Майкл Линд

Майкл Линд

«Новая классовая война:

спасая демократию от менеджерской элиты»

@importknig

Каждые несколько дней в канале "Книжный импорт" выходят любительские переводы новых зарубежных книг в жанре non-fiction, которые скорее всего никогда не будут официально изданы в России.

Все переводы распространяются бесплатно и в ознакомительных целях среди подписчиков сообщества.

Подпишитесь на нас в Telegram: https://t.me/importknig

Эпиграф

«...Проблема классов заключается в следующем: классовый конфликт исключительно важен для сохранения демократии, потому что он является единственным барьером против господства одного класса; но классовый конфликт, доведённый до предела, может уничтожить фундаментальную ткань общего принципа, который лежит в основе свободного общества» (Артур М. Шлезингер-младший, «Жизненный центр: политика свободы», 1949)

«...Ни теория, ни обещания, ни запасы доброй воли, ни религия не могут сдержать силу...Только сила сдерживает силу» (Джеймс Бёрнхэм, «Маккиавелисты: защитники свободы», 1940)

Введение

Легенда гласит, что в ночь 14 июля 1789 года, герцог сообщил новость о взятии Бастилии королю Франции Людовику XVI. Король спросил: «Это бунт?» Герцог ответил: «Нет, сир, это революция».

23 июня 2016 года большинство британских избирателей одобрило на референдуме выход Соединённого Королевства из Европейского Союза (Брексит). Через несколько месяцев после этого политического землетрясения, 8 ноября 2016 года, произошло ещё более шокирующее событие: Дональд Трамп был избран президентом Соединённых Штатов Америки.

С тех пор по всей Европе центристские партии теряют голоса в пользу партий-аутсайдеров и политиков-аутсайдеров — иногда левых, но чаще популистских и правонационалистских. Летом 2018 года коалиция правопопулистской Лиги и антиэлитного Движения Пяти Звёзд пришла ко власти в Италии. В Германии левоцентристские социал-демократы взорвались и потеряли голоса в пользу более радикальных движений справа и слева. Нации, о которых говорили, что у них иммунитет к националистическому популизму, шведская, немецкая, испанская увидели, как радикальные партии проходят в парламент.

При президенте Эммануиле Макроне, бывшем гражданском чиновнике и инвестиционном банкире, который победил на выборах 2017 года национал-популистского кандидата Марин ЛеПен, Франция сперва казалась неуязвимой к смуте. «Победа Макрона на французских президентских выборах ясно показывает, что за пределами англо-саксонского мира костяшки популистского домино в странах с развитой экономикой очень далеки от падения», объявил Якоб Функ Кьеркьегор, старший научный сотрудник Петерсоновского Института Международной Экономики, свободно-рыночного аналитического центра в Вашингтоне, округ Колумбия в эссе под заглавием «Победа Макрона сигнализирует о реформах для Франции о более сильной Европе». Почти год спустя, в апреле 2018 года, Уилл Маршалл из Института Прогрессивной Политики, архитектор движения «новый демократов», ассоциирующегося с Клинтонами, опубликовал в «Политико» эссе, в котором утверждал, что французский президент является примером того, как прорыночные неолиберальные центристы могут победить силы популизма и национализма: «Как Эммануэль Макрон стал теперь лидером свободного мира».

Затем в ноябре 2018 года начались протесты, поначалу направленные против последствий повышения цен на дизельное топливо для французского рабочего класса пригородов, маленьких городов и деревень, переросло в месяцы жёстких схваток между полицией и протестующими, в ходе этих столкновений центр Парижа был полон слезоточивыми газами и горящими и машинами, и эти столкновения стали искрой, из которых по всей Франции разгорелись протесты.

«Это бунт?» - «Нет, сир, это революция».

И это действительно она. Европа и Северная Америка испытывают величайшую революционную волну политического протеста с 1960-х или, возможно, 1930-х годов. За исключением Франции, трансатлантическая революция пока что остаётся ненасильственной. Но тем не менее, это революция.

Цитируя расхожее выражение радикалов 1960-х годов: «проблема — это не проблема». Если непосредственные проблемы, которые призвали к жизни популизм преимущественно местного рабочего класса в отдельных странах — иммиграция и торговля в случае Трампа, иммиграция и вопросы суверенитета для сторонников Брексита, высокий уровень мусульманской иммиграции для немецких и скандинавских популистов, цены на топливо и иные внутриполитические решения, чья цена легла преимущественно на плечи периферийного рабочего класса в случае французских «Жёлтых жилетов» - не являются проблемой, то что же тогда ею является?

Этой проблемой является власть. Социальная власть существует в трёх сферах — правительства, экономики и культуры. Каждая из них является источником классового конфликта — иногда яростного, иногда сдерживаемого межклассовыми компромиссами. Все три сферы нынешнего западного общества являются фронтами новой классовой войны.

Первая классовая война на западе началась полтора века назад, на ранних стадиях индустриализации, когда домодерновая аграрная социальная структура была разрушена появлением двух современных социальных классов: рабочих в промышленности и секторе услуг, с одной стороны, и капиталистов-буржуа, к которым позже присоединились менеджеры и специалисты с высшим образованием, с другой стороны. Реформы были частичными и ограниченными до тех пор, пока императив мобилизации всего населения для военных целей, не превратил прекращение классового конфликта в необходимость.

Во время и после Второй Мировой войны США и их западные союзники - часто на основе прецедентов военного времени — внедрили у себя свои версии того, что я в этой книге называю «демократическим плюрализмом». В США Трумэна и Эйзенхауэра, в Германии Аденауэра, в Британии Черчилля и других западных демократиях, лица, принимавшие решения и отвечавшие перед своими избирателями из числа рабочих и крестьян — партийными руководителями на нижних уровнях, руководителями профсоюзов и сельских ассоциации, церковными руководителями — заключили сделку с национальными элитами в трёх областях: правительстве, экономике и культуре, соответственно. В эру демократического плюрализма общества североатлантических стран наслаждались массовым процветанием и снизили уровень неравенства.

В промежуток между 1960-ми годами и нынешними временами по мере того как всё уменьшавшийся страх конфликта между великими державами снижал привлекательность уступок западным рабочим классам для западных элит, послевоенная система была демонтирована в процессе революции сверху, революции, которая продвигала материальные интересы и нематериальные ценности получившего высшее образование меньшинства менеджеров и специалистов — которое сменило старомодных капиталистов-буржуа в качестве господствующей элиты.

То, что сменило демократический плюрализм, можно описать как технократический неолиберализм. В области экономики корпорации поощряли ослабление профсоюзов и дерегуляцию трудового рынка к невыгоде рабочих. Фирмы также приняли стратегию глобального трудового арбитража, в виде выноса производств к низкооплачиваемым рабочим в зарубежных странах или использования иммигрантов для того, чтобы ослабить профсоюзы и избежать уз национального трудового регулярирования.

Меж тем в области политики и государственного управления партии, которые были национальными федерациями местных массовых организаций, уступили место партиям, которых контролировали спонсоры и медиа-консультанты. Одновременно с этим многие из тех полномочий, что принадлежали демократическим национальным парламентам были узурпированы — или переданы в ведение — исполнительной ветви власти, судам или наднациональным органам, на которые получившие высшее образование профессионалы имели куда как большее влияние, чем большинство рабочего класса, всё равно, местного или иммигрантского.

Наконец, в области культуры, включая СМИ и образование, местные религиозные и гражданские стражи утратили свою власть, часто в результате активизма судей, принадлежавших по рождению к элите общества, которая разделяла их либертарианские экономические и социальные взгляды наравне с их университетскими коллегами.

Технократическая неолиберальная революция сверху, осуществляемая в одной западной нации за другой представителями всё более агрессивной и могущественной менеджерской элиты спровоцировала популистскую реакцию снизу со стороны лишённого власти и загнанного в оборону местного рабочего класса, многие члены которого не являются белыми (значительное меньшинство британских избирателей, принадлежащих к чёрным и к этническим меньшинствам, поддержало Брексит, а в США примерно 29% испаноязычных избирателей проголосовало в 2016 году за Трампа). Большое количество рабочих, испытывающих отчуждение, поняло, что политические системы их стран играют нечестно и что мейнстримные партии продолжают игнорировать их интересы и ценности, и иногда оно обнаруживало своих невероятных защитников среди популистов-демагогов таких, как Дональд Трамп, Найджел Фарадж, Борис Джонсон, Марин ЛеПен и Маттео Сальвини.

Несмотря на все свои различия эти демагоги-популисты начали похожие контратаки на господствующий неолиберальный истеблишмент во всех трёх областях социальной власти. В сфере экономики популисты благоволят национальным ограничениям на торговлю и иммиграцию, чтобы защитить рабочих от конкуренции с импортом и иммигрантами. В области политики популисты клеймят неолиберальные фракции как коррумпированные и элитистские. А в области культуры популисты обличают поощряемые элитой мультикультурализм и глобализм и намеренно нарушают нормы «политически корректного» этикета, который отмечает членство в университетски образованной менеджерской элите.

Преуспеют ли популисты в Европе и Северной Америке в низложении и замещении технократического неолиберализма? Почти наверняка нет. Избиратели-популисты являются значительной и долговечной частью западного электората, но они всего лишь один избирательный блок в плюралистских обществах со всё более мозаичной политической системой.

Кроме того, демагоги-популисты часто оказываются шарлатанами. Они часто продажны. Многие из них расисты или этноцентристы, хотя эти черты преувеличиваются их критиками из числа истеблишмента, которые сравнивают их с Муссолини или Гитлером. Хотя демагоги-популисты могут иногда одерживать отдельные победы для своих избирателей, история показывает нам, что популистское движение с высокой степенью вероятности распадается, когда сталкивается с хорошо окопавшимся правящим классом, чьи представители наслаждаются почти полной монополией на экспертные знания, богатство и культурное влияние.

В ответ на популистские восстания снизу менеджерские элиты разных западных стран могут перейти к открытым репрессиям против рабочего класса в виде ограничения доступа к СМИ и к политической активности для всех диссидентов, а не только для популистов. В качестве альтернативы менеджерский правящий класс может попытаться кооптировать мятежников-популистов делая мелкие уступки по вопросам иммиграции, торговли или внутренней политики.

Но маловероятно, что раздел богатства через перераспределение и символические жесты уважения покончат с новой классовой войной, если численно небольшой менеджерский надкласс не желает поделиться подлинной властью с рабочим большинством. Достижение истинного классового мира в западных демократиях потребует объединения и усиления как местных, так и приезжих рабочих и при этом возвращения власти принимать решения большинству, не имеющего высшего образования, во всех трёх сферах социальной власти — экономической, политической и культурной.

Демагогический популизм — это симптом болезни. Технократический неолиберализм — болезнь. Демократический плюрализм — лекарство.

Глава I. Новая классовая война

За Холодной войны последовала классовая война. Трансатлантическая классовая война велась одновременно во многих западных странах между элитами, опиравшимися на корпоративный, финансовый, образовательный сектора, на правительство и СМИ, и преимущественно популистами из числа национального рабочего класса. Старое деление на левых и правых уступило место новой политической дихотомии «инсайдеров» и аутсайдеров.

Ни одна из господствующих на западе политических идеологий не может объяснить новую классовую войну, потому что все они делают вид, что на западе больше не существует долговечных, самовоспроизводящихся социальных классов.

Технократический неолиберализм — господствующая идеология трансатлантической элиты — делает вид, что наследственный классовый статус почти исчез в западных обществах, которые являются чистыми меритократиями, за исключением барьеров на пути к индивидуальной вертикальной мобильности, которые существуют из-за расизма и мизогинии. Неспособные признать существование социальных классов, не говоря уже об обсуждении конфликта между классами, неолибералы склонны приписывать популизм изуверству или фрустрации со стороны плохо приспособившихся индивидов или воскрешению фашизма 1930-х годов или же зловещим махинациям националистического режима русского президента Владимира Путина.

Мейнстримные консерваторы, как и неолибералы, предполагают, что наследственных классов на западе больше не существует. Консерваторы из числа элит, также, как и неолибералы и либертарианцы, утверждают, что экономическая элита является не полунаследственным классом, но скорее вечно меняющимся калейдосокопическим собранием талантливых и усердных личностей. С точки зрения либертарианско-консервативной идеологии краткосрочные интересы работодателей всегда совпадают с интересами рабочих и общества в целом. В конвенционально-консервативной мысли меритократическому капитализму изнутри угрожает антикапиталистический «новый класс», состоящий из интеллектуалов-прогрессистов — профессоров, журналистов и активистов некоммерческих организаций.

В свою очередь, марксизм серьёзно относится к классам и классовым конфликтам. Но ортодоксальный марксизм, со соей секуляризованной провиденциальной теорией истории и взглядом на промышленных рабочих как на космополитических агентов мировой революции, всегда был абсурден.

Существует комплекс мыслей, который может объяснить нынешние потрясения на западе и в мире. Этим комплексом является теория Джеймс Бёрнхэма о менеджерской революции, дополненная экономической социологией Джона Кеннета Гелбрейта. Недавно мысли Бёрнхэма вновь стали популярными среди американских правоцентристов. К сожалению, социология Гелбрейта, как и его экономические теории, остаются немодными.

Джеймс Бёрнхэм был видной фигурой в международном троцкистском движении в 1930-е годы, после чего стал ревностным антикоммунистом и помог основать послевоенный американский консерватизм. На Бёрнхэма повлияли доводы Адольфа Берле и Гардинера Минза, изложенные в «Современной корпорации и частной собственности» (1932), в которых было доказано разделение владения и контроля в крупных современных предприятиях, и, возможно, работа Бруно Риции «Бюрократизация мира» (1939). В работе, приобретшей мировую известность, «Революция менеджеров» Бёрнхэм утверждал, что в эру крупномасштабного капитализма и бюрократического государства, старую буржуазию заменил новый менеджерский класс: «...В этот переходный период происходит рывок социальной группы или класса менеджеров к социальному господству, к власти и привилегиям, к положению правящего класса <...> В конце этого переходного периода менеджеры, фактически, достигнут социального господства, они будут правящим классом общества. Более того, этот рывок по своему масштабу является глобальным, и уже серьёзно охватил все нации, хотя находится на разных уровнях развития в разных странах».

В своём эссе «Джймс Бёрнхэм и революция менеджеров» (1946) Джордж Оруэлл дал краткую выжимку тезиса Бёрнхэма: «...Капитализм исчезает, но на смену ему идет не социализм. Возникает новый тип планового, централизованного общества, которое не будет ни капиталистическим, ни в каком бы то ни было принятом смысле слова демократическим. Правителями этого нового общества будут те, кто фактически контролирует средства производства: администраторы компаний, техники, бюрократы и военные, которых Бёрнем объединяет под именем «менеджеров». Эти люди устранят прежний класс капиталистов, сокрушат рабочий класс и организуют общество таким образом, что вся власть и экономические привилегии останутся в их руках. Права частной собственности будут отменены, но не будет и общественной собственности. Новый мир не будет пестрым собранием маленьких независимых государств, а будет состоять из громадных сверхгосударств, сложившихся вокруг главных индустриальных центров Европы, Азии и Америки. Эти сверхгосударства будут сражаться за еще не захваченные части земли, но, вероятно, ни одно не сможет достичь окончательной победы. Все они будут иерархическими: аристократия способных наверху и масса полурабов внизу».

После отказа от коммунизма глобальной нормой как в развитых, так и в развивающихся странах, как демократических, так и авторитарных, стала разновидность смешанной экономики, в которой господствовали бюрократические корпорации, бюрократические правительства и бюрократические некоммерческие организации, которые комплектовались представителями национальных элит с университетскими дипломами, которые переходили из одного сектора в другой, третий и так далее. То, что Оруэлл назвал бёрнхэмовскими «великими супергосударствами, сгруппированными вокруг главных промышленных центров Европы, Азии и Америки» сейчас существует под именами НАТО и НАФТА, ЕС, русского ЕвраЗэС-а и неформальной китайской сферы влияния.

Хотя право частной собственности не было отменено, но оно даже и в так называемых капиталистических странах было размыто и переопределено до неузнаваемости. Говорят, что большое количество временных держателей корпоративных акций, которые часто покупают и перепродают посредники вроде паевых инвестиционных фондов, «владеет» корпорациями. Аналогично и обычные люди с планами погашения кредитов или рассрочками платежей, которые, по сути, арендуют дома, телефоны и машины у корпораций и банков, являются собственниками только по имени.

Теория революции менеджеров Бёрнхэма похожа на экономическую социологию американского экономиста Джона Кеннета Гелбрейта. По своим политическим взглядам консерватор Бёрнхэм и либерал Гелбрейт очень сильно отличались друг от друга, хотя оба они дружили с влиятельным консервативным редактором и журналистом Уильямом Ф. Бакли-младшим. Но оба они верили в то, что новая правящая элита замещает старые буржуазию и аристократию. В книге «Новое промышленное государство» (1967) Гелбрейт назвал новую элиту «техноструктурой». В своих воспоминаниях «Жизнь в наше время» (1981) он писал: «...Вклад Джеймса Бёрнхэма, частично из-за его упорно-правых взглядов, исключавших его из политического мейнстрима, частично из-за того, что он не был признанным учёным, не был полностью признан. В ранних изданиях «Нового промышленного государства» я был по определению среди этих категорий».

