринята попытка возродить Академию Платона, а Федерико делал нечто подобное в Урбино.

Для описания этих ученых и писателей, стремящихся возродить античность, чаще всего используется термин "гуманист". Почему? Прежде всего, классическое образование рассматривалось как улучшающее гуманные качества человека. Но у этого термина был и другой аспект: новое классическое образование не должно было напрямую вмешиваться в теологические вопросы. Для Петрарки (1304-74) важнее всего было изящество классической латыни, представленной в первоисточниках; он не пытался восстановить греческих или римских богов. Гуманисты, такие как Валла, могли оспаривать такие мирские документы, как "Пожертвование Константина", но они не представляли себя священниками и не соперничали с церковью.

Хотя Федерико недооценивал новую науку о текстах и мощь печатного станка, он знал, что наступает новая эра. Его студиоло в Урбино было украшено двумя стенами портретов, среди которых были греческие мудрецы, такие как Платон и Аристотель, римляне, такие как Цицерон, и христианские писатели, такие как Святой Августин, а также, что особенно важно, Петрарка. В то время как Петраркой сегодня восхищаются прежде всего за его собственную поэзию, особенно за его любовные сонеты, Федерико и другие восхищались им за его возрождение прошлого. За столетие до этого Петрарка начал поиск старых рукописей, особенно римских времен. (Петрарка также интересовался греческими авторами, в том числе Гомером, но сам так и не выучил греческий язык). Особой находкой для него стали доселе неизвестные письма Цицерона, и, вдохновленный ими, Петрарка стремился подражать языку и стилю римского писателя. Он использовал этот стиль в письмах к давно умершим авторам, в том числе ко многим из тех, кто украсит портретную галерею студиоло Федерико в Урбино. (Студиоло в Губбио украшено аллегорическими картинами свободных искусств).

Самое удивительное в книгах в студии Федерико - в отличие от книг в его библиотеке - было то, что они не были настоящими. Они, как и почти все остальное, были выполнены из дерева, в виде сложной интарсии, при которой разноцветные кусочки дерева изображают предметы - картины из дерева. Студиоло, место для уединения и созерцания различных видов искусства, которыми мог наслаждаться правитель эпохи Возрождения, само по себе было триумфом мастерства. В интарсии изображались не только книги, но и всевозможные предметы и инструменты, даже зеркало. Среди них были и музыкальные инструменты; студиоло также служил местом для камерных выступлений. В частности, изображалась лютня - инструмент, адаптированный к арабскому уду и названный в его честь.

Эти интарсии поражали еще и тем, что в них использовалась относительно новая техника центральной перспективы. Итальянские художники теперь могли передавать глубину с неслыханной точностью, создавая свои картины - с помощью аппарата - для глаз зрителя. Одно дело использовать центральную перспективу в живописи (в том числе в портрете Федерико Пьеро делла Франческа), другое - пытаться использовать ее в интарсии.

Но это было еще не все. Хотя техника центральной перспективы обычно предполагает, что зритель стоит прямо перед картиной, некоторые художники начали использовать эту технику в более изощренных вариантах, так что изображение становилось читаемым только тогда, когда зритель принимал крайнее положение; любой, кто стоял перед картиной, видел только искажения. Это экстремальное использование перспективы, называемое анаморфозой, нашло свое применение и в деревянной отделке студиоло Федерико, где оно было использовано для изображения лютни.

Студиоло собрал эти различные виды искусства, чтобы вдохновлять Федерико, когда он удалялся туда после завершения государственных дел. Кроме того, это гениально построенное помещение служило гигантским устройством памяти, вызывая в памяти владельца различные виды искусства и художественные фигуры, а также памятные изречения, которые были вывешены, опять же с помощью интарсии, на видных местах. Теоретики памяти уже давно придумали так называемые театры памяти - помещения, которые помогали ораторам запоминать длинные речи, разбивая их на небольшие части и связывая эти части с запоминающимися особенностями внутреннего пространства, такими как колонны или углы. Со временем эти театры памяти стали более сложными устройствами для организации, хранения и доступа ко всем видам информации, далекими предшественниками компьютерных хранилищ. 45 Студиоло Федерико служило ему таким устройством внешней памяти, механизмом хранения и извлечения нового спектра знаний.

Студиоло в герцогском дворце в Губбио. Оригинал сейчас хранится в музее Метрополитен, Нью-Йорк. (МУЗЕЙ МЕТРОПОЛИТЕН, НЬЮ-ЙОРК)

Шарлеманьская библиотека, Бенедиктинский СКРИПТОРИУМ, университеты XII века и, наконец, итальянский студиоло: каждый из этих институтов воплощал различные способы сохранения, воспроизведения и расширения знаний, но у каждого из них была своя цель и, следовательно, своя стратегия возрождения прошлого. Они дополняли друг друга, каждый из них отдавал предпочтение различным текстам и способам познания в рамках христианства. Для каждого из них эти рамки означали разные вещи, позволяя им по-разному понимать дохристианское прошлое. Три волны заимствованного возрождения - три ренессанса - сумели сохранить и импортировать все большее количество текстов из античности. То, что эти возрождения вообще были предприняты, показывает, что такие разные европейцы, как Карл Великий, Хильдегард и Федерико, чувствовали, что что-то из прошлого было потеряно и должно быть восстановлено в других местах. Все они считали себя опоздавшими, оглядывающимися назад на утраченное и стремящимися восстановить его.

В студии Федерико были не только книги, картины и музыкальные инструменты, шахматный набор (игра, привезенная из Аравии) и сферическая модель неба, но и изображение астролябии - инструмента, используемого для навигации. Он еще не знал, что этот неприметный прибор, выполненный, как и все остальное в студиоло, из дерева, вскоре поведет исследователей вокруг южной оконечности Африки и через Атлантику, тем самым еще раз изменив мир.

ГЛАВА 10

.

СТОЛИЦА АЦТЕКОВ ПРЕДСТАЕТ ПЕРЕД СВОИМИ ЕВРОПЕЙСКИМИ ВРАГАМИ И ПОКЛОННИКАМИ

ТЕНОЧТИТЛАН, 1519 ГОД

Когда император Моктесума подводил итоги своей расширяющейся империи, он мог гордиться тем, чего добились ацтеки. Более двухсот лет назад они покинули свою родину на севере и медленно продвигались на юг, пока через несколько поколений не прибыли в Мексиканский бассейн с его сложной экологической системой озер, окруженных горами и двумя заснеженными вулканами. Сначала ацтеки договаривались с местными правителями, платили дань и предлагали себя в качестве наемников. Но затем, примерно через сто лет, они восстали против своих владык и стали независимыми. Поначалу их новая власть едва простиралась за пределы бассейна, но в последующие десятилетия эти обученные наемники смогли совершать набеги и угрожать соседним городам и распространить свою власть на побережье Персидского залива на востоке, Тихого океана на западе и на народы, говорящие на языке майя, на юге. Это было то царство, над которым теперь властвовал Моктесума.

Величайшим достижением ацтеков был не контроль над территорией, а Теночтитлан, плавучий город. Город был построен посреди двух соединенных между собой озер, которые питались ручьями, стекавшими с гор. Не имея выхода, вода собиралась в озерах и медленно испарялась. Поэтому большее озеро было соленым, и только меньшее озеро на юге, первым получившее талую воду от вулканов, содержало пресную воду. Инженеры создали три дамбы, соединяющие город с материком; эти дамбы также замедлили поток воды из пресного озера, которое было немного выше, в соленое. По мере роста города была построена большая дамба длиной около двенадцати миль, чтобы создать болотистые поля, на которых можно было выращивать пищу.

Город, окруженный болотистыми полями, через которые проходили дамбы, представлял собой чудо геометрии, инженерии и воображения. Для поддержания жизни примерно 50 000 жителей в городе-острове и еще 50 000 в близлежащих городах и поселениях требовалась впечатляющая логистика. Все приходилось завозить извне. Поскольку на Американском континенте не существовало ни одного носильного животного, кроме ламы, в регионе Анд, еду и воду должны были доставлять около 5 000 человек-носильщиков, которые либо шли пешком через дамбы, либо плыли на каноэ в город каждый день. В центре города находился большой храмовый комплекс, построенный вокруг Великой пирамиды, которая была увенчана большой платформой с двумя большими святилищами. Подъезжая к городу по канатной дороге или на каноэ, первое, что можно было увидеть, - это двойные святилища высотой около двухсот футов, возвышающиеся над озером.

Город существовал в тщательно сбалансированной экосистеме, которую можно было легко перевернуть. За поколение до этого один из предшественников Моктесумы, Ахуитцотль, предпринял строительство огромного каменного акведука, чтобы доставить пресную воду из источников близлежащего Койоакана прямо в город. Торжественное открытие этого нового инженерного чуда было праздничным событием, и художники отметили это событие созданием каменного рельефа с изображением акведука. Первоначально акведук работал, как и предполагалось, но как только начались сильные дожди, спасительная пресная вода, которую он принес в город, превратилась в разрушительное наводнение, нарушив тщательно управляемую систему городских озер, дамб и дамб. Некоторые говорили, что сам Ахуитцотль погиб во время наводнения, вызванного его собственной гордыней.

Для Моктесумы катастрофа акведука послужила напоминанием о том, что Теночтитлан зависит от шаткого баланса воды и камня, уязвимого для природы, но также и для человеческих ошибок. Он должен был стать тем императором, который восстановит город и спасет его от катастрофы. Это означало дальнейшее расширение империи, чтобы в город потекли новые ресурсы, включая продовольствие, а также осторожность в будущих инженерных проектах. Инцидент с акведуком показал, как быстро город может превратиться в ловушку.

Управление потоками воды было заботой не только инженеров и императоров, но и богов. Например, была богиня воды Чальчиухтликуэ, которая олицетворяла плодородие, а также пресную воду, управление которой было так важно для Теночтитлана. Но главная пирамида-храм города была посвящена двум другим богам: Уицилопочтли, богу войны, и Тлалоку, богу дождя и земледелия. Именно бог Уицилопочтли указал ацтекам основать город в этом месте и потребовал самых больших жертв, в основном пленных солдат с внешних границ империи. Жертв накачивали наркотиками и поднимали по ступеням пирамиды на большую платформу, где жрецы ждали, чтобы вырезать их бьющиеся сердца ножами из острого кремня или обсидиана. Кровь была известна как "драгоценная вода", поэтому приношение пульсирующих сердец, иногда десятков за один раз, было способом обеспечить поддержание баланса империи, победу в войнах, получение пленных и дани, и, прежде всего, спокойствие вод озера.

Вода, пища и пленники были не единственным, что привозили в озерный город. Будучи поздними переселенцами в этот регион, ацтеки повсюду сталкивались с остатками прошлых цивилизаций. Недалеко от столицы ацтеков, на северном берегу озера, находился Теотиуакан - место, где вдоль широкой церемониальной аллеи выстроились руины огромных пирамид и храмов. Впечатленные древностью этого места, ацтеки включили его в свою собственную мифологию, объявив его истоком мира. (Именно здесь, среди руин этой более ранней цивилизации, Моктесума принял инаугурацию). Ацтеки также проводили раскопки и помещали реликвии в свой массивный храм в качестве подношения своим богам. То же самое они делали и с другими культурными останками, включая загадочные резные каменные головы цивилизации ольмеков, некоторым из которых на тот момент было более двух тысяч лет. Ацтеки также скопировали у ольмеков архитектурные формы и скульптурные техники, включая змеиные головы.

Одними из самых интригующих культурных объектов региона были его книги, в которых художники-писцы рассказывали истории о своих богах, о своем народе и календарях, по которым они жили. Эти книги были написаны сочетанием изображений и пиктографических знаков, которые функционировали как форма письма. Изображения-символы не фиксировали отдельные слова или слоги, как это делали алфавитное письмо или египетские иероглифы. (В Мезоамерике только у майя на юге была разработана подобная система письменности). Но нарисованные символы фиксировали идеи, события и даты, функционируя как точные помощники в запоминании для жрецов и художников-писцов. Когда ацтеки свергли своих прежних правителей, они решили сжечь и их книги. Здесь, как и везде, историю часто писали - или рисовали - победители.

Эта борьба за историю означала, что ацтеки хотели не только стереть прошлое, но и переписать его. Ведь ацтеки не только сжигали книги своих прежних владык, но и создавали вместо них новые, книги, в которых были записаны их календари (слово "чтение" означало также счет), их боги, их мифы и их история. Поскольку ацтекские художники-писатели использовали красные и черные чернила, написанные истории назывались "историями в красном и черном". Жрецы Моктесумы, жившие в большом храмовом комплексе, окружавшем главный храм в форме пирамиды, были обучены писать и рисовать эти книги и толковать их, а также использовать их для ритуалов и гаданий.

Именно из этого чудесного города с его храмами и книгами Моктесума расширил свою империю. Его солдаты отправляли обратно дань , добытую в окрестностях, концентрируя все больше ресурсов, а значит, и власти, в одном месте. За время жизни Моктесумы Теночтитлан стал крупнейшим городом в Америке и больше, чем многие города Европы. Богатство принесло с собой новые специализации, разделение труда и культурные достижения. Пока каноэ и носильщики доставляли продовольствие и сырье, ремесленники изготавливали все более сложные товары, от изысканной одежды до оружия и предметов искусства. Они продавались на большом центральном рынке, который вмещал тысячи людей. Моктесума также гордился своим впечатляющим личным зоопарком, в котором содержались все виды диких животных, включая оленей, птиц, маленьких собачек и многие виды птиц, чьи перья высоко ценились.

Даже когда царство Моктесумы росло, иногда силой, но также благодаря преимуществам мощной торговой империи, это расширенное царство было далеко не единым. Некоторые из более отдаленных, платящих дань групп, такие как майя на юге или тотонак на побережье Персидского залива, никогда не чувствовали себя частью единого целого. Не было ни чувства общего гражданства (как это в конечном итоге развилось, например, в Римской империи), ни языка. Несмотря на развитость и размеры Теночтитлана, Моктесума не имел в своем распоряжении государственной бюрократии, которая могла бы создать ощущение единства или даже устойчивого контроля. Империя Моктесумы держалась на хрупком сочетании силы и собственных интересов, а также на сиянии его величайшего творения - самого города на воде, который был бьющимся сердцем империи.

Такова была ситуация в мире ацтеков, когда Моктесума впервые услышал сообщения о том, что на побережье вновь замечены плавучие замки. Двумя годами ранее жители прибрежных районов впервые увидели огромные корабли. С тех пор разведчики Моктесумы были начеку, и теперь до них дошли слухи, что вместе с кораблями были замечены бледнокожие люди верхом на крупных оленях и агрессивные собаки, обученные для битвы.

Моктесума решил сделать две вещи. Он послал одного из своих художников-писцов, чтобы тот задокументировал невероятные сообщения разведчиков. Изображения позволили бы ему лучше понять все это: людей, их животных, их одежду, корабли, оружие.

Кроме того, Моктесума посылал тщательно продуманные подарки, надеясь произвести впечатление на чужеземцев и продемонстрировать им культурные ресурсы, находящиеся в его распоряжении. Он включил в подарок образцы работы своих самых талантливых мастеров, в том числе огромное дискообразное изображение солнца из золота и луны из серебра; золотые фигурки уток, львов, пантер, собак и обезьян; ювелирные изделия тонкой работы; оружие, особенно стрелы с декоративными перьями; посох, также из золота, и коллекцию лучших перьев, которые были превращены в произведения искусства с золотыми дополнениями. Моктесума также включил образцы изысканной одежды тонкой работы, которую разрешалось носить только знати.

Наденут ли чужеземцы эти церемониальные одежды? Достаточно ли будет подарков, чтобы убедить их в могуществе Моктесумы и заставить их повернуть назад?

НЮРНБЕРГ - БРЮССЕЛЬ, 1520 ГОД

Менее чем через год после того, как Моктесума отправил свои подарки иностранным гостям, Альбрехт Дюрер оказался в затруднительном финансовом положении. Несмотря на свое положение одного из самых известных европейских живописцев, он полагался на стипендию императора Священной Римской империи, а нюрнбергские магистраты уже несколько лет отказывались платить. Нюрнберг был "вольным городом", по сути, независимым городом-государством, и не желал делать выплаты от имени императора.

Нюрнберг был не только независимым, но и хорошо связанным, центром торговли, постоянно обменивающимся информацией с восточной и западной Европой и даже с арабским миром. По образцу Ближнего Востока в Нюрнберге была создана первая в Европе к северу от Альп бумажная фабрика. Совсем недавно предприимчивые жители города воспользовались тем, что всего в нескольких сотнях миль от него Гутен берг использовал подвижный шрифт, и создали один из самых ранних центров печатного дела. С 40 000 жителей Нюрнберг стал одним из крупнейших и наиболее значимых городов Европы. Некоторые считали его тайной столицей Северной Европы.

В разгар противостояния Дюрера по поводу его жалованья император умер. Художнику пришлось представлять свои доводы непосредственно новому императору, Карлу V, который держал двор в Нидерландах.

Была еще одна причина временно покинуть Нюрнберг: чума нанесла новый удар. Черная смерть впервые пришла в Европу в 1347 году и никогда не исчезала полностью, проносясь по регионам и городам с почти предсказуемой частотой. В Нюрнберге она разразилась в настоящее время; все, кто мог себе это позволить, бежали в деревню или в какое-нибудь дальнее место.

Семнадцатью годами ранее Дюрер, спасаясь от очередной волны чумы, отправился в Венецию, город еще более богатый, чем Нюрнберг, и более международный, расположенный прямо на спорной, но и прибыльной границе между Европой и Ближним Востоком. Для художника Италия была особенно важна, поскольку она была частью революции в искусстве, местом, где была разработана новая, геометрически точная форма перспективы, в которой все линии сходились к одной исчезающей точке, что позволяло художникам превращать холсты в окна, выходящие на бесконечно удаляющиеся просторы. В то же время некоторые итальянские живописцы, прежде всего Леонардо да Винчи, занялись разбором трупов, чтобы изучить структуру костей, мышц и сухожилий путем препарирования, что позволило им запечатлеть человеческое тело с неслыханной точностью. Во время своих путешествий Дюрер успел познакомиться с великими художниками города - Мантеньей и Беллини. Мантенья использовал яркие цвета для создания картин с необычными созвездиями, а Беллини сосредоточился на таких удаляющихся, атмосферных пейзажах, которые максимально использовали новую перспективу. (Этих двух художников связывал брак - сестра Беллини вышла замуж за Мантенью.)

Из этого центра мировой торговли и искусства Дюрер вернулся в Нюрнберг, опустошенный чумой. Вдохновленный полученными знаниями, он упорно трудился, чтобы стать главным представителем новой живописи к северу от Альп. В его портретах проявились анатомические знания, приобретенные итальянскими художниками, а в его пейзажах использовалась глубина, ставшая возможной благодаря центральной перспективе. Революция в живописи также принесла с собой новое самосознание, которое Дюрер выразил в своем пожизненном пристрастии к автопортретам, которые отражали его становление как художника и развитие его техники.

Италия была не единственным источником вдохновения. Поскольку Дюрер готовился в очередной раз спасаться от чумы, он хотел использовать свое путешествие в Брюссель, чтобы узнать о последних достижениях голландского искусства. Двумя поколениями ранее Ян ван Эйк и его ученики поразили мир своими сочувственными портретами простолюдинов, оживленными городскими сценами и изображениями природы. Голландцы были его единственными настоящими соперниками в Северной Европе; было бы неплохо узнать, чем они занимаются.

Чтобы облегчить художественный обмен, а также продемонстрировать свое превосходное мастерство, Дюрер привозил с собой необычное имущество: сундук, полный гравюр. Итальянские художники, которыми он восхищался, Мантенья, Беллини и Рафаэль, с их акцентом на композицию и цвет, также были заинтересованы в новой технологии печати, как и некоторые из его голландских соперников. Но Дюрер чувствовал, что у него есть преимущество. Он рано осознал потенциал печати и научился превращать дерево, медь и камень по своему желанию, овладев техникой резьбы, которая должна была хорошо выглядеть в печати. С поразительной точностью он передавал органические формы растений, уши зайцев и позы людей, оживляя мертвые материалы. Самое главное: эти изображения могли быть воспроизведены по желанию, что позволило создать совершенно новый источник дохода и распространения. Дюрер также создавал изображения для печатных книг, извлекая выгоду из положения Нюрнберга в центре революции печати. Превращая печать в высокое искусство, Дюрер понимал, что печать меняет не только письменность и литературу, но и визуальное представление.

Во время путешествия оттиски Дюрера служили и другой цели: он обращался с ними почти как с деньгами, раздавая их домовладельцам и покровителям в качестве компенсации за оказанные услуги. Он записывал эти операции в дневник, напоминая, что главной целью его путешествия были деньги. Его дневник был своего рода бухгалтерской книгой, в которой он точно подсчитывал свои расходы, вплоть до каждого приема пищи и ночлега.

По пути на север Дюрер услышал шокирующую новость: Лютер был арестован. Прошло всего несколько лет с тех пор, как монах Мартин Лютер написал своему епископу письмо с протестом против продажи индульгенций (массового производства, благодаря печати) и других злоупотреблений церкви. С тех пор все произошло очень быстро. Отсутствие ответа от епископа побудило Лютера писать все новые и новые письма протеста, а некоторые из его единомышленников отнесли эти письма в недавно созданные печатные станки, превратив Лютера в первого популиста эпохи печати.

В Нюрнберге, где печатались многие письма и трактаты Лютера и где Лютер приобрел первых последователей, Дюрер с интересом и симпатией наблюдал за этим процессом. Вместе с некоторыми своими друзьями он поддержал призыв Лютера к обновлению христианства. Слух об аресте побудил Дюрера написать длинную статью в пользу церковной реформы, поддерживая дело Лютера. Он еще не знал, что в этом конкретном случае он слишком беспокоился. Лютер был арестован сочувствующим ему человеком, который взял Лютера под "охрану" в замке Вартбург. Там Лютер с поразительной быстротой перевел Новый Завет с греческого на немецкий язык. После завершения перевода он отдал его печатникам, прежде всего в Нюрнберге, которые продемонстрировали, на что способно массовое производство. Библия Лютера станет первым бестселлером эпохи - авангардом революции, которая перевернет Европу.

Во время своего путешествия на север Дюрер думал не только о Лютере, своем жаловании и работах голландских художников. Он также постарался записать в своем дневнике неожиданную встречу в Брюсселе, где заседал избранный император Священной Римской империи Карл V. Власть Карла распространялась от Бургундии до Австрии (он якобы хвастался: "С Богом я говорю по-испански, с женщинами - по-итальянски, с мужчинами - по-французски, а с лошадью - по-немецки"), а четырьмя годами ранее, в 1516 году, он также стал королем Испании, получив таким образом растущие владения Испании в Новом Свете. Дюрер писал:

Я также видел вещи, которые были привезены королю из новой страны золота: солнце, полностью выполненное из золота, почти шесть футов в ширину, и серебряную луну такого же размера, два шкафа, полные доспехов и различных видов оружия, щиты, луки и стрелы, удивительные и странные одежды, одеяла и другие удивительные инструменты, гораздо более достойные внимания, чем чудеса. Эти предметы настолько ценны, что их стоимость оценивается в сто тысяч гульденов. За всю свою жизнь я не видел ничего, что так восхитило бы меня, как эти вещи. То, что я увидел среди них, было удивительными предметами кустарного ремесла, и я был поражен тонким гением людей в этой чужой стране. Я даже не знаю, как выразить словами то, что я увидел.

Дюрер увидел подарки, которые Моктесума преподнес чужеземцам, прибывшим на его побережье менее года назад. Подарки были с нетерпением приняты Эрнаном Кортесом, испанским солдатом, возглавлявшим экспедицию, которая отправилась с Кубы, чтобы исследовать побережье и торговать с его жителями. Кортес не собирался придерживаться этого официального поручения. Он уже договорился со своей командой о создании незаконной колонии и извлечении как можно большего из этой земли. Как обычно, император получал одну пятую часть выручки. Из оставшихся четырех пятых Кортес попытается получить щедрую долю для себя. Основав постоянное поселение и подготовившись к продвижению вглубь страны, Кортес превысил свои полномочия и стал беглецом от закона.

Был только один способ, чтобы это дерзкое предприятие не закончилось плохо: он обратился непосредственно к Карлу V, представил себя храбрым завоевателем и послал королю образцы грядущих богатств. Чтобы достичь своей цели, Кортес составил длинный рассказ об экспедиции, о том, как он прибыл на побережье, о различных встречах с местными жителями и о том, что побудило его превысить официальные сроки. В качестве дополнительного соблазна он отправил подробный список полученных им подарков.

Кортес доверил письмо и подарки двум верным последователям. Им было приказано плыть прямо в Испанию, не проплывая через Кубу, где они могли бы привлечь нежелательное внимание начальства Кортеса. По какой-то причине они все равно высадились на Кубе, возможно, для приобретения провизии, и были почти перехвачены. Каким-то образом им удалось спастись и доплыть до Севильи, города на юго-западе Испании, который доминировал в новых трансатлантических исследованиях, где они узнали, что теперь им придется проделать полпути через всю Европу, чтобы лично доставить подарки Карлу. Карл, как и Карл Великий до него, вскоре должен был быть коронован императором в Экс-ла-Шапель. (Как и Карл Великий, Карл V будет коронован папой в 1530 году, став последним императором Священной Римской империи, удостоившимся этой дополнительной чести). В память об этом событии Карл решил выставить подарки, присланные ему Кортесом, чтобы похвастаться своими новыми владениями, и так Дюрер увидел их.

Но что именно Дюрер считал увиденным? В своем дневнике он использовал такие слова, как wunderlich (чудесный) и seltsam (странный). Дюрер осознавал, что он ничего не знает о людях, создавших эти предметы, - никто в Европе не знал. Это не означает, что Дюрер не имел никакого представления о Новом Свете. Как гражданин Нюрнберга, Дюрер имел все шансы получить некоторые новости от испанских и португальских моряков. (Нюрнбержец Мартин Бехайм создал один из первых глобусов в 1492 году).

Дюрер мог также читать рассказы о Новом Свете, написанные и напечатанные Христофором Колумбом, который изобразил встреченных им жителей как благородных дикарей, и Америго Веспуччи, который описал их как опасных каннибалов. Через два года после встречи Дюрера с дарами Моктесумы ему представится случай взглянуть на гравюру, напечатанную в Нюрнберге, на которой были изображены дети, принесенные в жертву, а еще через два года после этого в Нюрнберге была напечатана первая карта Теночтитлана, что позволило европейцам представить себе этот чудесный город на воде, вероятно, не менее крупный, чем Нюрнберг. И хотя Венеция, скорее всего, была больше, Теночтитлан иногда называли "Великой Венецией", превращая итальянский оригинал в меньший.

Но если Дюрер и сталкивался с изображением коренных американцев либо как благородных дикарей, либо как благородных каннибалов, ни одна из этих характеристик, похоже, не повлияла на его восприятие их произведений искусства. Свободно признаваясь в полном невежестве, он смотрел на них просто как на предметы, созданные искусными художниками и ремесленниками, такими как он сам. Как человек, постоянно думающий о деньгах, особенно в этой поездке, он оценил стоимость увиденного как чрезвычайно высокую (около 10 миллионов долларов сегодня), но прежде всего он восхищался мастерством, "тонким гением" тех, кто сделал эти предметы. Из этих восторженных строк - а Дюрер не был склонен к восторгам - становится ясно, как сильно он восхищался ремеслом этих художников. Особенно он ценил работы из золота. Хотя сам он был художником и гравером, он вырос в семье ювелира и женился на дочери ювелира. Он знал, как оценивать работы из золота.

Карта Теночтитлана прилагается к латинскому переводу "Второго письма Эрнана Кортеса императору Карлу V", напечатанному в Нюрнберге в 1524 году. (БИБЛИОТЕКА КОНГРЕССА)

То, что Дюрер привнес в эти предметы, полностью оторванные от любого культурного контекста, было высокоразвитое чувство ремесленного мастерства и художественного воображения, но также и чувство смирения по поводу собственного невежества. Это позволило ему избежать некоторых клише об Америке, циркулировавших вокруг него - благородные дикари, кровожадные каннибалы - и подойти к этой необычной встрече, первой встрече первоклассного европейского художника с высокоразвитым искусством Мезоамерики, с необычной открытостью и признательностью.

То, что Дюрер увидел дары Моктесумы в Брюсселе, было не единственной его встречей со странными предметами, привезенными испанскими и португальскими моряками. Несколькими годами ранее он получил захватывающий дух рассказ о новом виде животных с Дальнего Востока. Оно называлось носорогом и представляло собой колоссального гиганта с угрожающим рогом и толстой, как броня, кожей. Один немецкий купец увидел это существо, высадившись в Лиссабоне, и подробно описал его Дюреру. Дюрер решил сделать гравюру на основе этого описания - необычное решение для художника, который хотел создать реалистичные образы, такие как его изображение зайца, настолько точное, что сегодня оно выглядит почти как фотография.

В случае с носорогом результат тоже был поразительным. Дюрер начал с эскиза, а затем переработал его в гравюру на дереве. Очевидно, что это была идеальная возможность для массового тиражирования, ведь кто бы не захотел увидеть это чудовищное животное? На гравюре передана невероятная тяжесть животного, его громадина поддерживается четырьмя ногами, похожими на башни, его большая голова снабжена угрожающим рогом. Только уши, торчащие вверх, как у осла (или зайца?), придают животному несколько более дружелюбный, возможно, даже смешной вид. Но все это затмевает тяжелая броня, которая делает его неуязвимым для нападения, броня, похожая на пластины черепахи и покрывающая большую часть существа.

Создавая эту ксилографию, не видя животного, Дюрер пошел на просчитанный риск. Это отражало его интерес к чужим формам, а также его стремление сделать вещи видимыми: продемонстрировать, что все можно показать при правильной технике и видении, даже то, чего он не видел своими глазами. Риск оправдался. Носорог Дюрера имел большой успех, став эмблемой чудес Востока. Только в XVIII веке, когда все больше европейцев увидели носорога во плоти, люди отметили, что у настоящих животных не броневые пластины, а только толстая кожа (Дюрер довольно точно передал многие другие особенности животного, что было немалым достижением, учитывая, что ему пришлось полагаться на словесное описание). Благодаря силе репродукции Дюрер создал в Европе на несколько столетий неверный образ этого животного.

Ксилография Альбрехта Дюрера с изображением носорога. Дюрер никогда не видел носорога и основывал свое изображение на письменном рассказе. Он правильно передал многие детали, но ошибочно полагает, что вместо толстой кожи у животного есть пластины, похожие на черепашьи. (КОЛЛЕКЦИЯ РОЗЕНВОЛЬДА, НАЦИОНАЛЬНАЯ ГАЛЕРЕЯ ИСКУССТВ, ВАШИНГТОН, ОКРУГ КОЛУМБИЯ)

Отпечаток носорога Дюрера был среди тех, которые он привез с собой в Нидерланды, где он передал их Маргарите Австрийской, тетке Карла V, которая успешно ходатайствовала за него. Дюрер смог вернуться к скупым нюрнбергским магистратам с императорским предписанием, предписывающим им выплатить требуемую сумму.

ТЕНОЧТИТЛАН, 1519 ГОД

Тем временем, вернувшись в Теночтитлан, Моктесума наблюдал за передвижениями чужеземцев. Его гонец вернулся со словами и картинами о том, что он видел, но эти картины не говорили Моктесуме, как вести себя с этими людьми. Очевидно, что его подарки не возымели желаемого эффекта - не продемонстрировали его могущество, не удовлетворили их жажду золота и не заставили их повернуть назад. Напротив, новоприбывшие продемонстрировали свою мощь в бою, напав на некоторые притоки Моктесумы со своими бронированными оленями, стреляющими шарами, кровожадными собаками и мощными арбалетами. Теперь они объявили своей целью прийти в Теночтитлан, чтобы лично встретиться с ним.