Хотя Бёрнхэм и Гелбрейт включали инженеров и учёных в новую элиту, они не описывали технократию как утопический «совет техников», в духе экономиста-вольнодумца Торстена Веблейна. Наиболее значимыми менеджерами являются бюрократы в государственном и частном секторе, которые управляют крупными национальными и транснациональными корпорациями, правительственными ведомствами и некоммерческими организациями. Они обладают непропорционально большим влиянием благодаря своему положению в больших, могущественных бюрократических сетях. Некоторые из них лично богаты, но большинство является служащими с зарплатой или высоко ценимыми профессионалами. Большинство миллиардеров современности рождено в верхней части бюрократического среднего класса с университетским образованием и дипломами, и их наследники, спустя поколение-два, склонны возвращаться в ту же среду. Титулованная аристократия домодерновых времён, та, что уцелела на современном западе, является анахронизмом, который, по большей части, избегает насмешек маскируясь под работящих специалистов и менеджеров.

В моей книге «Следующая американская нация» (1995) я использовал термин «надкласс» для описания этой группы специалистов и менеджеров с высшим образованием.

Насколько велик надкласс? Это трудно определить, но, опираясь на теорию Марка Боуэнса и Анхрита Вилли, что западные демократии являются «демократиями дипломов» - «управляются гражданами с наивысшими учёными степенями» - мы можем считать высшее образование маркером принадлежности к надклассу.

Как в Европе, так и в США, только трое из каждых десяти граждан имеют диплом об окончании колледжа, и эта треть обеспечивает почти все кадры для правительства, бизнеса, СМИ и некоммерческих организаций. Ещё меньшее количество людей имеет научные степени, которые более точно соотносятся с членством в менеджерском надклассе с университетским образованием - не больше 10 или 15 процентов от населения типичного западного государства, небольшое меньшинство, хотя и значительно большее, чем так много обсуждаемый «один процент». Этот надкласс с дипломами приблизительно владеет половиной богатства в США, в то время как оставшуюся половину делят между собой «один процент» и нижние 90 процентов.

Являются ли менеджеры и специалисты замкнутым, самовоспроизводящимся наследственным классом так же, как и образовательной элитой? В чисто меритократическом обществе ряды менеджеров с университетским образованием и специалистов могли бы полностью обновляться в каждом за счёт вертикальной мобильности индивидов. Однако в США у студентов колледжей есть тенденция, что один или оба их родителя также имеют высшее образование. Также и в других западных демократиях членство в менеджерском надклассе с университетским образованием является частично наследственным, хотя и открытым для талантов из нижних слоёв.

В США и Европе межепоколенческая мобильность, приблизительно оцениваемая по корреляциям между доходами отцов и сыновей, потрясающе низка. По данным Джулии Б. Айзекс из Института Брукингс, примерно половина «преимущества родительских доходов» наследуется сыновьями: «...если проследить за этой тенденцией, в среднем потребуется шесть поколений для семьи в США и Соединённом Королевстве, чтобы семейное экономическое преимущество перестало действовать». В Канаде, Норвегии, Финляндии и Дании социальная мобильность несколько выше, так что там «...нужно три, не шесть, поколений, чтобы, по сути, исключить эффект рождения в богатой семье». Если бы только Америка была бы похожа на социал-демократическую Европу, то требовалось бы только три поколения, чтобы стать джентльменом.

Постоянство класса в Британии шокирует ещё больше. Грегори Кларк и Нил Каммингс продемонстрировали, что британцы с французско-нормандскими фамилиями, вроде Дарси, Мандевиль, Перси и Монтгомери находятся на верхних ступенях британской общественной лестницы на протяжении 27 поколений со времён нормандского завоевания в 1066 году, в то время как семьи с англо-саксонскими фамилиями типа Сидвелл, Тонбридж и Гудхилл более бедны и менее образованны.

Может быть верным утверждение, что высшее образование является билетом из нищеты, но большинство билетов передаётся по рождению в небольшом количестве семей с большими деньгами. В США студенты с низкими оценками по математике, но родом из высших социально-экономических слоёв, с большей вероятностью получают диплом, чем студенты из семей из низших социо-экономических слоёв с высокими оценками по математике. В истинной меритократии дети родителей с высшим образованием, но с посредственными способностями, постоянно сбрасывались бы вниз, в рабочий класс без высшего образования, заменяемые более умными, более стремящимися пройти вверх по социальной лестнице детьми из рабочего класса. Но семьи надкласса сделают всё, что в их силах, чтобы их потомки остались в рядах университетской элиты с высшим образованием, в которой и были рождены, что в США включает в себя и подкуп членов экзаменационных комиссией и авторов рекомендательных писем.

Промышленная революция на западе не заменила классовые системы безклассовым, меритократическим обществом. Она заменила старую, преимущественно наследственную классовую систему из землевладельцев и крестьян новой, преимущественно наследственной классовой системой из менеджеров и пролетариев, в которой научные степени являются новыми титулами, а дипломы — гербами.

Является ли этот менеджерский надкласс глобальным или национальным? Новая классовая война, в своём международном аспекте, не является классической марксистской борьбой постнациональных капиталистов против глобального рабочего класса. Не является она и делом рук безродных «глобалистов» того сорта, который иногда клеймят популисты. Нынешние западные менеджерские элиты часто изображают из себя «граждан мира» и сигнализируют о своей добродетели тем, что недолюбливают демократические национальные государства как анахроничные или слишком национально-узкие. Но у большинства из них крепкие корни в своих родных странах.

Хотя многие цепочки поставок сегодня являются региональными или глобальными, штаб-квартиры мировой экономики не только располагаются в треугольнике Северная Америка — Европа — Северо-Восточная Азия, но также в непропорциональных количествах расположены в США, Великобритании, Японии и Германии. В 2016 году из десяти крупнейших транснациональных корпораций, имеющих больше всех иностранных активов, три располагались в США («Шеврон», «Дженерал Электрик», «ЭкссонМобил»), две в Великобритании (нефтяные компании «Ройал Датч Шелл» и «Бритиш Петролеум»), две в Японии («Тойота», «СотфБанк») и по одной в Германии («Фольксваген»), Франции («Тотал) и Бельгии («Анхойзер-Буш ИнБев»). Даже когда они ведут транснациональные операции на территории других развитых стран, крупнейшие транснациональные корпорации, такие, как «Форд», «Тойота» и «Даймлер» склонны сохранять свою национальную идентичность на уровне руководства.

Нельзя сказать и что транснациональная менеджерская элита замещает национальные менеджерские элиты. В США родившиеся за рубежом топ-менеджеры в 2015 году составляли только 14,6% (73 человека) из 500 топ-менеджеров, указанных в «Форчун». В 2014 году прибыль от зарубежных поступлений составляла 37% для 500 фирм S&P, но доля топ-менеджеров этих компаний, родившихся за рубежом, составляла только 7,2%.

Новая классовая война не является глобальной классовой войной. Она состоит из отдельных войн в западных странах между местным надклассом и местным рабочим классом, и эти войны происходят одновременно во многих государствах.

По обе стороны Атлантики политический разлом между образованным надклассом и прочей частью страны резок. Во время президентских выборов 2016 года среди округов с населением от 50000 людей Хиллари Клинтон выиграла 48 из 50 округов, в которых был наибольший процент людей, имеющих, по меньшей мере, хотя бы степень бакалавра. Поддержка же её кандидатуры «коллапсировала» (по словам социолога Ната Сильвера) в пятидесяти округах с наиболее низким уровнем образования. Политические различия, коррелирующие с уровнем образования, можно также найти также и среди расовых и этнических меньшинств.

Та же модель, очевидно, проявляет себя и в Европе. Например, в Британии, главной чертой, позволявшей предсказать голосование за выход Британии из Евросоюза на референдуме 2016 года, было более низкая ступень образования — и эта черта была более важна, чем другие, включая расу и этничность. Поскольку обладание университетским дипломом склонно обозначать принадлежность по рождению к экономической элите, эти числа демонстрируют конфликт между преимущественно наследственными социальными классами, а не борьбу между знанием и невежеством или разумом и глупостью.

Если бы единый рабочий класс голосовал бы против надкласса, то последний бы проигрывал каждые выборы. Но национальные рабочие классы в политике всегда были разделены по тем или иным линиям — религиозным, расовым, региональным, этническими и идеологическими — к благу численно меньшей менеджерских элит. Самой важной линией раскола в современных северо-атлантических демократиях является соперничество за рабочие места, государственные услуги и статус между урождёнными гражданами и недавними иммигрантами и их потомками. Чтобы понять раскол среди рабочего класса мы должны добавить к теории менеджерского правления Бёрнхэма теорию расщеплённого трудового рынка, впервые выдвинутую социологом Эдной Бонасич в 1972 году.

По мнению Бонасич расщеплённый рынок труда случается, когда «...существуют по меньшей мере две группы рабочих, у которых цена за труд за одну и ту же работу различается, или различалась бы, если бы они делали одну и ту же работу». В случае региональных или этнических групп: «...Кричащая нищета может заставлять их продавать свой труд относительно дешевле». В такой ситуации работодатели предпочитают нанимать рабочих той группы, что готова работать за меньшие зарплаты. В ответ на это рабочие с более высокими зарплатами будут пытаться сохранить свой уровень заработка не позволяя работодателям поступать так либо исключая конкурирующую группу и ограничивая её возможности трудоустройства в сегрегированной системе, похожей на кастовую, или же уравнивая игровое поле так, чтобы не существовало различий в зарплате, основанных на принадлежности к той или иной группе. По мнению историка Гэвина Райта, уничтожение расщеплённого рынка труда, существовавшего во время сегрегации, во время революции гражданских прав способствовала экономическому росту и более широкому распространению процветания в южных штатах США в последние десятилетия двадцатого века.

Теория расщеплённого трудового рынка является большим шагом вперёд в сравнении с упрощёнными объяснениями оппозиции местных рабочих своим конкурентам из числа иммигрантов или зарубежных рабочих уже существующими расовыми предрассудками. Бонасич сетует на то, что «...как марксистские, так и не-марксистские авторы полагают, что расовые и культурные различия сами по себе приводят к развитию этнической конкуренции. Эта теория бросает вызов такому предположению, в её рамках экономические процессы имеют более фундаментальное значение».

Описание новой классовой войны упрощено здесь для ясности. Есть много серьёзных категорий и градаций, которые в этой книге не должны рассматриваться. В надкласс с университетским образованием входят и школьные учителя и менеджеры магазинов с умеренными зарплатами также, как и богатые корпоративные юристы и бизнесмены-миллиардеры. Рабочие, не обучавшиеся в колледже, включают в себя и процветающих строительных подрядчиков, так же как и тех, кто оставил среднюю школу и работают дворниками или рабочими, нанимаемыми транспортными компаниями.

Но даже и с этими оговорками, политическую модель современных западных демократий в лучшем случае можно описать как трёхстороннюю борьбу — надкласс и два сегмента разделённого рабочего класса. Иммигранты-рабочие и некоторые местные меньшинства, чьи личные условия жизни улучшаются, конкурируют с многими представителями местного рабочего класса, преимущественно, но не целиком белыми, которые обнаружили, что их экономический статус, политическая власть и культурное достоинство находится под угрозой снизу в той же степени, что и сверху. Единственным победителем выходит третья группа: преимущественно местный и белый элитарный надкласс, который извлекает выгоду из раскола рабочего класса.

«Вся политика — местная политика», гласит старая американская присказка. В современных западных демократиях разделение национальной территории на федеральные субъединицы и избирательные округа означает, что классовый конфликт проявляется в географических различиях в партийной принадлежности и мировоззрении. В следующей главе я покажу географические поля брани современной политики по обе стороны Атлантики — хабы и глубинку.

Глава II. Хабы и глубинка: поля битвы новой классовой войны

Если закрасить карту США в цвета основных партий, то крупные города, университетские городки и несколько регионов со значительной долей иммигрантов и расовых меньшинств являются архипелагом демократических островов в республиканском океане. Аналогичные тенденции проявились и во время голосования на референдуме за выход Великобритании из ЕС и на выборах в странах континентальной Европе.

Глядя на такие карты, легко понять, почему учёные говорят о «расколе между городом и деревней». Но такое объяснение сбивает с толку. Владельцы ферм и аграрные рабочие составляют лишь крошечную долю населения в типичной западной демократии. Большинство избирателей в нынешней Европе и Северной Америке сегодня живут либо в нечётко определённых мегаполисах, либо в маленьких сообществах на периферии этих мегаполисов. В случае с партийной принадлежностью самой важной границей является не граница между городом и селом, но между дорогими городскими деловыми кварталами и внутренними пригородами с высокой плотностью населения с одной стороны и, с другой стороны, пригородами и пригородными посёлками с низкой плотностью населения.

Вместо того, чтобы использовать термины «город» и «село» мы можем описать регионы с высокой плотностью населения как «хабы», а регионы с низкой плотностью населения вокруг хабов и между ними как «глубинку».

Хабы и глубинка отличаются между собой не только плотностью населения, но также и тем, что принадлежат к разным секторам экономики. В хабах, доме менеджерского надкласса, мы видим два основных сегмента: высококлассные деловые и профессиональные услуги и услуги класса «люкс». В глубинке мы видим два других сегмента: производство товаров и то, что мы можем назвать «услугами для масс».

Высококлассными деловыми и профессиональными услугами, сосредоточенными в хабах, которые Саския Сассен называет «глобальными городами», вроде Нью-Йорка и Лондона, включают в себя разработку программного обеспечения, финансы, страховое дело, бухгалтерские услуги, маркетинг, рекламу, консультации и т. д., их часто потребляют корпорации, включая глобальные корпорации, которые занимаются цепочками поставок во многих странах. Не имеет значения, где родились эти профессионалы и менеджеры, они часто переезжают, чтобы делать карьеру в мегаполисах-хабах, что специализируются в отдельных отраслях — будь то разработка программного обеспечения, как в Сан-Франциско и регионе Залива, или финансы в Лондоне, Нью-Йорке и Франкфурте.

Большая часть дискреционного дохода проживающих в хабах профессионалов и менеджеров, принадлежащих к элите, идёт на услуги класса «люкс». В Европе и Северной Америке эти удобства обеспечивают те сектора экономики, которые экономист Дэвид Отор назвал «работой с богатством», в эту категорию попадают такие профессии, как упаковщик подарков, маникюрщица, тайный покупатель и бариста. Сочетание низких зарплат и высокой стоимости жизни для многих рабочих в хабах вроде Нью-Йорка, Лондона и Парижа делает эти профессии малопривлекательными для многих местных рабочих всех рас, а также и для более процветающих эмигрантов, которые часто переезжают в пригороды или пригородные посёлки как только могут себе это позволить. Городские работы в секторе услуг непропорционально заняты недавними иммигрантами, для которых ничтожные зарплаты и переполненные места проживания в хабах более предпочтительны чем те ограниченные возможности, что существовали в странах, откуда они уехали.

Социальный либерализм этих мекк высококлассных деловых услуг не может скрыть исключительно высокого уровня неравенства в них. Разрыв между богатыми и бедными в Нью-Йорке сравним с таковым в Свазиленде; Лос-Анджелес и Чикаго несколько более эгалитарны, уровен неравенства там сравним с Доминиканской Республикой и Сальвадором.

Меж тем на огромных пространствах жилых и коммерческих зон с низкой плотностью населения вокруг и между иерархических хабов появлялось радикально иное общество. В национальной глубинке, за исключением дорогих загородных курортных районов, меньше богатых домохозяйств и, следовательно, меньше работающих бедняков, которых богатые нанимают как слуг и работников сектора услуг «люкс».

В США и Европе население глубинки в большей степени является белым и родившимся в этих странах. Но глубинка становится более разнородной в расовом и этническом отношении, что превращает знакомое отождествление «городского» и «небелого» в анахронизм. Например, большинство афроамериканцев и испаноговорящих в США не относится ни к беднякам, ни к жителям городов, наоборот, они вместе с большинством белых американцев, принадлежат к пригородному рабочему классу. Со временем доля небелого населения глубинки и населения смешанного этнического происхождения растёт, поскольку как небелые иммигранты, так и представители местных этнических меньшинств выдавливаются из хабов растущими ценами на недвижимость, и эти хабы становятся более белыми и более богатыми благодаря джентрификации. В США иммигранты из латиноамериканских стран ассимилируются в языковом и культурном отношении, и вступают в браки за пределами своей этнической группы в масштабах, сравнимыми с европейскими иммигрантами ранее. Следовательно, ошибкой является предположение, что нынешние этнические диаспоры городов-хабов сохранятся, а не повторят судьбу «маленьких Италий» и «маленьких Богемий».