Моктесума послал еще гонцов с подарками, надеясь, что чужеземцы развернутся и уйдут домой, но они продолжали пробираться вглубь страны. Очевидно, они кое-что узнали о местности, и вскоре у них появились союзники, особенно тлакскаланы, которых Моктесума безуспешно пытался превратить в данников. Моктесума был жесток с тлакскаланами и неоднократно вторгался на их территорию в поисках людей для принесения в жертву по особым случаям. Хотя чужеземцы сначала напали на тлакскаланов, они быстро завербовали их в союзники против Моктесумы и таким образом пересекли территорию ацтеков. Чужеземцы, казалось, намеревались войти в Теночтитлан. Моктесума решил, что, возможно, будет лучше разместить их там, где он сможет их осмотреть и легче с ними справиться, в центре своей власти.

Первая встреча за пределами Теночтитлана была неловкой. Предводитель бледнолицых чужеземцев попытался обнять его, что было грубым нарушением протокола. К счастью, в последний момент подчиненные Моктесумы не дали этому случиться. Затем Моктесума повел их в город, который произвел на них сильное впечатление. Ничто из того, что они знали, и близко не стояло с тем, что он им показал: от дамб и дамб до центрального храма и дворца. (В испанских источниках эта встреча описывается как капитуляция).

Как только иностранцы оказались в городе, ситуация стала быстро выходить из-под контроля. Во-первых, они заточили Моктесуму в его дворце, по сути, сделав его пленником. Моктесума по-прежнему имел доступ к своим подчиненным, но у него не было свободы передвижения, что начинало подрывать его авторитет. По крайней мере, его сеть гонцов все еще действовала, и он регулярно получал информацию о том, что происходит в его королевстве. Например, он знал, что к берегу прибыла флотилия кораблей, гораздо большая, чем предыдущая. Эти новости, похоже, встревожили чужеземцев, и вскоре их предводитель Кортес покинул город в сопровождении значительных сил как чужеземцев, так и их новых союзников.

Тем временем ситуация в городе ухудшалась. После ухода Кортеса испанцы стали бунтовать, вмешались в религиозный праздник и устроили резню многих ацтеков. Моктесума понимал, что его положение становится все более несостоятельным, учитывая открытую вражду. Поговаривали, что придется искать нового императора, так как он был в плену и не мог исполнять обязанности правителя.

Затем Кортес появился вновь. Судя по всему, он выиграл битву против новоприбывших, и его ряды пополнились. Но условия в городе становились все хуже и хуже. Прежний тупик уступил место новым военным действиям, и вскоре началась открытая война, так как город восстал против убийц-чужеземцев. Улица за улицей, канал за каналом, дорога за дорогой, чужеземцы изгонялись из города. Были большие потери, но ацтеки победили.

Моктесумы не было среди тех, кто стал свидетелем этого последнего триумфа: он был убит либо чужеземцами, либо своими людьми. Он, Моктесума II, отстроивший город после катастрофы с акведуком, расширивший царство ацтеков и сражавшийся с иноземными захватчиками, погиб, защищая город, который многие считали высшим достижением ацтекской цивилизации.

Изгнанные из города, чужеземцы перегруппировались. Они продолжили свою политику терроризирования различных групп, принуждая их к новым союзам, превращая бывших данников ацтеков в мятежников, обещая им отомстить за прошлые унижения. Затем пришла чума. Это была другая чума, отличная от Черной смерти, которая преследовала Европу. Это была оспа, к которой испанцы, в отличие от жителей Америки, имели более высокий уровень иммунитета. Возможно, было лучше, что Моктесума не дожил до того времени, когда население Мезоамерики было уничтожено этим мором. Его преемник, скорее всего, умер от болезни. Старая система союзов, создавшая империю ацтеков, сильно пошатнулась, а чума оказала дополнительное давление на цивилизацию, находившуюся под угрозой.

Именно в этой ситуации иностранцы начали свой последний штурм города, используя специально построенные лодки, чтобы придать пушкам и другому огнестрельному оружию максимальную эффективность. Ослабленный чумой, город не выдержал штурма. Испанцы и их союзники не просто взяли город, они сожгли его дотла, включая дворец Моктесумы, его коллекцию книг и зоопарк. Когда битва закончилась, чужеземцы разрушили чудо, которое они с восхищением называли "Великой Венецией".

Что осталось? После разрушения началась новая битва за историю. Эрнан Кортес продолжал писать письма Карлу V, оправдывая свои действия, хвастаясь своими подвигами, заискивая и создавая факты на земле, которые никто не осмеливался изменить. Некоторые из его спутников написали свои собственные истории, включая солдата Берналя Диаса, которому нужно было доказать меньше, чем Кортесу, и который написал свой рассказ о завоевании в конце своей жизни, с помощью ретроспективы, благодаря которой исторический исход казался неизбежным.

Эти записи далеки от книг, которые ацтеки создавали до своего падения, с их замысловатыми знаками-картинками, в которых записывались календари, истории и мифы. Знания об этой сложной системе письма и чтения постепенно утрачивались, и большинство книг было сожжено или исчезло. Лишь очень немногие книги ацтеков уцелели после разрушения Теночтитлана.

В чрезвычайной попытке сохранить опыт ацтеков о разрушении Теночтитлана испанский монах Бернардино де Саагун провел проект устной истории, опрашивая стареющих очевидцев, собирая голоса и изображения. В результате получилась чрезвычайно ценная книга, в которой на языке науатль и испанском языке с более чем двумя тысячами изображений задокументированы не только сражения с испанцами и болезни, которые они принесли в Америку, но и жизнь ацтеков до разрушения империи, включая повседневные занятия, сельскохозяйственные и рыболовные практики, а также музыкальные инструменты, такие как барабаны и погремушки. (Мой рассказ опирается на все упомянутые выше источники, но особенно на этот).

Этот книжный проект тоже был ослеплен собственным искаженным видением событий и был предпринят спустя десятилетия после падения Теночтитлана; он опирался на перевод и, конечно же, был собран испанцем, который сообщал о культурных обычаях до завоевания, чтобы христианские священники могли лучше обратить ацтеков и, если необходимо, искоренить их культуру. Его ацтекские источники вкладывали свои собственные средства в изложение недавней истории, пытаясь возложить вину за падение своей цивилизации только на Моктесуму, как будто только плохой император мог объяснить столь экстраординарное событие. Но у всех историй есть свои собственные цели, ведущие к искажениям, искажающие перспективы, поскольку они пытаются объяснить вещи задним числом.

Работа Бернардино по устной истории называется Флорентийским кодексом, в честь итальянского города, в котором она сейчас находится. И испанский, и науатль написаны фонетическим алфавитом, который принесли с собой испанцы, а изображения, нарисованные ацтекскими художниками, являются иллюстрациями к тексту. Поскольку ацтеков побуждали записывать и объяснять свою культуру посторонним - культуру, которая, как они знали, исчезает, - они изобразили и описали ее так, как никогда бы не сделали, если бы испанцы не прибыли на их берега, записав многое из того, что в противном случае могло бы остаться невысказанным. И снова разрушение и сохранение, исчезновение и запись были странным образом переплетены.

Из немногих сохранившихся ацтекских книг многие были уничтожены испанскими священниками и монахами, которые хотели искоренить поклонение ацтекским богам и справедливо считали, что ацтекские книги тесно связаны со старой религией. Те, что остались, были вывезены в Европу и рассеяны по различным библиотекам, включая хорошо охраняемые хранилища Ватикана. Там книги пролежали более или менее забытыми, пока в XVIII веке ими не заинтересовался мексиканский монах Хосе Лино Фабрега. В этом и заключается суть библиотек и архивов: их можно использовать для кражи и захоронения культурных ценностей, но библиотеки не могут контролировать, как будущие поколения будут использовать их сокровища, по крайней мере, не полностью.

После новаторской работы Фабреги ученые пытались реконструировать утраченное искусство ацтекского рисуночного письма, кропотливо выуживая смысл из тщательно выстроенных символов, которые поражают своей симметрией и замысловатым дизайном, дополняя рассказ, приведенный во Флорентийском кодексе. Этот процесс продолжается до сих пор. Мы знаем, что в немногих драгоценных ацтекских книгах, избежавших уничтожения, хранится большая часть того, как ацтеки осмысливали мир, их представления о своем месте во вселенной, истории сотворения и разрушения, смысл их ритуалов и искусства. Процесс чтения и реконструкции - это не просто расшифровка письма; это вопрос расшифровки целого мира.

Дюрер никогда не видео ни одной из этих книг, несмотря на то, что Кортес включил две из них в свою посылку Карлу V. Очевидно, они считались менее ценными, чем оружие, одежда и предметы из золота. Некоторые из величайших гравюр Дюрера были аллегориями - изображениями, в которых используются символы, которые должны быть прочитаны как знаки, поэтому интересно предположить, что бы он сделал с изображениями-символами в этих книгах. Когда он вернулся в Нюрнберг после получения стипендии, ему оставалось жить еще восемь лет. Хотя он избежал чумы, опустошавшей Нюрнберг, вполне вероятно, что во время своего путешествия в Нидерланды он заразился болезнью, которая в конце концов его убила. Если это так, то он заплатил высокую цену за то, что добился благосклонности Карла V и увидел золотое искусство Моктесумы.

Столкновение между Кортесом и Моктесумой, Испанской империей и империей ацтеков, было также столкновением между новым европейским массовым производством книг и книгами ручной работы ацтеков. Массовое производство стало способом обеспечения выживания книг и изображений, альтернативой таким институтам, как музейные или библиотечные хранилища, предназначенные для сохранения уникальных артефактов. (Нюрнбергская карта Теночтитлана, вероятно, сохранилась благодаря массовому производству). Массовое производство вскоре охватило весь мир, породив беспрецедентный поток книг и изображений, процесс, который в последнее время вновь ускорился благодаря нынешней революции в области хранения данных и медиа.

В то же время массовое тиражирование не устранило, а, напротив, повысило ценность оригинала, уникального, незаменимого объекта (включая, как это ни парадоксально, книги массового производства в виде первых изданий и изданий, подписанных автором или известными предыдущими владельцами). По этой же причине мы продолжаем тратить значительные средства на сохранение оригиналов в библиотеках и музеях рукописей, причем не только тех, которые относятся к далекому прошлому. Кажется, что чем проще и распространеннее массовое производство, тем ценнее становятся оригиналы.

Хрупкая, незаменимая природа художественных оригиналов нигде не проявляется так ярко, как в случае с величайшим творением ацтеков - их плавучим городом. И все же, этот город также является примером того, как трудно разрушить что-то полностью, даже в результате постоянного использования. Испанцы и их союзники сделали Теночтитлан непригодным для жизни, но он был восстановлен. Если разрушение иногда сохраняет, то постоянное использование часто разрушает, вот почему так трудно было раскопать сожженный город в центре густонаселенного района.

Но некоторые из городских сооружений Теночтитлана до сих пор существуют в шумном мегаполисе Мехико. В 1970-х годах начались раскопки храмового комплекса недалеко от центральной площади города. Подобно тому, как мы все еще учимся читать ацтекские кодексы, мы все еще находим потерянные следы прошлого. Даже когда кажется, что прошлое ушло, часто что-то остается, и по этим останкам можно увидеть и воссоздать утраченный мир.

В Мехико есть площадь под названием Пласа-де-лас-Трес-Культурас, расположенная на месте битвы между испанскими и ацтекскими солдатами. Три культуры, о которых идет речь, - это ацтеки, испанцы и смешанное мексиканское население в настоящее время. Надпись гласит: "Это [сражение] не было ни победой, ни поражением. Это было болезненное рождение народа метисов, который сегодня является Мексикой".

ГЛАВА 11

.

ПОРТУГАЛЬСКИЙ МОРЯК ПИШЕТ ГЛОБАЛЬНУЮ ЭПОПЕЮ

Когда Луиш де Камоэнс (ок. 1524-80 гг.) отправился из Макао в Индию, ему предстояло неопределенное путешествие через Южно-Китайское море. Родившись во время пьянящего бума португальских исследований, Камоэнс провел большую часть своей жизни, используя силу ветра. Он отважился на мистраль Средиземного моря, который мог нести песок из пустыни Сахара до самой Южной Европы; на пассаты Атлантики, которые доставляли его близко к побережью Бразилии; на коварные поперечные течения у мыса Доброй Надежды; на сезонные муссоны Индийского океана. В свое время он воплотил этот опыт в самом значительном произведении португальской литературы "Лузиады" (что означает "Португалец"), став национальным поэтом страны. Сегодня его заново открывают как свидетеля первой эпохи глобализации, как человека, сформировавшего наше отношение к мировым империям прошлого, а также к нашим современным выходам в просторы космоса.

Камоэнс путешествовал по Южно-Китайскому морю в сезон того, что китайцы называют ta feng, "большой ветер", а португальские моряки переводили это слово как tufão (тайфун). Тайфуны заявляли о себе усилением ветра, штормовыми нагонами и фронтом темных облаков. При появлении этих признаков единственной надеждой было немедленно спустить парус. Если ветер заставал судно под парусами, он мог сломать мачту и оставить корабль без управления, на милость гигантских волн, которые сминают деревянные палубы и корпуса, как будто они сделаны из бумаги.

В этом конкретном плавании Камоэнсу не нужно было беспокоиться о несении вахты, поскольку он путешествовал в качестве заключенного. Начальник обвинил его в растрате денег в Макао, и поскольку в этом отдаленном торговом пункте не было португальского суда, ему пришлось вернуться в Гоа, на западное побережье Индии, чтобы предстать перед судом. Камоэнс ненавидел Гоа, где он видел, что португальцы с их пушками, доспехами и тактикой ведения боя сделали с местным населением. Его обвинитель был хорошо связан, поэтому надежды на то, что он легко отделается, было мало. Камоэнс провел некоторое время в тюрьме еще в Португалии, именно поэтому он начал морскую жизнь два десятилетия назад. Но тюрьма в Гоа наверняка была намного хуже.

Единственным утешением Камоэнса было то, что ему разрешили взять с собой жену-китаянку Динамене. Большую часть своей жизни ему не везло в любви. В молодости, после окончания университета и вступления в придворное общество в качестве воспитателя высокопоставленного аристократа, он влюбился в недоступную для него женщину. Лишь спустя десятилетия и проехав полмира, он обрел настоящую спутницу жизни. Если суд в Гоа все-таки закончится удачно, возможно, он сможет вернуться с Динамэн в Макао, единственное место, где он обрел нечто близкое к счастью.

Несмотря на нестабильное время года, корабль Камоэнса прошел через Южно-Китайское море без серьезных происшествий и теперь, спустя более тысячи миль, оказался вблизи южной оконечности Индокитая, нынешнего Вьетнама. Им оставалась еще тысяча миль до Малакки (современная Индонезия), где они должны были взять провизию и провести ремонт, прежде чем рискнуть отправиться в долгое плавание вокруг южной оконечности Индии и вверх по побережью до Гоа. Но пока Камоэнс мог наслаждаться близостью к суше, любуясь огромной дельтой, где река Меконг впадает в море. Проведя половину своей жизни в море, Камоэнс много раз испытывал восторг от встречи с сушей после нескольких недель созерцания бесконечных просторов океана, радость от того, что его встречают птицы и рыбы, которые живут только вблизи берега.

Возможно, их манящая близость к суше была причиной того, что сторож ослабил свое внимание. Внезапно сильный ветер и угрожающие облака превратились в полноценный тайфун. Боцман закричал. Матросы пытались взобраться на мачты, чтобы убрать паруса, но было уже поздно. Когда сильный ветер захватил их судно, люди были выброшены за борт в бурлящие волны, и вскоре корабль был разбит до неузнаваемости. Среди этого хаоса Камоэнсу каким-то образом удалось спастись и выбраться на берег. Местные рыбаки нашли его полумертвым и в течение многих недель выхаживали его. Он был одним из немногих, кому удалось выжить. Динамене нигде не было.

Не только сила ветра привела Камоэнса в Азию, но и воля королей. Португальские короли управляли небольшой полоской земли на самой западной периферии Европы, вдали от центров торговли. Португалия даже не граничила со Средиземным морем - "нашим морем", как называли его римляне. Средиземное море было не лишено опасностей, но оно было окольцовано портами, тщательно зафиксированными на так называемых портоланских картах, до которых нуждающийся корабль мог добраться с относительной легкостью. Этим портовым городам, прежде всего Венецианской республике, повезло стать частью прибыльной торговой сети, которая косвенно доходила до самой Индии, доставляя пряности и драгоценные камни через арабских торговцев в Европу. Португалия, напротив, сталкивалась только с бесконечными и неприбыльными просторами Атлантического океана.

От досады на такое неудачное положение португальские короли отправили корабли в Атлантику, но не прямо на запад - там, по их мнению, ничего нельзя было найти, - а по южному маршруту, вдоль побережья Африки. Арабские путешественники рассказывали о стране золота к югу от пустыни Сахара; возможно, там можно было найти что-то выгодное.

Шаг за шагом португальцам удалось захватить крепости и установить свое присутствие на побережье, начиная с Сеуты в Марокко в 1415 году. (Камоэнс будет служить в Сеуте более века спустя, в 1547 году, потеряв в бою один глаз.) Штурм Сеуты был всего лишь генеральной репетицией более амбициозных планов. Португальские короли посылали своих капитанов все дальше и дальше вдоль побережья, в неизвестность. Было ясно, что африканская суша велика, но насколько велика? И где она может закончиться? Вопреки более позднему мнению, люди того времени не думали, что они просто упадут с Земли, если отважатся выйти за пределы известного мира. Существовали круговые карты и сферические модели мира, но в какой-то момент суша уступала место неопределенному пространству, и мореплаватели не представляли, что они там найдут. Продолжить путешествие дальше этой точки означало буквально сбиться с курса.

Каталонский атлас XIV века, авторство которого приписывается Абрахаму Креску. (НАЦИОНАЛЬНАЯ БИБЛИОТЕКА ФРАНЦИИ)

Деталь из каталонского атласа XIV века с изображением западной Африки и ее короля. (НАЦИОНАЛЬНАЯ БИБЛИОТЕКА ФРАНЦИИ)

Португальские короли все чаще были готовы пойти на этот риск - или поручить его своим кораблям - в надежде найти морской проход в Индийский океан. Если бы это удалось, Португалия могла бы торговать с Индией напрямую, без посредничества венецианцев и арабов. Если бы такой путь был найден, то бесперспективное географическое положение Португалии в левой части карты Птолемея неожиданно дало бы ей преимущество.

Именно Васко да Гама нашел путь в последние годы пятнадцатого века. Вооружившись четырьмя самыми современными кораблями, он проплыл вдоль африканского побережья, а затем повернул на запад, в открытую Атлантику. Этот маршрут был неинтуитивным, учитывая, что в конечном итоге он надеялся плыть на восток, но Гама понял, что бесполезно бороться с системой атлантических ветров, которая гнала их на юго-запад. Вопреки сопротивлению своих моряков, он позволил отнести себя на несколько сотен миль от побережья Бразилии, прежде чем окончательно повернуть на восток. В итоге этот маневр привел его к южной оконечности Африки и позволил ему обогнуть мыс Доброй Надежды - всю неизвестную португальцам в то время территорию. Оттуда он осторожно пробирался вдоль побережья, пополняя запасы провизии в Мозамбике, Танзании, Кении и Сомали, прежде чем пересечь Индийский океан и попасть в Индию.

После триумфального возвращения Гамы два года спустя все больше португальских кораблей следовали тем же маршрутом вокруг Африки, основывая по пути торговые посты , часто вопреки сопротивлению местного населения. Поселение в Гоа, на западном побережье Индии, стало первым территориальным владением и, следовательно, центром расширяющейся торговой империи, которая вскоре простиралась на юго-восток до Индонезии, с форпостом в Малакке, и даже до далекого Макао. Это был дальневосточный мир, где Камоэнс, родившийся и выросший в Португалии, проведет большую часть своей взрослой жизни, прежде чем его переправят в качестве пленника и он потерпит кораблекрушение в дельте Меконга, не зная, что делать дальше. Должен ли он остаться с рыбаками, которые спасли его, или продолжить путь в Гоа и предстать перед судом?

Португалия могла проецировать свою власть на огромные расстояния, потому что ее короли понимали важность информации. Каждое плавание, которое они отправляли в неизвестность, тщательно документировалось, каждый участок африканского побережья переносился на новые карты, каждое новое место стоянки фиксировалось, а каждое новое понимание ветровой системы этих далеких океанов тщательно отмечалось. Писцы также записывали цены на товары, то, чем португальцы могли торговать, и то, что они могли купить. И когда через два года мореплаватели вернулись домой (если вообще вернулись - из четырех кораблей флота Гамы вернулись только два, с третью первоначального экипажа), все эти драгоценные знания были собраны и засекречены в одном здании, расположенном в самом центре Лиссабона: Индийском доме. Чтобы ускорить обмен информацией, Индийский дом разработал систему ретрансляции, с помощью которой корабли оставляли сообщения в импровизированных портах захода вдоль побережья Африки. Однажды португальский капитан положил написанную записку в старый башмак, подвешенный на дереве.

Благодаря информации, собранной в Индийском доме, Лиссабон значительно процветал в течение полувека между первым путешествием Гамы и путешествиями самого Камоэнса. Охотники за удачей и торговцы, а также ученые и географы съезжались в Лиссабон со всей Европы, чтобы узнать о последних событиях. Мир менялся и требовал составления новых карт, что имело далеко идущие геополитические последствия. Именно сюда, в Лиссабон, отправился картограф Мартин Бехайм, уроженец Нюрнберга, чтобы собрать информацию, необходимую для создания новой модели мира.

Поскольку информация была настолько важна для успеха экспедиции, стало важно контролировать ее и скрывать от глаз соперников. Король Мануэль, отправивший Гаму вокруг мыса Доброй Надежды, первым понял, насколько ценна информация, и запретил распространение новых карт и глобусов, таких как "земное яблоко" Бехайма. Он также пытался заставить вернувшихся моряков поклясться молчать. Но молчание было трудно обеспечить.

Самой большой проблемой были писатели. Многие исследователи брали с собой писцов для документирования своих открытий, и рассказы о ранних путешествиях сделали некоторых из этих писцов широко известными. Король Мануэль стремился подавить их рассказы, пока другие строители империи не воспользовались новыми знаниями первыми. Но информацию, изменившую мир, собранную в Индийском доме, нельзя было вечно скрывать от общественности. (Из немногих сохранившихся документов о жизни Камоэнса, например, большая часть находится в архивах India House). Многие моряки и солдаты были бывшими каторжниками (в том числе и сам Камоэнс), что, возможно, делало их более склонными пренебрегать законом и продавать ценные разведданные соперничающим державам, таким как Венеция, которые были готовы заплатить за них высокую цену. Когда португальский исследователь Фердинанд Магеллан, первым обогнувший земной шар по западному курсу, обогнув Южную Америку, а затем пересек огромный Тихий океан, вернулся из своего эпического путешествия, венецианскому писцу удалось заставить некоторых из (немногих) моряков, которым удалось вернуться, говорить, и он опубликовал отчет.

С тех пор Индийский дом охранялся все более ревностно, даже когда стало ясно, что сохранить тайну невозможно. Тем временем составлялись новые наборы карт и глобусов.

В кораблекрушении КАМХЕС ПОТЕРЯЛ ВСЕ: жену и все мирское имущество, которое он накопил за три года службы в Макао. Но одну вещь ему удалось спасти с тонущего корабля: деревянный ящик с рукописью. Прочитав отчеты более ранних исследователей, таких как Гама, и став солдатом португальской торговой империи, он решил попробовать заработать деньги, описывая португальские исследования. И это не будет простым репортажем. Он не хотел, например, писать травелог. Такие отчеты, как правило, были фактами, прозаическими делами, а это не то, что имел в виду Камоэнс. Он хотел спросить, что все это значит, осмыслить свой опыт. Он хотел превратить новую карту мира в литературу.

Камоэнс всю жизнь тяготел к литературе. Он предпочитал поэзию, особенно любовные стихи, написанные женщинам, которые были для него недосягаемы. (После потери Динамены он написал несколько стихотворений о своей умершей жене). В период своего расцвета при дворе он также написал пьесу, нанося косвенные удары по своему социальному начальству, что привело к его изгнанию из Лиссабона, службе в армии в Сеуте и потере глаза. Драма после этого опыта не привлекала его, и в любом случае ни поэзия, ни драма не были подходящей формой для запечатления опыта глобального масштаба.

В этот решающий момент, чтобы разобраться в необыкновенных открытиях своего времени, Камоэнс обратился к далекому прошлому - даже не к прошлому своего народа, а к людям, жившим за тысячи миль от него. Почему?

Камоэнс жил в то время, когда искусство и литература Греции и Рима вдруг снова стали жизненно интересными. В Италии началось новое открытие древнего мира, когда ученые и поэты занялись поиском утраченных рукописей и других артефактов римской и греческой культуры, некоторые из которых они привезли из Константинополя и Багдада. Письма Овидия, диалоги Платона и, конечно же, "Одиссея" и "Энеида" были взяты за образец. Обращение к прошлому называлось ренессансом, потому что те, кто был в авангарде этого открытия, считали его возрождением, удобно игнорируя предыдущие возрождения и тот факт, что это возрождение включало много заимствований у посредников.

Португалия была поздним гостем этого ренессанса, но как только богатства с Дальнего Востока начали поступать в страну, она быстро наверстала упущенное. Подобно тому, как мер чанты и географы съезжались в Лиссабон, чтобы узнать о новейших открытиях на Востоке, так и ученые и преподаватели со всей Европы приезжали в Португалию, чтобы заниматься тем, что мы сегодня называем гуманитарными науками, - формой знания, основанной в основном на восстановлении старых рукописей и других формах редактирования, комментирования и осмысления материалов прошлого. Университет Коимбры, основанный за сотни лет до этого, стал центром этой формы знаний, основанной на размышлениях и спорах, на обсуждении ответов прошлых поколений на фундаментальные вопросы о месте человека в космосе - его "почему". Внутри величественного монастыря были созданы два колледжа, один для высшей знати, другой для низшей знати и буржуазии, но центром университета была необыкновенная коллекция из более чем 100 000 книг и рукописей. Как и Дом Индии, Университет Коимбры хранил знания с целью их использования и передачи следующему поколению.

Иногда эти два института даже работали рука об руку. Карты, созданные Птолемеем во втором веке н.э., были привезены в Италию в 1397 году в рамках повторного открытия древних текстов. Несмотря на то, что формы континентов, известные Птолемею, вскоре были пересмотрены, а на белом пространстве карты был добавлен морской путь, система долгот и широт Птолемея оставалась ценным изобретением и теперь могла быть использована для создания более точных карт, с помощью которых современные купцы и путешественники могли бы достигать своих пунктов назначения и преодолевать трудности на пути.

Именно здесь, в университете Коимбры, Камоэнс научился почитать классику. Его дядя был ректором университета, что означало, что молодой Камоэнс имел доступ к огромной концентрации знаний, накопленных в библиотеке. Классическое образование произвело на него такое впечатление, что спустя десятилетия, находясь на другом конце света, он решил использовать Гомера и Вергилия в качестве образцов для рассказа о португальских исследованиях. В качестве сюжета он выбрал первое плавание Гамы в Индию - образ столетнего исследования целого народа, поэтому он назвал свою работу "Лузиады", то есть "Португальцы". Чтобы читатели знали, насколько сильно он опирается на Коимбру, он включил описание природы города и прославил его как новые Афины.

Чтение этих двух древних авторов подсказало Камоэнсу, с чего начать, а именно с середины, in medias res, как называли это латинские комментаторы, с того момента, когда Гама уже добрался до восточного побережья Африки, оставив более раннее огибание мыса для последующего рассказа. Что еще более важно, эти два автора научили Камоэнса придавать своей истории космическое значение. У Гомера Одиссей был защищен Афиной и преследуем Посейдоном, а у Вергилия Эней был преследуем Юноной и спасен Юпитером. Камоэнс решил использовать и олимпийских богов, но он тщательно отобрал тех, которые больше всего подходили для его истории. Для представления интересов Азии против португальского вторжения он выбрал Вакха, бога масок, театра и вина, которого греки, используя имя Дионис, ассоциировали с Востоком.

Камоэнс также позаимствовал экфрасис - расширенное описание картины с помощью слов. Гомер блестяще использовал этот прием, рассказывая своим слушателям о земле, звездах, созвездиях и мирной жизни в Греции, описывая щит Ахилла, на котором были вырезаны изображения этих сцен. Другим приемом было гомеровское уподобление - расширенное сравнение, которое может продолжаться несколько строф.

Если Гомер предоставил литературные приемы, то Вергилий - видение. Он наделил своего героя Энея важной целью - основать Рим, используя эпическую поэзию для создания основополагающего мифа целой нации. Камоэнс хотел повторить этот успех для Португалии, поэтому он включил всю ее историю, от скромных истоков до нынешней славы.

Мы настолько привыкли восхищаться классической древностью, что легко забыть, насколько странным и даже надуманным может показаться это возвращение к далекому прошлому. Португалия раннего нового времени была совсем не похожа на древнюю Грецию или Рим. Пятнадцать сотен лет прошло с тех пор, как Вергилий написал свой эпос, и более двух тысяч - с тех пор, как Гомер написал свой. Камоэнс мог бы использовать множество более поздних, средневековых историй, не говоря уже о Ветхом и Новом Заветах (Камоэнс жил, в конце концов, в христианской стране). Но он и его современники были очарованы богами, архитектурой и литературой далекой культуры Древней Греции, хранившейся в библиотеке Коимбры. Классическая литература, эпос, была той формой, которую он использовал.

Хотя Камоэнс использовал классические знания для осмысления новой португальской империи, он также считал, что португальцы превзошли достижения древних героев. Одиссей и Эней переплыли Средиземное море, большое и дикое море, в котором утонуло много моряков, но это море было внутренним озером по сравнению с Атлантикой, Индийским океаном и Южно-Китайским морем, не говоря уже о бескрайних просторах Тихого океана. (Камоэнс преуменьшил достижения Магеллана, который пересек Тихий океан от имени соперничающей Испании). Он хвастался, что Одиссей и Эней не плавали "по океанам, куда никто не отваживался", и что только португальцы побывали там, где никто до них не ходил.

Масштабы португальских исследований превосходили все, что могли себе представить древние; они даже выходили за пределы владений их живых богов. Мыс Доброй Надежды с его опасными поперечными течениями, неблагоприятными ветрами и всеми другими опасностями пути в Индию заставил Камоэнса придумать, в самом драматическом отрывке своей поэмы, совершенно нового бога: Адамастор, гротескный гигант, бледный, с всклокоченной бородой, разрушающимися зубами и впалыми, угольно-черными глазами.

Камоэнс также чувствовал, что превзошел свои античные образцы в силе личного опыта. Кто знал, что Гомер, который, по слухам, был слеп, когда-либо испытал на собственном опыте? Философ Платон ставил под сомнение его опыт. И хотя Вергилий путешествовал из родной Италии в Грецию, он никогда не посещал большинство мест, о которых идет речь в его поэме. Гомер и Вергилий, другими словами, просто выдумывали вещи. Камоэнс не понаслышке знал, каково это - плыть вдоль западного побережья Африки, обогнуть мыс и пересечь Индийский океан. Он знал, что такое тайфун; он даже знал, каково это - потерпеть кораблекрушение и чуть не погибнуть. Он не упускал возможности напомнить своим читателям: "Я видел"; "Я ходил". Гомер и Вергилий были баснописцами, но он ничего не выдумывал. Он заслужил свой эпос личным опытом, что делает его выше классики:

Если философы древности, посещавшие

Так много земель, чтобы изучать их секреты,

Был свидетелем тех чудес, свидетелем которых был я,

Расправляя свой парус на разных ветрах.

Какие замечательные труды они оставили бы нам!

Лузиады" - первый эпос, в котором упоминаются бытовые подробности длительных морских путешествий, включая цингу, болезнь, от которой страдали и умирали многие моряки. Неведомо для моряков, причиной был дефицит витамина С, который возникал всякий раз, когда корабли неделями или месяцами обходились без свежей пищи. Он начинался с усталости, тошноты, диареи и лихорадки, а затем переходил в опухание десен, и все это Камоэнс описал в своем эпосе. В отличие от своих античных образцов, Камоэнс заботился о простых моряках и солдатах - что неудивительно, ведь он сам был одним из них. Он даже высмеивал книжную ученость образованных классов, которые сомневались в неправдоподобных зрелищах, о которых рассказывали "грубые моряки". Среди чудес, описанных Камоэнсом, был огонь святого Эльма - светящийся шар, видимый в разгар шторма - редкое явление, вызванное сильным электрическим полем в атмосфере. Он также запечатлел водяной смерч, или водяное торнадо, в мельчайших подробностях, что говорит о его непосредственном опыте:

Я видел это отчетливо (и не предполагаю.