В глубинке находятся почти все производящие товары отрасли, которые не были вынесены в другие страны — фабрики, фермы, шахты, месторождения нефти и газа. Вдобавок к тому, что они являются землёй производства товаров, территории глубинки являются также территориями массовых услуг. В несколько идеализированную эру промышленного фордизма середины двадцатого века рабочие, занятые в отраслях массового производства, зарабатывали достаточно, чтобы покупать товары, которые они делали — такие, как машины, радио и телевизоры. В двадцать первом веке рабочие в секторах услуг для масс — например, официанты в недорогой сети ресторанов с рабочей клиентелой на пересечении пригородных шоссе (но не официанты в престижных ресторанах в центре города) — часто могут позволить себе покупать услуги, которые они производят, в духе фордизма для сектора услуг.

Вкратце, разделение по линии хабы-глубинка, которое придаёт новую форму политике по обе стороны Атлантики, является географическим выражением классового деления. Партийные географические различия оказываются масками классового конфликта, и интересы надкласса, проживающего в хабах, и и рабочего класса, проживающего в глубинке, вступают в противоречие друг с другом, когда дело доходит до политики защиты окружающей среды, торговли, иммиграции и культурных ценностей.

Из всех эгоистических мифов, существующих в пропаганде надкласса из мегаполисов, самым абсурдным является представление о том, что хабы более «продуктивны», чем глубинка. Оно имеет смысл только если приравнять доход и производительность. Если так рассуждать, то если вме миллиардеры в США переедут в роскошный загородный курорт Джексон-Хоул, штат Вайоминг, то он тотчас же станет самым «производительным» местом во всей стране.

В действительности же зажиточные инвесторы, менеджеры и специалисты в глобальных хабах, вроде Нью-Йорка, Лондона и Сан-Франциско, платят за их услуги или предоставляемый капитал крупные компании или фирмы, большинство из которых зависит от материального производства или транспортной инфраструктуры за пределами хабов. Состояние многих топ-менеджеров технических корпораций из Сан-Франциско созданы за счёт бесчисленного множества рабочих с низкой зарплатой в Китае и других странах, за счёт голодных до энергии «серверных ферм», расположенных в далёкой сельской местности и на масштабной коммуникационной и транспортной инфраструктуре, соединяющей города и страны, чью работоспособность обеспечивают рабочие.

Майкл Сембалест из управления активами «Джи.Пи. Морган» пишет, что без глубинных регионов США «....крупные города оказались бы не способны расти так, как прежде, и/или США оказались бы в серьёзной зависимости от геополитически ненадёжных и более дорогих еды и энергии, и были бы уязвимы к неподконтрольным им погодным, экологическим и финансовым условиям». В порядке насмешливого мысленного эксперимента Сембалест перетасовывает 538 голосов коллегии выборщиков, выбирающей президента США, между штатами на основании двух равновесных факторов — населения и производства еды и энергии: «...Техас, штаты Среднего Запада и Скалистых Гор получат больше выборщиков, а количество выборщиков у штатов Восточного Побережья и Мичигана уменьшится». Безо всякой иронии важнейший аграрный популист конца XIX века Уильям Дженнингс Брайан поддержал бы такое предложение, заявивший в своё время: «...Великие города зиждятся на наших обширных и плодородных прериях. Сожгите ваши города и оставьте наши фермы — и ваши города будут отстроены вновь, как по волшебству; но уничтожьте наши фермы и на улицах всех городов в нашей стране будет расти трава».

Большая часть материального производства, оставшаяся в западных странах, будь то в промышленности, сельском хозяйстве и добыче сырья, включая добычу ископаемого топлива, а также строительство и поддержание в порядке инфраструктуры, располагается вдалеке от модных городских центров и богатых внутренних пригородов, где живёт и работает большая часть менеджерского надкласса. Следовательно, элита надкласса в городах-хабах может положительно относиться к жёстким природоохранным регуляциям и при этом нести незначительные издержки. Общины в глубинке с большей степенью вероятности будут более чувствительны к издержкам экологической политики, чем менеджеры и специалисты из городов-хабов. Более того, большинство рабочего класса глубинки, владеющего собственностью, будет более чувствительно относиться к ограничениям на право использования своей собственности, чем жители хабов, где не только работающие бедняки и рабочий класс, но также и многие специалисты должны снимать жильё, т. к. они не могут позволить себе свои собственные дома. А большинство рабочих в регионах с низкой плотностью населения для общения, отдыха и закупок использует свои автомобили или грузовики.

Бунты французских «жёлтых жилетов» зимы 2018-2019 года иллюстрируют пересекающиеся линии класса и местности в экологической политике. Хотя Франция ответственно лишь за пренебрежимо малое количество выбросов углекислого газа в мировом масштабе, правительство президента Макрона, чтобы разрекламировать французское моральное лидерство в борьбе с глобальным потеплением, подняло налоги на машины и грузовики, использующие дизельное топливо. Издержки сего упражнения в добродетели упали в основном на плечи рабочих и селян, зависящих от своих машин и грузовиков. Их спонтанные протесты, переросшие в месяцы насилия в Париже и других французских городах, вынудили правительство Макрона отказаться от такой политики. Позже, в 2019 году, консервативная партия Австралии, опирающаяся на рабочие регионы с низкой плотностью населения, навёрстала своё отставание и разгромила на выборах прогрессивную партию, которая продавливала экологические регуляции, ставившие под угрозу рабочие места и низкую стоимость жизни на периферии.

Споры о торговле, подобно спорам об экологической политике, являются полями боя классовой войны. Члены надкласса, живущие в хабах, продолжают превозносить блага торговой либерализации между странами с высокими зарплатами для рабочих и странами с низкими зарплатами, включая некоторое понижение цен на товары для потребителей благодарю импорту из стран с низкооплачиваемой рабочей силой, но большая часть западного рабочего класса больше их не слушает. По мере того, как промышленные рабочие места исчезали за морями, что непропорционально влияло на жизни рабочих в глубинке, всё больше и больше разочарованных американцев глядело на лидеров, которые обещали бы исправить торговый баланс — и послать к чёрту экономическую ортодоксию. В 2016 году, по данным экономистов Дэвида Отора, Дэвида Дорна, Гордона Хэнсона и Кавеха Маджлиси, избиратели в тех регионах США, что были затронуты конкуренцией со стороны китайского импорта, с большей степенью вероятности, чем другие регионы, голосовали в поддержку кандадитов-аутсайдеров Дональда Трампа и Берни Сандерса: «...уязвимые к последствиям торговой политики [конгрессовские] округа с изначальным белым большинством или изначально контролируемые республиканцами, со всё большей степенью вероятности выбирали консервативных республиканцев, в то время как уязвимые к последствиям торговой политики округа с изначальным большинством у групп этнических меньшинств или изначально контролируемые демократами, также со всё большей степенью вероятности выбирали либеральных демократов. На президентских выборах округа, больше всех пострадавшие от торговой политики, сместились в сторону кандидата от республиканцев».

Самой важной из многих линий раскола между надклассом в хабах и местными избирателями-рабочими в глбуинке является миграционная политика. Подобно торговой политике в наше время транснационального производства, иммиграционная политика является по своей сути трудовой политикой. Иммиграция всегда была горячей точкой в классовой войне между предпринимателями и рабочими.

Члены преимущественно белого элитарного надкласса в США часто являются личными выгодоприобретателями от попустительского отношения к выполнению миграционного законодательства. Центр опросов Пью сообщает, что в США иммигранты составляют почти половину слуг в домохозяйствах, и эти слуги нанимаются относительно небольшим количеством состоятельных домовладельцев. Как написал Линн Стюарт Паррамор для левого сайта АльтерНет: «В США почти половина горничных и домработниц не являются урождёнными гражданами страны, большинство из них родом из латиноамериканских стран. (Многие богатые рады поддерживать массовую иммиграцию дешёвых рабочих, чтобы они могли и дальше недоплачивать им)».

Принятие многими американскими городами-хабами формально-идеалистических законов «о городах-убежищах», запрещающих сотрудничество служащих местных правоохранительных органов с федеральными чиновниками в деле опознания и депортации нелегальных иммигрантов, экономит деньги деньги менеджеров и специалистов, поскольку сохраняет для них доступ к местным резервуарам низкооплачиваемым, нерегулируемым, не подпадающим под налоговое законодательство няням, а также к другим рабочим в секторе «люкс», которые и позволяют получившим высшее образование специалистам продолжать вести свой привилегированный образ жизни. По одной из оценок 90 процентов нянь в городе Нью-Йорке получают «чёрные» зарплаты от своих нанимателей, которые игнорируют трудовое и налоговое законодательство.

Высокий уровень иммиграции, как легальной, так и нелегальной, также сохраняет численность населения, цены на недвижимость и экономику в хабах, где господствует надкласс. На протяжении десятилетий существует поток американских граждан, переезжающих из недоступных для них больших городов врое Нью-Йорка, Сан-Франциско и Лос-Анджелеса — и в Европе происходит аналогичный процесс. Если бы иммиграция из других стран не компенсировала бы исход местных жителей с 1970-х годов начиная, то город Нью-Йорк утратил бы своё население, а его доход от налога на недвижимость сократился бы на 500 миллиардов долларов за тридцать лет.

В отстутствие постоянного притока людей из-за рубежа большие города, такие, как Нью-Йорк, Сан-Франциско, Лондон, Париж могут войти в демографический и экономический смертельный штопор. Индустрия роскоши, включая туризм, может обходиться дороже в условиях жёсткого рынка труда, в то время как цены на недвижимость в таких условиях могут упасть — с катастрофическими последствиями для богатства местных элит. И одновременно с этим исход местных из хабов может ускориться, если парам специалистов, в которых работают и муж, и жена, придётся платить более высокие зарплаты своим слугам.

Напротив, пресечение низкооплачиваемой иммиграции из-за рубежа не повредит, а в некоторых случаях может помочь рабочим, занятым в производительных отраслях и секторе массовых услуг в глубинке США и европейских стран. Мало кто из них может себе позволить иммигранток-нянь, иммигранток-горничных и садовников. И если более жёсткий трудовой рынок позволяет официантам в сети пригородных ресторанчиков зарабатывать больше, то они также могут и тратить больше, не тлько на массовые услуги, но и на товары массового спроса, вроде мебели, продаваемой со скидкой на пересечении шоссе. Более жёсткий трудовой рынок также сделает более лёгким для эксплуатируемых городских иммигрантов требовать более высоких зарплат у своих скупых работодателей.

Иммигранты-рабочие конкурируют с местными рабочими не только из-за заработной платы. В современных западных государствах всеобщего благосостояния рабочие с более низкой заработной платой могут конкурировать с рабочими с более высокой заработной платой за ограниченные государственные ресурсы, такие, как школы госпитали, услуги социальных служб или же, как в некоторых странах, за государственное жильё. Даже в случае отстутствия прямого соперничества, такая конкуренция за государственные блага в условиях разделённых по этническому признаку групп рабочего класса может спровоцировать рессентимент.

Внутри демократических стран местные и иммигранты также конкурируют из-за вопросов статуса и признания своих культур. В рамках двойных стандартов того, что политолог Эрих Кауфман называет «асимметричным мультикультурализмом», политические элиты и элиты СМИ в Европе и США каются за политику белого супремасизма прошлых поколений, прославляют иммигрантов и местные национальные меньшинства и их культурные традиции. Само по себе это похвальный шаг вперёд. К сожалению, в рамках логики асимметричного мультикультурализма высокая оценка традиций меньшинств и иммигрантов идёт в паре с презрением элиты к исторической традиции субкультур местных белых и белых иммигрантов, которые, как полагают интеллектуалы из числа представителей надкласса, безнадёжно запятнаны белым супремасизмом или колониализмом. Это вполне убедительно в случае прославления рабовладельческих КША белыми южанами в США. Но американский праздник День Колумба, названный в честь знаменитого итальянца, был введён как подтверждение гордости своим наследием итало-американских рабочих, долго страдавших от презрения американской элиты, англо-американских протестантов. Он не является, как ханжески утверждают нынешние левые представители надкласса, прославлением жестокой политики Колумба к индейцам Карибских островов. Нет необходимости добавлять, что такие двойные стандарты западного истеблишмента в вопросах гордости за предков обеспечивают новобранцев делу расового и культурного нативизма и демагогического популизма.

Другой фронт культурной борьбы между представителями надкласса и рабочим классом внутри урождённого белого большинства в Америке и Европе пролегает в вопросе семейных взаимоотношений и привязанности к малой родине — или отстуствия таковых. Британский мыслитель Дэвид Гудхарт противопоставляет привязанность к родным общинам менее образованных «людей откуда-то» индивидуалистическому карьеризму «людей всё равно откуда». Для многих «людей откуда-то» из рабочего класса их личные идентичности как членов особых местных общин или расширенных семей более важны, чем их низкостатусные рабочие места. Наоборот, гудхартовские «люди всё равно откуда», образованные и мобильные представители менеджерского надкласса, часто думают о себе как о «гражданах мира»; основывают свой личный статус на своих престижных профессиях, а не на принадлежности к местным или национальным общинам; отказываются от своих акцентов, выдающих происхождение из низов общества или отдельного этноса или региона, чтобы преуспеть в своей карере в больших городах; и отказываются от традиций своих предком ради постоянно меняющихся мод транснациональной элиты.

Для представителей американского надкласса, привыкших думать о географической мобильности, необходимой для своей профессиональной карьеры, как о норме, может оказаться шокирующим знанием, что средний американец живёт не дальше восьмидесяти миль от своей матери. Пятьдесят семь процентов американцев никогда не жило за пределами своего родного штата и тридцать семь процентов американцев провели свою жизнь в пределах родного города, за исключением периода воинской службы или получения высшего образования. Люди без университетского диплома с гораздо меньшей степенью вероятности путешествуют по стране или миру для достижения своих карьерных чисел. Примерно те же показатели есть и в европейских странах.

Одно исследование, проведённое в двадцати четырёх экономически развитых демократиях показало, что люди, получившие высшее образование, в отличие от тех, кто его не получил, с большей степенью вероятности рассматривают ребёнка как «бремя», а не как «радость» - что выражает отказ от семейных обязательств ради карьерных амбиций, весьма характерный для многих хорошо образованных и амбициозных специалистов, принадлежащих к надклассу. Рабочие домохозяйства в большей степени, чем домохозяйства членов надкласса, опираются в воспитании детей на неработающего родителя или родственников. В США 66% человек, получивших среднее образование, но не высшее, считают, что детям лучше, когда дома постоянно присутствует один из родителей, чтобы расти их; это число падает до 51% среди тех, у кого есть диплом об окончании бакалавриата или высшей ступени.

Города-хабы во всё большей степени населяют люди, вообще не имеющие детей. По данным Обследования американского общества в Сан-Франциско в 2016 году было больше собак, чем детей. Дерек Томпсом писал в «Атлантик» в 2019 году, что: «...Будущее города бездетно».

Хотя расизм пребывает в упадке, расистские подходы сохраняются в США и Европе после веков институционализированного белого супремасизма, которое завершилось только в середине двадцатого столетия. Расовые и этнические предрассудки, несомненно, являются мотивом оппозиции иммиграции для некоторой части избирателей.

Но если бы предрассудки были бы единственным или крупным фактором, стоящим за сопротивлением местных рабочих высокому уровню иммиграции, то в таком случае урождённые белые рабочие граждане западных стран должны быть столь же враждебны к состоятельным и имеющим высшее образование небелым иммигрантам, сколько ни враждебны низкооплачиваемым небелым иммигрантам. Однако это не наш случай. В США отношение к иммиграции в основном определяется классом; менее образованные рабочие более склонны одобрять ограничение иммиграции, чем более образованные рабочие. В то же время в США и других западных странах существует широкая межклассовая поддержка иммиграции людей, имеющих профессиональные навыки. В США не было серьёзной враждебной реакции на против восточно- и южноазиатской иммиграции, в которой преобладают специалисты с высшим образованием, сравнимой с враждебной реакцией против менее профессиональных и низкооплачиваемых бедных латиноамериканских иммигрантов, хотя иммигранты-азитаы тоже не являются белыми. В Британии популисты из числа рабочего класса жалуются на «польских водопроводчиков» и других бедных иммигрантов из Центральной и Восточной Европы, хотя те являются белыми. Как и предсказывает теория расщеплённого рынка труда, реакция местного рабочего класса сильнее всего направлена против отдельных групп иммигрантов, всё равно белых или небелых, которые считаются конкурентами за рабочие места или вэлфер и государственные услуги.

Географическая поляризация, очевидно проявляющая себя в западных демократиях, таким образом, выражает социальной раскол между классами, живущих в разных регионах — надклассом с высшим образованием и непропорционально иммигрантскими по происхождению работающими бедняками в хабах с высокой плотностью населения и преимущественно белым и местным рабочим классом в глубинке с низкой плотностью населения. Их разногласия по экологической политике, торговле, иммеиграции и другим вопросам отражают конфликтующие интересы, ценности, образы жизни и притязания.

Может ли нынешняя классовая война, которая одновременно ведётся на всех этих фронтах, уступить место новому классовому миру? История прошлого века в западных странах даёт некоторую надежду на это. К середине двадцатого века первая классовая война между менеджерским надклассом и рабочим классом завершилась хрупким межклассовым миром, который продлился поколение. Пока он держался, европейские и североамериканские демократии наслаждались величайшим распространением процветания и гражданских прав в своей истории.

Как почти век назад классовая война сменилась классовым миром на Западе является предметом рассмотрения следующей главы.

Глава III. Мировые войны и новые курсы

Чтобы понять то, как на западе началась новая классовая война, необходимо понять, как закончилась старая.

Первая классовая война новейшего времени имела своим истоком рост промышленного капитализма в XIX-XX веках. В разных западных западных индустриализация протекала в разных формах и с разной скоростью. Но создаваемые ею социальные вызовы везде были схожи.

Американский экономист Джон Бейтс Кларк заметил в 1901 году: «...Если бы Земля вернулась в карбон и была бы вновь населена динозаврами, то перемены, случившиеся с животным миром, едва ли показались бы более значительными, чем те, что произошли с деловым миром, когда появились эти чудовищные корпорации». Движение великого слияния 1895–1904 годов создало в США громадные фирмы во многих отраслях экономики, включая некоторые фирмы, которые существуют и сегодня — такие, как ДюПон, Набиско, «Интернэшнл Харвестер» и «Отис Элевейтор». В 1900 году более 400 американских промышленных компаний - половина из них в металлургической или текстильной промышленности — использовали более тысячи наёмных работников.

Капиталисты, неспособные лично контролировать огромные концерны и огромное число рабочих, вынуждены были положиться на новый вид специалистов, на менеджеров, которых во всё больше и большей степени выпускали из недавно созданных бизнес-школ. В одной отрасли экономики за другой массовое производство товаров, создаваемых рабочими с помощью машин, вытесняло мелкое ручное производство ремесленников. Механизация сельского хозяйства уничтожила образ жизни и общины арендаторов и семейных фермеров. Вокруг изругающих столбы дыма фабрик вырастали рабочие трущобные кварталы, которые пребывали в критическом положении с точки зрения коммунальных услуг, образования и здравоохранения. Миграция сельских жителей и иностранных иммигрантов в промышленные города для работы на заводах порождала стычки на этнической почве и политическую реакцию.

США, сменившие Британию как самая передовая капиталистическая промышленная экономика, были источником некоторых худших проявлений трудовых конфликтов, правительство бизнес часто вступали в союз друг с другом, чтобы подавлять рабочих в эру между завершением Гражданской войны и до 1930-х годов. Хомстэд, Ладло, битва у горы Блэр - это были эквиваленты битвы при Банкер-Хилл, Йорктауна, Антьетама и Геттисберга в первой американской классовой войне.

В XIX — начале XX столетия пять значимых научных школ спорили о будущем промышленного общества: либерализм, «продюсеризм», социализм, корпоратизм и плюрализм. Экономический либерализм имел несколько разновидностей, включающих в себя как эклектичный и гибкий «классический либерализм» Адама Смита, Дэвида Рикардо и Дж.С. Милля, так и более жёсткую антигосударственническую идеологию, ассоциируемую с именами Людвига фон Мизеса, Фридриха Хайека и Милтона Фридмана, которую уже в 1920-е годы стали называть «неолиберальной». Экономический либерализм во всех своих формах отождествлял человеческую свободу с коммерческими трансакциями на рынках, в то время как роль государства ограничивалась претворением в жизнь законодательства и, возможно, обеспечением минимального уровня социального страхования. Либералы свободного рынка обычно рассматривают национальные границы как неудачные и устаревшие барьеры на пути свободного движения капитала и рабочей силы в рамках единой мировой рыночной экономики.

Капиталистическая и менеджерская элита западных стран часто продвигает те или иные версии экономического либерализма, от классического либерализма в начале XIX века до глобалистского неолиберализма в наши дни. «Продюсеризм», социализм, корпоратизм и плюрализм каждый по-своему отвергают либеральную идею, что экономикой следует управлять на основе максимальной чуткости к бизнесу на свободном рынке рабочей силы, а также других ресурсов для производства.

«Продюсеризм» является верой в то, что государство должно придать экономике такую структуру, чтобы она способствовала увеличению числа самозанятых фермеров, ремесленников и мелких торговцев. Моральным идеалом этой школы является самодостаточный гражданин республики, в которой большинство населения составляют мелкие производители. Чья экономическая независимость означает их неуязвимость к шантажу и запугиванию со стороны богатой элиты. У «продюсеризма» в США, в форме джефферсоновской аграрной традиции. богатая история. Рост массового производства в экономической жизни, сдвиг от положения, в котором большинство населения составляли владельцы ферм и аграрные рабочие, к положению, в котором большинство населения составляют горожане, работающие за зарплату, сделал идеи «продюсеристов» неуместными для современных промышленных западных стран. Хотя «продюсеризм» мелких производителей всё ещё привлекателен для правых и левых романтиков, он является и будет являться анахронизмом, и хотя я его критиковал в других своих текстах, в этой книге я не буду обсуждать этот вопрос.

Социалисты разных толков — утопические социалисты, христианские социалисты, марксисты — обличали капитализм и частную собственность и предлагали государственное владение промышленностью и инфраструктурой. К началу 1900-х годов сам марксизм раскололся на несколько ссорящихся сект. Революционные марксисты-ленинисты, коммунисты, захватили власть в России в 1917 году и в Китае в 1949 году; к 1970 году их тиранические режимы правили третью человечества. Так называемые марксисты-ревизионисты одобряли работу над мирными реформами в рамках демократической системы и повлияли на умеренные социал-демократические партии в Западной Европе. Революционные синдикалисты отказались от либеральной демократии ради яростного насилия и повлияли на фашистскую идеологию итальянского диктатор Бенито Муссолини, бывшего социалиста.

Четвёртая философская школа, противостояшая как либерализму свободного рынка, так и государственному социализму, стремилась к гармоничному обществу контролируемых государством, но преимущественно самоуправляющихся «корпораций», похожие на средневековые гильдии, под которыми имелись в виду не отдельные фирмы, но целые экономические отрасли. Эта традиция повлияла на католическую общественную мысль и была выражена в папских энцикликах «Rerum novarum» (1891) и «Quadragesimo anno» (1931). Для французского социолога Эмиля Дюркгейма и других представителей французской светской республиканской солидаристской традиции, организация труда и капитала была противоядием от «аномии», слова, которое придумал Дюркгейм для описания изоляции и дезориентации многих людей, живущих в городском промышленном обществе.

Один термин, «корпоратизм», часто используется для описания как диктаторской, так и демократической версии этой традиции. Политологи отделяют авторитарный «государственный» корпоратизм от «общественного» или «социального», который совместим с демократией и гражданскими свободами. Но за исключением положительного отношения к некоторым общественным институтам, таким как тройственные переговоры между представителями правительства, бизнеса и профсоюзов в некоторых отраслях промышленности, так называемый государственный корпоратизм и общественный корпоратизм имеют мало общего друг с другом. Взгляд на общество как на общность самоорганизцющихся и самоуправляющихся ассоциаций под присмотром демократического правительства лучше всего описать как «плюралистичный» - этот термин использовался английскими плюралистами начала XX века такими как Нэвилл Фиггис, Ф.В. Мэтленд, Г.Д. Х. Коль и Гарольд Ласки, а также их наследники в конце двадцатого столетия, среди которых были Пауль Хирст и Дэвид Маркванд.

В начале 1900-х годов школа «национальной эффективности» в Великобритании имела связи с плюрализмом, а её наиболее воинственное крыло, с государственным корпоратизмом. Среди представителей этой школы были и социалисты-фабианцы, вроде Сиднея и Беатрисы Вебб, и консервативные империалисты, вроде редактора Леопольда Максзе, и писатель Герберт Уэллс. Несмотря на свои разногласи по многим вопросам, все они верили в то, что социальные реформы и перевооружение необходимы для того, чтобы сохранить положение Британии на мировой арене, которому угрожал взлёт кайзеровской Германии.

Доводы школы национальной эффективности в итоге победили во многих западных демократиях. Британский премьер-министр Дэвид Ллойд-Джордж прославлял в 1917 году, посередине Первой Мировой войны, социальные реформы на основании того, что «...вы не можете сохранить первоклассную империю, имея третьесортное население». Во время двух мировых войн и Великой депрессии решающая роль в определении того, какая из конкурирующих моделей промышленного общества победит, принадлежала войне.

Для большинства европейских стран Первая Мировая война стала катализатором для увеличения роли государства в области экономической безопасности и социальных услуг. Во время войны и сразу после неё Великобритания создала министерства: по делам труда (1916), реконструкции (1917) и здравоохранения (1919). Ллойд-Джордж предложил программу государственного строительства, чтобы построить «дома, достойные героев». Во Франции страх того, что низкий уровень рождаемости может создать угрозу для военной безопасности Франции, помог обеспечить поддержку, необохидмую для введения семейных пособий. В демократической Веймарской республики в Германии после Первой Мировой войны политолог Гюнтер Май отмечал: «...За исключением восьмичасового рабочего дня не существует ни одного важного социального нововведения в Веймарской республике, которое бы не было ранее внедрено в годы войны: пособия по безработице, краткосрочный социальный пакет для рабочих, пособия на детей, биржи труда и даже де-факто нечто вроде минимальной заработной платы».

После того как США вступили в Первую Мировую войну, американское правительство внедрило версию военного корпоратизма, организовав экономику для военного производства в рамках дюжин «товарных групп» под руководством Совета военной промышленности. Администрация Вильсона, чтобы избежать стачек, которые могли повредить военному производству и транспорту, выступила как маклер во взаимоотношениях между трудом и капиталом через Национальный военный совет по вопросам труда. Профсоюзные вожди наряду с бизнесменами были включены в Советническую комиссию Совета Национальной Обороны, Совета военной промышленности, Управления железными дорогами и другие государственные организации. Благодаря политике, направленной на поддержку профсоюзов, количество членов профсоюзов в США с 1913 по 1920 год выросло на 85%.

Герберт Гувер, прославленный глава продовольственного ведомства в годы Первой Мировой войны, был министром торговли с 1921 года по 1928 и президентом с 1929 по 1933 годы. Хотя он заявлял о том, что является либералом, сторонником свободного рынка, Гувер поддерживал высокие тарифы и положительно относился к сугубо добровольной системе сотрудничества бизнеса и профсоюзов, известной как «ассосационализм», в рамках которой бизнес поддерживает высокий уровень зарплат, а профсоюзы воздерживаются от забастовок. Но приобретения, сделанные профсоюзами в годы войны, были отняты во время послевоенного организованного наступления бизнеса на организованный труд, а во время Великой Депрессии, начавшейся в 1929 году, многие патерналистские социальные программы частных предпринимателей рухнули.

Избранный в 1932 году президент Франклин Делано Рузвельт, бывший заместитель министра военно-морского флота в адмнистрации Вудро Вильсона, стремился оживить американскую экономику с помощью мирного аналога мобилизации. Корпорация по реконструкции финансов, созданная при Гувере и расширенная при ФДР, была реинкарнацией Военной финансовой корпорации периода Первой Мировой войны, так же, как и Комиссия по ценным бумагам была вдохновлена действовавшим в военные годы Комитетом по вопросам капитала.

Самым важным агентством, чьё создание было вдохновлено более ранним сотрудничеством между правительством, бизнесом и профсоюзами в годы войны, являлась Национальная администрация восстановления (NRA), созданная Конгрессом в 1933 Законом о восстановлении промышленности. Не только Национальная администрация восстановления была создана по образцу Совета военной промышленности, но и возглавлялась она бывшим генералом Хью Джонсоном, работавшим в годы Первой Мировой войны под руководством главы Совета военной промышленности финансиста Бернарда Баруха. Под надзором NRA отрасли промышленности орагнизовывались в саморегулирующиеся сектора под государственным контролем, схожие с «товарными группами» экономики в военные годы. С правительственного одобрения бизнес в каждой отрасли промышленности в обмен на неприменение к нему антимонопольного законодательства вырабатывал кодексы делового поведения, в которые входили и отраслевая минимальная заработная плата. По параграфу 7(а) Закона о промышленном восстановлении, парагрфу, который был вдохновлён Национальным военным советом по вопросам труда, каждый отраслевой кодекс обязан был гарантировать рабочим «право на организацию и коллективный договор посредством выбранных ими самими представителей».

В 1935 году NRA была распущена из-за того, что Верховный Суд признал Закон о национальном промышленном восстановлении неконституционным, т. к. согласно ему Конгресс делегировал президенту слишком много власти. Но обломки NRA были использованы для создания системы, которая структурировала американскую экономику с 1930-х по 1970-е годы. Отраслевые кодексы Национальной администрации восстановления были воскрешены в виде регуляций в отраслях, управляемых комиссиями, вроде авиапромышленности, грузоперевозках и добыче угля, отрасли, к которым относились как к общественно-полезным. Вместо отраслевых минимальных заработных плат, продолжительности рабочего дня и пенсий, которые должны были по отдельности согласоваываться бизнесом и профсоюзами, после чего утверждаться NRA, федеральное правительство прямо ввело общенациональную минимальную заработную плату и восьмичасовой рабочий день в 1938 году, вдобавок к федеральным программам социального страхования, введённым ранее в 1935 году. Закон Вагнера 1935 года превратил параграф 7(а) Закона о промышленном восстановлении в статут, который, с поправками, и по сей день регулирует коллективные договора в США.

Во время Второй Мировой войны многие западные правительства обещали своим солдатам и рабочим лучшую жизнь после победы над державами Оси — национал-социалистической Германией, фашистской Италией и милитаристской Японией. В Британии в ноябре 1942 года был опубликован «доклад Бевериджа», призывавший к масштабному расширению социальных услуг для рабочего класса, и он стал одним из источников вдохновения для послевоенной Национальной службы здравоохранения.

В своём обращении к конгрессу о состоянии страны от 11 января 1944 года президент Рузвельт призвал принять Второй Билль о правах, прямо связывавший обещание новых прав на рабочие места, адекватные зарплаты, жильё, медицинские услуги, образование и другие блага с военными усилиями: «Теперь наш долг — начать работу над планами и стратегиями для обеспечения длительного мира и поднять американский уровень жизни выше, чем он был когда-либо... И после победы в этой войне мы должны быть готовы идти вперёд, к реализации этих прав, к новым целям в виде человеческого счастья и благополучия». Рузвельтовский Второй Билль о правах был скорее амбицией, чем законодательным предложением, но его дух был воплощён в Законе о (правах) военнослужащих, принятом Конгрессом в 1944 году. Война ускорила реформы и в других сферах общественной жизни, включая робкие первые шаги федерального правительства в деле ликвидации расовой сегрегации.

Величайшие победы организованного труда в американской истории были в годы Второй Мировой войны. Используя в качестве рычага траты на оборону Военный совет по делам труда ввёл в действие правило «сохранение членства», согласно которому все новые рабочие на заводах с профсоюзом являются членами этого профсоюза. Членство в профсоюзе «Объединённые рабочие сталелитейной промышленности» выросло с 225000 человек (в 1939 году) до 708000 человек (в 1944 году), а членство в профсоюзе «Объединённые рабочие автомобильной промышленности» взлетело со 165000 человек в 1939 году до более чем миллиона в 1944 году. Более 35 процентов рабочей силы, занятой не в сельском хозяйстве, была охвачена профсоюзами к 1945 году.

Все экономики в Западной Европе и Северной Америке после 1945 года в той или иной степени основывались на трёхстороннем экономическом торге, который был совместим с представительской демократией и противостоял авторитарному государственному корпоратизму, принятому на вооружение межвоенными фашистскими режимами, и диктатурами в Испании, Португалии и Латинской Америке. В системе демократического плюрализма профессиональное представительство не заменяло представительскую демократию, основанную на свободных выборах от территориальных округов или от страны в целом. Но нерегулируемый трудовой рынок был частично заменён поддерживаемой государством системой торга из-за зарплат и условий труда между работодателями или их ассоциациями и независимыми профсоюзами или иными трудовыми организациями.

Сложные формы национального отраслевого компромисса между профсоюзами и работодателями были созданы в послевоенных Швеции и Австрии. В Федеративной Республике Германия коллективные договора подкреплялись совместным представительством, практикой, когда в совете директоров компании присутствовали представители профсоюзов. Во Франции количество членов профсоюзов было относительно ниже, чем в других странах, но результаты торга между работодателями и профсоюзами распространялись и на большое количество рабочих, не состоящих в профсоюзах. Одно исследование замечает: «Тень фашизма и/или внешней угрозы были решающими или, по крайней мере, значительными факторами в самых долгих и успешных мирных соглашениях».