Мои глаза обманули меня) поднимаются в воздух,

Немного пара и тонкий дым

Немного вращается под действием ветра;

Оттуда виднелась труба, выходящая

До самых небес, но такой стройный

Глаз с трудом различал его; казалось.

Непрочный, как туман, или что-то приснилось.

Он продолжал расти понемногу

На толщину остова мачты;

Хотя здесь узко, а там шире, как

Он зачерпывал воду большими глотками;

Его нога волновалась вместе с волнами;

На вершине сгустилось черное облако,

Становясь все тяжелее с каждым мгновением, и сверх...

очистка с огромным занимаемым объемом.

Ни Гомер, ни Вергилий, ни классические ученые Коимбры не могли соперничать с тем, что Камоэнс видел своими глазами.

Моряк Камоэнс также знал, что португальские исследования основывались на всех видах практического искусства, включая кораблестроение и навигацию. Он первым упомянул в эпической поэме астролябию - хитроумный прибор, позволявший морякам определять точную широту по положению солнца или звезд, аналог GPS. Именно этот прибор позволил португальцам перерисовать карты Птолемея.

Не всегда было легко совместить классическое, гуманистическое образование, полученное в университете в Коимбре, с практическим опытом, зафиксированным в документах Дома Индии. В "Лузиадах" греческие боги и современные технологии, Адамастор и астролябия, существуют рядом друг с другом неспокойно, иногда угрожая разорвать произведение на части. В качестве компромисса Камоэнс назвал греческих богов поэтическим приемом, что означает, что их не следует воспринимать как реальность. Это было частью более широкой стратегии, которой придерживались поэты и ученые эпохи Возрождения: они возрождали языческую древность, включая греческих богов, только до тех пор, пока это не мешало христианству. Классическое обучение можно было практиковать только в отношении человеческих дел (и поэзии); но с теологической точки зрения боги на горе Олимп должны были оставаться мертвыми.

Культуры выживают и процветают отчасти за счет воровства из прошлого, как это делал Камоэнс, но также за счет сюрпризов, которые они находят в других культурах, с которыми сталкиваются. Камоэнс воспользовался и этим источником вдохновения. Лузиады" - это захватывающая летопись великого столкновения культур, полного непонимания, невежества, высокомерия и насилия, но также взаимопомощи и выгоды, хотя и неравномерно распределенной.

Опираясь как на свой собственный опыт, так и на опыт других путешественников, Камоэнс с большим интересом рассматривал взаимодействие португальских исследователей с жителями побережья Африки. Эти встречи были вопросом выживания: каждый раз, когда португальцы пытались высадиться на берег, у них заканчивалась провизия, они страдали от цинги и нуждались в ремонте поврежденных штормами кораблей. Часто они ничего не знали о людях, с которыми сталкивались, и оказывались отброшены к собственным стандартам суждений. Португальское мнение о том, является ли та или иная группа людей цивилизованной или варварской, не зависело от их одежды, пищи, которую они ели, или стиля их жилищ. Камоэнс описывал эти вещи в соответствии со своими собственными представлениями. Главным критерием было то, пользуются ли чужестранцы деньгами, золотом или драгоценными камнями, и знают ли они что-нибудь о торговле пряностями с Индией. Только в этом случае португальцы были готовы считать их цивилизованными. Это было ценностное суждение, типичное для исследователей, надеющихся вступить в дальнюю торговлю.

Когда Гама (и позже Камоэнс, следовавший его путем) плыл к восточному побережью Африки, он столкнулся с торговцами пряностями, которые были частью сети, соединявшей Африку и Индию, и поэтому были "цивилизованными" в его глазах. Люди в этой торговой сети участвовали в экономике, основанной на деньгах, и наслаждались богатством, созданным ею. У них были впечатляющие дома и гавани, а их корабли соперничали с кораблями португальцев . Индийский океан, как стало ясно, не был неизведанной территорией, которую никто не посещал раньше; только португальцы были здесь новичками. Все здесь давно занимались мореплаванием и торговлей. Морское путешествие вокруг мыса, столь грандиозное новое предприятие для португальцев, было новым лишь постольку, поскольку оно соединило две доселе не связанные между собой морские сети.

Быть в хороших отношениях с этими мирскими торговцами на побережье Восточной Африки было тем более важно для португальцев, что это означало, что они могли бросить якорь в прекрасных гаванях, найти средства для ремонта своих кораблей и взять свежую провизию. Они знали, что пребывание на суше в течение недель или даже месяцев - единственный способ вылечиться от цинги или хотя бы облегчить ее течение. Кроме того, африканские торговцы знали систему ветров в Индийском океане, и только благодаря этим навигационным знаниям португальцы могли надеяться достичь Индии.

С точки зрения португальцев, у этих впечатляюще цивилизованных и зачастую очень отзывчивых людей была одна проблема: они были мусульманами. Незадолго до этого большая часть Пиренейского полуострова находилась под арабской оккупацией и была известна как Аль-Андалус. Во многих отношениях вхождение в мусульманскую сферу влияния было благом, поскольку оно связывало Португалию с такими центрами обучения, как багдадское Хранилище мудрости, где некоторые тексты классического образования сохранились только благодаря арабским комментаторам и библиотекарям. Арабские правители обычно были толерантны, что означало, что Аль-Андалус также стал центром еврейского образования, превратив Португалию и Испанию в уникальное сочетание христианской, мусульманской и еврейской учености и культуры.

Но этих преимуществ было недостаточно, чтобы навсегда удержать арабов на Пиренейском полуострове. Территория за территорией христианские правители оттесняли их назад в ходе так называемой Реконкисты, которая завершилась в 1492 году, когда пал последний арабский оплот. Торжествуя, новые христианские правители заставили всех оставшихся мусульманских жителей перейти в единую истинную веру, римский католицизм (то же самое они сделали с еврейскими жителями ), а затем периодически обвиняли их в лицемерии, что привело к волнам изгнания (то же самое сделали с обращенными евреями). Опираясь на эту историю, Камоэнс считал себя защитником христианской Европы, которая была втянута в вечную войну против мусульман и евреев.

Если мусульманское присутствие в Восточной Африке и вызывало сожаление, то, по крайней мере, это означало, что некоторые португальцы могли использовать арабский язык для общения с этими людьми. Португальцы также заметили, что некоторые из африканских языков, с которыми они сталкивались, содержали арабские слова. (Камоэнс упоминает один такой язык в эпосе, не называя его, - суахили, лингва-франка восточной Африки). На протяжении всего сложного общения с мусульманами португальцы продолжали искать христиан, движимые слухами о христианском короле, но, к своему великому сожалению, на всем побережье они находили только мусульман.

Наконец, с помощью мусульманских навигаторов, четыре корабля Васко да Гамы добрались через Индийский океан до Индии. Португальцы были обрадованы и потрясены тем, что они там обнаружили. Там были рынки, богатые специями и драгоценными камнями, переполненные порты и оживленная торговля. Да, это было то, что они хотели найти: морской путь в обход контролируемого арабами Ближнего Востока. Еще лучше то, что в Индии повсюду были христиане. Правда, у их святых часто вырастали слоновьи хоботы вместо носа и слишком много рук, и все они были немного слишком красочными. Но Гама и его спутники были готовы не обращать внимания на эти детали; им было приятно находиться среди единоверцев так далеко от дома.

Если и оставалось какое-то раздражение, так это то, что и здесь мусульмане контролировали морскую торговлю и, казалось, оказывали всевозможное влияние на местных христиан. Но Гама был уверен, что сможет оттеснить этих надоедливых мусульманских соперников и заключить сделку с их якобы христианскими повелителями.

Именно так экипаж и пассажиры Гамы описывали свои первые впечатления об Индии, и их мнение поначалу определяло отношение португальцев. Но к моменту путешествия Камоэнса в Индию спустя полвека португальцы поняли, насколько ошибочными были эти первые рассказы. В восточной Африке не было сказочно могущественного христианского короля (хотя португальцы действительно вступали в контакт со смятенными эфиопами и помогали им в борьбе с мусульманами); индийские статуи, которые португальские путешественники принимали за христианских святых, были индуистскими богами; часть Индийского субконтинента находилась под властью мусульманских правителей, моголов, которые часто оставляли на месте местных индуистских правителей или заключали с ними союзы. Камоэнс включил эти новые знания в свою эпопею, устранив некоторые из наиболее вопиющих недоразумений, которые были характерны для первого путешествия Гамы.

Как только Гама установил контакт с местными мусульманами и индусами, его ждало еще одно потрясение: у него не было ничего, что кто-то хотел бы купить. Подарки и образцы, которые он привез, были до смешного примитивными и почти ничего не стоили. Его солдаты и матросы вложили деньги в ткани и другие товары, надеясь продать их по высокой цене, но обнаружили, что они стоят значительно меньше, чем те, которые обошлись им в Португалии. Здесь почти все было дороже и эффектнее, не только пряности. Рынки были переполнены драгоценными камнями, которые редко встречались на родине. Ремесленники были более искусными, купцы - богаче, а дворцы - величественнее, чем в Португалии. Эти богатства были не только недавними. Португальцы также восхищались древними руинами, гораздо более совершенными, чем те, которые они видели в Европе. Постепенно они начали понимать, что в богатой торговой сети Индийского океана именно они были бедными и отсталыми.

После установления контакта и обмена подарками индусские короли были сильно разочарованы этими грубыми путешественниками, которые заявили, что пришли за тысячи миль, чтобы торговать пряностями, но у них не было ничего стоящего. В поэме Камоэнса Гама обвиняет мусульман в столь вялом приеме и придумывает оправдание: "Я пришел просто как исследователь, - умолял он. Поверьте, когда я вернусь, "вы увидите, какие товары вы заработаете". Это звучало не очень убедительно.

Но Гама был верен своему слову. Он вернулся, причем с лучшими товарами, лучшими кораблями и лучшими картами. К тому времени, когда Камоэнс написал свою поэму, Герардус Меркатор приблизился к созданию карты мира, какой мы знаем ее сегодня, вместе с методом проекции, связанным с его именем, хотя этот новый тип карт не был широко распространен.

Новые карты представляли интерес для мусульман и индусов, ими можно было торговать и хвастаться. Постепенно португальцы поняли, что они могут продать и по какой цене (и они собрали эти знания в Индийском доме). Торговля дополнялась политикой власти, когда португальцы научились разыгрывать местных индуистских правителей против мусульман. Иногда индуистские правители были рады избавиться от своих мусульманских владык, но часто они сожалели о своем решении, когда узнавали, насколько безжалостными могут быть португальцы, как быстро они стреляют из своих мощных пушек, как быстро берут и убивают заложников, как готовы сжечь дотла целые города. В основном португальцы не стремились к большим территориальным владениям, но они стремились прервать мусульманскую торговую сеть с помощью военных кораблей, оснащенных для этой цели, ведя морскую войну в глубине Персидского залива и Красного моря.

Одинокий, обездоленный, не имеющий ничего, кроме рукописи, после кораблекрушения в Южно-Китайском море Камоэнс наконец-то добрался до дома, его юридические проблемы были забыты или отменены. Вернувшись в Макао, он сел на корабль до восточного побережья Африки, а оттуда на другой - до Лиссабона. Чтобы опубликовать свою работу, он должен был получить разрешение от нового молодого короля. Камоэнс посвятил ему свою книгу, призывая его продолжать борьбу с мусульманами и донести ее до их сердца в Северной Африке. Кроме того, прежде чем опубликовать свой труд, Камоэнс должен был получить благословение инквизиции. К счастью, церковные власти поняли, что языческие боги Камоэнса были лишь поэтическим приемом, и дали свое разрешение. Когда последнее препятствие было преодолено, Камоэнс смог отнести "Лузиады" в типографию.

Печать была технологией, неизвестной в Индии и арабском мире в то время. Недавно португальские иезуиты установили первый печатный станок в Гоа, чтобы лучше обратить в свою веру людей, которые, как они теперь понимали, не были христианами. Возможно, Камоэнс познакомился с китайской ксилографией - технологией, которой к тому времени уже были сотни лет - во время своего трехлетнего пребывания в Макао. Но благодаря мировой торговле это китайское изобретение в форме, воссозданной Гутенбергом, попало в ту часть Азии, где оно никогда раньше не использовалось.

Если Камоэнс и смог напечатать свою поэму на бумаге, то только благодаря тем самым мусульманам, против которых полемизировала его поэма - они вырвали секретную формулу изготовления бумаги у китайцев, взрастили ее в Багдаде и привезли в Европу через Аль-Андалус. Мир становился все более взаимосвязанным.

Несмотря на новый печатный станок в Гоа, Камоэнсу не имело смысла печатать "Лузиады" там, поскольку его целевая аудитория находилась дома. Только в Португалии он мог найти читателей, которые оценили бы классические ссылки, людей, изучавших новый гуманистический канон в Коимбре. В частности, поэма была адресована молодому королю Себастьяну - Камоэнс, как и Дюрер, нуждался в королевском покровительстве для получения пенсии. Себастьяну, по-видимому, понравилась поэма, так как он назначил пенсию, хотя и довольно скудную. К счастью, Камоэнс научился обходиться малым и жил на это до конца своих дней.

Мы не знаем точно, что побудило короля Себастьяна собрать армию дворян и напасть на Северную Африку, но возможно, что поэма Камоэнса, в которой предсказывалась окончательная победа над мусульманами, способствовала его решению. Из всей португальской армии почти никто не вернулся, а все дворянство страны было уничтожено. Катастрофа стала концом Португалии как независимого государства. Вскоре португальской торговой сети в Азии стали противостоять более финансируемые новички, прежде всего британская Ост-Индская компания, которая в конечном итоге стала контролировать значительную часть субконтинента.

Независимо от своей роли в падении португальской империи, "Лузиады" являются хорошим напоминанием о том, что создание смысла - опасное занятие. Опасно использовать прошлое для оправдания настоящего; опасно привлекать другие культуры невежеством и насилием; опасно использовать силу литературы для мотивации своих читателей - особенно в век печати.

Но при всех своих недостатках "Лузиады" показывают нам, как использовать древние литературные модели для выражения человеческого восторга от современных исследований; причина, по которой мы воспринимаем путешествия в космос как "Космическую одиссею"; почему "Звездные войны" использовали классические модели; почему "Звездный путь" использовал лозунг Камоэнса "идти туда, куда никто не ходил раньше". К счастью, мы кое-чему научились у насилия, предпринятого во имя "Лузиад" и других современных исследователей и эпосов. Кодекс поведения, по которому действует Звездный флот, заключается в том, чтобы не вмешиваться ни в какие формы жизни, с которыми он может столкнуться во время своего путешествия в неизвестность. За это мы тоже должны поблагодарить Камоэнса - точнее, его критиков, которые превратили его увлекательное произведение в поучительную историю.

Одним из архитектурных памятников недолгой мировой империи Португалии является монастырь Жеронимуш в Лиссабоне, посвященный святому покровителю моряков. Монастырь был построен по заказу короля Мануэля, который отправил Васко да Гаму в плавание на средства, поступавшие от азиатской торговли. Большое сооружение содержит элементы поздней готики, а также ренессанса, заимствованные из греческих и римских образцов, но больше всего удивляют его богатые орнаменты, включающие раковины и другие морские темы, а также растения с Востока. В смелом решении архитекторы и скульпторы решили отойти от традиционных моделей и включить мир Востока, что Лузиады и сделали по-своему.

Внутри монастыря находятся гробницы трех человек, чьи судьбы были тесно взаимосвязаны: Камоэнса, Гамы и короля Себастьяна. Из трех гробниц заняты две. Гама не вернулся из своего третьего путешествия, хотя его останки были привезены и захоронены, а Себастьян не вернулся после своей роковой войны с мусульманами. Только Камоэнс вернулся живым.

Гробница Камоэнса в монастыре Жеронимуш, Лиссабон. (МОНАСТЫРЬ ИЕРОНИМИТОВ, ЛИССАБОН. ФОТО SAILKO)

ГЛАВА 12

.

ПРОСВЕЩЕНИЕ В САН-ДОМИНГО И В ПАРИЖСКОМ САЛОНЕ

Анн-Луи Жироде де Русси-Триозон, портрет Ж. Б. Беллей, депутата от Сен-Доминго, 1797 год. (ВЕРСАЛЬСКИЙ ДВОРЕЦ)

На портрете изображен чернокожий мужчина в элегантной одежде, небрежно прислонившийся к постаменту. Он отвернул голову и смотрит вдаль, а его локоть опирается на постамент так, что его плечо частично скрывает бюст позади него. Свет и тени подчеркивают богатую цветовую палитру мужчины, который одет в бежевые брюки, темное пальто с желтыми лацканами и белый шарф. Пьедестал, на который он опирается, сделан из темного мрамора с прожилками разных цветов, а вся композиция расположена на фоне зеленого пейзажа под голубым небом. В контрасте с этой красочной композицией бюст выполнен из бледного мрамора и изображает лысую голову старика, его брови нахмурены, взгляд сосредоточенный или неодобрительный. Под ним находится надпись, которая видна лишь частично: "Т. Рейналь". Кто такой Т. Рейналь? И кто этот человек, который отдает ему дань уважения, но в то же время не дает ему покоя?

Бюст изображает аббата Рейналя, французского иезуита, ставшего философом эпохи Просвещения. Его бюст выполнен в стиле римской античности - напоминание о том, что революции часто начинаются не с надежды на разрыв, а с желания вернуться к прошлому, в данном случае к политическим институтам Римской республики.

Мужчина, небрежно прислонившийся к бюсту, - Жан-Батист Белли, родившийся в Сенегале, насильно похищенный работорговцами и привезенный во французскую колонию Сен-Доминго (сегодня Гаити). На портрете он изображен в типичной одежде французского революционного конвента, о чем особенно свидетельствуют его брюки во всю длину, а не "кюлоты", или бриджи до колен, которые были распространены в то время. (Французских революционеров называли "sans-culottes", или "без колен", из-за такого выбора одежды). Картина была написана в 1797 году в Париже Анной-Луи Жироде, которая училась у Жака-Луи Давида, самого известного художника времен Французской революции (в 1793 году Давид написал картину "Смерть Марата", лидера революции, убитого в своей ванне).

Портрет объединяет людей, которые оспаривали рабство, экономическую эксплуатацию и имперские амбиции. Для этого они опирались на политические институты Древнего Рима, которым было почти две тысячи лет, а также на действия, опыт и мысли, рикошетившие через Атлантику, в результате чего восстания против рабства в колониях, идеи о естественных правах, развиваемые в салонах, и представления об экономике империй вступали в постоянный и иногда жестокий контакт. Из этой горючей системы Белли и Рейнал, вместе с бесчисленными другими, перестроили атлантический мир.

Чтобы полностью понять этот портрет, нужно вернуться на несколько лет назад, в 1793 год, когда другой бывший порабощенный житель Сен-Домингю, Туссен Бреда, решил изменить свое имя. Он хотел оставить свое имя Туссен, сокращение от Tous Saints - "Все святые", но больше не хотел называться Бредой - так называлась плантация, на которой он родился. Внук похищенных из Бенина африканцев, он вместе со всеми постройками, скотом и другими порабощенными людьми африканского происхождения стал собственностью французского аристократа месье де Бреда. Туссену было почти пятьдесят лет, когда он сменил имя, и большую часть этих лет он провел в замкнутом мире плантации Бреда, расположенной на равнине между горами и морем на северном побережье Сен-Доминго.

Отныне он стал известен как Л'Увертюр (или Лувертюр), что означает "отверстие". Возможно, новое имя было ссылкой на щель между зубами или на его умение создавать проемы в бою, но в конечном итоге проем, созданный Туссеном Л'Увертюром, был гораздо больше, чем он мог себе представить весной 1793 года: революция, кульминацией которой стало независимое государство, управляемое бывшими порабощенными людьми.

Как и большинство плантаций, Бреда включала в себя различные виды скота и поля, предназначенные для выращивания кофе и овощей, но основной товарной культурой был сахарный тростник - трудоемкое растение, требующее большого количества рабочей силы. Поначалу эту рабочую силу обеспечивало коренное население, которое испанские колонизаторы заставляли работать по найму. Но нечеловеческие условия труда, наряду с завезенными болезнями, сократили их численность в течение двух поколений в результате ошеломляющего акта уничтожения. Чтобы восполнить потери, испанцы импортировали людей с западного побережья Африки и продавали их владельцам плантаций, нуждавшимся в рабочих руках.

Рабство существовало и в других обществах, но эта его форма была новой. Никогда еще на Карибы и во весь Новый Свет не привозили такое большое количество людей издалека с целью жестокой эксплуатации. Быть третьим поколением жителей Сен-Доминго, как Л'Увертюр, было относительно редко из-за высокой смертности. Из всех порабощенных на Сен-Домингу 41 процент родился на острове (несмотря на тяжелые условия), а остальные 59 процентов были похищены в Африке. Более необычным был его возраст, поскольку большинство порабощенных умирали задолго до пятидесяти лет (только 5 процентов перешагнули шестидесятилетний рубеж). Рабочая сила постоянно пополнялась из Африки, где работорговцы отправлялись все дальше и дальше вглубь страны, чтобы захватить людей и перевезти их на побережье, а затем, в жестоких условиях, через Атлантику.

Л'Увертюр поднялся в иерархии плантации, выполняя работу, которая требовала все большей ответственности, часто контролируя работу других порабощенных людей. В благодарность за это он получил свободу, когда ему было еще около тридцати лет. Но даже получив свободу, он остался на плантации, отчасти потому, что ему выделили сорок акров земли для выращивания кофе. Он не мог представить себе это предприятие без использования рабского труда, настолько основательно рабство структурировало мир Сен-Домингуэ. Проблема не могла быть решена на индивидуальной основе; она требовала системных изменений. Откуда могут прийти перемены?

Два события имели неожиданные последствия для этой системы рабства. Первое произошло всего в нескольких сотнях миль от Сен-Доминго: американская война за независимость. Конечно, американские революционеры не предлагали покончить с рабством, поскольку многие из них были либо владельцами порабощенных людей, либо получали прибыль от их труда косвенно, и сформированное ими правительство защищало бы интересы класса рабовладельцев - . Вместо этого американские революционеры нацелились на конкретный аспект колониальной системы: роль налогов. Весь экспорт из колоний облагался налогами в стране происхождения. Товары часто приходилось сначала переправлять туда, прежде чем они могли торговать с остальным миром, принося богатую прибыль родине. Эти налоги вводились монархами, проживающими в далеких метрополиях, без предоставления колонистам политического представительства. Мысль о том, что колония может восстать против политической системы, поддерживающей такие налоги, провозгласить независимость и выиграть революционную войну, как это произошло в тринадцати североамериканских колониях, заставила содрогнуться европейские державы с колониальными интересами в Америке, прежде всего Францию и Испанию. Они не хотели потерять свои драгоценные владения так, как это сделала Великобритания.

Вторым событием стало свержение монархии во Франции. Отчасти вдохновленное Американской революцией, восстание во Франции переросло в гражданскую войну, в которой поднимающаяся буржуазия и городская беднота противостояли системе, которая держала их как граждан второго сорта, подпитываемые антимонархическими и антиклерикальными идеями, предложенными некоторыми из наиболее радикальных мыслителей и активистов эпохи Просвещения. Восстание началось как протест против аристократических вельмож, которые злоупотребляли своими политическими и экономическими привилегиями, но оно быстро приобрело собственную динамику: городская беднота штурмовала Бастилию, тюрьму, в которой содержался старый порядок, а радикальные политические клубы и ассоциации атаковали монархию и требовали новых политических прав. Первоначально восстание требовало ограничения абсолютной монархии в надежде вернуть Францию в более ранние времена, когда, предположительно, было меньше злоупотреблений властью со стороны аристократов. Для этого в качестве вдохновения была взята Римская республика, о чем свидетельствует бюст Рейналя в римском стиле на портрете. Но, несмотря на этот первоначальный возврат к прошлому, восстание закончилось требованиями совершенно нового порядка. Даже слово "революция" изменило свое значение. Первоначально оно означало циклическое движение, подобное тому, которое совершают звезды (Коперник назвал свою книгу по астрономии в 1543 году De Revolutionibus). Со временем оно стало означать противоположное: разрыв со старым порядком, начало чего-то совершенно нового.

Как эти два события, Американская революция и Французская революция, повлияют на Сен-Домингю? Среди колонистов этого богатого французского владения было мало разговоров о независимости по образцу Соединенных Штатов, разве что среди бедных белых. И большинство революционеров в Париже сначала мало что говорили о заморских владениях Франции, кроме подтверждения прав собственности, которые включали право владеть людьми. Это отвечало не только интересам крупных владельцев плантаций, таких как граф Ноэ, который унаследовал плантацию Бреда от своего дяди в 1786 году, но и интересам южных портовых городов, таких как Бордо, которые разбогатели благодаря колониям.

И все же обе революции поставили под вопрос систему власти и контроля, которая позволяла небольшому населению Франции контролировать большое количество порабощенных африканцев и лиц африканского происхождения. Результатом стала серия восстаний, начиная с 1791 года, в которых участвовал Л'Увертюр. Сначала соперничающие державы - особенно Великобритания и Испания, которая контролировала другую часть острова, Санто-Доминго (ныне Доминиканская Республика) - вооружили повстанцев и вторглись в страну, а Л'Овертюр надел испанскую форму. Но иностранные державы быстро потеряли контроль над войсками, которые они вооружили и обучили. Л'Увертюр, в частности, использовал полученную подготовку и оружие для создания собственной высокоэффективной армии внутри армии. Бывшие порабощенные люди творили свою собственную историю.

Они делали это в сложнейших условиях. Помимо порабощенного населения, на острове жили свободные цветные люди, которые иногда владели собственными плантациями; так называемые "мелкие белые", французские колонисты без крупных владений; и, наконец, крупные владельцы плантаций. (Креолы - это термин, используемый для обозначения людей, родившихся на острове, в основном белых, а также некоторых людей смешанной расы). По мере развития революции росло число маронов - порабощенных людей, сбежавших с плантаций и образовавших поселения во внутренних районах страны. У каждой группы были свои интересы и свои изменчивые союзы. В самой Франции ситуация была не менее сложной. Несмотря на то, что основными помещиками были французские аристократы, чье господство теперь оспаривалось, сами буржуазные революционеры часто получали большие прибыли от колоний и не были заинтересованы в ликвидации института рабства и колониальной эксплуатации. Небольшая группа революционеров под названием "Друзья негров" требовала расширения прав гражданства, но только для включения в него свободных людей смешанной расы.

К этой сложной паутине добавились международные группы давления, преследовавшие различные цели. В Великобритании аболиционисты требовали отмены рабства, но с ужасом смотрели на нападение на французского монарха. Вокальные группы в штатах Новой Англии и Нью-Йорка также выступали за отмену рабства, но им противостояли те, кто наживался на нем, как в северных городах, так и в южных штатах. Испания, придерживавшаяся монархических взглядов, не одобряла посягательства на монархию во Франции, но искала любую возможность ослабить хватку Франции на ее самую прибыльную колонию. Все эти группы поддерживали различные войска на Сен-Домингу, иногда деньгами, иногда поставками оружия и обмундирования, иногда высадкой военных советников, что привело к постоянно меняющемуся лоскутному одеялу союзов.

Л'Увертюр и другие лидеры быстро поняли, что им нужны более надежные союзники; союз с испанцами, которые поддерживали рабовладельческую экономику и монархию, противоречил фундаментальным ценностям восстания. Между тем, восстание росло в размерах и уверенности, и именно в этот момент, в 1793 году, Л'Увертюр решил отказаться от своей старой личности и имени, которые были продуктом плантационной системы, и искать новые пути.

Чтобы отметить эту новую личность, он выпустил обращение:

Братья и друзья. Я - Туссен Л'Овертюр, мое имя, возможно, известно вам. Я решил отомстить. Я хочу, чтобы свобода и равенство воцарились в Сен-Домингю. Я работаю, чтобы воплотить их в жизнь. Объединитесь с нами, братья, и сражайтесь с нами за одно дело и т.д. Ваш покорный и покорнейший слуга.

ТЮССЕН Л'УВЕРТУР, генерал армий короля, для общественного блага.

Месть - это то, о чем Л'Увертюр говорил с самого начала, но язык свободы и равенства был новым. Ему нужно было пройти по тонкой грани. Назвав себя "генералом", работающим в "войсках короля", он дал понять, что не намерен отбрасывать монархию или свое отношение к Франции, но, говоря о "свободе", "равенстве" и "общественном благе", он использовал термин, распространенный среди французских якобинцев, чтобы сформулировать свои собственные амбиции. Это роднило его с Просвещением.

Новый язык Просвещения прозвучал, прежде всего, в американской Декларации независимости (1776) и французской Всеобщей декларации прав человека и гражданина (1789), которые использовали язык естественных прав, применимых ко всем, универсально. Больше никаких особых привилегий. Эти идеи не были, в простом смысле слова, причиной двух революций. Скорее, они использовались для оправдания, объяснения и понимания происходящих событий.

Как и действия, идеи часто имеют непреднамеренные или лишь смутно осознаваемые последствия, и идея естественных прав была одной из них. Мало кто из подписавших Декларацию независимости думал о том, что новый язык естественных прав будет распространяться на женщин и порабощенных людей. Учредителям не нужно было прямо говорить об этих исключениях. Они не рассматривались как исключения из правил; они понимались как естественные упущения, которые сами собой разумеются. Рабство, как и патриархат, было фактом жизни, частью социальной и экономической системы, которая обогатила Францию и тринадцать североамериканских колоний. Все это знали.

Но такие идеи, как "Люди рождаются и остаются свободными и равными в правах", первое предложение Всеобщей декларации, и "Мы считаем эти истины самоочевидными, что все люди созданы равными", как сказано в Декларации независимости, могут развить собственную динамику, превысить свою цель и быть использованы для новых целей. Это произошло потому, что декларации были услышаны не только людьми, которые знали, без необходимости говорить об этом, что женщины и порабощенные люди явно не входят в их число, но и такими людьми, как Л'Овертюр, которые применили их к себе.

Последствия этих действий и идей достигли кульминации через полгода после того, как Л'Увертюр изменил свое имя. 4 февраля 1794 года, а точнее, 16 числа Плювиоза II года - революционная Франция несколько раз меняла календарь, объявляя 1792 год первым годом революции и переименовывая месяцы - три делегата из Сен-Доминго предстали перед Революционным конвентом и были быстро приняты в его члены. Одним из них был Жан-Батист Миллс, свободный человек смешанной расы; вторым - Луи-Пьер Дюфай, белый французский колонист; а третьим - человек, изображенный на портрете, с которого началась эта глава, Жан-Батист Беллей.

Биография Белли в чем-то напоминает биографию Л'Увертюра. Согласно его собственному рассказу, он родился на Горе, острове у побережья Сенегала, был привезен на Сен-Домингю в качестве порабощенного рабочего и сумел выкупить свою свободу, возможно, благодаря навыкам, которые впоследствии помогли ему стать парикмахером. Сначала он поступил в военное подразделение, состоявшее из ранее порабощенных людей, и участвовал в нападении на Саванну, штат Джорджия, в 1779 году, где был ранен и отличился храбростью, получив почетное звание "Марс". После ухода из армии он вернулся к своей профессии мастера по изготовлению париков, став уважаемым членом сообщества вольноотпущенников и вольноотпущенниц. Как и Л'Овертюр, Белли купил и продал несколько порабощенных рабочих.

Хотя он не был активным военным революционером, как Л'Увертюр, Белли был выбран делегатом Революционного конвента. Во многих отношениях он был идеальным представителем: он был человеком, испытавшим на себе рабство; он сам владел несколькими порабощенными людьми; и он стремился отменить всю систему рабства, практиковавшуюся в Новом Свете.

16 числа Плювиоза он предстал перед Революционным конвентом в качестве первого чернокожего делегата. Его появление вызвало громкие аплодисменты. Дюфай, его белый коллега, произнес речь, взывая к собственным интересам революционной Франции, призывая ее сделать то, что до сих пор было немыслимо для большинства: объявить порабощенный народ Сен-Доминга свободным. Англичане, отметил Дюфай, планировали нападение на Сен-Домингю. Затем другой делегат, Левассер из Сарты, предложил отменить рабство в колониях. Другой, Лакруа, заявил: "Президент, не позволяйте Конвенту позорить себя длительным обсуждением". Вместо этого следует принять предложение путем аккламации. Предложение гласило: "Национальный конвент объявляет рабство отмененным во всех колониях. Вследствие этого он постановляет, что все люди, без различия цвета кожи, проживающие в колониях, являются французскими гражданами и пользуются всеми правами, гарантированными конституцией." Собрание встало в знак согласия, как записано в протоколе собрания, и "президент провозгласил отмену рабства, под аплодисменты и тысячи повторных криков "Да здравствует Республика! Да здравствует конвенция!" Между Л'Увертюром и Белли не было прямой связи, некоторое время они даже были на противоположных сторонах, но их действия и идеи заставили французских колонизаторов капитулировать.

Где зародились идеи, утверждаемые и развиваемые Л'Увертюром и Белли и звучащие сейчас в Конвенте? Ответ на этот вопрос приводит нас к бюсту, к которому прислонился Белли на портрете Жироде, бюсту в римском стиле с надписью Т. Рейналя.

ПАРИЖ, 1755 ГОД

Если вы были в Париже и искали новые идеи и людей, которые их отстаивали в 1750-х годах, лучшим адресом была улица Сент-Оноре, 372. Конечно, вы не могли просто прийти и позвонить в колокольчик. Вам нужно было приглашение, потому что по этому адресу проживала мадам Жоффрен, известная также как королева Сент-Оноре. В ее салоне собирались голодающие (и не голодающие) художники, иностранная знать, дипломаты, музыканты, философы и все, кто гонялся за последними сплетнями или новейшими идеями. Обеды по понедельникам предназначались для художников и поэтому были менее формальными; главные собрания происходили по средам, когда писатели, философы и другие распространители идей наслаждались пышным ужином и чтениями. Художник Анисет Шарль Габриэль Лемонье запечатлел памятный вечер 1755 года, изобразив около пятидесяти мужчин и женщин, элегантно одетых, собравшихся в комнате, увешанной картинами, и слушающих чтение трагедии полемического писателя и мыслителя эпохи Просвещения, выбравшего псевдоним Вольтер.

В Париже восемнадцатого века салоны были устоявшимся институтом. В их центре неизменно находилась женщина, обладавшая финансовыми ресурсами и социальными связями, чтобы собрать вокруг себя группу постоянных посетителей из разных слоев общества. Обычно важно было решить, к какому салону принадлежать; переходы из салона в салон не одобрялись. Каждый салон был своей маленькой вселенной, и салоны конкурировали друг с другом. Если видный член клуба переходил из одного салона в другой, это вызывало небольшой скандал. Из всех салонов самым интересным был салон мадам Жоффрен.

Никто не мог предположить, что мадам Жоффрен сможет возглавить салон, тем более выдающийся. Она родилась в буржуазной семье: ее отец имел придворный чин камердинера, а мать происходила из банкирской семьи, но они не придавали значения образованию дочери. Юная Мария-Тереза в основном воспитывалась бабушкой, к которой она переехала жить в возрасте семи лет. Отсутствие формального школьного образования будет преследовать ее всю жизнь, оставив ее, будущую салонньерку, с неуверенным знанием французской грамматики и правописания. В возрасте тринадцати лет ее обучение закончилось, когда родители устроили ее брак с пятидесятилетним бизнесменом. Брак был заключен в четырнадцатый день рождения мэр Терезы.

Анисет Шарль Габриэль Леммонье, Чтение трагедии Вольтера "Китайская сирота" в салоне Мари-Терезы Роде Жоффрен в 1755 году, ок. 1812 г. (ШАТО ДЕ МАЛЬМЕЗОН, ФРАНЦИЯ)

Не имея высшего образования, новоиспеченная мадам Жоффрен компенсировала его целеустремленностью. Ее муж жестко контролировал финансы, несмотря на процветающий бизнес по производству венецианского стекла, клиентами которого были придворные. Но она знала, чего хочет. В искусство содержания салона ее посвятила старшая салонщица, мадам де Тенсин, мать философа Жана д'Алембера.

Две смерти, последовавшие одна за другой, проложили путь к реализации амбиций мадам Жоффрен. Первая - смерть ее мужа , которая позволила мадам Жоффрен получить контроль над финансами. До конца своей жизни она принимала активное участие в бизнесе по поставке стекла для королевского двора, что включало в себя связи с банкирами в Женеве. Мадам Жеффрин стала, помимо всего прочего, деловой женщиной, хотя сама она не использовала бы этот термин.

Другой смертью стала смерть мадам де Тенсин, которая научила мадам Джеффрин, как построить и содержать салон. Жоффрин позаботилась о том, чтобы унаследовать клиентуру Тенсин из списка "А". Ее целью было создать в Париже XVIII века собрания, похожие на сцену на картине эпохи Возрождения, копия которой оказалась у нее в руках: Рафаэля "Афинская школа", которая изображала самопонимание итальянского Ренессанса как возрождение Древней Греции.

Она с головой окунулась в работу. В ее руках салон становился не просто местом сбора или званым ужином раз в две недели, а тем, что мы сегодня назвали бы инкубатором новых идей. Джеффрин создала сеть связей и продвигала тех, кто имел честь находиться под ее покровительством. Она покупала картины у художников, нуждавшихся в доходах, и каждый год посещала выставку новых картин в Лувре, чтобы быть в курсе последних событий. В области музыки она следила за дебатами между французской и итальянской музыкой и принимала Вольфганга Амадея Моцарта, когда тот приезжал в Париж.

Члены салона мадам Жоффрен настаивали на том, чтобы руководствоваться разумом, а не установленным авторитетом. Это означало, что они оспаривали мнения ранее почитаемых античных философов, католической церкви и любых других институтов, которые утверждали свои убеждения в формах, отличных от аргументированных доводов. В авангарде этого движения были такие свободомыслящие философы, как сын мадам де Тенсин, д'Алембер. Вольтер, самый язвительный из этих писателей, посещал ужины Жоффрен еще во времена салона и с интересом следил за ее делами из Пруссии, где он пытался превратить короля Фридриха в просвещенного короля-философа (с неоднозначными результатами). Хотя сама мадам Жеффрин не стремилась к известности и придерживалась консервативных взглядов, ей каким-то образом удалось воспитать самых радикальных мыслителей своего времени. Ее салон стал известен как "крепость свободной мысли".

Работой, которая подвела итог мировоззрению эпохи Просвещения, стала "Энциклопедия", целью которой было собрать все знания, накопленные человечеством, если рассматривать их в свете разума. Дени Дидро и Жан д'Алембер были идейными вдохновителями этого масштабного начинания, которое в конечном счете заполнило семнадцать томов. Несмотря на свои размеры и всеобъемлющий характер, это была самая последняя попытка составления "Суммы", подобной тем, которые были составлены философами в эпоху Хранилища мудрости или, позднее, в христианское Средневековье. Но помимо того, что она служила собранием знаний, она также была призывом к Просвещению и стала называться, полушутя, "манифестом в семнадцати томах".

Если короткие манифесты были дешевы, то семнадцатитомное собрание всех истинных знаний - нет. Мадам Жоффрен оказала значительную поддержку "Энциклопедии", выделив на это 100 000 ливров; без ее финансирования это масштабное начинание, которое как никакое другое отражало дух эпохи, возможно, никогда бы не было реализовано. Среди знающих людей ее поддержка привела к появлению еще одного названия для 372 улицы Сент-Оноре - le bureau d'esprit - бюро интеллигенции, подразумевая, что мадам Жоффрен была его президентом.

Нападки на авторитеты неизбежно вызвали обратную реакцию. Мыслители эпохи Просвещения вызвали гнев иезуитов, влиятельного ордена, который считал себя интеллектуальной защитой церкви. Даже мадам Жеффрин, хотя она действовала за кулисами, не ушла совсем невредимой, и ее высмеяли в одной из пьес. (Многие философы, начиная с Сократа, были осмеяны в пьесах).

В то время как д'Алембер и "Энциклопедии" занимали центральное место, другой член салона Жоффрена направил идеи Просвещения против другого врага: европейского колониализма. Он был моделью для бледного бюста на портрете Жана-Батиста Белли, а его полное имя было Гийом Томас Франсуа Рейналь.

Конечно, Рейналь разделял ненависть Просвещения к религии, которая для него означала необоснованный авторитет, устаревшее мировоззрение, суеверие и жизнь без разума, что неизбежно вело к фанатизму. Рейналь получил образование у священников-иезуитов и даже был рукоположен в сан, что означало, что он никогда не упустит возможности напасть на католическую церковь в целом и иезуитов в частности. Он был почти так же язвителен по отношению к священникам других религий, особенно яро критикуя буддизм: "Из всех фанатизмов, - пишет Рейнал, используя фанатизм как синоним религии, - он самый ужасный".

Однако основной интерес Рейнала был связан не с нападками на католическую церковь, а с анализом огромных колониальных владений, которые европейцы приобрели за последние столетия. В обширном четырехтомнике он представил читателям экономический анализ истории колониализма. Он начал с огибания португальцами мыса Доброй Надежды и прибыльной торговли с Индией. Затем он обследовал Индию и Китай, где восхвалял систему имперских экзаменов и нападал на буддизм, попутно рассматривая культурные отношения между Индией и Грецией в древнем мире (включая те, которые ранее обсуждались в этой книге). Осмотрев Восток, Рейнал переходит на запад, к моменту, когда испанские исследователи вступают в контакт с Америкой. Он рассказывает о завоевании Кортесом Теночтитлана и жестоком подавлении коренного населения, которое стало результатом этого, включая шокирующую депопуляцию Америки. Он не знал, в какой степени это было вызвано оспой, и приписывал это, не ошибаясь, тому, что он называл "медленной тиранией", систематическому и жестокому подчинению коренного населения.

Депопуляция создает основу для главной темы Рейналя - рабства. Рейнал безжалостно описывает, как европейские колонисты компенсировали вызванную ими депопуляцию за счет импорта порабощенных людей из Африки. Африканцев захватывали, или покупали, а затем заставляли проплывать через Атлантический океан в таких нечеловеческих условиях, что более 20 процентов из них погибали. Будучи французом, Рейналь сосредоточил свой гнев на заморских владениях своей страны в Индии и Вест-Индии, отсюда и название его работы: Философская и политическая история двух Индий (1770).

Несмотря на то, что работа называется философской и политической историей, двигателем анализа Рейналя является нечто иное: коммерция. Как истинный философ эпохи Просвещения, он отвергает древних философов. Они были счастливы произносить длинные риторические речи о природе мира, но для современного философа необходимо нечто иное. Рейналь назвал это "экспериментальной" философией, под которой он подразумевал то, что мы называем наукой, совокупность знаний, опирающихся на доказательства. Это была философия в том смысле, которому была посвящена "Энциклопедия", и Рейналь полностью одобрил это начинание. Экспериментальная философия могла означать то, что мы бы назвали естественными науками, например, знаменитые эксперименты Бенджамина Франклина с электричеством (Франклин также заходил по адресу мадам Жоффрен во время пребывания во Франции и обменивался мнениями с Рейналем, поскольку француз неправильно понял один из его текстов). Но в случае Рейналя, историка европейского колониализма, экспериментальная философия означала анализ экономических отношений.

Рейнал понял, что мир определяется новой коммерческой эрой. Морской путь из Португалии в Индию и контакты между Европой и Америкой привели к тому, что все новые и новые части света вливались во все более интегрированную торговую сеть: коммерция была тем, что заставляло этот современный мир вращаться, движимый европейскими компаниями, стоящими на переднем крае колониальной эксплуатации. Это означало, что философ, надеющийся объяснить это, должен быть экономистом, или, как решил Рейнал, "коммерческим философом". Европейский колониализм, понял он, был глубоко вплетен в ткань капитализма.

Рейналь не был другом рабства. Как и многие другие мыслители эпохи Просвещения, он рассматривал его как институт, противоречащий природе. Но как коммерческий философ, он сделал нечто большее: он проанализировал коммерческую систему эксплуатации, на которой покоилось все колониальное предприятие. Он не просто говорил, что колониализм жесток. Он объяснил, как он работает, кто извлекает из него прибыль и как эта прибыль реализуется. Анализируя рабство, он следовал за деньгами.

Именно эта последняя особенность сделала его книгу таким мощным оружием: она объясняла экономические корни всей системы и оправдывала восстание против нее. Этот подвиг превратил его в знаменитого члена салона Просвещения мадам Жоффрен. Он также отличал его от других членов салона. Правда, Дидро включил в свою "Энциклопедию" язвительную атаку на рабство. Но это нападение было сформулировано в терминах естественных прав, на языке более поздней Декларации независимости и Всеобщей декларации прав человека. Этот язык был полезен, но ему не хватало убедительности экономического анализа Рейналя, который привел систему колониализма в порядок, показав, как Франция наживалась на насилии, совершаемом в таких отдаленных местах, как Западная Африка и Вест-Индия.

Дебаты, бушевавшие в салоне мадам Жеффрин, подчеркнули неоднозначность эпохи Просвещения. Абстрактные идеи, такие как сомнение в авторитете и ссылка на естественные права, могли быть использованы теми, кто, например, создатели американской Конституции, хотел сохранить рабство как часть компромисса с южными штатами, точно так же, как они могли быть использованы многими делегатами Национального конвента Франции, которые хотели сохранить колониальные владения страны. Иногда идеи Просвещения даже использовались для оправдания колониализма и других экспансионистских действий таких стран, как Великобритания или Франция, с аргументом, что менее просвещенные страны или население необходимо насильно избавить от их косных идей или "фанатизма". В то же время идеи Просвещения можно было использовать и против тех, кто поддерживал колониализм или угнетение. Как инструмент освобождения, Просвещение могло дать мощную критику рабства, которая была бы весьма эффективна наряду с другой критикой, основанной на эмоциональных или, говоря языком того времени, "сентиментальных" представлениях о страдающих жертвах.

Недавно освобожденный Туссен Бреда, все еще носивший имя плантации, на которой он прожил всю свою жизнь, также прочитал книгу Рейналя. (Это было относительно необычно для порабощенного человека - уметь читать и писать. Л'Увертюр научился этому у своего крестного отца, Пьера Батиста, свободного человека, который также работал на плантации Бреда). Само собой разумеется, Л'Увертюр знал о жестокости Среднего пути от своих товарищей по рабству и о дегуманистических условиях, царивших на плантациях Сен-Домингю, из собственного опыта. Но Рейналь показал, насколько глубоко рабство было вплетено в экономическую систему, которая связывала Сен-Домингю с Францией. Рейналь смог объяснить, почему даже такой вольноотпущенник, как Л'Увертюр, чувствовал необходимость нанимать порабощенных людей для обработки полей, отданных ему после освобождения.

С этой точки зрения, рабство было жестоким не только потому, что надсмотрщики и помещики были бесчеловечными. Оно было жестоким потому, что вся экономическая система была основана на эксплуатации группы людей, а это означало, что все были так или иначе в нее втянуты и, следовательно, зависели от нее: не только владельцы плантаций, но и бывшие вольноотпущенники, свободные люди смешанной расы, французские колонисты, которые сами не владели плантациями, буржуазия Бордо и Парижа, вплоть до короля. Эта система спекулянтов также объясняет, почему восстание рабов на Сен-Доминго было таким сложным: различные группы на острове заключали различные пакты и временные союзы.

Прежде всего, Рейналь иллюстрировал то, как были связаны салон мадам Жоффрен и лагерь повстанцев Туссена Л'Увертюра, что также отражено на картине Жироде, где Белли прислонился к бюсту Рейналя.

ОТМЕНА РАБСТВА В СЕНТ-ДОМИНГЕ была предложена и принята без дебатов на Национальном конвенте Франции в 1600 году 1794 года. Для этого потребовалась не только философия, но и корысть. Хитроумные радикальные республиканцы и революционеры из Сен-Домингуэ указали делегатам на то, что отмена рабства позволит вооружить бывших порабощенных людей против возможных вторжений англичан или испанцев. Это был союз, основанный не только на высоких идеях, но и на удобстве.

Тем временем, вернувшись в Сен-Домингю, Л'Увертюр продолжал укреплять власть против множества других интересов, действующих на острове, включая владельцев плантаций и армию, состоящую из разношерстных сил, иногда поддерживаемых оружием, поставляемым из-за рубежа, которые объединились против людей, которых они считали рабами. Он приобрел оружие, обучил солдат и создал надлежащую военную силу. Он все лучше овладевал колонией, хотя никогда не был ее бесспорным правителем.

Пока Л'Увертюр удерживал инициативу на острове, ситуация стремительно менялась в революционной Франции, где наглый молодой генерал по имени Наполеон Бонапарт планировал взять за образец Александра Македонского. Ему удалось перехитрить враждующие революционные фракции, провозгласив себя первым консулом Республики.

В колониях, как и во Франции, Наполеон не стремился полностью отменить революцию, но среди революционных идей, которые он считал слишком разрушительными для своих целей, была отмена рабства. Он послал большие силы в Сен-Домингю, чтобы восстановить контроль, но желтая лихорадка уничтожила его солдат и лишила его быстрой победы, на которую он надеялся. Когда военное решение оказалось неэффективным, Наполеон обратился к дипломатии и предложил Л'Увертюру безопасный проезд во Францию. Л'Овертюр согласился, но Наполеон не выполнил свою часть сделки и арестовал Л'Овертюра, который умер в 1803 году, находясь в заключении в Форт-де-Жу на востоке Франции.

Белли постигла аналогичная участь. После своего выступления в Национальном конвенте он вернулся в Сен-Домингю, чтобы занять еще одну военную должность - офицера жандармерии. По неясным причинам он тоже оказался перевезен во Францию и заключен в тюрьму в 1802 году. Он умер в тюрьме, брошенный и забытый, через два года после "Увертюры", в 1805 году. К тому времени Наполеон отменил отмену рабства. Все, за что боролись Л'Увертюр и Белли, казалось, потерпело неудачу.

Но Наполеон, победивший в бесчисленных сражениях и против многих государств, просчитался. То, что начали Л'Увертюр и Белли, уже нельзя было исправить. Жан-Жак Дессалин, бывший порабощенный, которого Л'Увертюр вырастил и назначил высокопоставленным генералом, разгромил наполеоновские войска. В 1804 году, когда Наполеон короновал себя императором Франции, Дессалин провозгласил Сен-Доминго независимой республикой и назвал ее Гаити. Первоначальный проект декларации был частично вдохновлен американской Декларацией независимости, но в окончательном варианте основное внимание было уделено жестоким действиям французских колонизаторов и истории расизма. В неравной борьбе между Л'Увертюром и Наполеоном Л'Увертюр одержал победу из могилы, заслужив прозвище "Черный Наполеон".

Успех Л'Увертюра вселил страх в сердца колонизаторов, и они ответили санкциями и угрозами, надеясь показать, что государство, управляемое бывшими порабощенными выходцами из Африки, не сможет победить. Гаити пришлось бороться за свое выживание, окруженное имперскими державами, которые хотели не допустить его падения.

Гаитянская революция долгое время игнорировалась как важное событие в мировой истории, ее пример отодвигался на второй план в стандартных историях революционной эпохи, которые фокусировались на Америке и Франции. Из этого правила были заметные исключения. В XIX веке афроамериканский писатель Уильям Уэллс Браун включил Туссена Л'Овертюра в серию биографических очерков, а социальный реформатор и аболиционист Фредерик Дугласс отзывался о нем с восхищением. Другим поклонником был Маркус Гарви, который обратился к эфиопскому эпосу "Кебра Нагаст", чтобы заявить о наследии древних цивилизаций Африки, и который протестовал против оккупации Гаити Соединенными Штатами в 1915-1934 годах.

В 1938 году карибский историк К. Л. Р. Джеймс написал книгу "Черные якобинцы", в которой Туссен Л'Увертюр занял центральное место в истории независимости и революции, которого он заслуживал. Джеймс написал свою книгу во время подъема фашизма в Европе, когда многие части европейских колониальных империй еще сохранялись. Он верно предсказал, что Африка вскоре сбросит своих колониальных повелителей: "Африка пробуждается сейчас, как тогда пробуждался Туссен".

Слишком долго Сен-Домингу считали периферийным местом для Просвещения. Это большая ошибка, потому что нет места, которое бы лучше раскрывало силу, но также и неоднозначность идей Просвещения. Прежде всего, Сен-Доминго демонстрирует, что идеи не меняют мир сами по себе; они должны быть подхвачены людьми, которые понимают их в соответствии со своими потребностями и используют в своих целях. Философ Г. В. Ф. Гегель однажды назвал Наполеона воплощением духа времени: история на коне. Фраза вполне уместна, ведь Наполеон действительно перекроил карту Европы. Но Л'Увертюр был бы лучшим примером: сидя на коне, он показал, что рабство может быть отменено, и тем самым перекроил карту всего мира.

ГЛАВА 13

.

ДЖОРДЖ ЭЛИОТ ПРОПАГАНДИРУЕТ НАУКУ О ПРОШЛОМ

Именно во время медового месяца в Риме Доротея Брук начала сомневаться в своем браке с Эдвардом Касобоном. Пока она путешествовала по городу, исследуя его руины и ощущая слои его прошлого, Казаубон проводил большую часть времени в Ватиканской библиотеке. Он тоже был погружен в прошлое, но преследовал конкретную идею: найти ключ ко всем мифологиям. Проект звучал грандиозно, но что может быть лучше для его осуществления, чем сейчас, в середине XIX века, когда империи и всемирная торговля сблизили мир, и когда все виды мифологий были записаны и готовы к тщательному изучению? Лучшего места для поиска такого ключа, чем библиотека Ватикана, где католическая церковь собрала не только свою собственную историю, но и книги других культур, украденные и привезенные миссионерами, искателями приключений и колонистами (включая кодексы ацтеков).

Ученость Касобона, его преданность идеям - вот почему Доротея Брук вышла за него замуж. Она представляла себя его ученицей и помощницей, частью этого захватывающего грандиозного проекта. Как многому она научится в процессе и какой вклад сможет внести? Касобон был не по годам развит и явно нуждался в ней. Но теперь, во время медового месяца, она начала сомневаться, что ее план привести в порядок его записи и с триумфом представить результаты всему ученому миру когда-нибудь осуществится, что ее муж когда-нибудь найдет ключ ко всем мифологиям.

Эти вымышленные события и переживания являются частью шедевра Мэри Энн Эванс "Миддлмарч" (1871), который она опубликовала под именем Джордж Элиот. В романе сомнения Доротеи в отношении мужа и его учености продолжают расти. Вскоре становится ясно, что Касобон морально ограничен, ригиден и холоден сердцем, и в конечном итоге стремится контролировать Доротею после собственной смерти, составив завещание, ограничивающее ее свободу. В последнем абзаце романа рассказчик говорит о том, что Доротее явно не следовало выходить за него замуж.

Отношения Элиот были гораздо более нетрадиционными, чем брак Доротеи: ее романтическим партнером был критик Джордж Генри Льюс, который был женат и имел троих детей, но жил отдельно от семьи. Несмотря на отказ жены дать ему развод, Льюс и Элиот решили открыто жить вместе, нарушая социальные нормы викторианской эпохи. Такой образ жизни означал потерю социального статуса для обоих, но особенно для Элиот, учитывая, что викторианское общество более цензурно относилось к женщинам, чем к мужчинам. Порицание, вызванное этими отношениями, побудило Элиот взять псевдоним, поскольку скандал, связанный с ее личной жизнью, мог повредить публичному приему ее книг. Но хотя отношения с Льюсом принесли Элиот большие трудности, они также принесли ей большую поддержку.

Элиот изобразила Касобона негативно не только из-за его ретроградного отношения к браку, но и из-за его ретроградного отношения к прошлому. Она назвала Казобона в честь Исаака Казобона (1559-1614), одного из самых знаменитых классических ученых эпохи английского Возрождения. Исторический Казобон был активным сторонником новой науки филологии, которую он применил к загадочной группе трудов под названием Corpus Hermeticum, обширному собранию текстов мудрости, в которых, по всей видимости, использовались египетские знания. Corpus вызвал увлечение Древним Египтом и считался очень древним, но исторический Казобон показал, что он был составлен гораздо позже, в первые века нашей эры. Это был именно тот вид гуманистической науки, пионером которой стал священник Лоренцо Валла, показавший путем тщательного критического изучения языка, что "Доношение Константина", бережно хранимое в библиотеке Ватикана, является подделкой. Почему Элиот использовала имя Казаубона для своего негативного изображения филолога XIX века, ищущего ключ ко всем мифологиям?

Для Элиота проблема вымышленного Касобона XIX века заключалась не в его интересе к прошлому, а в том, что его поиски единого ключа ко всем мифологиям основывались на неверных методах. Великобритания девятнадцатого века переживала огромный бум прошлого. Вместе с богатыми европейцами и американцами британские коллекционеры привозили большое количество предметов искусства, ценных артефактов, текстов и даже частей целых зданий. Конечно, элитные люди во многих частях света собирали предметы искусства всегда, перевозя один из столпов Ашоки в Дели, статуэтку из Южной Азии в Помпеи и предметы доацтекской эпохи в Теночтитлан. Но в XIX веке сбор остатков прошлого ускорился и все больше концентрировался в европейских столицах. Прошлое становилось проектом престижа, популярным развлечением, национальной одержимостью и большим бизнесом.

Восстановление прошлого было пронизано колониализмом, что стало ясно, когда Наполеон вторгся в Египет в конце XVIII века и привел с собой ученых, жаждущих исследовать его знаменитые руины и перевезти сокровища домой в Европу. Одним из таких сокровищ был Розеттский камень, который позволил гуманисту Жану-Франсуа Шампольону расшифровать письменность, которая была неразборчива в течение двух тысяч лет. Этот подвиг позволил получить совершенно иной доступ к Древнему Египту, чем сомнительный Corpus Hermeticum, изученный историком Казобоном. Точно так же за грабежом охотился лорд Элгин, который снял половину скульптур Парфенона и перевез их в Лондон, где они остаются и по сей день, к непрекращающемуся недовольству Греции. (Недавно греческое правительство построило музей для оставшихся фризов прямо под храмом, с пустыми местами для похищенных в Лондон скульптур в знак постоянной просьбы вернуть их на место).

Элиот писала "Миддлмарч" в то время, когда новые открытия в области греческой древности попадали в заголовки газет, и самым впечатляющим из них стало открытие немецко-американским мошенником и археологом-любителем Генрихом Шлиманом исторической Трои, описанной в "Илиаде". Шлиман не был квалифицированным археологом, потому что археология как дисциплина только начинала развиваться, и он уничтожил большую часть этого древнего места, выкопав то, что археологи сейчас пренебрежительно называют траншеей Шлимана. Несмотря на свои ошибки, он не только обнаружил различные эпохи Трои, но и установил принцип маркировки слоев прошлого, выделив девять отдельных пластов.

Тем временем агенты британской Ост-Индской компании, огромной частной компании, которая обладала монополией на торговлю в Южной Азии и в итоге контролировала большую часть субконтинента, заинтересовались культурой, которую они контролировали. Они также привезли украденные сокровища, включая рукописи. В 1801 году Ост-Индская компания открыла Ост-Индский музей в своих офисах на Лиденхолл-стрит в Лондоне. Агенты, работавшие на компанию или связанные с ней, впервые перевели многие документы на английский язык, опираясь при этом на знания ученых из Южной Азии. Именно здесь была расшифрована письменность брахми, что позволило людям вновь прочесть столпы Ашоки. Через несколько десятилетий после публикации "Миддлмарча" археология превратилась в настоящую науку и была воплощена в жизнь Мохаммедом эс-Сенусси, который работал в прусской экспедиции, когда он осторожно раскопал необыкновенный бюст Нефертити, чтобы затем перевезти его в Берлин, где он находится и по сей день.

Европейцы также изменили представление о прошлом, организовав свои коллекции таким образом, чтобы у посетителей создавалось ощущение исторической последовательности. Ранее коллекции, которые иногда называли шкафами курьезов, располагались в соответствии с прихотями их владельцев. Новые коллекции, напротив, имели твердое представление о том, как должно быть организовано прошлое: не на основе любопытства, а на основе представлений о мировых цивилизациях и художественном совершенстве. В ознаменование этих перемен коллекции также получили новое название и отныне стали называться музеями, что происходит от греческого слова, означающего "место Муз", божеств-покровителей искусств.

Идея организации прошлого в соответствии с концепцией развития искусства может показаться нам сейчас очевидной, даже если мы поставим под сомнение многие из распространенных в XIX веке идей о том, что считать высоким искусством или цивилизацией, и как классифицировать те или иные артефакты (часто в соответствии с провинциальными европейскими представлениями). Как и все идеи, идея о том, что история развивается по единой оси эволюционного прогресса, была изобретена и полностью утвердилась только в XVIII и XIX веках. Конечно, древние хроники также упорядочивали информацию по единой временной шкале в генеалогиях богов или царей - например, в египетском списке монархов, из которого было вычеркнуто имя Нефертити. Но эти хроники не предполагали, что история развивается и эволюционирует в важных и фундаментальных направлениях. В других концепциях времени человечество последовательно проходило этапы от золотого века к серебряному, а затем к более низким металлам, таким как бронза (греческий поэт Гесиод использовал эти термины), но этот упадок объяснялся моральными недостатками. В другой группе рассказов, включая иудейские, христианские и мусульманские писания, золотой век был утрачен, но может быть восстановлен в Судный день. Ни в одном из этих рассказов изменения не были вызваны работой самой истории или исторических сил.

Идея прогрессивной истории была результатом того, что общество считало, что оно неуклонно движется вперед, будь то в политическом плане - через эмансипацию и демократизацию, в технологическом - через все более мощные машины, или в материальном - потому что все больше товаров становилось доступным для большего числа людей. Эта связка прогрессий происходила не везде. Наиболее ярко она проявилась в Великобритании XIX века, жители которой, или, по крайней мере, те, кто формировал общественное мнение, видели себя на траектории политической эмансипации, технических инноваций (примером которых является паровая машина) и накопления богатства, добытого в колониальных владениях.

Ощущение того, что события развиваются сразу во многих сферах, имело неожиданное последствие: люди стремительно отдалялись от прошлого, не только в том тривиальном смысле, что за одним годом следовал следующий, но и качественно, меняясь так, что прошлое становилось все более чуждым. Было новое признание того, что вещи подвержены трансформации, что новые обстоятельства меняют людей, их жизнь и опыт, а значит, их мысли и чувства. Это не были случайные преобразования. Перемены происходили с людьми, живущими в самых разных обстоятельствах. Важно было то, что изменения теперь воспринимались только в одном направлении - вперед. Как следствие, прошлое отступало и уменьшалось не только потому, что здания могли разрушаться, а рукописи теряться, но и потому, что движение вперед означало, что между настоящим и прошлым оставалось все большее расстояние. С каждым днем становилось все труднее восстановить и понять то, что ускользало. В этой ситуации музеи стали путем назад, капсулой времени, которая позволяла посетителям хотя бы на мгновение двигаться против течения времени.

Для того чтобы сохранить фрагменты прошлого, недостаточно восстановить предметы и расположить их в хронологическом порядке. Современные представления о том, что люди думали и чувствовали, как они жили и во что верили, больше не применимы к прошлому, которое, как теперь понятно, существенно отличалось от настоящего. Прошлое, во всем его многообразии, нужно было тщательно расшифровывать и реконструировать, как текст, написанный на древнем языке. Филология с ее методами датировки текстов давала одну модель, а наука давала другую - модель для тщательной проверки идей о прошлом, для проверки гипотез и встреч с идеями скептицизмом и строгим, основанным на фактах исследованием. Новая наука о прошлом была названа историографией.

У историков XIX века было много более древних моделей, которые можно было рассматривать и изучать. Большая часть информации в этой книге взята из трудов летописцев, путешественников, библиографов и коллекционеров прошлого, все из которых интересовались источниками и другими формами доказательств: от египетских жрецов, греческих писателей, таких как Фукидид, ученых, работавших в Багдадском хранилище мудрости, до всех тех, кто сохранял и передавал истории из уст в уста. Но только теперь писание о прошлом стало подчиняться определенному протоколу проверки гипотез, сбора доказательств и взвешивания контрдоказательств, подкрепленных концепцией исторических изменений, вот почему историк только в XIX веке заявил, что смысл истории заключается в том, чтобы "раскрыть природу прошлого опыта".