Историк профсоюзов Нельсон Лихтенштейн отмечает: «...Опираясь на рамки, установленные Национальным законом о трудовых отношениях, крупные промышленные профсоюзы перешли к послевоенной практике ведения коллективных переговоров, которая в следующие два десятиеляти увеличила реальную еженедельную зарплату более чем на 50% и значительно расширила дополнительные социальные пакеты рабочих». После детройтского договора 1950 года — соглашения между «Дженерал Моторс» и «Объединёнными рабочими автомобильной промышленности» — и других похожих соглашений в США фактически сложилась система демократического корпоратизма в наиболее концентрированных промышленных отраслях, которые через «шаблонный переговорный процесс» задавали неофициальные стандарты зарплат и льгот во многих секторах экономики, не охваченных профсоюзами. Пик членства в профсоюзах в США был достигнут в 1950-х годах, когда в них состояла треть американской рабочей силы. Меж тем, долго боровшееся сельское хозяйство было стабилизовано и интегрировано правительством с помощью системы субсидий и поддержания цен.

Хотя многие менеджеры продолжали ворчать, по обе стороны Алантики легитимность переговоров между профсоюзами и бизнесом была принята как прогрессистами, так и мейнстримными консерваторами. Дуайт Эйзенхауэр писал своему брату Эдгару: «Если какая-либо политическая партия попытается отменить социальное страхование, страхование по безработице, уничтожить законы о профсоюзах и субсидиях для сельского хозяйства, то ты больше не услышишь об этой партии в нашей политической истории». Историк Роберт Гриффит указывает на источники эйзенхауэровского представления о том, что он называет «корпоративным содружеством»: «...Общим для всех этих действий была попытка вылепить новую корпоративную экономику, которая была бы в состоянии избежать как разрушительного беспорядка нерегулируемого капитализма, так и угрозы автономии делового сообщества, которую представлял социализм».

В политике эквивалентами сильных профсоюзов в Северной Америке и Европе после Второй Мировой войны были массовые партии. Несмотря на то, что был начат процесс субурбанизации, политики национального уровня всё ещё были связаны с местными избирателями через несколько слоёв региональных, городских и квартальных партийных чиновников — городских «боссов» и сельских «судейских банд» в США. Интеллектуалы обычно насмехались над этими провинциальными политическими воротилами, некоторые из которых, конечно, были невежественными или продажными или настроенными расистски. Но существование этого блока мелких трибунов гарантировало то, что политики не будут игнорировать интересы и ценности местных рабочих избирателей на национальном уровне, уровне штата и местном уровне.

Демократический плюрализм Нового Курса был выражен в самой структуре американского правительства после 1945 года. Американские прогрессисты начала XX века, такие, как Вудро Вильсон, сочитали презрение к конгрессменам с идеализацией альтруистических беспартийных гражданских служащих, защищённых от политического вмешательства, которые будут применять свои знания общественных наук на проведение в жизнь политики в интересах всей нации.

Южные демократы и северные католики, независимо от того, поддерживали ли они или противостояли либеральной политике Нового Курса, отказывались увеличивать исключительную власть элитной федеральной бюрократии, которая, вероятно, пополняла бы свои ряды в непропорциональных числах представителями образованного протестантского верхнего среднего класса из северных и среднезападных штатов и которая получала бы образование в горстке университетов Лиги Плюща. Сменявшие друг друга планы реорганизации исполнительной ветви власти, которые поставили бы президента во главе рационализированного административного государства в европейском стиле, никогда не получали одобрения Конгресса. Аграрные популисты, иногда вступавшие в блок с профсоюзами в промышленных городах, стремились расширить власть федерального правительства в ключевых сферах, избежав одновременно создания общей системы государственной гражданской службы в европейском стиле, имеющей серьёзную степень политической автономии. Они достигли своей цели, создав отраслевые агентства, вроде американского министерства сельского хозяйства или Совета по делам гражданской авиации, с узкими полномочиями, которые должны были работать бок о бок с ключевыми политическими игроками в этой отрасли, включая в некоторых случаях профсоюзы и фермерские организации. Неизбежным следствием такого подхода было уважительное отношение к судей к решениям Конгресса и контролируемых Конгрессом федеральных агентств.

Появившаяся в 1940-х годах в США система стала известной как «либерализм групп по интересам», плюралистская система, в которой государственная политика вырабатывалась в процессе переговоров между экономическими группами по интересам, у каждой из которых были свои политические боссы, а не технократы-мандарины из числа всё знающих, альтруистичных экспертых, изолированных от народного давления или «невидимой руки» свободного рынка.

В сфере культуры или гражданского общества, включая СМИ и образование, так же, как и в сфере политики и экономики, в США и других западных демократиях в середине двадцатого века сложилась система демократического плюрализма, которая усиливала рабочий класс. Духовенство, неравнодушные граждане и общественные организации следили за СМИ и образовательной системой, чтобы гарантировать то, что они не будут оскорблять преимущественно традиционалистские взгляды рабочего большинства.

Начиная с 1933 года Национальный Легион Порядочности, организованный католиками, добился права предварительного просмотра голливудских фильмов и одобрять или порицать их. И в то же время в пригородах и маленьких городах протестантские «церковные дамы» прочёсывали общественные и школьные библиотеки в поисках книг, которые считали вредными или непристойными. Часто они навлекали на себя презрение столичных элит своими кампаниями с требований запретить классические книги, например, «Над пропастью во ржи» Сэлинджера. Но эти местные и провинциальные активисты, несомненно, представляли ценности и взгляды значительного количества американцев — и без них эти американцы, как и сегодня, были бы сведены к роли пассивных потребителей любого контента, который предпочтут выбросить на медиа-рынок далёкие коммерческие информационные корпорации из Лос-Анджелеса или Нью-Йорка, рынка, который вознаграждает сенсационность, непристойность и насилие.

В западных демократиях католики играли непропорционально большую роль в послеовенных демократических системах. Немецких христианских демократов вдохновляла католическая общественная мысль с её сильной корпоративной и профсоюзной тенденцией, так же, как и основателей Европейского Общего Рынка. В США политические воротилы на нижних уровнях национальной политики, выступавшие как трибуны белого рабочего класса — политические боссы, руководители профсоюзов, духовенство — среди них католики были представлены непропорционально.

Хотя это может казаться парадоксальным, но ассимиляция и интеграция европейских католических иммигрантов в первом и втором поколении была, несомненно, ускорена низким уровнем иммиграции в США в промежутке между Первой Мировой войной и 1960-ми годами. Низкий уровень иммиграции и невозможность выноса производства за рубеж были необходимыми, но недостаточными условиями для роста переговорной силы рабочего класса и его процветания в поколение, последовавшее за 1945 годом. Это не является защитой расистских квот «по странам происхождения» в США 1920-х годов, которые опирались на более ранний запрет азиатской иммиграции и ставили в более привилегированное положение северных европейцев сравнительно с другими европейскими иммигрантами. Это всего лишь указание на то, что было бы практически невозможно организовать и сохранять профсоюзы или добиться мобилизации общественной поддержки социальных программ в духе Нового Курса в середине XX века, если бы сохранялся тот же уровень иммиграции, что был в начале 1900-х и который существует сейчас.

В эру демократического плюрализма после Второй Мировой войны рабочее большинство смогло увеличить свою переговорную силу как в политической, так и в культурной и экономических сферах. То, что Джон Кеннет Гелбрейт назвал «уравновешивающей силой» групп, которые объединяют свои ресурсы для усиления своих переговорных позиций, было ядром Нового Курса в Америке и аналогичных социальных политик в послевоенной Европе. Правовед Уильям Форбас писал: «...Сторонники Нового Курса, вспомнив ключевое антиолигархическое предвидение сторонников президента Джексона, что трудящимся «многим» нужны массовые организации, чтобы противостоять богатым «немногим», объявили, что их реформы в области трудового законодательства спасут республику тем, что наконец «включат промышленных рабочих в политию Соединённых Штатов» как «сдерживающий фактор для могущества большого бизнеса». Так же, как джексоновцы защищали создание массовых партий как структурной конституционной необходимости, так и сторонники Нового Курса защищали создание промышленных профессиональных союзов».

В 1940 году, в своей книге «Американские ставки» журналист Джон Чемберлен, сторонник Нового Курса, позже ставший консерватором, критиковал традиционные популистские и прогрессисткие идеи унитарного государственного или национального интереса: «В рамках идеалистической теории индивид должен склониться, когда говорит Комитет Целого». Чемберлен противопставлял этот тип централизации демократическому плюрализму Нового Курса: «...Профсоюз, кооператив производителей или потребителей, «институт», синдикат — важные для демократии вещи. Если их власть распределена равномерно, если параллельно с политическими сдержками и противовесами существуют экономические, то тогда общество будет демократическим. Поскольку демократия - это то, что у вас получается, когда существует напряжение в обществе, которое не позволяет ни одной группе осмелиться рвануться к тотальной власти».

Отметив, что «коммунисты назовут это реакционной позицией» Чемберлен пишет, что Новый Курс, напротив, намерен сдержать могущество корпораций: «...поскольку профсоюз и кооператив по-прежнему отстают по силе от бизнес-института и синдиката, то им должно помочь». Вдобавок, по мнению Чемберлена, Новый Курс «...был разработан в первую очередь для того, чтобы уравнять положение между плутократическим городом и обнищавшей сельской местностью, между метрополией восточных штатов и ограбленными западными и южными штатами».

В рамках такого видения демократический плюрализм является альтернативой как диктатуре, так и плутократии, и руководств в этой системе принадлежит тем, кого Чемберлен называет «политиками-маклерами», вроде ФДР, который председательствует над компромиссами между «боссами», представляющими различные важные экономические и общественные группы: «...Разумеется, что группа, занимающаяся лоббированием, не только не является презренной вещью, каковой её обычно считает философ-идеалист, но она абсолютно необходима для функционирования промышленной демократии...Какими бы неприглядными бы ни был босс в некоторых своих приёмах, без него у вас не будет мира свободы: право группы на политическое барышничество является единственной практичной альтернативой гестапо и концлагерям».

После второй Мировой войны те либералы свободного рынка, которых называют «неолибералами» или «либератарианцами», вроде Людвига фон Мизеса и Фридриха Хайека, настаивали на том, что западные страны больше не могут считаться либеральными в экономическом отношении. Они были правы. Даже в самых дружественно настроенных к бизнесу послевоенных демократиях, таких, как США, Великобритания и Западная Германия были смешанные экономики, которые отличались теми или иными формами переговоров между профсоюзами и бзнесом, экономическими регуляциями и государственными расходами — которые были бы политически невозможными до Великой Депрессии и Второй Мировой войне. В рамках послевоенной Бреттон-вудской системы обмен валют контролировался, а контроль за движением капиталов в западноевропейских странах был смягчён только к концу 1950-х годов.

Первая классовая война в промышленных странах запада между менеджерским надклассом и рабочим классом закончилась после 1945 года национальными классовыми копромиссами, такими как Новый Курс в США, целью которых было купить социальный мир сперва в военное время, а затем во время послевоенного экономического восстановления за счёт инкорпорации ранее маргинализованных рабочих и семейных фермеров в в национальные структуры власти. Демократический плюрализм в Северной Америке и Европе, альтернатива крайностям либерализма свободного рынка, социализма и государственного корпоратизма, убедил представителей национальных надклассов поделиться властью и вступить в переговоры с элитами более низкого уровня, выступавшими как политические боссы общин рабочего класса в трёх сферах — политической, экономической и культурной.

В 1950-е годы в Западной Европе и США была новая демократическая плюралистическая эпоха, в значительной степени основанная на реформах и институтах военного времени. Детали отличались в Америке Эйзенхауэра, Франции де Голля, Германии Аденауэра. Но везде в демократических западных странах классовый конфликт между менеджерскими элитами в экономике, политики, СМИ и системе образования был ограничен и направлен в рамки институциональных переговоров.

В США и везде в мире кампаниям за юридическое и политическое равенство расовых и этнических меньшинств потребовалось на целое поколение больше для победы. Но демократические правительства западных наций были стабилизированы интеграцией двух групп — городских рабочих и семейных фермеров — которые были маргинализованы и эксплуатируемы на ранних стадиях менеджеского капитализма. В одной западной стране за другой необходимость мобилизовать призывников и рабочих для войны и страх перед возвращением вызванным Депрессией радикализмом убеждали надкласс нехотя пойти на «новые курсы» с национальным рабочим классом. Результатом стал беспрецедентный уровень процветания рабочих и экономического роста в годы, известные во Франции как «славное тридцатилетие», три десятка лет после 1945 года.

Но вызванный войной классовый мир внутри западных демократий не продлился долго. Для многих членов менеджерского надкласса необходимость поделиться властью, богатством и культурным престижем с мелкими трибунами рабочего класса, вроде боссов профессиональных союзов, руководителей религиозных организаций и политиков из провинциальных городов, была бесчестьем, которое можно было терпеть только из-за принуждения и только до тех пор, пока они не смогут освободиться от того, что сдерживает их.

Глава IV. Неолиберальная революция сверху

Классовый мир между надклассами и рабочими классами западных стран никогда не были чем-то больши, чем временным перемирием. Неолиберальные экономисты, такие как Милтон Фридман и Фридрих Хайек ежегодно собирались в своём приюте в Мон-Пелерин, Швейцария, чтобы мечтать о низвержении нового режима и создании глобальной утопии свободного рынка. Культурные либералы, маргинализованные послевоенной «обывательской» культурой, с её почтением к традиционалистской и религиозной чувствительности рабочего класса, нашли свои убежища — богемные кварталы на левом берегу Сены, в Сан-Франциско, в Гринвиче и в бесчисленных кампусах колледжов, куда хлынули ветераны и их дети.

К началу XXI века благодаря тому, что социальный критик Кристофер Лэш назвал «восстанием элит» демократический плюрализм в демократиях по обе стороны Атлантики был разрушен и заменён нынешним режимом технократического неолиберализма — новой ортодоксии дипломаированного менеджерского надкласса, чьи представители одновременно господствуют в правительствах, корпоративных советах директоров, университетах, фондах и СМИ западного мира. Неолиберализм является синтезом экономического либерализма свободного рынка правых либератарианцев и культурного либерализма богемных/академических левых. Его экономическая модель основывается на глобальном налоговом, регуляционном и трудовом арбитраже, ослабляющем как демократические национальные государства и национальное большинство рабочего класса. Предпочтительной моделью правительства для него является правительство аполитичное, направленное против большинства, элитистское и технократическое.

В области экономики революция сверху началась в 1970-х годах. Интеллектуальное и политическое восстание [тех лет] считало, что институты вроде трёхстронних переговоров между бизнесом, профсоюзами и правительством о размере заработной платы, профессиональные союзы и государственное регулирование отраслей промышленности как коммунальных услуг, являются препятствиями как для экономического прогресса, так и для личной свободы. Со стороны правого фланга надкласса эти учреждения громились либератарианскими экономистами как «кумовской капитализм», а консервативными специалистами по конституционному праву как посягательства на теоретически квази-роялистскую «унитарную власть» президента. Со стороны левого фланга надкласса многие из тех же самых учреждений демонизировались прогрессистами, отстаивавшими общенародные интересы, вроде Ральфа Надера, чьи избиратели состояли из зажиточных реформистов с хорошим образованием. Политолог Теодор Леви отчеканил термин «либерализм групп по интересам» и использовал его к структурам Нового Курса как оскорбление.

К 1986 году двупартийный консенсус среди американских интеллектуалов и политиков гласил, что доставшиеся от прошлой эпохи институты демократического плюрализма являются как коррумпированными, так и неэффективными. Журналист Николас Леманн чувствовал себя обязанным объяснить, почему сторонники Нового Курса в первую очередь поддержали «либерализм групп по интересам»: «...Чтобы понять это как искреннюю позицию, вам нужно представить, как мир в 1940-е годы выглядел для либералов... [Франклин Рузвельт] последовательно игнорировал систематические советы левых и вместо этого принял непоследовательное лосктуное одеяло программ, предназначенных для решения конкретных проблем — и это спасло страну.....Тогда доводы, приводимые от имени населения страны в целом казались гораздо более подозрительными, чем теперь, потому что в этой области господствовали сталинисты, идеологи чистого капитализма внутри США и Гитлер и Муссолини за рубежом.... Кроме того тогда, поколение назад, было — что ещё более непредставимо сейчас, в эру популистской политики - серьёзное недоверие к «человеку массы» со стороны американского истеблишмента. Демагоги могли использовать современные средства связи, чтобы сеять фашизм в народе, но мудрые руководители групп по интересам, которые игнорировали бы «космический энтузиазм индвида» (опять выражение Бурштына), могли прийти к консенсусу, который был бы хорош для всех».