В то время как одни историки делали упор на новые методы, другие сосредоточились на повествовании, и ни один из них не превзошел британского аристократа Томаса Бабингтона Маколея. Маколей стал примером нового внимания к социальной и местной истории, рисуя картину событий, неумолимо движущихся вперед к большей свободе и процветанию. На эту концепцию прогресса повлияла география, особенно его опыт работы в качестве колониального администратора в Индии. Для Маколея движение истории вперед достигало кульминации в конкретном месте, викторианской Англии, в то время как другие места, такие как колонии, были отсталыми и поэтому нуждались в модернизации. Чтобы помочь так называемой цивилизаторской миссии европейских колонистов - идее, используемой для поддержки жестокости колониализма, - он создал в Индии систему образования, ориентированную на английскую литературу и историю, а также новый уголовный кодекс. (Он также опубликовал сборник повествовательных стихов о Древнем Риме, чтобы вдохновить своих британских читателей на создание новой империи). Две его карьеры - историка и колониального администратора - напоминают о том, что новая наука о прошлом была связана с колониальной эксплуатацией и с глубоко ошибочными представлениями о том, кто прогрессирует, а кто нет.

Маколей способствовал однобокому обмену, характерному для XIX века: в то время как колониальные офицеры раскапывали археологические памятники, покупали рукописи и переводили литературные тексты из колонизированных ими культур, импортируя таким образом неевропейскую культуру и демонстрируя ее в европейских музеях, они также экспортировали британскую историю и литературу в колонии. Это не означало, что они всегда могли контролировать то, что происходило с их экспортом. (Как бы в ответ на построенный Ост-Индской компанией Индийский музей индийские дворяне начали собирать коллекции западного искусства.) Наука о прошлом не означала, что историки стали более объективными - Маколей знал, какую историю он хочет написать, еще до того, как рассмотрел свидетельства, отсюда и преобладание в его случае повествования над методом. Но это означает, что он, тем не менее, чувствовал себя вынужденным собирать свидетельства, данные и документы в поддержку своей прогрессивной истории. Позже эти же инструменты будут использованы для разрушения тех видов повествований, которые он создал на основе собранных им фактов.

Новая наука истории имела и другие последствия. В то время как предметы бережно хранились в музеях, руины теперь оставляли нетронутыми и любовались ими как руинами. Это отношение, столь привычное для нас, было одновременно и новым, и нелогичным. Почему, если вам дорого старое здание, вы не перестроите его так, чтобы оно выглядело так же, как и при первом возведении? Почему ваза или картина, получившая повреждения, не должна быть восстановлена, чтобы выглядеть как новая? Наука о прошлом диктовала, чтобы прошлое оставалось невосстановленным, несовершенным, оставленным в покое. Руины больше не воспринимались как бельмо на глазу, а как почти магические уроки прошлого, которыми следует восхищаться, изучать их и оставлять нетронутыми. Неизбежно возник культ оригинала, который послужил причиной отказа от копий известных картин и скульптур. Ранее коллекционеры гордились такими вещами - среди них была и мадам Жеффрин с ее копией "Афинской школы" Рафаэля, - но внезапно такие копии стали рассматриваться как поверхностные, лишенные именно того налета возраста и древности, который делал настоящие руины и предметы искусства достойными почитания и бесценными (или, в любом случае, очень дорогими).

ДЖОРДЖ ЭЛИОТ БЫЛ НА ПЕРЕДНЕМ ФРОНТЕ НОВОЙ НАУКИ о прошлом - удивительное положение для дочери агента по продаже недвижимости. Но Мэри Энн Эванс повезло в том, что она получила больше образования, чем было типично для женщины ее класса, в двух школах-интернатах. Но даже в этих школах обучение было ограничено евангельским христианством. Не довольствуясь этими ограничениями, интеллектуально любопытная Мэри Энн дополнила свое образование более широким чтением, часть которого она нашла в большой библиотеке поместья, которым управлял ее отец, и изучением языков, в том числе немецкого.

Когда ее мать умерла, и семейный дом перешел к ее брату, ее отец переехал в город Ковентри, забрав с собой Мэри Энн. Там она подружилась с интеллектуально любопытной группой людей, которые выступали за интеллектуальную независимость от узких форм христианства. Через них она узнала о современных прогрессивных мыслителях, таких как Герберт Спенсер, который раскрыл смысл прогресса в политических, технических и экономических вопросах, в значительной степени опираясь на новые идеи эволюции, разработанные Чарльзом Дарвином.

Элиот не только впитала эти новые идеи прогресса, но и сделала их своими собственными. Ее первой значительной опубликованной работой стал перевод важного вклада в новую свободомыслящую, прогрессивную науку истории: Das Leben Jesu, kritisch bearbeitet (1835) Давида Штрауса, которую она перевела как "Жизнь Иисуса, подвергнутая критическому анализу". Значительная часть новой науки о прошлом развивалась в Германии, и Штраус был на ее радикальном краю. Выяснить, как жили люди в древнем Риме или Багдаде и что они на самом деле думали, было одно дело; применить тот же принцип к жизни Иисуса - совсем другое. Жизнь Иисуса уже была написана евангелистами, это было священное писание, но Штраус предложил написать жизнь Иисуса на основе исторических свидетельств и "критически ее исследовать" - не для того, чтобы найти недостатки в Иисусе или его учении, а чтобы показать, что Иисус был исторической фигурой, жившей в определенном месте и времени. Быть "критичным" означало писать историю в соответствии с наукой о прошлом.

Неудивительно, что работа встретила яростное сопротивление, как в оригинале на немецком языке, так и в английском переводе, который был опубликован в 1846 году. Говорят, что граф Шафтсбери назвал ее "самой язвительной книгой, когда-либо извергнутой из пасти ада".

Элиот, опубликовавшая эту и другие работы под своим оригинальным именем, также перевела работу еще более радикального мыслителя, если такое вообще возможно: немецкого философа Людвига Фейербаха, который оказал большое влияние на Карла Маркса. Фейербах перевел новую науку о прошлом с ее акцентом на фактические источники и доказательства в то, что он называл материализмом - веру в то, что исторически конкретные обстоятельства формируют идеи людей. Это может показаться достаточно безобидным подходом, но Фейербах добавил, что это все, что есть, что нет ничего другого, никакого другого источника человеческого воображения или мысли. Люди, сформированные своей исторически связанной жизнью, создали социальные роли, философию и искусство. Его самая остроумная формулировка, которая взбудоражила всех графов Шафтсбери мира, гласила: "Человек создал Бога по своему образу и подобию".

Фейербах не в одиночку изобрел этот вид радикального исторического мышления. Он в значительной степени опирался на трудную, но влиятельную работу Г. В. Ф. Гегеля, философия которого широко блуждала в мировой истории и который представлял себе философию как сову Минервы, летающую по огромным просторам времени и пространства. До сих пор философия в основном занималась раскрытием истин, абстрактных принципов, таких как те, что были набросаны Аристотелем и разработаны Ибн Синой. Хотя всегда было ясно, что разные философы в разное время выдвигали разные идеи, смысл их изучения заключался в том, чтобы понять, можно ли использовать какие-либо из их идей в качестве отправной точки для получения всеобъемлющего взгляда на мир, например, через summa, комментарий или новый трактат. Подобным образом, философы эпохи Просвещения, такие как те, что собрались под эгидой мадам Жоффрен, могли отвергать старых философов как бесполезных, потому что они были привержены ложным обществам и авторитетам, но, тем не менее, они продолжали читать древних, чтобы найти идею, которая может быть полезна в настоящем.

Новым принципом, который Гегель ввел в философию, был примат исторических изменений. Он настаивал на том, что философия как дисциплина должна научиться мыслить исторически, под этим он подразумевал изучение прогрессии, с помощью которой мышление развивалось во времени. Прошлое больше не следует изучать в поисках крупиц истины; его нужно изучать как прошлое. Философы должны были стать историками идей. (Несмотря на эту прорывную идею, Гегель не был застрахован от перекосов в мышлении многих европейцев по отношению к неевропейскому миру. Он отдавал предпочтение современным европейским обществам как наиболее развитым, за что впоследствии был справедливо раскритикован).

Подход Гегеля выкристаллизовал дебаты о том, что же на самом деле является движущей силой прогрессивной истории. Для Гегеля это были идеи. Для Фейербаха - материальные обстоятельства. Для Чарльза Дарвина это было давление окружающей среды на популяции и виды.

Эти новые подходы к истории стали причиной того, что Элиот в "Миддлмарче" счел необходимым высмеять Казобона за его поиски ключа ко всем мифологиям. Проблема была не в том, что Казобон изучал старые манускрипты. Дело в том, что он не был знаком с последними методологическими дебатами, особенно с теми, которые велись в Германии, отчасти потому, что он даже не читал по-немецки. Как и все остальное, мифологии развивались по-разному в разных местах; они также подвержены грандиозному процессу исторических изменений и эволюции. Единственный надежный ключ ко всем мифологиям - это ключ к историческим изменениям. Казобон просто не соответствовал новым историческим стандартам Элиота.

ПЕРЕВОДЫ ФЕЙЕРБАХА И ШТРАУСА положили начало карьере Элиот, позволив ей переехать в Лондон и стать редактором "Вестминстер Ревью", важного журнала для новых идей и произведений. Находясь на переломном этапе своей жизни, она приняла два решения, которые превратили ее в писательницу, которую мы знаем сегодня: взять псевдоним, взяв имя Джорджа Льюса в качестве своего собственного, и выбрать простую фамилию: Джордж Элиот. Другим решением было писать художественную литературу, начиная с ее первого романа "Адам Беде" и заканчивая ее шедевром "Миддлмарч".

Как первым отметил бы Элиот, роман как литературный жанр имеет свою историю. Важным практиком был Мурасаки Сикибу, автор "Повести о Гэндзи", написанной в XI веке. Элиот не могла знать "Повесть о Гэндзи", поскольку она не была переведена на западный язык, но она должна была знать другие повествовательные эксперименты из далекого прошлого. Однако, несмотря на свои глубокие и разнообразные корни, роман стал доминирующей формой повествования только в эпоху печати, что привело к появлению таких ранних бестселлеров, как "Дон Кихот" Сервантеса, который был многократно напечатан и пиратски переведен на английский язык, на котором он попал к Шекспиру, который поставил по нему пьесу (ныне утраченную). Взрыв печати привел к росту грамотности, что, в свою очередь, увеличило спрос на книги и газеты, и этот добродетельный цикл продолжается до сих пор, ускоренный развитием Интернета и электронных книг (именно так вы, возможно, читаете эту книгу).

Эти изменения произошли в XIX веке, когда массовый рынок литературы сделал возможным для авторов жить своим пером. Как и другие британские романисты того времени, Элиот публиковала свои романы частями в газетах, а затем собирала и переиздавала их в виде полных книг. Переплетенные в твердые обложки, они могли быть куплены по высокой цене, предназначенные для коллекционеров, которые могли позволить себе частные библиотеки, такие как поместье, в котором работал ее отец. Для тех, кто не мог позволить себе эти дорогостоящие трехъярусные книги (три тома, переплетенные вместе), возникла сеть частных коммерческих библиотек, предоставляющих книги во временное пользование. Именно через них большинство людей получали на руки опубликованные книги, чтобы читать их дома, часто вслух для семьи или группы друзей.

Обратившись к написанию романов, Элиот не отказалась от своей приверженности новой науке истории; она просто повернула ее в новом направлении. Роман мог внести в науку о прошлом нечто важное, недоступное историкам. Если прошлое и его люди отступали все дальше и дальше, это означало, что нужны были новые силы воображения, чтобы вернуть его в настоящее. Часть этих способностей была реализована новыми историками и учеными, которые (в отличие от вымышленного Касобона) понимали исторические изменения. Но другую группу составляли романисты. Если они использовали исторические исследования и избегали ловушки, когда считали, что все люди одинаковы во времени, романисты могли донести до читателей, насколько разными были люди в прошлом.

Поэтому не случайно в XIX веке был изобретен исторический роман как отдельный жанр. В Великобритании наиболее успешным практиком был сэр Вальтер Скотт, который познакомил свою аудиторию со странностями собственного прошлого страны, остатки которого сохранились в отдаленных уголках Шотландии. Это было еще одним следствием новой прогрессивной хронологии: она не везде двигалась равномерно. Существовали (предположительно) отсталые регионы на окраинах империи, а также на землях, которые английские монархи колонизировали ранее, таких как Уэльс, Шотландское нагорье и часть Ирландии. Изучая их, можно было получить представление о прошлом, почти как в музее. Эти взгляды были связаны с отношением, жизненными обстоятельствами и характером, а также с языком. Скотт изучал историю языка и усовершенствовал способ передачи старых форм английского языка и нестандартных диалектов, что позволило его читателям открыть для себя прошлое как чужую страну. Карьера Скотта увенчалась огромным успехом. Оказалось, что рынок для прошлого существует.

Где есть спрос, там найдутся и люди, которые его удовлетворят, а спрос на все шотландское был настолько велик, что один Скотт не мог его удовлетворить. Другие с готовностью бросились в прорыв, и не только романисты. Особенно активными были производители шотландских килтов - еще одного примера вековой традиции, которая вновь вошла в моду. Насколько вековой? На самом деле, совсем не вековая. Если в Ирландии существовали некоторые традиции ношения килтов, то в Шотландии их не было вообще. Шотландские килты стали примером явления, которое историки называют "изобретенной традицией". (Эта конкретная изобретенная традиция также стала популярной в Америке благодаря Brooks Brothers и другим галантерейщикам). Придуманные традиции удовлетворяют стремление людей к историческим корням, создавая связи с прошлым, даже вымышленным. Люди всегда в той или иной степени изобретали свои традиции, включая Платона с его историей Атлантиды. Но в период, когда люди почувствовали, что стремительно отдаляются от прошлого и неумолимо продвигаются вперед, тоска по комфорту традиций была настолько сильной, что, когда этих традиций не существовало, возник большой рынок для их создания с нуля или, что более вероятно, из обрывков других традиций.

К тому времени, когда Элиот обратился к историческому роману, успех Скотта уже сам по себе канул в прошлое и был вытеснен романистами, которых Элиот считал третьесортными, отчасти потому, что они использовали лишь фанеру истории, не изучая ее и не предоставляя своим читателям опыт исторических различий. Элиот хотела вернуться к настоящему историческому роману, первопроходцем которого был Скотт. Но она также хотела, чтобы ее романы были пронизаны новой наукой о прошлом, включая более убедительное изображение людей, сформированных окружающей средой, а это означало, что роман должен быть историческим в фейербахианском смысле.

В ряде влиятельных эссе, некоторые из которых были опубликованы в ее собственном "Вестминстерском обозрении", Элиот рассказала о том, как она хотела произвести революцию в художественной литературе, обязав ее уважать историческую и материальную реальность мест действия и людей - то, что стало называться реализмом. В одном из особенно жестких эссе , озаглавленном "Глупые романы леди-романисток", она обвинила ряд женщин-романисток в использовании нереалистичных диалогов и психологии, а также в зацикленности на представителях высшего класса общества. Их главным грехом было использование прошлого лишь в качестве фона для персонажей, которые говорили и чувствовали себя как современники. Критика Элиота не ограничивалась только этими романистами. Повсюду она видела, как другие романисты используют шаблонные персонажи, клишированные диалоги и надуманные сюжеты, нарушая правдоподобие и историю. Все это должно было измениться. Роман, эта самая гибкая из всех форм повествования, должен быть обучен миру. Он должен быть насыщен информацией о людях и их материальных обстоятельствах, о тех силах, которые, как теперь понимали, движут историческими изменениями.

Чтобы привнести в роман исторические исследования и мышление, Элиот обратился к новой группе ученых, часто работавших в Германии, которые сосредоточились на восстановлении народных традиций и жизненных обстоятельств не королей и дворян, а слуг, крестьян и ремесленников. Низшие люди редко привлекали внимание историков, которые были сосредоточены на действиях королей и королев, мнениях и убеждениях сильных мира сего, поскольку считалось, что только они в состоянии направлять ход человеческих событий. Теперь историки стали интересоваться деятельностью самых разных людей снизу. Одним из таких ученых был Вильгельм Генрих Риль, который кропотливо изучал немецких крестьян, уделяя пристальное внимание их привычкам, орудиям труда, пище и другим аспектам их повседневной жизни. Это была информация, в которой нуждались романисты, поэтому Элиот призвал английского Риля, чтобы задать правильный курс английскому роману:

. . наши социальные романы претендуют на то, чтобы изображать людей такими, какие они есть, и нереальность их изображений является серьезным злом". . . Искусство ближе всего к жизни; это способ усилить опыт и расширить наше общение с людьми за пределы нашего личного жребия".

Эта новая программа во многом была продолжением того, что сделали Фейербах и Штраус, только теперь она применялась к художественной литературе.

Действие всех романов Элиота происходило в прошлом, по крайней мере, на несколько десятилетий, но только один, "Ромола", был написан в далеком прошлом, а именно во Флоренции эпохи Возрождения. Элиот написала его с намерением реабилитировать исторический роман. Действие "Ромолы" происходит сразу после смерти Лоренцо Медичи, который собрал при своем дворе самых выдающихся художников и философов эпохи Возрождения. Когда начинается действие "Ромолы", этот расцвет ренессансной активности находится на спаде, атакованный популярным проповедником и монахом Джироламо Савонаролой, который отвергает интерес к языческому прошлому и стремится возглавить христианское возрождение. Именно в этот широкий исторический контекст Элиот помещает свою главную героиню, молодую женщину Ромолу де Барди, которая помогает своему отцу-гуманисту в его работе. Де' Барди скрупулезен в своей работе и в некотором роде напоминает Казобона, хотя и является более доброжелательной фигурой, его усилия по защите прошлого героические, но непризнанные.

Использование вымышленных персонажей, чтобы подчеркнуть ренессансное восстановление прошлого, было лишь частью техники Элиот. Другой частью было ее собственное исследование. Она разыскивала книги и источники в библиотеках и архивах на итальянском, греческом, французском и латыни, ища информацию об экономике, религии и деталях повседневной жизни пятнадцатого века, включая различные диалекты. Она называла свои тетради, полные ссылок, списков, хронологий и заметок, "каменоломнями" - термин, который подчеркивал, как далеко вглубь исторических слоев, как ей казалось, она копает. Месяцы исследований превратились в годы, в течение которых она также посетила Флоренцию, чтобы воочию увидеть улицы, здания и холмы, окружающие город. Льюс начал беспокоиться и попросил друга умолять Элиот прекратить исследования и начать писать. Может быть, друг напомнил Элиот, что она пишет не энциклопедию, а роман? Каким-то образом Элиот заблудилась в прошлом, почти как отец Ромолы или даже как Касобон. Искала ли она ключ к итальянскому Возрождению?

Но в отличие от Касобона и де Барди, Элиот справилась. В конце концов, она приобрела подробные знания, которые считала необходимыми для написания исторического романа, соответствующего новым историческим стандартам, полного отчетливых голосов, запахов, еды, инструментов и привычек. Менее известные романисты, например, те, которых Элиот критиковала, использовали обстановку и предметы экономно, чтобы набросать сцену, на которой будет разворачиваться действие. Но Элиот понимал, что избыток деталей создает впечатление исторической реальности. (Этот прием используется и по сей день, в том числе и нашими историческими романистами, такими как Хилари Мантел).

Несмотря на относительный успех романа, написание "Ромолы" не было процессом, который Элиот хотела бы повторить. Несмотря на то, что она надеялась создать роман в духе Фейербаха, Риля и других, подчеркивающих материальные обстоятельства, в итоге получилось нечто более близкое к Гегелю: роман, оживленный идеями, в котором разные персонажи представляют разное отношение к классической древности: активный ученый (де Барди); исследовательский помощник (Ромола); радикальный противник (Савонарола). Элиот решила в будущем по-другому подойти к своему проекту написания исторических романов. Результатом стал ее шедевр: Миддлмарч.

Миддлмарч" - это роман о прогрессе на многих уровнях, прежде всего, о социальном и политическом прогрессе. Действие романа происходит во время дебатов по поводу Первого закона о реформе 1832 года, в котором предлагалось внести изменения в систему голосования, которая в то время позволяла голосовать только 2,6 процентам населения. Закон о реформе расширил избирательное право, включив в него мелких землевладельцев, лавочников и фермеров-арендаторов, увеличив число имеющих право голоса с 400 000 до 650 000 человек. Если раньше женщинам было запрещено голосовать по обычаю, который допускал редкие исключения, то теперь они были прямо исключены, так как Закон о реформе определял избирателей как мужчин, напоминая, что прогресс в одной области иногда приводит к регрессу в другой. (В некоторых районах Закон о реформе также лишил права голоса некоторых избирателей из рабочего класса).

В "Миддлмарче" прогресс обсуждается не только в форме закона о первой реформе , но и в других формах, например, когда землемер, работающий на железную дорогу, подвергается нападению тех, кто надеется удержать компанию от расширения железнодорожных линий. Прогресс также проявляется в стремлении Доротеи улучшить жилищные условия своих арендаторов, в санитарных реформах и строительстве больниц, основанных на последних научных исследованиях. Повсюду эти попытки прогресса, расширения избирательных прав, улучшения условий жизни бедных, науки и улучшения транспорта блокируются и высмеиваются, иногда из-за корыстных интересов, иногда из-за устаревших взглядов. В "Миддлмарче" Элиот показала своим читателям - с выгодой для себя и с учетом сорокалетней ретроспективы - общество, борющееся с прогрессом, и реальность уменьшения ожиданий, когда возвышенные идеи сталкиваются с суровой действительностью. Элиот написала "Миддлмарч" после принятия Второго закона о реформе 1867 года, который привел к гораздо более фундаментальным изменениям в избирательном праве, добавив почти миллион мужчин-избирателей, включая многих представителей рабочего класса, что было бы немыслимо для героев романа Элиот.

Разница между двумя законопроектами о реформах создавала именно то, чего хотела Элиот: историческую перспективу, основанную на прогрессе. В то время как ее герои боролись с ранними, более скромными реформами, ее читатели знали, что первый законопроект на самом деле был успешным, а также то, что он будет заменен другим, гораздо более масштабным. Такая перспектива создавала впечатление исторического импульса, неизбежно направленного в сторону эмансипации. Оставив позади свои собственные трудности с Ромолой, Элиот создала роман, в котором все ее прежние эксперименты с реализмом и историческими романами нашли новое применение. Теперь цель заключалась не в том, чтобы вложить различные идеи о прошлом в исторически точные условия, а в том, чтобы показать ход истории. В "Миддлмарче" Элиот написала романистический аналог работы великих историков.

Благодаря Элиоту исторический роман занял свое место наряду с другими институтами сохранения истории, такими как музеи, а также произведениями повествовательной истории, в распространении нового историзма и обеспечении его доступности для более широких слоев населения. Это тоже было частью нового понимания прогресса: идеи были предназначены не только для небольшой элиты, но и для более широкой читательской аудитории.

Мы все еще живем в эпоху историзма, эпоху, которая поощряет тщательно проработанные исторические романы (которые, как правило, теперь содержат списки исторических источников), музеи, оригинальные произведения и фрагменты прошлого, а также библиотеки и архивы. С девятнадцатого века мир устремился в будущее, а это значит, что прошлое становится все более ценным именно потому, что кажется, что оно исчезает навсегда. Если раньше люди повсюду сталкивались с остатками прошлого, которые казались им странными и непонятными, что заставляло их возрождать и восстанавливать утраченное, то теперь это чувство утраты воспринимается как неизбежность. Поэтому мы создали новые институты сохранения, от археологических памятников до музеев и библиотек, и мы полагаемся на профессионалов, таких как историки и обученные кураторы, а также романисты, чтобы вернуть прошлое с грани окончательной утраты.

Новая наука о прошлом дала нам много знаний о прошлом и разнообразии человеческого опыта, хотя многие ее теоретики и практики находились в плену искаженных представлений о том, что считается высокой культурой, шедевром или признаком цивилизации. Отчасти это происходило из-за того, что идея прогресса двигала этой наукой, что приводило к предвзятым представлениям о том, кто был впереди, а кто позади. В итоге эта наука могла сказать людям, что они раскопали, но не могла сказать им, что означают эти раскопанные предметы и что с ними следует делать. Мы, пришедшие позже, должны были разобраться в этом сами.

ГЛАВА 14

.

ЯПОНСКАЯ ВОЛНА БЕРЕТ МИР ШТУРМОМ

Кацусика Хокусай, цветная гравюра "Большая волна у берегов Канагавы", 1825-38 гг. (ИНСТИТУТ ИСКУССТВ ЧИКАГО)

Большая волна вздымается, как гора, возвышаясь над узкими лодками и их отчаянными гребцами, готовая обрушиться на них с жестокой силой. Она массивна, заполняя небо стеной воды, и опасно жива, протягивая свои щупальца из белой пены и брызг угрожающе в сторону гребцов. Не только эти хрупкие люди находятся в опасности. Волна настолько непомерна, что даже превосходит гору Фудзи, которая робко возвышается вдали, ее заснеженная шапка не сравнится с белой судорогой, готовой поглотить ее. Волна атакует все: лодки, гребцов, гору, даже небо.

Она также захватила весь мир. Созданная японским художником Кацусика Хокусаем в 1830-х годах, она стала одной из самых узнаваемых икон в мире. Какова история этой волны, и как она возвысилась над всеми другими изображениями?

Люди называли место его рождения укиё, или "плавающий мир", что не имело ничего общего с водой, волнами или небом, но описывало развлекательный район Эдо (современный Токио), место, где искусство и желание смешивались, создавая изысканные, но мимолетные удовольствия для тех, кто мог себе их позволить. Актеры, играющие мужские и женские роли, использовали стилизованные жесты и позы, которые максимально демонстрировали их элегантно скроенные халаты - передовой край моды. Сами пьесы вращались вокруг любви, самая известная из них, "Самоубийство Амидзимы" Чикамацу Мондзаэмона, воспевала глубокую и невозможную любовь двух влюбленных. Как и многое в плавучем мире, актеры Кабуки ассоциировались с сексуальным удовольствием, наряду с гейшами, которые объединяли искусство музыки, секса и танца. Плавучий мир также предлагал боевые развлечения, включая борьбу сумо, излюбленный вид спорта среди военного сословия, или самураев.

Профессионалы укиё также развили отдельную форму искусства: ксилографию. Ксилография была давней техникой, зародившейся в Китае, но японские художники, работавшие в плавучем мире, усовершенствовали технику использования ксилографии для многоцветных изображений. Для каждого цвета нужно было вырезать отдельный блок и подобрать ключ к изображению, чтобы разные блоки можно было напечатать друг на друге.

В результате появился поразительно новый тип изображения, совершенно отличный от эстетических идеалов традиционной японской живописи, которая выполнялась акварелью или тушью. Художники, принадлежащие к различным школам , создавали изображения людей и пейзажей с мерцающей элегантностью, часто используя мягкие контуры акварели для создания эффекта туманной расплывчатости, который мог быть контрастирован несколькими элегантными линиями, проведенными черной тушью. Оттенки акварели могли перетекать друг в друга, превращая один цвет в другой, оставляя при этом большую часть страницы белой. Художники работали с помощью тонких намеков: несколько листьев травы указывали на большой луг, слабо нарисованная гора - на целый хребет, а человеческие фигуры обозначались характерной позой. Ваби - это термин, используемый для описания безупречной красоты простоты; саби - меланхоличной патины возраста; югэн - тайны и глубины. Одна из таких школ, школа Кано, приняла в качестве своего девиза: "Одна кисть неизменна для тысячи поколений". Хотя ни Кано, ни какая-либо другая школа не оставались статичными, было очевидно, что все они почитали старые работы, учились своему ремеслу, подражая этим картинам, и оставались близки к эстетическим идеалам, воплощенным в них.

Новые многоцветные отпечатки не могли быть более разными. Вместо туманных оттенков акварели они были ограничены полудюжиной цветов на изображение, которые должны были быть четко очерчены. Вместо таинственной глубины эти отпечатки представляли плоские, ярко окрашенные поверхности. Вместо простого спокойствия они преуспели в резких, часто асимметричных формах; и вместо почтения к старым мастерам они предлагали нечто совершенно новое.

Этюд картины Му Ци, китайского чань (дзен) буддийского художника династии Сун (960-1279 гг.). Этюд был выполнен спустя столетия, в 1670 году, художником Кано Танъю (1602-74). (МУЗЕЙ ИСКУССТВ МЕТРОПОЛИТЕН, НЬЮ-ЙОРК)

Хотя эти гравюры не считались высоким искусством, они идеально подходили для плавающего мира, настолько, что получили название: укиё-э, или "картины плавающего мира". Сначала они использовались для рекламы театров Кабуки, а вскоре и других заведений. Дешевые одноцветные буклеты служили путеводителями по району развлечений, позволяя посетителям ориентироваться в его лабиринтах удовольствий. Но именно многоцветные гравюры выражали его суть. Их необычные очертания могли передать поразительные позы актеров Кабуки, изобразить падение рукава, элегантность позы или смелость танцевального движения. Яркие цвета привлекали внимание потенциальных клиентов или поклонников того или иного актера или гейши. Даже борцы сумо выглядели угрожающе не столько за счет своего огромного веса, сколько за счет своего свирепого поведения. Лучше всего было то, что отпечатки можно было воспроизвести, а это означало, что они могли дешево дойти до большой аудитории.

Изображение профессиональной куртизанки работы художника укиё-э (многоцветная гравюра) Китагава Утамаро (1753?-1806). (НАЦИОНАЛЬНЫЙ МУЗЕЙ ТОКИО. ФОТО: ЖАН-ПЬЕР ДАЛЬБЕРА)

Только богатые люди могли позволить себе посещать квартал удовольствий, куда можно было попасть через одни ворота, которые служили как для контроля над тем, кто входит, так и над тем, кому разрешалось выходить. Нет нужды говорить, что квартал удовольствий был гораздо менее приятным для тех, кто был вынужден в нем работать: многие, особенно женщины, были проданы своими родителями в подростковом возрасте и отрабатывали десятилетний срок в качестве кабальных слуг. Их зачастую тяжелые условия труда были скрыты от посторонних глаз, и клиенты не заботились о том, чтобы знать о них. Реальность была заслонена атмосферой гламура, излучаемой яркими принтами, которые позволяли многим, кто не мог позволить себе вход, увидеть знаменитых актеров, гейш и борцов сумо квартала, чьи изображения циркулировали, как посты в Instagram сегодня.

Хокусай, родившийся около 1760 года, в подростковом возрасте стал подмастерьем художника укиё-э. Его первыми изображениями были актеры Кабуки и гейши, он также создавал образцы эротического искусства. Не довольствуясь воспроизведением этих знакомых сюжетов, он начал иллюстрировать написанные книги. Сотрудничество с писателями отвлекло его от плавучего мира и позволило ему экспериментировать с большим разнообразием сюжетов, включая сцены повседневной жизни и пейзажи, что традиционно не ассоциируется с этим видом искусства.

Хокусай имел кажущееся несчастье родиться уже после того, как укиё-э достигло зенита своего качества и популярности в конце восемнадцатого века. Несмотря на поздний возраст, а может быть, и благодаря ему, Хокусай приобрел универсальность с необычайно широким диапазоном изображений. В возрасте пятидесяти лет он мог праздновать тридцатилетнюю карьеру художника-гравёра и заказал печатный каталог своих работ для использования студентами художественных вузов и коллекционерами, которые не могли позволить себе оригиналы. (Японские картины стали более доступными, поскольку печатная технология позволила воспроизводить их и переплетать в книги, в то время как оригиналы всегда писались на свитках, которые приходилось вешать на стены и периодически хранить в целях сохранности).

В возрасте семидесяти лет Хокусай решил приступить к амбициозному новому проекту. Он объявил о нем в конце популярного романа в 1830 году, сообщив, что представит тридцать шесть видов горы Фудзи. Выбирая тему, Хокусай знал, что у него есть шанс создать бестселлер, поскольку эта гора была часто рисуемым мотивом и стала олицетворять саму Японию.

Самым известным изображением серии стала "Большая волна", но и вся серия была славным достижением. Хокусай создал свою собственную цветовую гамму (в которую входил импортный пигмент "берлинская лазурь") и находил все более изобретательные способы изображения горы Фудзи: иногда она почти скрыта, как бы смеяться над зрителем, чтобы найти ее, в то время как в других случаях она нагло доминирует на картине. Фокус на этом одном объекте позволил Хокусаю продемонстрировать универсальность, которую он приобрел за последние пятьдесят лет. Ему не удалось возродить цветную печать или превратить ее в весьма почитаемый вид искусства. Но ему удалось показать, что даже сейчас, в первой половине девятнадцатого века, цветная печать может быть использована с потрясающим эффектом в руках искусного мастера и художника.

Тридцать шесть видов горы Фудзи" Хокусая стали поздним расцветом как в истории цветной печати, так и в его собственной карьере. Оглядываясь на свою жизнь, он выделял свое стремление к совершенству:

С шести лет у меня была склонность к копированию формы вещей, а примерно с пятидесяти мои рисунки часто публиковались; но до семидесяти лет ничто из нарисованного мной не заслуживало внимания. В семьдесят три года я смог немного понять рост растений и деревьев, строение птиц, животных, насекомых и рыб. Таким образом, когда мне исполнится восемьдесят лет, я надеюсь добиться все большего прогресса, а в девяносто - глубже проникнуть в глубинные принципы вещей, так что в сто лет я достигну божественного состояния в своем искусстве, а в сто десять каждая точка и каждый штрих будут как живые.

Как оказалось, долгая и плодотворная жизнь Хокусая ознаменовала конец эпохи. Он умер в 1849 году, в возрасте восьмидесяти восьми лет, как раз перед тем, как самопонимание Японии подверглось жестокому вызову извне.

ЯПОНИЯ - АРХИПЕЛАГОВЫЙ ОСТРОВ, НО ЭТО НЕ ОЗНАЧАЕТ, что она когда-либо была изолирована. Отделенная от Кореи и Китая лишь узким проливом, она была частью синосферы благодаря своим имперским миссиям на материке, а ряд островов на юге обеспечивал связь с Тайванем и Филиппинами. География Японии позволяла и относительную изоляцию, и обмен с соседями.

К этой давно сложившейся сети культурных контактов добавилась новая, когда китайская джонка, укомплектованная китайским экипажем и тремя португальскими торговцами, сбилась с курса и высадилась на острове Танегасима в 1543 году. Это была судьбоносная встреча. Португальцы привезли с собой огнестрельное оружие, которое вскоре охотно использовали японские военачальники, а также христианство. Это также заставило короля Португалии почувствовать новую возможность. Используя Гоа, расположенный на южноазиатском субконтиненте, в качестве базы, португальцы отправили в Японию еще несколько кораблей, хотя их там не приветствовали. Но португальцы хорошо умели использовать внутренние конфликты и смогли воспользоваться разрывами между Японией и Китаем, а также разногласиями внутри Японии, чтобы обеспечить себе торговый статус. (Когда всего несколько лет спустя Луиш де Камоэнс высадился в Гоа, Япония уже стала частью португальской торговой сети).

Опыт Японии в отношениях с португальцами и другими западными державами был явно неоднозначным, но разгорающаяся гражданская война оставила ее на время на милость этих незваных гостей. Период пассивного попустительства длился недолго. Гражданская война переросла в новый феодальный военный порядок, во главе которого встал император. Однако реальная власть находилась в руках кланов, фактически управлявших страной, которые теперь могли обратить свое внимание на корабли, прибывающие во все большем количестве к их берегам и навязывающие свои товары населению . Новые правители решили свести к минимуму влияние Японии на иностранные торговые империи. Существующие отношения, в том числе с португальцами, были жестко регламентированы, а иностранные миссионеры изгнаны. Христианство было запрещено, а подозреваемых христиан убивали. В 1621 году японцам было запрещено выезжать за границу или садиться на иностранные суда без специального разрешения. К 1635 году только судам из Китая и Кореи было разрешено бросать якорь и высаживать людей на берег, за одним исключением: голландцы, которые создали свою собственную торговую компанию VOC (сокращение от United East-Indian Company), и которым было разрешено держать торговое поселение на острове Дешима в заливе Нагасаки.

В течение следующих двухсот лет Десима была основным контактом Японии с Западом. Через Дешиму Япония следила за событиями за рубежом, в то время как голландские моряки и офицеры VOC поставляли информацию о Японии своим домашним аудиториям в Европе. Десима также была источником очарования для японцев, хотя - или потому что - доступ в небольшое голландское поселение строго контролировался и был крайне ограничен. Одним из способов, с помощью которого Десима стала известна в остальной Японии, были цветные гравюры, известные как Нагасаки-э, которые представляли стилизованные рассказы о жизни в этом голландском анклаве. Эти гравюры с изображениями европейцев стали одной из причин интереса печатников к западной живописи, включая технику центральной перспективы.

Среди них был и Хокусай. Один из его учеников решил применить японскую технику многоцветной печати на картинах западного стиля. Не желая отставать от своих учеников, Хокусай сам экспериментировал с этой техникой. Из его тридцати шести видов горы Фудзи одни построены вокруг центральной точки схода, а другие - по образцу традиционной китайской живописи, что позволяет зрителям сравнить две традиции бок о бок.

Хотя Хокусай впитал некоторые западные влияния через Дешиму, голландское поселение было также тем, как Запад узнал о японских многоцветных гравюрах. Голландцы приобрели некоторые из этих изображений и, возможно, даже заказали другие для продажи на Западе. Тридцать шесть видов горы Фудзи" Хокусая, возможно, были среди тех гравюр, которые впервые попали на Запад таким образом.

Будучи единственным европейским торговым поселением в Японии, Дешима сохраняла свой статус в течение двухсот лет, время от времени оспариваемый британским флотом. Но в конечном итоге не Британская империя и не другие европейские государства с имперскими амбициями заставили Японию расширить торговые права. Это были Соединенные Штаты.

Мэтью Перри всегда был модернизатором. На протяжении большей части его карьеры этот импульс был направлен на военно-морской флот США, где, контролируя строительство второго парохода страны, USS Fulton, он стал легендарным "отцом парового флота". (Он также модернизировал учебную программу Военно-морской академии США). В американо-мексиканской войне он проверил эффективность этого модернизированного флота, командуя штурмом и захватом Табаско на юге Мексики.

Эта война закончилась, и Перри нацелился на другие цели. В 1852 году он получил одну из них от президента Филлмора: заставить Японию открыть торговые отношения с США с помощью того, что стало известно как канонерская дипломатия. Он направил свой паровой фрегат в Макао, главное португальское поселение, а оттуда - на южный остров Окинава, куда прибыл в 1853 году. Создав там базу, он приплыл в бухту Эдо, на виду у столицы, и продемонстрировал свою огневую мощь. Вскоре после этого ему разрешили высадиться на берег. В 1854 году он вернулся с девятью кораблями и высадился на берег в Канагаве, к югу от Эдо (где находится картина Хокусая "Большая волна"). Договор, который Перри навязал Японии и который назывался Канагавской конвенцией, фактически положил конец контролю Японии над ее торговыми отношениями и установил права американцев на торговлю в двух портах.

Если до 1854 года торговля между Японией и Западом была лишь струйкой, то теперь она превратилась в поток. Через два порта шли всевозможные товары, удовлетворяя интерес Запада к японским товарам, среди которых особое место занимали многоцветные гравюры. Их элегантный дизайн, яркие цвета и характерные мотивы казались западным глазам типично японскими. Эти гравюры были частью увлечения, известного как "японизмери", - увлечения всем японским, типичный пример которого - "Тридцать шесть видов горы Фудзи" Хокусая. Не имело значения, что укиё-э совсем не представляли традиционную японскую живопись, а были гораздо более поздним, коммерческим и популярным видом искусства. Не имело значения и то, что в руках таких художников, как Хокусай, художники многоцветной печати, по сути, использовали некоторые западные техники. Единственное, что имело значение, это то, что серия была легко воспроизводима, и именно поэтому эти изображения, прежде всего "Великая волна у Канагавы", как гласит полное название картины, стали тем изображением, которое, как никакое другое, представляло Японию миру, который, как оказалось, был переделан Конвентом Канагавы.

ЕСЛИ ВЛИЯНИЕ ТРАДИЦИИ ПЕРРИ НА ЗАПАДНОЕ ИСКУССТВО БЫЛО ЗНАЧИТЕЛЬНЫМ, то ее влияние на Японию было бесконечно большим: "Это было похоже на шипение бутылки шампанского, которая только что выбила свою собственную пробку". Человек, написавший эти строки, был Эрнест Феноллоза, и он был в очень хорошем положении, чтобы знать. Хотя он и не участвовал в подписании Канагавской конвенции, он стал одним из тех американцев, которые преобразили Японию после ее подписания. Феноллоза не заставил бутылку шампанского разбиться, но он присутствовал на празднике.

Это была вечеринка не для всех, и Феноллоза это знала. Канонерская дипломатия Перри продемонстрировала слабость старого военного правительства с его строгой иерархией, неэффективностью и неравенством; ограничение контактов с посторонними было, пожалуй, наименее значительным препятствием. Когда этот режим рухнул, новые правители Японии поняли, что стране необходима модернизация. Они пригласили иностранцев, чтобы те научили их всему, что нужно знать о Западе, и среди них был Феноллоза. Он пробыл здесь гораздо дольше, чем ожидалось, и это привело к таким последствиям, о которых он не мог и помыслить.

Феноллоза родился у отца-иммигранта в Салеме, в то время светском портовом городе к северу от Бостона, и поступил в Гарвард, где получил образование, основанное на взглядах новых прогрессивных мыслителей, появившихся в орбите Джордж Элиот, включая Чарльза Дарвина, Герберта Спенсера и Г. В. Ф. Гегеля. Это были те фигуры, о которых теперь хотела знать Япония. Чтобы облегчить передачу знаний, японский император создал новый университет и пригласил молодого Фенола лозу преподавать в нем. Феноллоза недавно женился на Элизабет Гудхью Миллетт, и пара решила переехать в Японию.

Несмотря на то, что Феноллоза находился в Японии, чтобы преподавать самые последние достижения современной мысли, его истинной страстью было искусство. Его дочь Бренда, родившаяся в Токио, вспоминает об их домашнем хозяйстве:

Время от времени наш дом наполнялся предметами искусства: ширмы из сусального золота, на которых яркими красками были написаны сцены из японской жизни, птицы и пейзажи; какемоно в богатых парчовых рамах; гравюры на дереве многих известных художников; бронзовые хибачи - бражники, в которых японцы разжигают уголь и над которыми они сидят на мягких ковриках, грея руки; бронзовые вазы и бронзовые подсвечники; бронзовые колокольчики из храмов; латунные и серебряные благовония; перегородчатые подносы и шкатулки, изысканные лаковые таны и бесконечное разнообразие фарфора. Как они были прекрасны, и как я с удовольствием рассматривал каждый новый предмет после их прибытия! И они таинственно исчезали, а за ними следовали другие, пока последние тоже не проходили путь первых.

Феноллоза погрузился в историю Японии, превратив свой дом в частный музей, в котором были представлены ксилографии. До переезда в Японию он учился в школе, связанной с престижным Музеем изящных искусств в Бостоне. В Японии он столкнулся с глубокой и сложной традицией искусства, о которой мало что знал; он решил узнать о ней как можно больше. Сначала он изучал с разными учителями историю японского искусства, но понял, что для того, чтобы понять его, ему также необходимо понять его китайский источник. Не довольствуясь академическим изучением обеих традиций, он брал уроки рисования тушью, приобретая значительные навыки живописца. Позже он применил тот же подход, сочетающий изучение истории с практическим обучением, к высоко стилизованному театру Но (более элегантный, придворный двоюродный брат Кабуки) , достигнув почти профессионального уровня. Его прославили как иностранца, который освоил это сложное искусство лучше, чем кто-либо до него.

Интерес Феноллозы к истории Японии принес ему славу эксцентричного человека - антиквара. Канонерская дипломатия Перри привела к тому, что Япония обесценила свои традиционные искусства, которые стали считаться такими же устаревшими, как военное правительство и самоизоляция предыдущей эпохи. Сам будучи продуктом этого стремления к модернизации в западном стиле, Феноллоза, тем не менее, начал искать заброшенные или запертые предметы далекого прошлого в надежде вернуть их к жизни.

Летом 1884 года Феноллоза отправился в великий храм Хорю-дзи с разрешением от центрального правительства, чтобы потребовать от монахов открыть свои святилища и позволить ему осмотреть статуи. Монахи не были рады этому, считая это чем-то близким к святотатству, но Феноллоза, вооруженный своими письмами, настоял на своем.

Наконец мы одержали верх, и я никогда не забуду наших чувств, когда давно не используемый ключ скрежетал в ржавом замке. Внутри святилища оказалась высокая масса, плотно обмотанная полосами хлопчатобумажной ткани, на которой собралась вековая пыль. Развернуть содержимое было нелегкой задачей: на это ушло около 500 ярдов ткани, и наши глаза и ноздри рисковали задохнуться от резкого запаха пыли. Но наконец последние складки покрывала отпали, и эта чудесная статуя, единственная в своем роде в мире, впервые за многие века предстала перед взором человека. Она была немного выше, чем в жизни, но полая сзади, тщательно вырезанная из твердого дерева, покрытого позолотой, которая теперь окрасилась в желто-коричневый цвет бронзы. Голову украшала чудесная корона из корейской ажурной позолоченной бронзы, с которой свисали длинные струи из того же материала, украшенные драгоценными камнями. Но именно эстетические чудеса этой работы привлекли нас больше всего.

Чувство открытия Феноллозы, когда он продолжает восхвалять статую, ее линии и пропорции, позу и улыбку головы, завораживает. На тех же страницах он сравнивает ее с лучшими образцами греческого искусства, а также с "Моной Лизой" Леонардо да Винчи, готическими статуями Амьена и архаичным египетским искусством. Феноллоза стал первооткрывателем, наслаждаясь поиском таких объектов, как эта статуя, и неудивительно, что его мысли устремились к Шлиману, смелому раскопщику Трои.

Приступая к этой миссии по раскапыванию (или разворачиванию) предметов прошлого, Феноллоза руководствовался другой западной идеей - не трудами Дарвина и Спенсера, которые он должен был преподавать, а новой наукой прошлого. С этой целью он помог создать Токийскую школу изящных искусств и Токийский императорский музей, тем самым привнеся в Японию эти учреждения XIX века с их особым подходом к прошлому. Движимый аналогичным порывом, он составил реестр национальных сокровищ, разыскивая работы в монастырях и на чердаках, а корейский Будда вдохновил его на поиски новых подобных объектов. Он помог разработать закон о сохранении храмов и произведений искусства. Император Японии, возможно, в знак признания этой новой науки о прошлом, похвалил Феноллозу (согласно собственному рассказу Феноллозы): "Вы научили мой народ познавать свое собственное искусство. Возвращаясь в свою страну, я поручаю вам научить их также".

Но что случилось со всеми картинами и предметами, которые Феноллоза привез домой, вернее, почему они постоянно прибывали, а затем снова уезжали, как вспоминала его дочь? Использовал ли Феноллоза свой дом в качестве склада для будущего художественного музея в Токио? К сожалению, нет. Феноллоза воспользовался временной девальвацией японского искусства для создания собственной коллекции, которую затем продал богатому коллекционеру из Бостона. Коллекция Феноллозы-Вельда, все 948 экспонатов, теперь составляет основу восточноазиатского фонда Бостонского музея изящных искусств. (Другие предметы были проданы в Нью-Йорк.) Таким образом, положение Феноллозы было весьма двусмысленным: днем он был частью притока иностранных идей, которые привели к обесцениванию традиционного японского искусства; ночью он наживался на этом обесценивании, покупая дешево и продавая дорого, хотя он искренне заботился о сохранении, строил музеи и стремился повысить статус японского искусства, применяя к нему новую науку о прошлом, и был уважаем в Японии за свои усилия.

После возвращения из Японии Феноллоза стал куратором отдела восточного искусства в Бостонском музее изящных искусств. Он был уволен после развода (в то время еще скандального). До конца жизни он курировал выставки, читал лекции, перемещался между Японией и Западом и написал всеобъемлющую историю китайского и японского искусства, которая представила этот предмет западной аудитории с беспрецедентной проницательностью и утонченностью. Феноллоза не отвергал такие популярные работы, как "Большая волна" Хокусая - напротив, он включил картину художника в экспозицию, посвященную многоцветной печати, - но он убедился, что это единственное изображение не доминирует и не определяет японское искусство. Если угодно, он установил истину, показав, насколько необычной и отличной от традиций изобразительного искусства Японии была ксилография горы Фудзи.

Все посредники - неоднозначные фигуры. Феноллоза отправился в Азию в рамках модернизационного вторжения, но при этом глубоко погрузился в ее историю. Он покупал и экспортировал сокровища японского искусства и в то же время помогал Японии создавать институты для сохранения собственного наследия в соответствии с западными представлениями XIX века о том, как следует относиться к прошлому. Он обнаружил сокровища, но иногда вопреки сопротивлению их владельцев, которые предпочли бы, чтобы эти сокровища оставались в их святилищах. Он рассказывал японцам о западных деятелях, таких как Спенсер, а затем провел большую часть своей жизни, обучая западную аудиторию истории азиатского искусства. Феноллоза занимался практически всеми видами деятельности, связанными с прошлым во всей их двойственности: он раскапывал произведения прошлого и приобретал их при сомнительных исторических обстоятельствах; он продавал и выставлял свои приобретения; он изучал их с преданностью и тщательностью. Работа всей его жизни демонстрирует все, что достойно восхищения и порицания в этой деятельности.

Феноллоза, переводчик, сыграл еще одну роль - точнее, сыграла его вторая жена. Когда Феноллоза умер в 1908 году, он оставил после себя множество неопубликованных заметок, переводов, наблюдений, лекций и рукописей книг. Что должна была делать с ними Мэри Макнил Феноллоза? Она занималась собственной писательской карьерой, опубликовав под псевдонимом Сидни МакКолл несколько романов, действие которых происходит в Японии. Будучи писательницей, разбирающейся в азиатском искусстве, она подумала, что может попытаться завершить некоторые из незавершенных работ своего покойного мужа. Первым проектом, за который она взялась, был самый большой, его незаконченная многотомная попытка предложить большую историю азиатского искусства. Потратив огромное количество времени и усилий, Мэри Макнил Феноллоза сумела завершить эту работу и даже вернулась в Японию, чтобы проверить фактические детали, прежде чем опубликовать ее с собственным предисловием в 1912 году. Сочетая в себе всемирную историю, частично вдохновленную Гегелем, и подробное обсуждение эстетики, эта работа быстро стала стандартным введением в азиатское искусство и остается таковым по сей день.

Эта грандиозная задача была выполнена, и, продолжая публиковать романы под псевдонимом, Мэри Макнейл начала искать того, кто мог бы заняться переводами китайской поэзии и драмы Но ее покойного мужа. Ее выбор пал на американского поэта, живущего в Лондоне, по имени Эзра Паунд. Это был необычный выбор. Паунд не был специалистом по Японии или Китаю и не знал ни одного из этих языков. Но он начинал делать карьеру поэта, представляя новый подход, известный как имажизм, основанный на суровых, простых образах. Будучи сама писателем и поэтом, Мэри Макнил чувствовала, что, несмотря на очевидные недостатки, он был подходящим человеком для этой работы. Спустя десятилетия Паунд с гордостью вспоминал: "После встречи с миссис Феноллоза у Сароджини Найду примерно в 19[13] году она прочитала несколько моих стихов и решила, что я "единственный человек, который может заняться тетрадей ее покойного мужа так, как он бы [этого] хотел". "Несмотря на довольно раздражающее самовосхваление Паунда, его замечание не было ошибочным: Мэри Макнил сделала блестящий выбор.

Паунд использовал дословные переводы и транскрипции Феноллозы и превратил их в поэзию, которую он совершенствовал самостоятельно. Это было необычное начинание, не являющееся ни авторитетным переводом, ни оригинальным поэтическим произведением. Эми Лоуэлл, которая сама была поэтом-имажистом, писала своей подруге Флоренс Эйскаф: "[Паунд] получил свои вещи полностью от профессора Фенелозы [sic], они не были китайскими, во-первых, и Небеса знают, через сколько рук они прошли между китайским оригиналом и японским оригиналом профессора Фенелозы. Во-вторых, Эзра доработал их до того, что, хотя это прекрасные стихи, они не являются переводами китайских поэтов". Лоуэлл, чье соперничество с Паундом сквозит в этих строках, был прав. Творения Паунда не были переводами; он действительно многое взял у Феноллозы, и результат, как признал Лоуэлл, был превосходным. Главная проблема заключалась в том, как это назвать. Т. С. Элиот, близкий сотрудник Паунда, заявил, с намеренной провокацией, что Паунд был "изобретателем китайской поэзии для нашего времени". В ретроспективе есть лучший термин для того, что произошло в необычном соединении китайской поэзии, японской драмы Но, Феноллозы, его учителей, Мэри Макнейл и Эзры Паунда: модернизм.

У Паунда был другой лозунг для той же идеи: "Сделай это новым! Если смотреть с одной стороны, модернизм был намеренной попыткой отбросить прошлое. Само по себе это, конечно, не было чем-то новым. Люди делали это с тех пор, как Нефертити и Ахенатен решили выйти из-под тени пирамид и основать новый город, с новыми зданиями, новым богом и новыми формами искусства. Но на рубеже двадцатого века прошлое приобрело новую, непреодолимую силу. Во многих странах, которые ощущали себя на траектории прогресса, будь то благодаря политической эмансипации, индустриализации или иностранной силе, прошлое восстанавливалось и демонстрировалось в институтах, таких как музеи и библиотеки, и приводилось в систему наукой о прошлом. Модернизм определил себя против этих институтов хранения культуры и вместо этого сделал общее дело с прогрессивным движением промышленности. Искусство больше не было на стороне традиций; теперь оно было на стороне прогресса, вместе с эмансипацией и машинами.

Паунд был в авангарде этого движения. На самом деле, именно так некоторые из этих модернистских радикалов называли себя: авангард. Первоначально авангард использовался для описания передового корпуса армии, авангард чувствовал себя впереди, оставляя позади традиции и вкусы широких масс.

Но модернизм был не только отвержением прошлого, как показывает необычное сотрудничество, возникшее из работ Феноллозы. Модернисты, такие как Паунд, столкнулись не только с прошлым в виде музеев; они также столкнулись, часто впервые, с художественным творчеством далеких культур, которые хлынули на Запад в результате колониальных приключений и мировой торговли. Некоторые западные наблюдатели почувствовали струйки этого потока раньше: Немецкий писатель Иоганн Вольфганг фон Гете в 1827 году ввел термин "мировая литература", познакомившись с санскритской драмой, персидской и арабской поэзией и китайскими романами. Западное искусство, ставшее самодовольным и замкнутым, было вынуждено принимать все большее количество шедевров и произведений народного искусства из далеких стран - некоторые из них были недавно раскопаны, например, "Эпос о Гильгамеше"; некоторые недавно переведены, например, "Книга подушек" Сэй Сёнагона и "Повесть о Гэндзи" Мурасаки Сикибу (обе были переведены только после канонерской дипломатии Перри и благодаря таким посредникам, как Феноллоза); а некоторые только недавно получили всемирное распространение, например, "Большая волна" Хокусая.

В результате произошло глубокое разрушение традиций. Это разрушение может восприниматься как дезориентация, неспособность усвоить такое количество новых произведений искусства и идей. Но его можно было воспринять и как освобождение, позволяющее художникам экспериментировать с новыми формами, новыми сочетаниями старого и нового, знакомого и незнакомого. Модернисты относились ко второй группе: они рассматривали дезориентацию не как бедствие, а как необходимое, даже желанное условие, позволяющее появиться чему-то новому. Именно это имел в виду Эзра Паунд, когда призывал своих коллег-художников "сделать это новым": не отбрасывать прошлое, а творчески использовать дезориентацию эпохи.

Паунд также отредактировал некоторые пьесы Но, переведенные Феноллозой, и опубликовал эссе об этой необычной форме театра. Театр Но отличался от западного: на голой сцене, окруженной с двух сторон музыкантами, искусно одетые актеры пели, бормотали и выкрикивали весьма заумные реплики, основанные на каноне пьес, которому сотни лет. Они не изображали персонажей каким-либо очевидным образом, а выполняли набор точно предписанных жестов и поз, которые несли в себе определенные значения (например, медленное движение вытянутой руки по направлению к глазам означало плач). В центре пьес часто оказывались места, где обитает призрак.

Западные драматурги, которые устали от все более реалистичных декораций и диалогов, характерных для театра второй половины девятнадцатого века, были заворожены этим жанром. Искавшие альтернативу западному реализму, они неожиданно получили готовое решение.

Одним из этих драматургов и режиссеров был также поэт Уильям Батлер Йитс. Экспериментируя с поэтической стилизацией, он использовал театр Но, переведенный Феноллозой и опубликованный Паундом, для создания нового стиля драмы. Он часто выбирал в качестве сюжета традиционные ирландские фигуры, но пьесы, которые он создавал вокруг них, особенно одна под названием "У колодца ястреба", были странными, стилизованными и в значительной степени опирались на Но. Он был настолько очарован этим далеким искусством, что нанял японского танцора Мичио Ито для выступления в своей труппе. Не имело значения, что Ито не получил никакого образования в Но и, фактически, обучался своему ремеслу в Германии. Йитс чувствовал, что Ито сможет придать ирландско-японским пьесам что-то от той почитаемой японской традиции. Впоследствии Ито переехал в Голливуд, а затем, после Второй мировой войны, сопровождал американские войска в Японию, где выступал перед оккупационной армией: всегда был промежуточным звеном, воспринимался то как переводчик, то как предатель, совсем как Феноллоза.

Привезенное в Европу и Америку такими посредниками, как Феноллоза и Ито, азиатское искусство продолжало оказывать разрушительное воздействие на западное искусство. После просмотра выступления китайской оперной исполнительницы Мэй Ланфанг в России немецкий драматург Бертольт Брехт построил целое искусство отчуждения вокруг того, что он считал сутью китайской оперы, чья стилизация говорила с ним так же, как стилизации театра Но говорили с Йитсом. На самом деле, Брехт также интересовался театром Но и написал адаптацию одной конкретной пьесы Но, "Танико". Когда французский провокатор Антонен Арто, ключевая фигура французского авангарда, увидел представление балийского театра теней-кукол, он почувствовал, что оно выведет его из тупика западной культуры.

В отличие от Феноллозы, никто из этих деятелей не погружался в азиатское искусство. Некоторые из них, особенно Паунд, узнали больше, чем другие, но их восприятие иностранных произведений было отмечено непониманием и проекцией, вызванной их собственной художественной потребностью в инновациях. Так всегда происходило при кросс-культурных встречах.

Многое, если не все, из того, что мы называем модернизмом, родилось из этого и подобных опытов. Модернизм часто описывают как западное явление, распространившееся на другие части земного шара. Но Мэри Макнил, убеждая Паунда работать с записями Феноллозы, которые Феноллоза создал благодаря своим различным японским учителям, распознала нечто иное: смешение традиций Азии и Запада, созданное различными посредниками, иногда работавшими вместе, иногда вопреки друг другу. Модернизм, созданный всеми этими фигурами, был гораздо интереснее, чем предполагаемый экспортный продукт Запада; это был чрезвычайно современный и полностью завораживающий беспорядок.

ГЛАВА 15

.

ДРАМА НЕЗАВИСИМОСТИ НИГЕРИИ

Ладигболу I, король Ойо, умер во вторник, 19 декабря 1944 года. Он был похоронен той же ночью, процарствовав над городом и значительной территорией тридцать три года. Смерть короля, особенно того, кто правил так долго, была важным событием; чтобы помочь этому обществу адаптироваться, были разработаны тщательно продуманные церемонии и ритуалы. Один из самых высоких постов в королевстве занимал всадник короля, Джинаду, который пользовался многочисленными привилегиями и милостями, положенными человеку, занимающему эту должность. Поскольку правление короля было необычайно долгим, Джинаду наслаждался этими привилегиями гораздо дольше, чем можно было ожидать. Но с самого начала он знал, что за них придется заплатить: после смерти короля должен был умереть и королевский всадник, чтобы проводить королевского коня и собаку в землю предков. И вот, узнав о смерти короля, Джинаду отправился в Ойо, куда прибыл 4 января 1945 года, оделся во все белое и начал танцевать на улицах, направляясь к дому Башоруна Ладокуна в качестве подготовки к самоубийству.

Как и большая часть Африки, государство йоруба Ойо было разделено на части на Берлинской конференции 1884-85 годов, на которой основные европейские государства разделили Африку между собой, отдав Ойо британцам. Конференция закрепила европейский контроль над западной Африкой, который зародился много веков назад, когда португальские корабли пробирались вдоль побережья в поисках прохода в Индийский океан. Европейское вторжение усилилось, когда португальские, испанские и британские колонисты начали основывать торговые посты, порабощать африканцев и перевозить их для работы на сахарных и хлопковых плантациях в Новом Свете. (Поскольку среди порабощенных и перевезенных в Новый Свет африканцев было больше всего говорящих на языке йоруба, их культура оставила особый отпечаток на таких местах, как Гаити и Морские острова у побережья Южной Каролины).

Берлинская конференция установила фактический европейский контроль над территорией в Африке и придала ему официальный характер. В результате были произвольно проведены границы, которые пересекали языковые, племенные и религиозные группы. Ойо оказался частью большого административного образования, которое впоследствии стало Нигерией, огромным государством, содержащим множество групп - по некоторым оценкам, более пятисот племен, языков и диалектов. Чтобы сохранить контроль над такой большой территорией и разнообразными народами, британцы ввели систему непрямого правления, при которой они максимально сохраняли местные обычаи и законы, возвышая местных правителей, готовых сотрудничать с колониальными владыками.

Король Ладигболу был ярким примером такой политики. После его смерти система непрямого правления и невмешательства в местные дела достигла предела, когда офицер британского колониального округа капитан Дж. А. Маккензи узнал о предстоящем самоубийстве королевского всадника. Он вмешался и приказал арестовать королевского всадника, тем самым прервав ритуал. Делая это, офицер округа не понимал, что дестабилизирует всю систему политической власти. Как разрешить этот кризис? Мурана, младший сын королевского всадника, нашел выход. Поскольку его отец был заключен в тюрьму и не мог действовать, он решил взять на себя титул отца и в качестве нового королевского всадника совершил самоубийство вместо отца. Это был отчаянный поступок, но единственный возможный способ решить проблему, вызванную вмешательством Великобритании.

События вокруг Ладигболу, его всадника и сына всадника были лишь небольшим эпизодом в истории европейской колонизации, но они нашли отклик в широко распространенном ощущении, что система колониального правления рушится. Распад европейского колониализма ускорился, когда в конце Первой мировой войны Вудро Вильсон закрепил принцип самоопределения в новой Лиге Наций, возрождая надежды на национальную независимость, которые питались еще со времен революции на Гаити, произошедшей более ста лет назад. Вторая мировая война поставила европейские страны на грань. Германия, которая поздно приобрела колонии, проиграла обе войны, а вместе с ними и все претензии на заморские владения. Две мировые войны истощили и другие европейские империи, прежде всего Англию и Францию, которые едва выжили, и то только благодаря России и США; в таком же положении оказались и менее крупные колониальные державы, такие как Нидерланды, Бельгия, Италия и Португалия. Кроме того, колонии внесли свой вклад в военные действия на стороне своих владык, включая королевство Ойо при Ладигболу, и теперь они требовали свободы взамен. Результатом этих событий стало чрезвычайное изменение политической географии в течение следующих двадцати лет, когда число национальных государств увеличилось в четыре раза - с пятидесяти до двухсот.