Когда Леманн писал эти строки, то появляющаяся ортодоксия, разделяемая всеми от левоцентристов до правоцентристов утверждала, что западные страны были бы более справедливыми и эффективными, если бы только просвещённые технократы-политические деятели и энергичные корпоративные топ-менеджеры были бы освобождены от власти избираемых политиков и профсоюзов. В 1975 году Мишель Крозьё, Самуэль Хантингтон и Дзёдзи Ватануки написал доклад для элитарной Трёхсторонней комиссии «Кризис демократии: об управляемости демократий», который был опубликован в форме книги. Авторы пришли к выводу, что в Европе, США и Японии серьёзные проблемые «вытекают из избытка демократии».В 1997 году бывший заместитель председателя ФРС Алан Блайндер, неолиберал и сторонник демократической партии, задавал вопрос: «...Хотите ли вы вывести больше политических решений из области политики и перенести их в область технократии?». Блайндер предположил, что вопросы налоговой политики, торговой политики и экологической политики могут быть делегированы независимым технократическим агентствам, которых Конгресс будет контролировать в минимальной степени. В 2019 году Касс Санштейн, бывший главой Управления информации и регулирования с 2009 по 2012 годы в администрации Обамы, сообщил, что США поражены излишне высокой степенью «партийности», лекарство от которой «...заключается в делегировании полномочий и, в особенности, усилении технократических сил в правительстве».

Те же разновидности экономической активности, что никак нельзя было изолировать от демократического вмешательства посредством делегирования их технократическим правительственным учреждениям, могли быть целиком переданы элитам частного сектора за счёт приватизации и маркетизации. В США первым президентом неолиберальный эры после Нового Курса был Джимми Картер, а не Рональд Рейган. Начиная с президентства Картера ряд отраслей, регулируемых со времён Нового Курса, подвергся дерегуляции со стороны Конгресса: авиалинии (1979), железные дороги (1980), грузоперевозки (1980), автобусное сообщение (1982), телекоммуникации (1996, 1999).

Хотя в некоторых отраслях дерегуляция улучшила положение дел, в других, например, в ипотечном кредитовании жилья и в финансах, она привела к многочисленным злоупотреблениям, которые помогли раздуть пузыри, лопнувшие во время Великой Рецессии. Более того, во многих отраслях дерегуляция привели к коллапсу многих профсоюзов в частных фирмах, профсоюзов, которые были бастионами процветающего рабочего класса, который в США называется «средним классом». Аналогичные дерегуляционные и антипрофсоюзные меры были приняты многими европейскими правительствами, включая глав левоцентристских партий, таких, как Тони Блэр и Герхард Шрёдер, которые последовали примеру свободнорыночных консерваторов, вроде британской премьер-министра Тэтчер.

Неолиберальные экономические реформы поначалу оправдывались как ответ на «стагфляцию» (сочетание стагнации и инфляции), охватившей Европу и Северную Америку в 1970-е годы. Хотя нефтяной шок 1970-х годов внёс свой вклад, в ретроспективе видно, что причиной кризиса было несколько структурных причин: замедление роста производительности из-за исчерпания технологических возможностей, предоставленных ранними этапами электромеханической революции до того, как блага информационных технологий стали важны; давление на корпоративные прибыли из-за перепроизводства промышленных товаров, вызванного послеовенным восстановлением Германии и Японии и их промышленных стратегий, направленных на экспорт; и давление на прибыли со стороны профсоюзов, которым жёсткий трудовой рынок с малым количеством иммигрантов позволял требовать повышения зарплат, опережающих рост производительности труда, что подпитывало инфляцию, подталкиваемую ростом заработной платы.

В то же время ряд западных мыслителей и политических деятелей, преимущественно левоцентристов, положительно относился к воздержанию от требования повышения заработной платы со стороны профсоюзов с помощью трёхсторонних социальных соглашений между правительством, бизнесом и профсоюзами в сочетании с национальными промышленными стратегиями, стремящимися к подстёгиванию роста производительности за счёт технологий. Этот стратегический ответ на стагфляцию модернизировал бы послевоенный социальный договор. В случае успеха эта стратегия одновременно повысила бы рост, прибыли и зарплаты.

Вместо этого неолибарельные политические деятели в США и Европе выбрали разрушение основ системы, сложившейся после 1945 года, ослабление профсоюзов в частном секторе и подстегнуть корпоративные прибыли с помощью краткосрочных трудовых арбитражей вместо технологических инноваицй с помощью правительства и инвестиций в родные страны. Обогатив немногих и разъярив многих, неолиберальное лекарство от стагфляции 1970-х годов оказалось хуже болезни.

Дерегуляция и ослабление профсоюзов у себя дома помогали увеличить норму корпоративной прибыли. Это же обеспечивал и глобальный арбитраж — стратегия извлечения выгоды из разниц в зарплате, регуляций или налогов в разных политических юрисдикциях в мире или между штатами или провинциями в федеративных государствах.

Налоговый арбитраж - это практика, с помощью которой фирмы извлекают прибыль из разниц в налоговых ставках и субсидий в разных странах, чтобы, аналогичным образом, повысить прибыли, не повышая производительности. По приблизительным оценкам бывшего главного экономиста «МакКинси и ко» Джеймса Генри примерно четверть всех богатств мира рпсолагается в оффшорах. Согласно данным Службы исследований Конгресса расположенные в США транснациональные корпорации сообщили в 2015 году, что 43% от своих валютных поступлений они разместили в пяти оффшорах — Бермудских островах, Ирландии, Люксембурге, Нидерландах и Швейцарии — а в этих странах располагается лишь 4% от их рабочей силы. Одно офисное здание, известное как Агленд-хауз, на Каймановых островах является юридическим адресом 18557 фирм.

Фирмы и лобби в эру глобализации после Холодной войны вместе с использованием возможностей для международного налогового арбитража, также поощряли регуляционный арбитраж, избирательное упорядочивание законов и правил — когда это было в их интересах.

Во вторую половину XX века в рамках последовательных раундов переговоров под эгидой Всеобщего соглашения по Тарифам и Торговле и, позже, Всемирной Торговой Организации, эффективно понизили большинство традиционных таможенных барьеров. К 2016 году, когда ВТО, по сути, закрыла провалившийся раунд переговоров по развитию в Дохе, посвящённый мировой торговле, США и другие ведущие промышленные государства сместили акцент с ликвидации торговых барьеров, ограничивавших поток товаров между странами, на гармонизацию правил и регуляций через «многорегиональные торговые пакты», наподобие Североамериканского соглашения о свободной торговле (НАФТА), Транс-Тихоокеанского Партнёрства (ТТП) и Трансатлантического партнёрства по торговле и инвестициям (ТТИП), составленных в интересах транснациональных инвесторов и корпораций, опирающихся на транснациональные цепочки поставок.

Сегменты экономики, выбранные западными правительствами для арбитража и гармонизации, выражают интерсы не рабочего большинства, но национальных менеджерских элит. Гармонизация трудового законодательства или размера зарплат подорвала бы корпоративную стратегию поиска дешёвого труда, а международное наступление на уклонение от налогов помешало бы стратегии налогового арбитража, используемой транснациональными корпорациями. Эти же виду гармонизации были выгодным транснациональным фирмам, инвесторам с Уолл-стрит или из лондонского Сити, и держателей прав на интеллектуальную собственность из Кремниевой долины и фармацевтической индустрии.

Во многих случаях гармонизация регуляций разумна — к примеру. В случае стандартизиции безопасности товаров или технических характеристик в цепочках поставок. Но новые соглашения о гармонизации регуляция привели к дефициту демократии, поскольку они вывели целые регулируемые области из сферы обычного законодательства. Законы и регуляции, принятия которых национальными демократическими парламентами кне в силах достичь корпоративные лоббисты, могут быть перетасованы и скрыты в соглашениях о гармонизации, замаскированных под длинные торговые договоры, ратифицируемые парламентами без тщательного рассмотрения. Несмотря на свои маленькие благодеяния законодательство через договоры являются масштабной передачей власти от демократических законодательных собраний к корпоративным менеджерам и банкирам. Жан-Клод Юнкер, премьер-министр оффшора Люксембург, бывший президентом Еврокомиссии с 2014 по 2019 годы, описывал как Еврокомиссия систематически тайной расширяла свои полномочия: «...Мы декретировали что-нибудь, после чего отправлялись в «свободное плавание» и некоторое время ждали, чтобы посмотреть, что произойдёт. Если не поднимался шум...потому что большинство людей не понимало, что за решение было принято, мы продолжали — шаг за шагом, пока не достигали точки невозврата».

Безусловно, самой важной формой стратегии арбитража, используемой западными корпорациями, был глобальный трудовой арбитраж. В 2003 году экономист Стивен Роач популяризовал этот термин: «...В эру избыточного предложения компаниям как никогда раньше не хватает ценового рычага. Поэтому бизнес должен быть неуёмным в поиске новых эффективностей. Неудивительно, что главным фокусом подобных усилий стал труд, представляющий собой основу издержек производства в развитых странах; например, в США компенсации рабочим по-прежнему съедают почти 80% от внутренних корпоративных прибылей. И в этом соль: уровень зарплат в Китае и Индии варьируется от 10% до 25% от зарплаты рабочих сопоставимой квалификации в США и других развитых странах. Следовательно, вынос производств за рубеж, которое извлекает прибыль из рабочих в развивающихся странах с относительно низкой заработной платой, становится всё более и более важной тактикой выживания для компаний в странах с развитой экономикой».

В 2012 году Глобальный институт Маккинси пришёл к выводу, что с 1980 по 2010 годы на трудовой рынок вступило 1,7 миллиардов человек. В своём докладе за 2019 год институт Маккинси преуменьшил издержки глобального трудового арбитража, утверждая, что тот создаёт лишь 18% от торговли товарами. Это учреждение получило такие цифры за счёт переопределения термина трудовой арбитраж как «экспорт из стран, чей ВВП на душу населения составляет одну пятую и меньше от ВВП на душу населения страны-импортёра». Согласно этому положительно относящемуся к выносу производства определению, если корпорация закрывает свою фабрику в США (ВВП на душу населения в 2017 году — 59500 долларов по париртету покупательной способности) и открывает фабрику в стране с более дешёвыми рабочими в Китае ((16700 долларов) или Индонезии (12400) или в Венесуэле (12100 долларов), то последовавший после этого решения экспорт на американский рынок «не идёт от страны с низкой зарплатой к стране с высокой зарплатой». В отличие от Глобального института Макксинси лауреат Нобелевской премии по экономике Майкл Спенс утверждает, что «трудовой арбитраж является важнейшим мотором глобальных цепочек поставок на протяжении, по меньшей мере, трёх десятилетий — со значительными последствиями в области найма рабочей силы и перераспределения доходов».

По данным министерства торговли США между 1999 и 2009 годом американские транснациональные корпорации уволили 864000 рабочих в США и наняли 2,9 миллионов рабочих за рубежом. Пятьдесят процентов от иностранцев, нанятых корпорациями, не относящимся к сфере финансов, составляли азиаты, и ТНК дополнительно наняли 683000 рабочих в Китае и 392000 рабочих в Индию. За тот же период транснациональные корпорации каждый год сокращали уровень капитальных инвестиций в США на 0.2% ежегодно, одновременно увеличивая их за рубежом на 4% ежегодно. Эта иностранная рабочая сила включает в себя большую часть низкооплачиваемого труда, создающего товары и услуги для экспорта или экспорта в США или европейские страны. Глобальные прибыли многих западных менеджеров и инвесторов во многом зависит от труда бедных женщин в иностранных потогонках, как замечает Делия Агилар: «От «макиладор» в Мексике... до сборочных цехов и экспортных зон в Центральной Америке, Карибских островах и Тихоокеанском бассейне, до субподрядчиков и потогонных цехов фабрик по производству одежды в глобальных городах и в странах периферии — это труд женщин обеспечивает и создаёт максимальную прибыль для корпоративной элиты, крошечного меньшинства от населения мира».

Экономист Дэвид Отор и несколько его соавторов показали, что «китайский шок» - поток китайского импорта на американский рынок после допуска Китая в ВТО — нанёс больший ущерб американским рабочим местам в сфере промышленности, чем было принято считать раньше, он уничтожил от 2 миллионов до 2,4 миллионов рабочих мест в промышленности и связанных с ней отраслях между 1999 и 2011 годами, и внёс вклад в «провисание рабочих мест» в США в те годы. Исследование 2013 года, проведённое Майклом В.Л. Элсби, Бартом Хобиджном и Эйзегаль Сахин, завершается выводом, что «...увеличение доли импорта американских фирм может составлять 3.3 процентных пункта от 3.9. процентных пунктов снижения американских зарплат за последнюю четверть века».

Среди транснациональных корпораций «Эппл» особенно поднаторела в искусстве налогового, регуляционного и трудового арбитража. Посредством субподрядчиков «Эппл» нанимает китайских рабочих для сборки большинства своих айфонов и айпадов за такие зарплаты и условия труда, которые были бы признаны незаконными в США или любой другой западной демократии. Согласно данным Константина Какаеса, приведённым в «Технологическом обзоре МИТ», производство всех компонентов айфона в США вместе со их сборкой в США добавили бы 100 долларов к стоимости устройства. Но хотя отчечественное производство не может составить серьёзного производства для американских потребителей, американские трудовые издержки могут серьёзно уменьшить норму прибыли «Эппл», которая в 2010 году составляла 59% от окончательной цены продажи четвёртого айфона — и при этом затраты на рабочую силу в Китае составляли лишь 1,8% от этой цены. В 2017 году десятый айфон от «Эппл», производство которого стоило 357 долларов и 50 центов, и который продавался за 999 долларов, дал «Эппл» валовую маржу в 64%.

По данным подкомитета Сената США «Эппл» использовала ряд тактик налогового арбитража, включая создание субсидиарной компании в Ирландии: «...Эта субсидиарная компания, «Эппл Оперейшнс Интернешнл» не имела рабочих и вообще физически не существовала, но держала свои банковские счета и документацию в США, а проводила собрания совета директоров в Калифорнии. Она была инкорпорирована в Ирландии в 1980 году, ей владела и её контролировала американская патентная фирма «Эппл, инк»... Используя разрыв между налоговоым законодательством Ирландии и США, «Эппл Оперейшнс Интернешнл» не платила подоходного налога ни в одной из этих стран, а также вообще ни в одной стране, за прошлые пять лет. С 2009 по 2012 годы её задекларированный доход в целом составил 30 миллиардов долларов». Когда Ирландия изменила своё налоговое законодательство в 2015 году, «Эппл» ответила тайным переводом части своих субсидиарных компаний в другой международный офшор, остров Джерси.

Адама Смита это бы не удивило. В «Богатстве народов» он писал: «...Владелец акций есть поистине гражданин мира, и ему нет необходимости быть привязанным к какой-либо отдельной стране. Он будет склонен покидать страну, в которой его подвергли досадному следствию, чтобы обложить обременительным налогом, и перемещать свои акции в какую-нибудь другую страну, в которой он с большей лёгкостью будет вести свои дела или наслаждаться своим состоянием». Не был бы Смит удивлён и тому, что глобальный трудовой арбитраж является центральным элементом современной мировой экономики: «...Наши купцы и владельцы мануфактур жалуются на вредные результаты высокой заработной платы, повышающей цены и потому уменьшающей сбыт их товаров внутри страны и за границей. Но они ничего не говорят о вредных последствиях высоких прибылей. Они хранят молчание относительно губительных результатов своих собственных барышей, жалуясь лишь на то, что выгодно для других людей».

Иммиграция в сочетании с выносом производства может использоваться как форма глобального трудового арбитража. Вместо того, чтобы давать работу низкооплачиваемым рабочим за рубежом, работодатели могут поощрять ввоз низкооплачиваемых рабочих в свои страны, чтобы понизить заработную плату, сдерживать рост профсоюзов и ослабить переговорные силы как местных, так и привозных рабочих.

В некоторых западных фирмах существует формальная политика поощрения неквалифицированных иммигрантов с низкой заработной платой — как в американских с их эксплутаторскими программами «гостей-рабочих» в сельском хозяйстве и западно-немецких с их гастарбайтерами. Но по большей части иммиграционная реформа является случайным результатом других политик. В США большинство легальных неквалифицированных иммигрантов являются бедными мексиканцами и уроженцами центральноамериканских стран, они прибыли туда на основании американских законов о воссоединении семей — и вдобавок к ним ещё 12 миллионов нелегальных иммигрантов из соседних и близлежащих стран. В Европе система убежищ и политика относительно беженцев являются основными источниками неквалифицируемой информации. И некоторые европейские страны ставят в привилегированное положение [в сравнении с иммигрантами из других стран] иммигрантов из своих бывших колоний. В каждой западной стране, независимо от правительства, вопрос о неквалифицированной миграции, как правило, сталкивает менеджерскую элиту со значительным элементом местного рабочего большинства.