Политической независимости, как быстро стало ясно, недостаточно. Новые нации также должны были рассказать себе новые истории и найти новое значение в мире после колониализма. Другими словами, им нужно было сформировать новую культурную идентичность, отсюда и расцвет различных форм искусства, прежде всего романов, доминирующей формы повествования в середине двадцатого века. Через эти романы писатели из бывших колоний стали голосами своих народов, стремясь заявить о культурной независимости, создавая новые национальные истории на основе старых, а также заимствуя чужие. Бремя, возложенное на этих писателей, было значительным и почти непосильным: как они могли надеяться раскопать местные традиции, которые часто игнорировались или даже активно подавлялись в период колониального правления? Как собрать идентичность из разрозненных групп, вынужденных объединяться вместе из-за произвольных колониальных границ? Как справиться с историей насилия, порожденного колониализмом? И в какой степени они должны полагаться на культурное наследие бывших колонистов, включая их языки (и алфавиты), будь то английский, французский, португальский, голландский, немецкий, итальянский или испанский, которые были введены в школах и бюрократическом аппарате, оставленном уходящими колонизаторами?

Карибский поэт Дерек Уолкотт написал "Омерос", эпическую поэму о Сент-Люсии, взяв за образец Гомера, дав простым людям гомеровские имена и наделив их жизнь эпическим достоинством. Другие художники опирались на традиции своих культур, включая устные рассказы. В Мали, недалеко от Нигерии, традиционные певцы рассказывали истории о средневековом короле Сунджате, а теперь превратили эти истории в письменную литературу, создав то, что мы называем "Эпос о Сунджате".

ОДНИМ ИЗ ПИСАТЕЛЕЙ, КАЧЕСТВО КАРЬЕРЫ КОТОРОГО БЫЛО ОПРЕДЕЛЕНО ЭТИМИ ЖЕЛАНИЯМИ И ДИЛЕММАМИ, является Воле Соинка. Соинка родился в 1934 году, его первые годы жизни прошли в колониальной Нигерии. Его родители принадлежали к классу нигерийцев, на которых колониальное господство оказало сильное влияние: они оба были христианами, отец - школьным учителем, а мать происходила из знатной англиканской семьи. Его школьное образование было основано на английской программе, включавшей также греческую литературу, целью которой было воспитание элиты колониальных подданных в духе культурного мира их правителей. Соинка учился в средней школе, а затем в государственном колледже Ибадана - оба примера этой образовательной политики. (Этот тип колониального учебного плана был впервые создан Маколеем в Индии, чтобы сделать колониальную элиту "английской", прежде чем он был широко внедрен в Англии и во всей империи.)

Как правило, лучших студентов из этой системы образования приглашали провести некоторое время в Англии, и Сойинка был в их числе. В 1954 году он отправился в Англию на корабле, чтобы поступить в университет в Лидсе, городе в бывшем промышленном центре Англии, процветающем в послевоенный период, поскольку он не пострадал во время войны. Там он изучал канон западного театра, прежде всего Шекспира, под руководством выдающегося шекспироведа Г. Уилсона Найта. После окончания Лидса в 1957 году Соинка начал писать пьесы и нашел работу чтеца в лондонском театре "Ройал Корт", углубляя свои знания о западном театре.

Первоначально Соинка рассчитывал вернуться в колонию, чтобы работать в британской администрации, но антиколониальное движение, набиравшее обороты после окончания войны, неожиданно изменило цель карьеры Соинки. Когда он вернулся в 1960 году, Нигерия только что обрела государственность. Вместо того чтобы помогать британцам управлять этой огромной территорией, он должен был помочь Нигерии осознать свою новую независимость.

Соинка решил решить эту задачу с помощью театра. Это был продуманный ход. Его соотечественник, нигериец Чинуа Ачебе, взял роман в качестве литературной формы, получив признание благодаря роману Things Fall Apart, опубликованному всего за два года до обретения независимости, в 1958 году. Но хотя роман как жанр имел много преимуществ, в том числе возможность охвата потенциальной массовой аудитории, у него был и огромный недостаток. На самом базовом уровне он требовал от людей умения читать, чего многие нигерийцы не умели. Кроме того, роман как жанр рассматривался как западный импорт (незападные романические традиции Азии не были широко известны). Ачебе пришлось проявить немалую изобретательность, чтобы сделать эту литературную форму со всем ее колониальным багажом своей собственной.

Признавая эти недостатки, Сойинка увидел, что театр может легче использовать традиции йоруба и обратиться к более широкому кругу людей. Театр тоже был частью британского экспорта в свои колонии, но он не считался таким же исключительно западным, как роман, отчасти потому, что театр опирался на музыку, танцы и ритуалы - все это было глубоко укоренено в мире йоруба, который Сойинка, несмотря на свое западное образование, впитал через свою расширенную семью. Одной из первых его работ был "Танец леса", который он написал специально для независимости Нигерии. Это фестивальная драма, которая вращается вокруг собрания различных племен и включает в себя множество ссылок на стихи, заклинания, фигуры речи и идиомы йоруба.

Однако перевод этих узоров йоруба на английский язык представлял собой проблему, поскольку английский был языком колонизаторов. После обретения независимости возникло несколько небольших, но политически активных театральных групп, которые стремились деколонизировать культуру Нигерии, ставя спектакли на нигерийских языках. Одним из таких драматургов и театральных деятелей был Дуро Ладипо. Одна из его известных пьес называется Oba Waja, что переводится как "Король мертв". Это жесткая драматизация событий, последовавших за смертью Ладигболу I, вмешательством британских колонизаторов и смертью сына всадника. Для Ладипо этот эпизод идеально отразил культурную колонизацию, которой подверглась Нигерия под властью британцев, и поэтому стал хорошим началом трудного процесса культурной деколонизации. Пьеса была написана в 1964 году, через четыре года после обретения независимости, и должна была помочь новой независимой стране смириться с насилием британского правления. Для Ладипо не было сомнений в том, что он должен писать на языке йоруба. В отличие от Соинки, у него не было значительного формального образования по английскому языку, чтобы сделать этот язык приемлемым вариантом; он глубоко сформировался под влиянием устной и письменной литературы йоруба и исполнения; и он хотел обратиться к населению, говорящему на йоруба. А английский язык, конечно же, сопровождался колониальным багажом.

Культурная деколонизация не ограничилась борьбой с британским насилием. Она также включала в себя восстановление культурных традиций, которые были отодвинуты на второй план колонизацией. Ойо была одной из старейших городских цивилизаций в этой части Африки, восходящей к 800-1000 гг. н.э. Первоначально Ойо была городом-государством, защищенным стенами, но в период с 1608 по 1800 год она расширилась и в конечном итоге превратилась в крупную империю. Остатки этого некогда славного периода сохранились или ожидали раскопок, включая скульптуры, сделанные из прочных материалов, таких как камень, терракота и дерево. Разнообразие стилей и традиций поражает воображение: реалистичные головы женщин восходят к XI веку. Не менее поразительны и более абстрактные изображения голов людей и животных, как в скульптурах, так и в масках, которые носили во время определенных ритуалов. Среди этих ритуалов особое значение имел ритуал Эгунгун, центром которого был Ойо. Он проводился во время праздника, посвященного предкам, которые, как считалось, обитают в невидимом мире. Чтобы установить связь с этим миром, исполнители ритуала делали себя невидимыми с помощью масок и замысловатых платьев из слоев ткани, покрывавших все тело.

В своем собственном подходе к восстановлению традиций йоруба и созданию культуры независимости Сойинка не последовал за Ладипо в выборе языка и вместо этого выбрал английский, основав труппу , которая должна была создать англоязычный театр для новой независимой Нигерии. Выбор языка был частью его более общего отношения к смешению культур. В отличие от некоторых своих современников, он не счел нужным отказаться от того, что он впитал в себя из английской, французской и греческой литературы, включая интенсивное изучение Шекспира. Британское колониальное господство сформировало его и сформировало Нигерию; теперь оно стало неотъемлемой частью истории и культуры страны. Обретение культурной независимости не означало вычитания колониализма из этой истории, словно яда, который можно вывести из раны. Наследию колониализма нужно было противостоять, его нужно было преодолеть, но это можно было сделать, используя некоторые из его культурных ресурсов и обратив их против самих колонизаторов.

Создав страну Нигерию, совершенно игнорируя ее различные традиции, британцы заставили объединиться в единое целое несколько сотен языков и диалектов. Тремя основными из них были хауса на севере, игбо на востоке и йоруба - основной культурный контекст Сойинки - на западе. Эти языковые идентичности были еще более осложнены племенными и религиозными привязанностями, включая ислам на севере, христианство (как в семье Соинки) и различные политеистические системы верований.

Во время колониального правления это искусственное образование поддерживалось военной силой и поддержкой местных правителей, таких как Ладигболу I из Ойо. Но как только пришла независимость, эти искусственные границы сделали создание функционирующей политической системы чрезвычайно сложным. В случае с Нигерией результатом стала ужасная гражданская война, известная как Биафранская война (1967-70), в которой представители народности игбо безуспешно пытались добиться независимости, создав республику Биафра. Война привела к широкомасштабному насилию и ужасным зверствам, причем наибольшее число жертв пришлось на регион игбо.

Становясь все более заметным драматургом, писателем и интеллектуалом, Соинка стремился предотвратить войну и выступал посредником между сторонами, в результате чего был признан недостаточно лояльным к своей собственной группе йоруба и заключен в тюрьму. Он провел в тюрьме двадцать семь месяцев, большую часть которых провел в одиночной камере размером четыре на восемь футов. Этот изнурительный опыт он позже описал в своей автобиографической работе "Человек умер" (1972). С этой работой он присоединился к длинному списку африканских писателей, в который входит Нельсон Мандела, которые внесли свой вклад в героический жанр тюремного письма. После освобождения Соинки его жизнь в Нигерии прерывалась периодами изгнания, многие из которых были навязаны ему враждебными правителями, которые не могли терпеть этого бесстрашного писателя, одного из первых драматургов, критиковавших приход к власти африканских диктаторов.

Страшные годы гражданской войны и его собственное тюремное заключение обострили отношение Сойинки к культурной независимости. Они показали, насколько коварным на самом деле было наследие колониализма, насколько трудно, почти невозможно, было искусственным образованиям, таким как Нигерия, возникнуть как функционирующие государства. Парадоксально, но эта политическая и языковая реальность также была причиной, по которой Соинка продолжал писать на английском языке, несмотря на колониальное наследие - потому что это позволяло ему общаться между различными языковыми группами. (Временами Соинка выступал за использование суахили в качестве общеафриканского лингва-франка). По сей день он сожалеет о произвольно проведенных бывшими колонизаторами границах и надеется, что африканцы смогут заново представить себе политическую организацию своего континента за пределами границ, унаследованных от колониализма. В то же время он стал участником громких дебатов, например, с нигерийским интеллектуалом Биодуном Джейифо о марксизме.

Став одним из самых значительных нигерийских писателей и политических диссидентов, Соинка вспомнил историю о короле Ойо, его всаднике и сыне всадника, столь памятную по драматургии Ладипо, и решил написать собственную адаптацию материала. Результатом стала пьеса "Смерть и королевский всадник" (1974), которая по-новому раскрыла его отношение к колониализму, культуре йоруба и театру. Эта пьеса в конечном итоге определила его карьеру и привела к тому, что получил Нобелевскую премию по литературе, став первым африканским писателем, удостоенным этой награды.

Голые кости истории остались прежними: король мертв, и окружной офицер вмешивается, арестовывая Королевского всадника, чтобы помешать ему совершить самоубийство, тем самым побуждая сына Королевского всадника совершить самоубийство вместо него. В это основное созвездие Соинка вплетает слои запутанности, которые не позволяют зрителям свести пьесу к простому противостоянию между высокомерными колонизаторами и их колониальными жертвами.

Первое изменение Соинка сделал в отношении жены офицера округа: теперь она не манипулирующая и невежественная злодейка Ладипо, а самый симпатичный британский персонаж, который, по крайней мере, пытается понять, что происходит. В решающей сцене она и сын королевского всадника обсуждают этику ритуального самоубийства, причем сын обращает ее внимание на героические, самоотверженные поступки, которые отмечались британцами во время войны: "[после минутной паузы] Возможно, теперь я могу понять вас", - признает она, хотя ее понимание традиций йоруба остается ограниченным.

Это изменение делает окружного офицера главным агентом вмешательства, хотя даже он изображается с долей сочувствия благодаря другому повороту: сын королевского всадника оказывается его протеже; окружной офицер сделал так, что сын смог изучать медицину в Англии. Если в версии Ладипо сын узнает о смерти короля в баре в Гане, то в версии Сойинки он спешит домой из Англии - фигура, как и сам Сойинка, знающая оба мира и оказавшаяся в положении посредника между ними. Таким образом, сын - это модернизирующаяся фигура, который оказался между культурами и, возможно, мечтает о будущем, в котором два его опыта могут быть примирены. Однако это будущее отнимает участковый, который прерывает ритуал самоубийства и заставляет сына спасать традицию, от которой он отдалился.

Если вмешательство англичан остается главным событием пьесы, то Соинка также усовершенствовал фигуру Королевского всадника. В его версии не только вмешательство извне подрывает ритуал погребения с его обязательным самоубийством. Здесь сам Королевский всадник сомневается, колеблется и откладывает ритуал, требуя для себя молодую невесту. Даже без вмешательства что-то идет не так - старые обычаи больше не принимаются без вопросов. Это похоже на то, как если бы Королевский всадник попросил, чтобы его арестовал участковый, чтобы ему не пришлось совершать самоубийство. Когда сын, наконец, заменяет отца, он восстанавливает то, что было сломано не только участковым и его женой, но и его собственным отцом.

Сойинка не особенно интересовался историческими обстоятельствами этих событий (например, он перепутал год), но он уловил их более широкое значение: в первой половине двадцатого века необходимость ритуального самоубийства была поставлена под сомнение, и есть основания полагать, что она могла измениться в любом случае. Британское вмешательство не просто заставило сына совершить акт; оно помешало ритуалу пройти через свой собственный процесс постепенной трансформации и модернизации.

Эти изменения сделали пьесу более сложной, более запутанной, более трагичной. Но сами по себе они не превратили бы "Смерть и королевский всадник" в шедевр, которым она является, в одну из величайших пьес двадцатого века. Переписывая историю Королевского всадника, Соинка мобилизовал все, что он знал о театре и традиции, и превратил эту пьесу в глубокое исследование ритуала, возможно, самой древней формы формирования смысла человечества.

Главная мысль Соинки заключается в том, что самоубийство всадника - не единственный совершаемый ритуал. Думать так означало бы согласиться с тем, что йоруба или африканцы в целом - единственные люди, которые совершают ритуалы, а колонизаторы - те, кто их прерывает. Именно это и предполагало колониалистское мышление, которое Сойинка пытался разрушить. Его способ разрушить его заключался не только в том, чтобы показать, что прерывать ритуалы плохо. Он хотел показать невежество людей, которые не понимают, насколько глубоко ритуалы организуют все общества, включая британское.

Анализируя ритуалистическую составляющую конфликта, Соинка опирался на антропологию и ее мнение о том, что все культуры основаны на символических действиях. Когда эта дисциплина зародилась в девятнадцатом веке, ей потребовалось время, чтобы прийти к такому пониманию. Пока (в основном западные) археологи, коллекционеры, библиотекари и переводчики занимались восстановлением руин, скульптур и рукописей из (в основном) незападного мира, вторая группа ученых взяла под прицел нематериальные практики и системы верований. Попытка понять, во что верили незападные люди и как они жили, стала новой дисциплиной - антропологией.

Первоначальная идея заключалась в том, что некоторые незападные группы живут как бы на более ранней стадии развития человечества, что дает антропологам шанс восстановить понимание того, как жили все люди в досовременные времена. Единственный способ изучить это - пожить с отдаленными племенами и узнать, как они видят мир. Как они организовывали свое общество? Каковы были их системы верований? Каков был их "примитивный" менталитет? Антропологи разработали протоколы, чтобы не проецировать свои собственные системы и ценности на эти общества. Они рассматривали их как ценные остатки каменного века, которые позволят антропологам машинного века заглянуть в их собственное прошлое.

Изучение прошлого путем исследования живых реликвий основывалось на понятии "развитой цивилизации" или "высокой культуры", под которой понимались исключительные достижения выдающихся художников, вершины развитой цивилизации. Это могут быть величайшие храмы и церкви, шедевры скульптуры и живописи, величайшие симфонии и самые значительные произведения литературы. Величайшие по чьим меркам? Часто именно западные культуры устанавливали эти рейтинги, в которые включали избранные культуры прошлого, такие как Греция или Египет, которые считались культурными истоками современной Европы. Не имело значения, что Греция бронзового века, изображенная Гомером, была, пожалуй, более отдаленной от современной Европы, чем, скажем, арабское Средневековье. Греция была просто принята задним числом в качестве истока Европы - и не имело значения, что понятие Европы в то время еще не существовало.

Но даже если понятие культурных шедевров было привязано к этому сконструированному представлению о Европе и ее культурных истоках, идея шедевров в принципе может быть распространена и на другие культуры. Отсюда и поиски археологами и библиотекарями погребенных или забытых шедевров, таких как бюст Нефертити, кодексы ацтеков, буддийские храмы или скульптуры йоруба.

Проблема с этим подходом "вершин культуры", даже расширенного типа, заключалась в том, что он наталкивался на проблемы с обществами, не имевшими тех форм культуры, которые развивались в Европе. Например, кочевые или полукочевые народы, у которых не было письменности, считались живущими на предыдущей стадии культуры, которая еще не достигла вершин, скажем, Древнего Египта, Китая эпохи Тан или Мексики XV века, не говоря уже о современном Лондоне или Париже.

В течение двадцатого века, перед лицом движения за деколонизацию культуры, антропология изменилась. Идея о том, что изучение изолированных групп людей дает доступ к далекому прошлому, становилась все более подозрительной. Она была основана на колониальном мышлении, которое противопоставляло "передовой" западный мир "примитивным" остаткам далекого прошлого. В ответ на это новое поколение антропологов отказалось от идеи "высоких культур" и сосредоточилось на структурах верований, особенно на системах родства. Они были у всех обществ, поэтому их изучение не означало покупку старого колониалистского мышления о передовых нациях и тех, кто еще не догнал их.

Таким образом, культура больше не была вопросом вершин творчества, достигнутых только избранными людьми в избранных культурах: теперь культура была у всех людей. Она проявлялась в продуктах, которые они ели, и в тех, которые они отказывались есть; в образе жизни; в рассказах, устных или письменных; в системах верований всех видов; в танцах, музыке и ритуалах.

Новый антропологический подход был настолько силен, что его позаимствовали другие дисциплины, включая социологию. Благодаря этой работе произошло нечто неожиданное: антропологи начали обращать свое внимание на собственные общества. Если больше не имело смысла заниматься исключительно поиском забытых шедевров за рубежом, то, возможно, также не имело смысла сосредотачиваться только на шедеврах у себя дома? Если все группы людей производят культуру, то это означает, что культура происходит не только в музеях, концертных залах и библиотеках; она происходит повсюду.

Иногда опираясь на ученых XIX века, интересовавшихся европейским народным искусством, антропологи и социологи начали изучать Англию и другие европейские страны с помощью тех же инструментов, которые они разработали для изучения колониальных культур, анализируя привычки питания, вкусы, системы ценностей, верования и ритуалы, в том числе людей из рабочего класса, которые до сих пор были исключены из сферы культуры. Этот поворот внутрь иногда высмеивался как культурный релятивизм: идея, что все культуры равны. Но это описание верно лишь отчасти; подход выглядел релятивистским только при рассмотрении через призму старой модели "вершин".

На самом деле, эти два понятия культуры можно объединить. Экстраординарные произведения всех видов по-прежнему могут восхищать как экстраординарные без привязки к старой иерархии культур. Можно было ценить устный эпос, такой как "Сунджата", как высшую дистилляцию культуры Мали, или сложные маски Эгунгун за их ритуальную функцию, имеющую глубокие корни в традиции Йоруба, не беспокоясь о том, "так же ли они хороши", как китайский фарфор или египетские маски смерти. Вопрос "так ли они хороши" больше не имел смысла. Произведения заслуживали внимания по разным причинам: иногда потому, что они особенно ценились в культуре, которая их создала, иногда потому, что они mes мерили иностранных гостей (как Сюаньцзан в Индии), иногда потому, что, как "Большая волна" Хокусая, они широко распространялись как внутри культуры, так и за ее пределами, не обязательно считаясь "лучшими" или даже типичными. Как сказал Соинка в одной из своих недавних работ, культурный релятивизм может быть только началом исследования культуры, но не концом. Эта книга основана на том же предположении.

Повернуть АНТРОПОЛОГИЧЕСКИЙ ВЗГЛЯД НА АНГЛИЮ - это примерно то, что сделал Соинка в романе "Смерть и королевский всадник". Английские колонисты устраивают в резиденции сложный маскарад в честь визита королевского принца. Они собрались в различных платьях и костюмах, чтобы исполнить определенные танцевальные движения в честь этого важного, символического события. Оркестр играет "Rule Britannia". Участники проходят через то, что Соинка называет "ритуалом представления", когда каждого из них торжественно представляют принцу. Окружной чиновник и его жена носят головные уборы йоруба, связанные с ежегодным фестивалем, отмечаемым в честь ушедших предков. Очевидно, что они ничего не знают об этом ритуале, но поверхностно имитируют некоторые движения, стараясь позабавить принца и других колонистов. Затем этот причудливый обряд прерывается из-за проблем с погребением короля. В этот момент два общества, каждое из которых связано своими собственными ритуалами, сталкиваются друг с другом, что приводит к разрушительным последствиям.

Столкновение культур не является неизбежным: оно происходит из-за невежества (такого невежества, против которого стремились работать антропологи и художники, такие как Сойинка). Не обращая внимания на свои собственные ритуалы, англичане бездумно вмешиваются в обычаи йоруба, ошибочно полагая, что любой ритуал является устаревшим и варварским. Вскоре вернувшийся сын королевского всадника прочтет им и зрителям лекцию о святотатстве, которое они совершают, надевая костюмы йоруба вне контекста. Соинка показывает нам мир, скрепленный ритуалами; нам нужна карта, как в нем ориентироваться. Сын королевского всадника, связующее звено, делает все возможное, чтобы предоставить ее, но никто не воспринимает его всерьез. Соинка, еще один посредник, явно надеялся, что у него получится лучше.

В разгар этих столкновений участковый огрызается на свою жену Джейн: "Когда это ты успела стать социальным антропологом?" Это уместный вопрос и ключевое слово, поскольку именно таким человеком стал Сойинка, если не жена участкового. Вернее, социальная антропология была тем, на что опирался Сойинка, рассматривая все общества, включая Англию, с точки зрения церемоний и ритуалов.

Расширенное понятие культуры Сойинки позволило ему выявить интригующие соответствия в его собственной обширной сфере интересов, прежде всего между ритуальным миром Древней Греции и столь же древним миром йоруба. Его главным интересом был йорубский бог Огун, бог, связанный с творчеством - самый важный йорубский бог, по мнению Сойинки, поскольку он ассоциировался с тем, что Сойинка называл "переходом", включая переход в мир предков. Огун также напоминал Соинке Диониса, греческого бога театра. В некотором смысле Соинка делал с греческими богами то, что делали римляне, а именно адаптировал их для своих собственных целей с позиции дистанции.

Интерес Сойинки к Огуну и Дионису позволил ему обратиться к важнейшему вопросу, связанному с его антропологическим пониманием культуры: какова связь между ритуалом и театром? Работа, в которой он наиболее явно обратился к этому вопросу, была его адаптацией "Вакхов" Еврипида.

Самый молодой из трех трагиков, Еврипид написал эту пьесу, чтобы исследовать происхождение театра и его связь с ритуалом - греческие трагедии исполнялись как часть праздника Диониса - вот почему "Вакхиды" особенно хорошо подходят к вопросу Соинки. В греческом пантеоне Дионис был поздним, чужеземным богом, пришедшим с востока. Пьеса Еврипида исследует насилие, которое возникает в результате сопротивления этому богу и его ритуалу, когда царь Фив пытается удержать бога на расстоянии. Сюжет не сильно отличается от "Смерти" и "Царского всадника"; он включает в себя вмешательство невежественного политика в проведение ритуала, которого требует и считает правильным население. (Культ Диониса был в основном для низших классов, и Соинка использовал этот факт в своей адаптации, введя хор из порабощенных людей).

Тема ритуала и его отношения к театру проходит через всю пьесу, начиная с начальной сцены, в которой членов хора бьют кнутом. Нам кажется, что мы наблюдаем за проведением ритуала, который требует настоящей крови. Но затем возникает путаница относительно того, насколько больно должна быть эта порка, что наводит на мысль, что это вовсе не ритуал, а нечто, управляемое другими правилами, а именно правилами театра, что объясняет, почему актеры возмущены тем, что их просят испытать настоящую боль.

В этой и других сценах Соинка показывает, что хотя театр, возможно, изначально возник на основе ритуала, сейчас он несет в себе иные ожидания как для актеров, так и для зрителей. Другой способ сказать об этом заключается в том, что в отличие от ритуала, театр больше не является в первую очередь религиозным событием. Театр важен, он выполняет всевозможные гражданские и культурные функции, объединяя аудиторию и сообщество; это деятельность по созданию смысла или, по крайней мере, по поиску смысла, но такая, которая была удалена от своего ритуального происхождения. Эта динамика действовала в пьесе Еврипида, который обратился к истокам культа Диониса и, следовательно, греческой трагедии, так же как она является частью адаптации Соинки, которая задается вопросом, как и что ритуалы йоруба могут означать сегодня.

В руках Сойинки театр оказался идеальным средством для того, чтобы задать этот важнейший вопрос о ритуале и культуре. Он позволил ему впитать ритуалы, как йоруба, так и греческие, но также и исследовать их. Она позволила ему критиковать некоторые аспекты традиции йоруба, не осуждая ее как примитивную; она позволила ему интегрировать различные театральные традиции, от Еврипида до Шекспира. Оставив позади старую иерархию культур, он создал нечто чрезвычайно редкое: шедевр.

Соинка по-прежнему формирует современную нигерийскую культуру, пережившую ужасы колониализма и работорговли, опираясь на огромные художественные ресурсы своей страны. Он представляет себе будущее нигерийской и, шире, африканской культуры как возрождение, ренессанс - термин, который уже не ограничивается итальянским Возрождением, но который можно понимать как основной механизм того, как создается человеческая культура повсюду. Прежде всего, Сойинка показал пример сохранения культурных традиций йоруба, используя их по-новому и свободно сочетая с другими традициями. Вместо того чтобы отгородиться от греческого и других европейских театров, он сделал их своими, несмотря на историю насилия, связанную с их присутствием в Нигерии, путем ремикширования их с традициями йоруба, как старыми, так и новыми. Его творчество не отрицает и не стирает крайние формы насилия, совершенного европейским колониализмом, и его попытки принизить и стереть культуру йоруба. Вместо этого Соинка свидетельствует об этой истории, используя все имеющиеся в его распоряжении культурные ресурсы.

В поощрении африканского возрождения Соинка, как и Дуро Ладипо, сыграли еще одну, неожиданную роль: они заложили основу для необычайного расцвета нигерийского кино, которое стало известно как Нолливуд. Одним из фильмов, часто ассоциирующихся с зарождением Нолливуда, является "Урожай Конги" (1970), адаптированный Сойинкой по его пьесе 1965 года. Сам Соинка сыграл главную роль Конги, диктатора воображаемой африканской страны. Ради мнимой цели модернизации страны Конги сверг традиционного короля и правит как все более непостоянный диктатор, стремясь устранить любую оппозицию и изменить традиционные обряды, включая важный праздник Ям, чтобы увеличить свою власть.

В то время как Соинка работал в англоязычном кино, Ладипо сосредоточился на кино на языке йоруба, включая фильм "Аджани Огун" (1976), историю о молодом охотнике, который борется с коррумпированным политиком. (Наряду с фильмом "Жатва Конги", "Аджани Огун" начал золотой век нигерийского кино.

Этот золотой век в его первоначальном виде продлился недолго. К 1980-м годам роль кинотеатров стала заменяться видеокассетами, доступными на рынке. Но новый формат также создал спрос на большее количество контента, который был удовлетворен при крайне ограниченном бюджете и в большом количестве. Фильмы, выходившие на видео, предназначались не для культурной элиты, а для людей, которые приехали из деревень, чтобы работать в сфере обслуживания в городе; это был огромный рынок, и фильмы стали пользоваться успехом, породив большую индустрию, которая вскоре перешла с кассет VHS на DVD и на телевидение. Сегодня Нолливуд производит больше фильмов, чем Голливуд и Болливуд. Как сказал недавно Феми Одугбеми, ветеран Нолливуда: "Теперь у вас есть многосторонний канал для Нолливуда. Сегодня Нолливуд продается на рынке, Нолливуд есть в кинотеатрах, Нолливуд есть на кабельном телевидении, Нолливуд есть на Netflix. Нолливуд находится в вашем распоряжении, на расстоянии вытянутой руки, через все средства массовой информации, где бы вы ни находились".

Огромный размах Нолливуда породил большое количество звезд, а эти новые звезды, в свою очередь, создают новые формы театрального представления. Мой любимый спектакль - "Услышь слово! Naija Women Talk True (2014), пьеса, написанная и поставленная Ифеомой Фафунва. Фафунва собрала несколько звезд Нолливуда, включая Тайво Аджай-Лайсетт, Джоке Сильву, Бимбо Акинтолу, Омонор, Эльвину Ибру, Уфуому МакДермотт, Зару Удофиа-Эджох, Лалу Акиндоджу, Риту Эдвард, Дебору Охири и Оденике. Эти женщины рассказывают истории о жизни в современной Нигерии, особенно о том, как она влияет на женщин. Вдохновением для постановки послужили "Четыре цветные девушки, которые думали о самоубийстве/Когда радуга закончится" (1976), пьеса из двадцати монологов, написанная афроамериканской писательницей Нтозаке Шанге, и "Монологи вагины" Ив Энслер (1996), пьеса о сексуальности, отношениях и насилии над женщинами, которая была исполнена многими актерами в день, который был назван "Днем V", 14 февраля.

Hear Word!- нигерийское выражение, означающее "слушай и выполняй!" - основан на монологах, произносимых на английском языке в сопровождении песен на языке йоруба. Сочетая различные театральные и исполнительские традиции, оригинальный состав пьесы использовал славу Нолливуда и перенаправил ее на тему домашнего насилия и других проблем, с которыми сталкиваются женщины в Нигерии. Фафунва задумала пьесу как альтернативу тому, что, по ее словам, "наполнено гневом и злобой", выходящему из Европы, что заставило ее сделать акцент на музыке, танце и юморе. Ее произведение вызвало резонанс, выходящий за рамки первоначального замысла. После первого представления она обнаружила, что "женщины стали собираться в фойе после спектакля и обмениваться историями. Это было разрешение, внезапно, говорить". "Услышь слово!" предлагает актерам и зрителям пространство для исследования своего состояния, что особенно ценно, как она заметила, в культуре, склонной к стигматизации терапии.

После премьеры в Нигерии "Hear Word!" нашел вторую аудиторию за рубежом, которая включает в себя нигерийские эмигрантские сообщества, знакомые с Нолливудом, а также аудиторию, менее осведомленную об этой индустрии и ее звездах. Спектакль побывал на Эдинбургском театральном фестивале и в США, где был представлен в таких местах, как Публичный театр в Нью-Йорке и Гарвардский университет. Тайво Аджай-Лайсетт, одна из звезд оригинального состава, размышляя об успехе "Услышь слово!", призвала своих зрителей уделять больше внимания театру как средству социальных изменений. "Именно здесь происходит интеллектуальное повествование. . . . Мы начали менять Нигерию интеллектуально, и именно здесь они должны присоединиться к нам". 28 Карьера Аджай-Лайсетт отражает историю Нолливуда и его связь с театром. Она известна зрителям в основном по ролям в кино - от мыльных опер до остросюжетных триллеров, а также как телеведущая, но, как и сам Нолливуд, ее корни уходят в театр - ее первым выходом на сцену была роль деревенской девушки в пьесе Воле Соинки "Лев и драгоценность". Вместе со своими последователями - ветеранами Нолливуда - она заново открыла для себя силу театра.

И Соинка, и "Услышьте слово!" напоминают нам, что культура процветает на синкретизме, а не на чистоте, на заимствовании культурных форм, а не на их заточении. Великие драматурги и исполнители найдут материал везде, где только смогут, чтобы выковать из него произведения искусства, говорящие об их собственном времени и месте. Театр - интенсивно локальное искусство, происходящее в конкретном месте перед конкретной аудиторией и одновременно отвечающее основной человеческой потребности собираться в особых местах для создания смысла; именно в таких местах, по словам Аджай-Лайсетт, создаются истинные повествования.