В сфере политики следствием полувековой неолиберальной революции сверху стало ослабление двух институтов, усиливавших политическое могущество рабочего класса середины XX века — массовые партии и законодательные органы власти.

Питер Мэйр писал что «...эра партийной демократии прошла» в своей книге «Управляя пустотой: выхолащивание западных демократий»: «...Хотя партии остаются, они становятся настолько оторванными от общества в целом и конкурируют между собой в форме, которой так не хватает содержания, что они, кажется, больше не способны поддерживать демократию в её нынешней форме». То, что некогда во многих странах было национальными федерациями партий местного значения с массовым членством стало немногим больше, чем брендовыми ярлыками, которые используются небольшие группы политиков, спонсоров и стратегов избирательных кампаний.

В Сша реформы комиссии Макговерна-Фрезера стремились демократизировать структуру демократической партии заменив номинирующие конвенции, на которых доминировали местные политические воротилы и боссы на уровне штатов, гражданскими праймериз. Эти реформы привели к сдвижению центра тяжести партии от её старой базы времён Нового Курса, белых рабочих, к новой демократической элите, которая хотя и была более разнородной в расовом отношении, всё же по большей части была тоже в основном белой, но гораздо более состоятельной, образованной, либеральной в культурном отношении и скептично настроенной к государственному вмешательству в рынок. По обе стороны Атлантики крах массовых партийных федераций создал новую политику, центром которой были кандидаты, которые либо могли сами платить за свои кампании, либо умели собирать большие средства, либо были телевизионными знаменитостями — как Арнольд Шварценеггер, Джесс Вентура, Дональд Трамп и Беппе Грилло.

В Европе эта эрозия демократия была ускорена превращением европейского Общего Рынка, рыхлого торгового блока, в Евросоюз, псевдофедеративное государство с собственным парламентом, судом и исполнительной ветвью власти в виде Еврокомиссии. Тройственные соглашения между бизнесом, профсоюзами и правительством не были воспроизведены на наднациональном уровне. ЕС выражает хроническую предрасположенность к бизнесу и финансистам и враждебность к профсоюзам, что выражает большую способность инвесторов и корпоративных менеджеров к лоббированию и организации поверх национальных границ. В странах вроде Италии и Греции бюрократы Евросоюза вступили в союз с банкирами и другими группами экономической элиты и несколько раз настояли на том, что условиями получения помощи является формирование правительств во главе с настроенными в пользу бизнеса технократами и рыночные реформы в интересах иностранных инвесторов.

Меж тем как в США, так и в ЕС судебная ветвь власти, изолированная от избирателей, узурпировала большую часть полномочий законодательной ветви. Верховный Суд США, чей престиж повысился благодаря его вмеательству в развернувшуюся после 1945 года революцию гражданских прав, поставил себя в положение никем не избираемой суперлегислатуры, декретирующей, что политика в одной области за другой — от регуляций абортов и брака до регулирования финансирования избирательных кампаний — принадлежит в сфере ненарушаемых конституционных прав и должна определяться пожизненными неизбираемыми федеральными судьями, а не демократическими законодательными собраниями или гражданскими инциаитивами.

Передача власти от демократических легислатур к судам не ограничена Соединёнными Штатами. В 2004 году Ран Хишль писал: «...За прошлые несколько лет мир был свидетелем потрясающего быстрого перехода к тому, что можно назвать юристократией. К конфликтам, затрагивающим спорные политические вопросы, относятся как, скорее, к важнейшим юридическим вопросам, а не политическим, с сопутствующей презумпцией, что эти споры должны решать национальные верховные суды, а не избираемые парламентарии». Хиршль утверждает, что важной мотивацией юристократии является защита элиты от демократического большинства с помощью «стратегического трёхстороннего пакта между господствующими политическими элитами, чьё положение, однако, находится под угрозой, стремящимися оградить предпочитаемые ими политики от перипетий демократической политики; экономическими элитами, сочетающими приверженность свободным рынкам и сопутствующей ей враждебность к правительству; и верховными судами, которые работают над увеличением своей символической власти и бюрократического положения».

Либерализм, основанный на правах и направленный против большинства, если зайти в нём слишком далеко, становится антидемократическим либерализмом. Многим институтам, важным для граждан демократических стран, хитро изменили их значение или делегитимизировали в обществе, в котором общественные интересы должны оправдываться сугубо в терминах того или иного индивидуального права. Церкви, клубы, семьи — назовём только три примера — невозможно оправдать на основании контракта между обладающими правами индивидами, как в случае с деловыми партнёрствами. То же касается учреждений вроде профсоюзов, которые усиливают рабочий класс, существуя в третьей сфере коллективного торга между индивидуальными правами и властью большинства, и которые могут действовать только если членство в них является более или менее принудительным. Также для философии, основанной на правах, трудно легитимизировать национальное государство как общину, которая может требовать от своих членов верности и жертв.

Опора на суды вместо легислатур в оформлении государственной политики сместила центр силы от избирателей-рабочих к судьям, принадлежащим к надклассу. В США лица, назначаемые на посты федеральных судей и судей Верховного Суда, обычно имеют самое элитарное социальное и образовательное положение, чем любая другая группа в правительстве. Они часто разделяют сочетание социального либерализма и экономического консерватизма свободного рынка, обычное для получивших высшее образование представителей западного надкласса, но непопоулярное среди избирателей. Те же самые федеральные судьи, что отменили ограничения на аборты и поддержавшие права геев также последовательно выносили решения, направленные против профсоюзов, и уничтожили законодательные пределы пожертвований на избирательные кампании для корпораций и богатых людей.

Долго откладываемые победы, покончившие с несправедливой дискриминациями на основании расы, пола и сексуальной ориентации, могли быть достигнуты и электоральной коалицией, вводящей демократическое законодательство и без навязывания судьей-элитариев с либертарианскими предпочтениями всем сферам государственной политики. Правление судейского корпуса склонно оказывается диктатурой элитариев-либертарианцев в мантиях.

В сфере культурной политики и гражданского общества, так же, как и в сфере экономики и политики, элитой была устроена революция сверху. Секуляризация и снижение посещаемости церквей резко ослабили возможности религиозных деноминаций представлять интересы и ценности верующих из числа рабочего класса.

Исследователи, такие как Роберт Д. Патнэм, зафиксировали коллапс некогда процветавших американских массовых гражданских объединений, вроде «Юнайтед Вэй» и Американского Легиона. В целом смещение центра тяжести от членских ассоциаций, опиравшихся на местные подразделения, и церковных конгрегаций к фондам, основанным фондам некоммерческим организациям и университетам представляет передачу гражданского и культурного влияния вверх по социальной лестнице, от обычных граждан к менеджерской элите. Многие из нынешних так называемых «организаций общин» имеют столько же корней в этих общинах, сколько корней есть у искусственного газона. Современный «местный активист» с большой степенью вероятности является выпускником университета и также вероятно является богатым человеком или сыном состоятельных родителей, потому что некоммерческие организации в кадровом отношении опираются на стажёров с низкой зарплатой и интернов без зарплаты вообще. Успехи в некоммерческом секторе часто зависят не от мобилизации обычных граждан, но от получения грантов, выделяемых служащими из небольшого количества созданных миллиардерами фондов в нескольких больших городах, многие из которых названы в честь старых или новых деловых магнатов — Форда, Рокфеллера, Гейтса и Блумберга. Подобные «местные активисты» имеют больше общего с миссионерами XIX столетия, отправляемых для того, чтобы спасать «туземцев» от самих себя, чем с представителями местных общин, которые в прошлом возглавляли местные отделения национальной федерации волонтёров.

Социологи Теда Скочпол, Рейчэл Кобб и Кейси Эндрю Клофштад доказали, что важной причиной упадка общественных организаций являлся уход политических элит из общеклассовых организаций ради работы с некоммерческими организациями или вхождения в состав попечительских советов некоммерческих организаций, кадровый состав и члены которых обычно принадлежат к имеющему высшее образование надклассу. По словам Скочпол, Кобб и Клофштада, «...Американские элиты ушли от того, чтобы вступать в членские ассоциации вместе со своими согражданами из многих слоёв общества, к вступлению в попечительские советы и координационные комитеты, в которых они оказываются в положении, когда делают вещи, пронизанные духом гражданственности, за или для обычных граждан» (выделение оригинала).

В 2006 году миллиардер Уоррен Баффет сказал комментатору Бену Штейну: «Да, это классовая война, но мой класс, класс богатых, её ведёт и мы выигрываем».

Триумф технократического неолиберализма над демократическим плюрализмом не был следствием действий заговора или клики. Экономист-либертарианец Джеймс Бьюкенен не встречался с поэтом-битником Алленом Гинсбергом на полпути между Мон-Пелерин и Хэйт-Эшбери в 1960-е годы, чтобы вместе плести заговор с целью передать власть в сфере экономики, политики и культуры от рабочего большинства к имеющему высшее образование надклассу в США и других западных странах.

Но следствием многих шедших одновременно кампаний, каждая из которых руководилась, осуществлялась и спонсировалась реформаторами с университетским образованием, принадлежащими к надклассу, каждая из которых пыталась разрушить одно из крыльев здания демократического плюрализма, было разрушение сложившегося после 1945 года межклассового соглашения в США и других западных демократиях. Когда осела пыль, вызванная процессом разрушения, то важные институты, через которые рабочий класс — посредством своей многочисленности — выражал своё мнение, массовые партии, профсоюзы, легислатуры и низовые религиозные и общественные организации, были ослаблены или уничтожены, что привело к тому, что население западных стран, не принадлежавшее к элите, осталось без права голоса в государственных делах, за исключением криков гнева.

Глава V. Популистская контрреволюция снизу

Когда вспыхивает разрушительный лесной пожар, то на вопрос «как он начался?» можно ответить двояко. Первый ответ будет говорить о том, что непосредственно начало пожар — будь то удар молнии, плохо устроенный полевой костёр в лагере или бидон с керосином, использованный поджигателем. Другой ответ определит причину, почему столь долгое время позволялось накапливаться мёртвому дереву и другим трутовикам в таких количествах, что одной искры хватило для того, чтобы начать большой пожар.

Аналогично для того, чтобы понять вспышки популизма, которые выжгли давно существующие партии истеблишмента в Европе и Северной Америке, мы должны отличать искру от горючего материала. В разных странах были разные искры — в Германии это был внезапный и спорный приток ближневосточных иммигрантов с 2015 года, во Франции регрессивный налог, который сильнее всего ударил по гражданам, принадлежащим к рабочему классу, в США иммиграция миллионов нелегальных иммигрантов и опустошение промышленных регионов импортом из восточно-азиатских стран и решения американских фирм о закрытии своих заводов в этой стране и замена их новыми за границей.

Но этот большой пожар, раз зажжённый, питает большое количество обид, накапливавшихся годами или десятилетиями. Классовый конфликт на в западных странах на обоих берегах Атлантики только недавно стал превратился в ревущее пламя пожара, когда произошли референдум по выходу Британии из ЕС и избрание Дональда Трампа президентом США в 2016 году, приход в класти коалиции политических аутсайдеров в Италии, протесты жёлтых жилетов во Франции и другие политические пожары. Но классовая война дыммилась на протяжении полувека.

За последние два поколения, в разные десятилетия и в разных западных странах слуачлись те или иные популистские протесты — белая реакция на революцию гражданских прав в 1960-е годы, традиционалистская реакция на сексуальную революцию и отмену цензуры в 1970-е годы, шок от воздействия японского импорта в 1980-е годы и затем, совсем недавно, шок от массовой иммиграции, глобализации, деиндустриализации и Великой Рецессии. Все эти разные проблемы привели к похожим друг на друга коалициям значительной части рабочего класса без высшего образования против элиты менеджеров и специалистов.

Задолго до Брексита и Трампа нехватка у избирателей, принадлежавших к местному рабочему классу — преимущественно, но не целиком белых — голоса в политике и влияния на неё стало дестабилизирующей политической силой. В США «реакционеры» [hardhats, дословно — каски] и «радикалы из центральных штатов» уже в 1960-х и 1970-х годах были идентифицированы как общественная сила, когда доля родившихся за рубежом граждан США пребывала в историческом надире и иммиграция не была серьёзной проблемой. Предшественников трампизма можно отследить по серии независимых президентских кампаний, которые привлекли к себе многих представителей белого рабочего класса, оставивших коалицию Нового Курса середины столетия: по президентской кампании Джорджа Уоллеса в 1968 году, во время которой за него проголосовало 13,5 процентов избирателей, и президентской кампании 1992 году Росса Перо, который получил 19 процентов избирателей, самый высокий показатель кандидата от третьей партии со времён выдвижения Теодора Рузвельта кандидатом от Прогрессивной партии в 1912 году. Перо, хотя и был техасцем, плохо выступил среди белых южан, а больше всего голосов получил от белых со среднем образованием в штатах промышленного севера. В 2000 году Дональд Трамп подумывал о выдвижении своей кандидатуры как кандидата в президенты от недолговечной партии Реформ Росса Перо.

В Европе тоже популистский национализм был частью политического пейзажа задолго до своих драматических прорывов во втором десятилетии XXI века. В 2002 году разочарованные бывшие избиратели мейнстримных партий, добавившиеся к небольшому числу ультраправых, позволила кандидату-антисемиту и неофашисту Жан Мари ЛеПену прийти вторым на президентских выборах во Франции. Единственной причиной, благодаря которой в Британии был устроен референдум о членстве в Европейском Союзе, было желание британских консерваторов умиротворить растущее число избирателей-популистов. До того, как в Британии победили сторонники «выхода» в 2016 году, нидерландские и французские избиратели в 2005 году и ирландские в 2008 году отвергли на реерендумах меры, стремившиеся превратить ЕС в более централизованное образование. В этих трёх странах политики с помощью манёвров смогли обеспечить обнуление результатов этих референдумов.

Таким образом феномен политического популизма в западных странах не является чем-то новым. Этот популизм является идущей сейчас контрреволюцией снизу против полувековой технократической революции сверху, навящываемой менеджерскими элитами запада. На каждом этапе популистские движения той или иной разновидности сопротивлялись технократическому неолиберализму. Снова и снова из-за нехватки богатства, власти и культурного влияния популисты проигрывали и становились всё более отчуждёнными и негодующими. И так копилось мёртвое дерево, чтобы стать топливом следующего большого пожара.

Благодаря неолиберальной революции сверху, начавшейся в 1960-х, по обе стороны Атлантики появилось значительное кличество избирателей — вовсе не только белых или только рабочих — у которых была ясная смесь предпочтений в государственной политике, которая игнорировалась политиками и государственными деятелями. Эти избиратели сочетали поддержку великодушных правительственных социальных программ, как пенсии и траты на здравоохранение, и оппозицию большому количеству неквалифицрованных иммигрантов с умеренным культурным консерватизмом — это то, что британский политолог Майкл Гудвин называет комбинацией экономического и культурного протекционизма.

Насколько велика эта популистская группа? В 2015 году политолог Ли Друтман, тогда мой коллега по аналитическому центру Новая Америка, одним из основателей которого был я, использовал данные опросов для составления координат избирателей по двум осям — первой, касающейся отношения к иммиграции, и второй, касавшейся отношения к социальному обеспечению. Получившаяся диаграмма с того времени приобрела значительную известность в узком кругу социологических схем.

Друтман вычислил, что в США «популисты» (определяемые как сторонники сохранения или увеличения социального обеспечения и сохранения или понижения текущего уровня иммиграции) составляют 40,3 процента от общего числа электората, «умеренные левые» (в Америке называемые «либералами» или «прогрессистами»), поддерживающие сохранение или увеличение как социального обеспечения, так и уровня иммиграции, составляют 32,9 процентов, а «умеренные» (которые не хотят перемен ни в области социального обеспечения, ни в области иммиграционной политики) - 20,5%. Две группы, желающие урезать социальное обеспечение и увеличить иммиграцию, «бизнес-консерваторы (3,8%), которых лучше назвать «неолибералами», и «политические консерваторы» (2,4%), которые также могут быть описаны как «либертарианцы», составляют всего 6,2% избирателей.

В свете того факта, что по этим оценкам, популисты в США превосходят по численности неолибералов и либертарианцев, взятых вместе, почти в шесть раз, то почему же нет партии, и более того, нет фракции ни в одной из двух крупных партий, которая представляла бы их взгляды? Друтман думает, что неолиберализм является взглядом «богатых спонсоров, которые хотят урезать социальные расходы, потому что их беспокоят высокие налоги и которые также хотят увеличить уровень иммиграции, потому что хотели бы иметь больше потенциальных рабочих, из которых могли бы выбирать». Согласно Друтману как популисты, так и «республиканцы от бизнеса» обычно поддерживают республиканскую партию. Республиканцы от бизнеса, чьи предпочтения отстаивают политики-республиканцы, в среднем зарабатывают 69711 долларов в год, примерно на 30000 долларов больше, чем популисты-республиканцы, чьи предпочтения большинство политиков-республиканцев игнорирует.