ЭПИЛОГ

.

БУДЕТ ЛИ СУЩЕСТВОВАТЬ БИБЛИОТЕКА В 2114 ГОДУ?

В 2015 году Маргарет Этвуд села в один из бесшумных электрических трамваев, курсирующих по Осло, и позволила затащить себя в холмы над городом. От станции она пошла по хорошо сохранившейся лесовозной дороге прямо в лес, путь был отмечен белыми стрелками. Ее сопровождали несколько десятков человек, все в шляпах и плащах или с зонтами из-за непрекращающегося моросящего дождя. По мере того как эта разноцветная стая пробиралась через лес, дорога уступила место пешеходной тропе, укрепленной досками, чтобы безопасно вести туристов к месту назначения - круглой поляне в лесу. Деревья были недавно вырублены, но уже посажены новые, маленькие саженцы высотой шесть-восемь дюймов, тщательно защищенные от вредителей белым покрытием. Между саженцами Маргарет Этвуд и ее спутников ждал горячий кофе, сваренный в чугунных горшках на открытом огне, и шоколадные конфеты. Люди стояли группами или сидели на земле, фотографировались и разговаривали, ожидая начала церемонии.

Первой выступила Кэти Патерсон, творческий вдохновитель мероприятия. Родом из Шотландии, она сделала себе имя как художник, стремящийся перенести мелкие и масштабные процессы, слишком маленькие или слишком большие для восприятия человеком, в ощутимую сферу . В своей речи она вкратце повторила, почему они собрались здесь, в лесу над Осло. Затем Этвуд сказала несколько слов, прежде чем началась основная часть церемонии.

Этвуд, чьи антиутопические романы рассказывают об ужасах патриархального контроля над женщинами, опасностях корпоративных олигархов и потенциальных последствиях генной инженерии, принесла коробку, перевязанную фиолетовой лентой. В коробке находился текст под названием "Луна писаря", объяснила Этвуд; но это все, что ей было позволено сказать о нем, согласно правилам, установленным Патерсоном, за исключением, возможно, выражения мысли, лежащей в основе названия, которое, по ее словам, должно было объединить идею письма с идеей времени. Затем подошел Патерсон и быстро поцеловал Этвуд в щеку, после чего взял коробку и передал ее представителю Публичной библиотеки Осло. "Будьте осторожны с коробкой", - пошутила она, или полушутя, или, возможно, она действительно волновалась. В этих жестах и действиях не было ни отрепетированной серьезности религиозной церемонии, ни просто театральности; это было нечто среднее (что, возможно, оценят читатели Соинки). Затем представитель также произнес краткую речь, пообещав позаботиться о коробке с "Луной Скрибблера" и передать ее следующему хранителю, когда придет время. После церемонии Этвуд дала краткое интервью, призвав свою аудиторию не убивать океан. Затем все медленно разошлись по домам.

Этвуд была первым автором, которого Патерсон пригласил принять участие в арт-проекте, объединяющем идею долгосрочного культурного хранения с экологической устойчивостью. Поляна в лесу над Осло является частью этого проекта и обозначена деревянной табличкой, прикрученной к дереву. Красными буквами она информирует всех, кто проходит мимо, о том, что эта поляна является частью Framtidsbiblioteket, что в переводе на английский означает "Библиотека будущего". Рядом с тремя словами расположены концентрические круги, похожие на кольца дерева.

Идея Патерсона заключалась в том, что каждый из следующих девяноста девяти лет один писатель будет писать текст, обязуясь хранить в тайне все, что касается , кроме названия, и участвовать в церемонии передачи. Коробки с рукописями будут перевезены в специальную комнату в Публичной библиотеке Осло, куда посетители смогут войти и посмотреть на названия, но не читать их и не брать на дом. Тексты будут храниться под замком до 2114 года. После этого они будут напечатаны на бумаге, изготовленной из деревьев, посаженных в качестве саженцев еще в 2014 году. Как видно из названия проекта, "Библиотека будущего", он, как и большая часть художественной литературы Этвуд, посвящен будущему.

В коротком тексте, написанном по этому случаю, Этвуд размышляет:

Будут ли люди ждать там, чтобы принять его? Будет ли там "Норвегия"? Будет ли там "лес"? Будет ли там "библиотека"? Как странно думать о том, что мой собственный голос, который к тому времени долгое время молчал, вдруг пробуждается спустя 100 лет. Что первое скажет этот голос, когда еще не воплотившаяся рука достанет книгу из контейнера и откроет ее на первой странице?

Как добавила Этвуд в интервью после церемонии, писать для будущего - это то, чем занимались все, в том смысле, что письмо - это технология, которая позволяет речи сохраняться во времени. В данном случае отличием было то, что "Библиотека будущего" создала преднамеренный перерыв, перерыв на девяносто девять лет в случае Этвуд и уменьшающийся с каждым годом, так что последний участник увидит почти немедленную публикацию, как в обычном производственном цикле.

Это искусственное прерывание воспроизводит особенность истории культуры, которая была ключевой для этой книги: что происходит, когда культурный объект восстанавливается после перерыва? Обычно прерывание - это не то, что создается намеренно, а то, что происходит по воле случая, например, обвал, закрывающий вход в пещеру Шове, войны, изменения в окружающей среде или культурные изменения в том, что считается достойным сохранения. В случае с библиотекой будущего прерывание работы происходит в момент ее создания.

Что показывает этот эксперимент? С помощью церемонии передачи, торжественного обещания молчать и опеки над библиотекой, Future Library привлекает внимание к институтам, которые позволяют хранить и передавать культурные объекты в будущее. "Будет ли существовать "библиотека"?" спрашивала Этвуд в своем интервью, ставя осторожные кавычки вокруг этого слова, возможно, опасаясь, что сама идея библиотеки может претерпеть изменения, или что она может вообще перестать существовать. Норвегия или город Осло могут решить, что библиотеки - это бесполезная трата денег, и распродать свои фонды. Судьба библиотеки, по мнению Этвуд, связана с более важной судьбой: что будет с Норвегией? Если этого государства больше не будет, библиотека окажется в руках какого-то другого управляющего органа или вообще ни в чьих руках.

Вопрос Этвуд "Будет ли "лес"?" переносит обсуждение с государств и институтов на окружающую среду. Из трех частей проекта лес - самая необычная, та, которая говорит о нашем нарастающем ощущении экологического кризиса и необходимости устойчивых практик. Он также наиболее уязвим. Изменение климата может означать, что саженцы, посаженные в 2014 году, не смогут выжить, им будут угрожать новые вредители, экстремальные штормы, лесные пожары или негативные последствия какого-нибудь отчаянного геоинженерного проекта, который пошел не так. Но леса Норвегии огромны, и Норвегия не входит в список стран, которым больше всего угрожает изменение климата. В этом смысле выбор Патерсон вполне уместен. Возможно, ее также вдохновил тот факт, что Норвегия особенно активно занимается экологией, имея, помимо прочих достижений, самый высокий процент электромобилей.

Все становится немного сложнее, если вспомнить, что эти достижения были оплачены, по крайней мере косвенно, за счет больших запасов нефти Норвегии, которые также подпитывают, если это можно так назвать, ее огромный фонд национального благосостояния. Именно этот фонд, наряду с удачным географическим положением Норвегии в отношении изменения климата, является, пожалуй, лучшей гарантией того, что Норвегия действительно будет существовать, а значит, и библиотека. Так что, в некотором смысле, именно нефтяные деньги Норвегии, которые способствуют изменению климата, скорее всего, гарантируют, что Норвегия доживет до 2114 года, даже если ее леса не доживут.

Конечно, библиотекари будущего могут решить отказаться от части проекта, предусматривающей печать этих произведений на бумаге, изготовленной из этих деревьев, и вместо этого разместить их в Интернете, что может быть предпочтительнее с экологической точки зрения (при условии, что электроэнергия для этого будет вырабатываться устойчивым способом). Облачное хранение также может дать наилучшие шансы на выживание, хотя некоторые беспокоятся о долговечности электронного хранения, учитывая, как быстро меняются и становятся нечитаемыми форматы. Длительная история культуры, представленная в этой книге, добавляет предостережение для всех проектов по долгосрочному сохранению. Подавляющее количество письменной литературы было утрачено, а те редкие фрагменты, которые удалось откопать, к моменту восстановления стали нечитаемыми либо из-за того, что язык или система письма были забыты, либо из-за того, что физическая поверхность письма истлела.

Как и царь Ашока, Future Library доверяет письменному слову. С тех пор как пять тысяч лет назад возникла письменность, письменное слово получило престиж, основанный отчасти на его предполагаемой долговечности, в отличие от мимолетной природы устного слова, которое обычно обесценивается как мимолетное и эфемерное (из этого правила есть исключения: традиции тайных знаний, которые считаются слишком ценными, чтобы доверить их письменной форме). На самом деле, устные традиции могут быть удивительно устойчивыми, предлагая распределенное хранение, основанное на преданных людях, а не на внешних устройствах хранения и системах символической записи, которые могут быть легко уничтожены. Устные традиции также могут быть более гибкими, чем письменные, адаптируясь к новым условиям, в то время как письменность зависит от конкретной системы записи и кода. И все же мы продолжаем передавать текстовые сообщения через время - несмотря на то, что мы так часто забываем, как их читать.

На сегодняшний день большинство авторов, принявших участие в проекте, являются представителями глобального севера - канадка Маргарет Этвуд и англичанин Дэвид Митчелл, затем исландский поэт Сигур Йон Биргир Сигурокссон и норвежец Карл Ове Кнаусгорд. К ним присоединились авторы, проживающие преимущественно на глобальном севере, такие как Элиф Шафак, писательница из Турции, которая частично живет в Лондоне, и Оушен Вуонг, поэт и писатель вьетнамского происхождения, который в основном вырос в США и живет в западном Массачусетсе. Хан Канг, поэт и романист из Южной Кореи, живет за пределами англосферы, но она получила большое признание в англоязычном мире после того, как в 2016 году получила в Лондоне Международную Букеровскую премию за роман "Вегетарианец". Восьмая и пока самая последняя участница конкурса, зимбабвийская писательница, драматург и режиссер Цици Дангарембга родом с глобального Юга и продолжает жить там. Она получила международную известность благодаря другой международной премии, премии писателей Содружества, которую она получила в 1988 году за роман "Нервные состояния", написанный на английском языке.

В совокупности эти восемь писателей представляют версию мировой литературы с уклоном не только на север, но и в англоязычную сторону (на сайте Future Library их названия перечислены только на английском языке, независимо от языка самих произведений). В этом Future Library отражает мировую литературу и ее систему издательских конгломератов и премий, которые, как правило, базируются в Северной Европе и Северной Америке. Нобелевская премия по литературе, в конце концов, была создана в Швеции, и ее присуждением руководит Шведская академия и ее члены. Конечно, комитет Нобелевской премии прилагал усилия, чтобы отметить писателей с глобального Юга, начиная с премии Рабиндраната Тагора в 1913 году, премии Воле Соинки в 1986 году и заканчивая премией Абдулразака Гурнаха в 2021 году, присужденной, по словам Академии, "за его бескомпромиссное и сострадательное проникновение в последствия колониализма и судьбу беженца в пропасти между культурами и континентами". Будет интересно посмотреть, как Библиотека Будущего и издательские рынки в целом будут развиваться в течение следующих девяноста с лишним лет до 2114 года. Получат ли больше писателей с глобального юга ? Уменьшится или увеличится значение английского языка? Появятся ли новые институты и премии, основанные на глобальном юге - регионе, который, вероятнее всего, также непропорционально пострадает от последствий изменения климата?

Надежду на сохранение культуры для будущего библиотека будущего разделяет с капсулами времени - попытками запечатать культурные объекты и отправить их в будущее без помех. Создание капсул времени, похоже, совпадает с периодами отчаяния и обреченности. В двадцатом веке ранним примером стал герметичный контейнер, который был опущен под землю в Квинсе, Нью-Йорк, в рамках Всемирной выставки 1939 года, незадолго до начала Второй мировой войны. В нем находились предметы быта, а также микрофильмированная литература и изображения, устройство для чтения микрофильмов, словарь и тексты, переведенные на многие языки, а также приветствия Томаса Манна (на английском языке), Альберта Эйнштейна (на немецком) и физика Роберта Милликана (на английском). Только две печатные книги были включены: Библия и буклет с перечнем содержимого капсулы. Копии этой Книги записей были также распространены в библиотеках, чтобы сохранить содержимое капсулы времени, а также знания о ее существовании и местонахождении. (В этом Книга записей является примером второго способа сохранения, который заключается не в герметичных контейнерах, а в широком распространении многочисленных копий. Я прочитал это в интернете.)

Капсула времени Всемирной выставки 1939 года должна была пролежать нетронутой пять тысяч лет. К сожалению, парк Корона в Флашинг-Медоуз находится всего в семи футах над уровнем моря, а это значит, что задолго до 6939 года капсула времени, скорее всего, окажется на дне Атлантического океана. Предвидя подобные катастрофы на Земле, в космос были отправлены и другие капсулы времени, начиная с первых межзвездных кораблей "Пионер-10 и 11" и заканчивая золотыми пластинками, закрепленными на межзвездных зондах "Вояджер-1 и 2". Эти диски защищены от наводнений и войн, но их будет трудно извлечь; они защищены от вмешательства человека, но для кого они предназначены? Либо инопланетной разведке, либо будущим людям, овладевшим искусством межгалактических путешествий - оба варианта весьма маловероятны.

Альтернативное решение было реализовано в 1969 году, когда миссия "Аполлон-11" доставила в космос диск с записями посланий доброй воли со всего мира и поместила его на Луну вместе с американским флагом. (Базз Олдрин почти забыл оставить диск; Нил Армстронг напомнил ему в последнюю минуту, чтобы он бросил его на поверхность Луны, когда Олдрин садился в лунный модуль, чтобы вернуться на Землю.) Во всех этих случаях выбор культурных выражений - записанных устных приветствий, письменных символов - был бессистемным, второстепенным по отношению к конструкции капсул времени и их записывающих устройств, что является еще одним примером расхождения в наше время между инженерными и гуманитарными науками.

Судьба этих капсул времени показывает, как трудно предвидеть будущие угрозы и разрушения, причем не только в масштабах тысячелетий. Работа Библиотеки будущего была прервана в 2020 году, всего через шесть лет после ее запуска, из-за коронавируса. Слаженная работа проекта, который к тому времени мог похвастаться совершенно новым помещением в совершенно новом здании библиотеки, саженцами, прекрасно растущими в лесу, ежегодным ритуалом церемонии передачи, привлекающим посетителей, множеством гладких видеороликов, снятых, смонтированных и размещенных на простом, но элегантном сайте проекта, с помощью хорошо функционирующего рекламного аппарата - все это оборвалось.

Проблемы начались с Кнаусгорда. Поскольку он жил в Великобритании, он не смог приехать в Норвегию на церемонию передачи книги из-за ограничений на поездки, связанных с вирусом. Тем временем Вуонг принял приглашение внести свой вклад, но у него были проблемы с написанием статей из-за сбоев в работе, вызванных пандемией. Таким образом, проект был, по крайней мере, временно приостановлен, причем гораздо раньше, чем кто-либо ожидал.

Это внезапное прерывание проекта, рассчитанного на длительный срок, подчеркивает хрупкость инфраструктуры, необходимой для сохранения культуры. Если сто лет кажутся довольно коротким промежутком времени по сравнению с 37 000 лет жизни картин Шове или 5 000 лет жизни письменности (и капсулы времени в Квинсе), то вирус показал, насколько постоянно подвержены сбоям культурные институты. Мы можем построить прекрасную новую библиотеку, поддерживаемую одной из самых стабильных демократий и финансируемую суверенным фондом благосостояния, но крошечный вирус, сам по себе являющийся продуктом изменения окружающей среды, может привести к остановке путешествий и многого другого - хотя и не Интернета.

Будущее непредсказуемо, напоминая нам, что культура - это, в лучшем случае, разорванная цепь, которую мы продолжаем чинить в каждом поколении. В конце концов, то, что позволит "Библиотеке будущего" продолжить работу после прерывания, которое произошло гораздо раньше, чем кто-либо мог бы предсказать, - это нечто иное, чем долговечность деревьев, библиотек или Норвегии. Это то, будут ли люди - Кэти Патерсон, писатели, пресса, общественность - по-прежнему заботиться о таком проекте, как Future Library.

Так ли это? Будущие люди, для которых природа в том виде, в каком мы ее знаем сейчас, может стать недоступной, вполне могут счесть вырубку деревьев для изготовления бумаги серьезным этическим промахом и судить нас так же строго, как мы сейчас судим авторов прошлого за их отступления от наших правовых, социальных и моральных норм (среди участников только Хань Кан выразил печаль при мысли о вырубке деревьев). Будущее может осудить "Библиотеку будущего" как типичный продукт поколения, разрушившего планету, на том основании, что посадка нескольких деревьев не компенсирует тяжелый экологический след всего проекта с его значительными затратами углерода на поездки и строительство.

Библиотека будущего должна надеяться, что будущие читатели примут эту разницу в ценностях, что они будут готовы взаимодействовать с людьми из прошлого, чье поведение они почти наверняка сочтут крайне неудачным. Это самое большое доверие, которого требует "Библиотека будущего": доверие к тому, что будущее будет судить нас менее сурово, чем у него есть на то основания, или, по крайней мере, оценит и сохранит наши культурные творения, несмотря на их несоответствие стандартам будущего.

Это доверие покоится на зыбких основаниях. История культуры - это история разрушений, вызванных экологическими катастрофами, такими как оползни и вулканы, а также иностранными захватчиками и колонизаторами, действовавшими по невежеству и злобе. Но культуру разрушали и те, кто пришел на смену новым ценностям и верованиям. Летописцы, которые стерли имя Нефертити, вероятно, были искренне обеспокоены новым культом Атен, так же как конфуцианцы в Китае искренне считали, что буддийские монахи уклоняются от выполнения своего долга перед государством. Точно так же средневековые христиане не могли себе представить, чтобы языческие греки и римляне были поставлены в равное положение с христианскими. Существуют значительные различия в характере и масштабах насилия во время этих и других культурных столкновений, но их объединяет то, что они привели к намеренному разрушению культурных объектов, а также к гибели бесчисленных человеческих жизней.

Конечно, мы извлекли некоторые уроки из истории разрушения, которая проходит через всю культуру. Новые законы ужесточили борьбу с откровенным воровством, и все больше музеев возвращают артефакты, добытые при колониализме, приобретенные при сомнительных обстоятельствах или откровенно украденные. Мы стали более искушенными в сохранении культуры благодаря объектам наследия ЮНЕСКО и инициативам на низовом уровне, а также более внимательными к нематериальным культурным практикам, таким как танцы и традиции исполнения, а также другим формам знаний, которые передаются устно от учителя к ученику, от тела к телу. Это значительные достижения в области обращения с культурой, которые необходимо неустанно пропагандировать и внедрять в более широком масштабе.

Но большие уроки культурного выживания труднее усвоить, потому что прошлое продолжает бросать вызов нашим самым заветным мнениям и ценностям. Каждый текст или предмет, упомянутый в этой книге, выжил, преодолев непреодолимые шансы на уничтожение не только в результате стихийных бедствий, но и в результате преднамеренного саботажа. Они выжили, несмотря на то, что противоречили обществам, которые их нашли и которые их сохранили. Буддийские тексты и статуи, сохранившиеся в Китае, дошли до наших дней, несмотря на несогласие с господствовавшими в конфуцианскими и даосскими нравами, так же как греческие философы сохранились в Багдаде, хотя они не были последователями пророка Мухаммеда. Точно так же некоторые христианские европейцы во время одного из своих возрождений были готовы заново знакомиться с классической древностью, даже если эти авторы были язычниками, точно так же как ацтеки включали предметы предыдущих культур в свои ритуалы, несмотря на их различие. Точно так же повстанцы Сен-Домингю использовали идеи Просвещения, хотя они возникли в стране, поработившей их, точно так же, как жители бывших европейских колоний использовали элементы европейской культуры, такие как греческая трагедия в случае Соинки, для достижения цели независимости.

Во всех этих случаях культурные объекты и практики выживали, несмотря на то, что они могли быть восприняты как угроза для тех, кто, тем не менее, обеспечивал их выживание. Эти объекты, безусловно, бросали вызов любому чувству культурной чистоты. История культуры снова и снова показывает, что именно пуристы и пуритане, те, кто верит в идею безупречной добродетели любого сорта, чаще всего участвуют в актах культурного разрушения.

Пуристы также лишают свои собственные культуры ценных ресурсов, ограничивая доступ к стратегиям смыслообразования из прошлого и других обществ. Культуры процветают благодаря доступности различных форм выражения и создания смысла, возможностей и экспериментов, и в той мере, в какой культурные контакты расширяют эти возможности, они стимулируют культурное производство и развитие. Напротив, те, кто инвестирует в чистоту, склонны закрывать альтернативы, ограничивать возможности и пресекать эксперименты по слиянию культур. Поступая так, они обедняют себя, потворствуя или поощряя пренебрежение и уничтожение тех аспектов прошлого, которые не соответствуют их собственным, узким стандартам.

Против таких пуристов выступают герои этой книги, люди, посвятившие свою жизнь передаче и продолжению культурных традиций, включая тех, кто запомнил длинные истории, такие как история Троянской войны, и тех, кто усовершенствовал культурные техники, такие как строительство колонн и создание мозаик, фресок и систем письма, таких как египетские иероглифы и ацтекские рисунки. Не менее героическими являются и те, кто создал институты, посвященные сохранению и передаче знаний, включая хранилища мудрости, такие как Багдад, монастыри, подобные тому, который создала Хильдегард Бингенская, музеи, вдохновленные новой наукой о прошлом, которую пропагандировала Джордж Элиот, и художников, посвятивших себя продолжению традиций исполнения, таких как Воле Сойинка. Сюда же относятся те, кто способствовал (мирным) культурным встречам, например, Сюаньцзан с его путешествиями в Индию, Эннин с его путешествиями в Китай, и Сэй Сёнагон, пытающийся справиться с наследием китайской культуры в Японии. Несмотря на неполные и зачастую ошибочные представления о странах, которые посещали (или о которых слышали) эти путешественники, они стремились к встрече с другими культурами, чтобы бросить вызов собственным предположениям и убеждениям.

Мне хочется представить, что читатели этой книги сделали то же самое. Ни одно из древних произведений или их создателей, о которых здесь идет речь, не лишено недостатков. Культуры, сформировавшие их, имели ценности и практику, отличные от наших собственных; они были продуктами обществ, в которых мало кто из нас хотел бы жить. Как и общества, которые их создали, эти произведения несут в себе ценности и несправедливость своей эпохи. Считать их достойными сохранения и принимать их как часть нашего общего культурного наследия не означает, что мы должны соглашаться с ценностями их эпохи или выделять их в качестве моральных примеров для подражания здесь и сейчас. Ни одно из произведений, упомянутых в этой книге, не соответствует этому стандарту, ни эксплуататорский Египет Нефертити, памятники которого являются известным примером порабощения возводивших их рабочих, ни Ашока Свирепый, который сожалел о кровавых бойнях, за которые он был ответственен, но не отказался от завоеванных благодаря им территорий, ни высокомерные греки и уж тем более римляне с их легионами, ни тем более аль-Мамун, который убил своего брата, чтобы получить власть, прежде чем поговорить с Аристотелем во сне. Не заслуживают восхищения за этот поступок (если он действительно имел место) и захватчики ковчега, не говоря уже о европейских колонистах , уничтоживших население целого полушария, а заодно и большую часть его культуры. Историки и археологи XIX века, такие как Феноллоза, стремясь сохранить прошлое, часто разрушали его ненароком и были виновны в краже в огромных масштабах. Все творцы культуры должны бороться с насилием и эксплуатацией, которые также являются частью истории культуры, принимать различия в ценностях и верить, что будущее проявит к ним такое же терпение.

Сегодняшние опасения по поводу культурного заимствования и собственности вызваны не только историей насилия, которая проходит через всю человеческую культуру, но и беспокойством по поводу того, как социальные медиа делают циркуляцию культуры беспрепятственной. Хорошим примером является недавняя волна - не "Великая волна у берегов Канагавы" Хокусая, а "корейская волна", или Hallyu, которая возникла вместе с Интернетом в конце девяностых годов. Ее пик пришелся на 2012 год, когда вышел клип на песню "Gangnam Style" южнокорейского певца, рэпера и продюсера PSY. Названный в честь самого дорогого района Сеула, "Gangnam Style" включает в себя гоночные конюшни и моторные лодки, но эти сцены роскоши пересекаются с запущенными автострадами, обычным автобусом, небрежно украшенным диско-шарами, и PSY, сидящим на унитазе. Это видео стало первым, набравшим более миллиарда просмотров на YouTube, благодаря своему подмигивающему знанию, веселому приятию лагеря и забавным декорациям: распитие кофе в шикарной обстановке, PSY на полу лифта между ног другого мужчины, выполняющего оттачивающие танцевальные движения.

Корейская волна" смогла охватить такую большую аудиторию, потому что с самого начала она была основана на смешении стилей, включая рок, джаз, регги и афробит. Ее музыкальный почерк основан на танцевальных треках в стиле R & B с тяжелыми ритмами, мелодичными бридж-секциями и "мягкими" рэп-интерлюдиями, исполняемыми в основном на корейском языке с редкими английскими фразами (например, "Gangnam style"). В клипах часто демонстрируются синхронные танцевальные движения, которые менее распространены в популярной культуре США, но хорошо известны в других традициях, включая Болливуд. Примечательно и то, чего там нет: насилия и непристойностей, которые часто встречаются в поп- и рэп-культуре США и Великобритании. (Образ K-pop как "чистого веселья" также объясняет ожесточенную реакцию K-pop певцов, когда они нарушают высокие ожидания моральной чистоты, которые питают их поклонники.)

Рост К-попа сопровождался антикорейской реакцией, а также утверждениями, что он вообще не является корейским. Хотя это правда, что К-поп не представляет традиционное или типичное корейское искусство (так же, как Великая волна у Канагавы не представляла традиционное или типичное японское искусство), не менее верно и то, что К-поп имеет глубокие корни среди корейских групп девушек, включая те, которые выступали в 1950-х годах на американских военных базах. Эти веселые группы развивались в 1960-х и 1970-х годах отчасти потому, что им удавалось избегать цензуры во время военной диктатуры в Корее, хотя к концу 1970-х и началу 1980-х годов эта культурная форма, казалось, пошла на убыль.

Великая волна корейской эстрады фактически началась как возрождение, когда страна вернулась к гражданскому правлению в 1987 году и правительство начало поддерживать зарождающуюся культурную индустрию. Первая группа, которая пользовалась большим успехом, Сео Тайджи и Бойз, за ней последовали другие бойз-бенды и девичьи группы. После финансового кризиса 1997 года K-pop снова изобрел себя, с более английскими именами и названиями - именно тогда "K-pop" заменил Hallyu (по-китайски "корейская волна") в качестве ярлыка для нового явления - и привлек значительную подростковую аудиторию в Японии, а вскоре и в Австралии, Латинской Америке, некоторых частях Африки, Северной Америки и Европы. (Я помню, как сидя за столом за завтраком с норвежскими друзьями в Осло, я застал их младшего за учебником; этот двенадцатилетний подросток самостоятельно изучал корейский язык перед завтраком, чтобы глубже понять своих кумиров).

Стоит отметить, что волна K-pop, которая уже давно перекинулась на телесериалы и видеоигры, возникла до появления TikTok, благодаря которому мы теперь живем, действительно, в мире Gangnam. Это нигде не проявляется так ясно, как в бесчисленных подражаниях видео. Самая просматриваемая версия включает в себя группу анимированных фруктов и овощей под руководством Annoying Orange (который, на самом деле, раздражает), а также неизбежный "Gunman Style" с ковбоями, стреляющими из пистолета. Есть также "Стиль Джонсона", посвященный космической станции НАСА "Джонсон" в Хьюстоне, штат Техас, хотя это видео и близко не стоит по популярности с ремейком в Minecraft. Эти подражания говорят об изобретательной энергии международной фанатской базы К-поп, включая более сорока подражаний только из Малайзии. В последнее время К-поп исполнители перешли к визуальному искусству, а V (Ким Тэхён) из бойз-бенда BTS использовал маски, которые имеют глубокую историю в восточноазиатских театральных и исполнительских традициях.

Зашел ли культурный "обмен" слишком далеко? Я так не думаю, отчасти потому, что невозможно провести границу между "хорошим" и "плохим" обменом; в конечном счете, мы должны выбирать между изоляцией или циркуляцией, чистотой или смешением, владением культурой или обменом ею. Популярное искусство выполняет множество функций; одна из них - показатель того, как культура циркулирует в определенное время. "Gangnam Style" запечатлел нечто важное о потребительской культуре и глобализации для аудитории, которая выросла вместе с ним и поэтому была осведомлена о его образах. Хотя нам не нужно приветствовать каждую форму культурной мобильности, каждый акт возрождения и каждый интернет-феномен как акт великого значения, K-pop является хорошим напоминанием о том, что дуга культурной истории изгибается в сторону циркуляции и смешения.

Если мы хотим поддержать и сохранить изобретение культуры, нам нужны все имеющиеся в нашем распоряжении средства. В отличие от биологической эволюции, которая заложена в человеческой жизни, культура никогда не может быть само собой разумеющейся. Она зависит от людей, которые берут на себя ответственность за сохранение и возрождение культуры в каждом поколении, включая археологов, хранителей музеев, библиотекарей, художников и учителей, и в особенности она зависит от их способности вдохновлять будущие поколения (в том числе и тех, кто играет в Minecraft, изучает корейский язык и фанатеет от K-pop по всему миру).

Работа этих преподавателей и посредников как никогда важна сегодня, когда университеты, являющиеся одним из институтов, на которые возложена обязанность сохранять культуру, стремятся сосредоточиться на технологиях и других предметах STEM. Но недостаточно винить других в упадке гуманитарных наук, который наблюдается в США и некоторых других странах. Проблема отчасти является домашней. Мы, гуманисты, не всегда справлялись со своей ролью в продвижении разнообразной культурной истории, так же как мы потеряли широкую публику - читателей, родителей и студентов, которые должны быть нашей основной аудиторией (в моем университете 8 процентов поступающих в 2021 году заявили о своем интересе к искусству и гуманитарным наукам). Я считаю, что только если мы вернем широкую общественность, только если нам удастся донести до нового поколения значимость и волнение культурного разнообразия, только если мы сохраним культурные сокровища, созданные нашими предшественниками, искусство и гуманитарные науки будут процветать.

Искусство и гуманитарные науки могут многое дать. Наша эпоха увлечена технологическими инновациями и обещаниями, что прорывные решения наших самых насущных проблем уже не за горами. Но мы не можем найти выход из самых неразрешимых конфликтов современности, в основе которых лежат извечные проблемы, связанные со столкновением идентичностей, интересов и противоположных убеждений. Эти конфликты могут быть решены только в том случае, если они понимаются как проникновение в глубокое культурное прошлое, что может быть достигнуто только с помощью инструментов, предоставляемых гуманитарными науками.

Культура прошлого - это почва, на которой растут новые культуры, не зря слово "культура" заимствовано из сельского хозяйства. Культуру необходимо поддерживать, соединяя людей, живущих сегодня, с нашими далекими предками и друг с другом, чтобы работа по созданию смысла могла продолжаться. Нам нужны все культурные ресурсы, которые мы можем найти, чтобы противостоять нашему неопределенному будущему, которое будет включать в себя массовые разрушения в результате войн, миграции и изменения климата, как зарегистрировано Future Library.

Среди участников проекта "Библиотека будущего" было несколько человек, которых он побудил задуматься о долгой истории культуры. Этвуд обратилась по адресу к ее далеким истокам, тем самым обеспечив этой книге достойное завершение:

Я представляю себе эту встречу между моим текстом и пока еще несуществующим читателем как нечто подобное красному отпечатку руки, который я однажды увидел на стене мексиканской пещеры, запечатанной более трех веков назад. Кто теперь может расшифровать его точное значение? Но общий смысл был универсальным: любой человек мог прочитать его. Она гласила: "Приветствую. Я был здесь".