Второй по численно группой американских избирателей, которую Друтман называет «либеральной», т..е умеренно левой, разделяет либеральные культурные взгляды и поддержку массовой иммиграции с правыми либертарианцами, которые за свободный рынок. Но по вопросам экономической политики левые соглашаются с популистами по вопросу трат на социальное обеспечение - и обнаруживают, что их политические предпочтения игнорируются численно меньшей, но более влиятельной неолиберальной фракцией в демократической партии.

Способом понять такие результаты является признание того, что в США и похожих на них западных демократиях, есть два политических спектра, один для имеющего высшее образование надкласса менеджерско-специалистского меньшинства, и другой для не имеющего высшего образования рабочего большинства всех рас. У каждого такого классового политического спектра есть свои «левые», «правые» и «центр».

Справа политический спектр надкласса упирается в крайнее либертарианство свободного рынка, ассоциируемое с экономистом Милтоном Фридманом и отстаиваемое в США братьями Кохами и институтом Катона. Слева этот спектр упирается в умеренный, дружественно настроенный к рынку неолиберализм того сорта, который в США ассоциируется с Клинтонами и Обамой, Блэром и Гордоном Брауном в Британии и Шрёдером в Германии. Центр политического спектра для элиты занимают умеренные бизнес-консерваторы, вроде династии Бушей в США, бывших премьер-министров Дэвида Кэмерона и Терезы Мэй в Великобритании, Ангелы Меркель и партии христаинских демократов в Германии, и Эуммануэля Макрона и его сторонников во Франции.

«Левые», «правые» и «центристы» в политическом спектре рабочего класса отличаются от «левых», «правых» и «центристов» из политического спектра надкласса. Левая часть политического рабочего спектра сочетает левые культурные подходы с чем-то вроде старой европейской социал-демократии, социально-либеральной и поддерживающей оказание правительством помощи гражданам. Правой частью является консервативный популизм — социально-консервативный по вопросам секса и семьи, но поддерживающий помогающие рабочему классу социальные программы, как американские «Медикейр» и социальное страхование. Центр можно отождествить с тем, что социолог Дональд Уоррен в 1970-е годы называл «среднеамериканским радикализмом» - умеренное отношение в социальных вопросах в сочетании с демократическим плюрализмом в духе Нового Курса и положительным отношением к профсоюзам.

Иными словами, центр тяжести для надкласса это правоцентризм (поддержка рынка) в экономических вопросах и левоцентризм (антитрадиционализм) в социальных вопросах. Для сравнения, центр тяжести гораздо более многочисленного рабочего класса - это левоцентризм в экономических вопросах и правоцентризм в вопросах социальных.

Популисты в сочетании с левыми социал-демократами составляют половину или больше от населения США, но они почти не представлены среди имеющих высшее образование специалистов надкласса, которые и дают кадры парламентов, правительственных учреждениях, судах, советах директоров корпораций, аналитических центрах, благотворительных фондах и медиакорпорациях. Это объясняет почему для нынешнего поколения американцев «центризм» в политике отождествляется с центризмом надкласса и означает поддержку урезания помогающих рабоечму классу социальных программ, таких как социальное страхование и «Медикейр» во имя «фискальной ответственности» с одновременной поддержкой индивидуалистических либеральных взглядов на секс и воспроизводство и, в последнее время, гендерной идентичности. Меж тем «радикальный центр», срединная точка политического спектра большинства рабочего класса, либо вовсе игнорируется политиками, аналитиками и профессорами, либо сильно искажается журналистами и учёными из надкласса, которые определяют её как «ультраправую» и отождествляют с неонацистами и Ку-Клукс-Кланом.

Важнейшим одиночным фактором, объясняющим взлёт популизма в США и Западной Европе, является меняющийся классовый состав левоцентристских партий от середины двадцатого столетия до начала двадцать первого. Те партии, что, когда были партиями местного белого рабочего класса и сельских избирателей, стали партиями «патрициев» местной белой менеджерской элиты, вступившей в союз с этническими и расовыми меньшинствами и иммигрантами. После промежуточных выборов 2018 года сорок два округа из пятидесяти самых богатых округов Конгресса представляли демократы. С 2010 по 2018 года доля белых с университетским образованием среди избирателей республиканской партии упала с 40% до 29%, в то время как среди электората республиканцев рабочие без высшего образования составляли 50%, а стали 59%, и эта тенденция усилилась за время президентства Дональда Трампа.

Современная демократическая партия США - партия состоятельной столичной белой местной элиты, пребывающей в союзе иммигрантами и местными меньшинствами, которых объединяет не так классовая политика, как неэкономическая политика идентичности. В Британии похожий сдвиг случился и с социальной базой лейбористской партии. В Германии Зелёная партия делит самых хорошо образованных и состоятельных представителей надкласса менеджеров и специалистов с свободно-рыночной либертарианской Свободно-демократической партией.

Исключение взглядов большинства избирателей из какой бы то ни было публичной политики или дебатов создало политические возможности, которые и заполнили демагоги. Дональд Трамп был единственным среди республиканских кандидатов на партийных праймериз, который был против как войны в Ираке, как ошибочной, так и урезания социального страхования и «Медикейр». Эти взгляды были полной противоположностью ортодоксальной консервативной партийной линии. В конце концов, Буш-младший вторгся в Ирак и стремился урезать социальное страхование с помощью частичной приватизации. Более того, позиция Трампа по вопросам социального страхования была более левой, чем позиция тогдашнего президента Барака Обамы, который, как и Буш-младший, предлагал урезать социальное страхование с помощью иного метода, изменения его индексации с учётом инфляции. Взгляды Трампа были еретическими как для республиканской партии, так и для американского истеблишмента в целом. Но они были популярны среди миллионов американских избирателей. И Трампу удалось победить младшего брата и вероятного преемника Джорджа Буша-младшего, Джеба Буша на республиканских праймериз, а затем набрать больше голосов выборщиков, чем Хиллари Клинтон, частично благодаря обращению к бывшим избирателям демократов в штатах Среднего Запада, которых игнорировали неолиберальные демократы.

В тех западных странах, где популисты преуспели, они добились этого потому что оппортунистически стали защищать те легитимные позиции, которые разделяли многие избиратели, но которые были исключены из узкого политического спектра надкласса. В частности, они озвучили народное беспокойство о вопросах торговли и иммиграции, которые десятилетиями игнорировались правящим менеджерским классом.

В конце двадцатого века, когда её электоральной базой всё ещё был местный рабочий класс, демократическая партия более благосклонно относилась к протекционистской торговой политике и ограничению иммиграции, чем республиканская партия, которая тогда была партией деловой элиты. Частично благодаря вопросам торговой политики многие бывшие белые рабочие за последние десятилетия перешли к республиканцам, в то время как элитарии, белые специалисты с университетскими дипломами их их дети во всё большей и большей степени стали благоволить демократам. Следствием изменившегося классового состава двух партий стало то, что старая дихотомия протекционизма демократов и свободной торговли республиканцев развернулась на 180 градусов. Согласно данным Центра опросов. Пью избиратели демократы в соотношении 56% к 38% верят, что соглашения о свободной торговле хороши для США. Среди республиканцев цифры обратные: большинство республиканцев в соотношении 53% к 38% верит в то, что соглашения о свободной торговле плохи для США. Хотя партийные позиции со временем меняются, основополагающее деление по вопросам глобализации между надклассом и рабочими нет.

Так же, как и в торговой политике, мейнстримные партии США и Европы поменяли свои позиции и по иммиграции, что отражало их изменившийся классовй состав. Историк профсоюзов Вернон Бриггс заметил: «...неудивительно, что при каждой возможности и без исключений до 1990-х годов американское рабочее движение либо прямо инициировало, либо серьёзно помогало каждой законодательной инициативе американского Конгресса по регуляции и ограничению иммиграции. Также оно поддерживало все связанные с этим действия по реализации этой политики».

В 1990-х годах президент Билл Клинтон назначил Комиссию по реформе иммиграционной политики; тогда на демократическую партию ещё влиял исторический скептицизм организованного труда к массовой иммиграции. Хотя комиссия осудила предрассудки, направленные против иммигрантов, она призвала к уменьшению уровня легальной миграции, сместить внимание миграционной политики с воссоединения семей к привлечению квалифицрованных иммигрантов и поощрять интеграцию иммигрантов в американское общество. По словам председательницы комиссии, Барбары Джордан, первоф афроамериканки, избранной в конгресс от южных штатов, «...комиссия не обнаружила национального интереса в продолжении ввоза менее квалифицированных и невалифицированных рабочих для конкуренции с самыми уязвимыми сегментами нашей рабочей силы». Джордан также отвергла попытки размыть грань между легальной и нелегальной иммиграцией: «...Для того, чтобы разобраться в национальном интересе в иммиграции, требуется провести различие между теми, кто подчиняется законам и тем, кто им не подчиняется. Поэтому мы также несогласны с теми, кто навешивает на наши попытки контролировать нелегальную иммиграцию, ярлык, по сути, антииммигрантских. Незаконная иммиграция неприемлема». Спустя поколения большинство политик, предложенных комиссией Джордан, поддерживает правые популисты-республиканцы и осуждается растущим числом самопровозглашённых «прогрессистов», для которых всякая реализация иммиграционного законодательства, по сути, несправедлива.

Потрясающее принятие американскиим левоцентристами с 1990-х годов поддержки выского уровня неквалифицрованной миграции, позиции, исторически ассоциируемой правыми либертарианцами и деловыми лобби, частично является оппортунистическим, основанным на надежде, что избиратели-иммигранты и их потомкисделают возможным однопартийный контроль американского правительства демократической партией. И частично это реакция на нативизм консерваторов, которые неверно характеризовали латиноамериканских иммигрантов как преступников и «захватчиков». Но левоцентристский разворот по вопросу иммиграционной политики также выражает исторический дрейф демократической партии от белых избирателей из рабочего класса к состоятельным, имеющим высшее образование представителей белого надкласса, бизнесменам и финансистам. На рубеже двадцатого и двадцать первых веков резко ослабленные частные профсоюзы, хотя и сохранили свой скепсис к свободной торговле, отказались от исторической громкой оппозиции высокому уровню легальной и нелегальной иммиграции в обмен на сохранение своего членства в изменившейся, ставшей более дружелюбной к бизнесу, демократической коалиции.

Несмотря на пропаганду бизнесменов и финансистов о том, что якобы больше необходимо иммиграции всех видов, предложения увеличить числовые показатели иммиграции остаются глубоко непопулярными в западных демократиях, даже среди тех избирателей, кто благосклонно относится к отдельным иммигрантам и к иммиграции в целом. В 2018 году опрос Центра опросов Пью, проведённый в 27 странах, принимающих на себя половину от мирового числа иммигрантов, включая США, Канаду и западноевропейские страны, показал, что в среднем 45% опрошенных хотят меньше иммигрантов или не хотят их совсем, и 36% удовлетворены текущими числами иммиграции. И только 14% считают, что их страны должны принимать больше иммигрантов. В США в 2018 году только 24% от опрошенных желало увеличения численности иммигрантов с каждым годом, в то время как 73% либо желали сохранения нынешнего уровня (44%), либо меньшего или нулевого (29%). В Германии, где канцлер Ангела Меркель разрешила большой наплыв сирийских и других беженцев в 2015 году, 58% желает меньшего или нулевого уровня иммиграции и только 19% желает увеличения уровня иммиграции. Как в Англии, так и во Франции, только 16% положительно относятся к повышению уровня иммиграции.

Согласно опросу Harvard CAPS/Harris Poll, проведённому в 2018 году, 64% американцев, включая 53% американцев латиноамериканского происхождения, положительно относятся к немедленной депортации любого человека, нелегально пересекающего госграницу; 70% поддерживают более жёсткие законы об иммиграции. Если, как утверждают многие неолибералы из надкласса, поддержка выполнения иммиграционного законодательства, мотивируется сугубо «белым национализмом», тогда подавляющее большинство американцев, включая большинство американцев латиноамериканского происхождения, должно быть «белыми националистами».

Ведя свою контрреволюцию сбоку и снизу нынешне демагоги-популисты целят по своим врагам из надкласса в трёх сферах социальной власти: политической, экономической, культурной.

В политическом отношении популисты отстаивают мажоритарную демократию от принятия решений неизбираемыми, технократическими органами, которым было передано так много власти во время недавней неолиберальной революции. В европейских странах это означает «евроскептицизм» и «суверенизм», защиту суверенитета демократического национального государства и демократических национальных парламентов от власти транснациональной бюрократии Европейского Союза. В США аналогичный подход принят на вооружение администрацией Трампа в её отношении к договорам и международным организациям, которые неолиберальные технократы чтили как столпы «либерального мирового порядка».

В сфере экономики нынешние вожди популистоы оказываются экономическими националистами, выступающими против политики глобального трудового арбитража в виде выноса производства за рубеж и массовой иммиграции, которая, по утверждениям надкласса, является как неизбежной, так и выгодной. Среди избирателей популистов много рабочих в промышленных районах, которые жестоко пострадали от иностранной конкуренции, включая субсидируемый Китаем «социальный демпинг», и другие рабочие, которые видят в иммигрантах конкурентов за рабочие места, государственные услуги и престиж.

В культуре политики-популисты целенамеренно попирают изощрённый этикет корпораций и университетов надкласса, используя грубый и воинственный стиль речи. Они издеваются над «политической корректностью», искусственным диалектом, разработанным левыми активистами и распространяемый университетами и корпоративными бюрократами,диалектом, выступающим как классовый маркер, который отличает людей с высшим образованием от вульгарного большинства под ними.

В худшем случае приверженность мажоритарной демократии у западных популистов сливается с тем, что социолог Пьер ван ден Берг называет «демократией расы господ», отождествления «нации» или «народа» с самой численно большой наациональной или религиозной общиной на территории национального государства. Упорное использование Трампом слов «Весёлого Рождества» вместо более инлюкизвных «счастливых праздников» и приказ итальянского министра внутренних дел Маттео Сальвини, чтобы государственные здания в Италии вывешивали католические распятия, являются примерами популизма «демократии расы господ» с религиозным оттенком. Презрительные слова Трампа об исторических родинах своих небелых американских политических оппонентов и его описание африканских стран как «помойных стран» являются прямо расистскими. Подобная риторика и тот факт, что некоторые партии с фаишистскими корнями, как Шведские демократы и Национальный Фронт Марин ЛеПен преуспели в черпании сил из популистского недовольства, сделали лёгким для защитников потрёпанного неолиберального истеблишмента сбросить со счетов всех популистских избирателй как белых супремасистов.

Но приравнивание большинства тех, кто голосует за популистов, к ультраправым экстремистам столь же абсурдно как попытки правых сил свалить в одну кучу с коммунистами левоцентристски настроенных неолибералов и социал-демократов. Только крошечное меньшинство европейцев и американцев являются радикальными белыми супремасистами, грезящими о расовом чистых «этнически монолитных государствах» или антисемитами, верящими, что иммиграция являются частью мирового еврейского заговора по «замещению» западных наций. Большинство избирателей популистов до недавних времён голосвали за поддерживающие профсоюзы левоцентристские партии, вроде демократов в США, лейбористов в Британии и социал-демократов в Германии — до того, как «левизна» и «перегорессивность» были переопределены так, чтобы это означало защиту «глобализма открытых границ», антинационализма и радикальной политики идентичности, основанной на расе и поле. К примеру, в Великобритании на выборах в Европарламент 2019 года, примерно 14% избирателей лейбористов перебежали к новой партии «Брексита» Найджела Фараджа. Более убедительным является предположение, что они сделали это из-за своих забот о национальном и народном суверенитете, чем верить в том, что до 2019 года каждый седьмой избиратель лейбористов было криптофашистом и белым супремасистом.

Реальных предшественников современных политиков-популистов, врод Трампа, можно найти не в межвоенных центральноевропейских тоталитарных государствах, но на уровне политики отдельных штатов и местной политики, особенно уровня города. В Европе поддерживающий Брексит Борис Джонсон был мэром Лондона до того, как стал премьер-министром, а в Италии Маттео Сальвини был членом городского совета Милана с 1993 по 2012 годы.

В США сдвиг от политического плюрализма после 1945 года к технократическому неолиберализму лелялся с 1960-х годов начиная союзом белого надкласса и афро-американцев и других расовых меньшинств. Результатом стала реакция белых рабочих избирателей не только против небелых, которых считали конкурентами за рабочие места и жильё, но также и против чужого культурного либерализма белых «аристократических либералов». Реакция в северных штатах была особенно сильной среди «белых этносов» - .т.е белых иммигрантов в первом, втором и третьем поколении, таких, как итало-, германо, ирландо- и поляко-американцы, многие из которых были католиками. Белые этносы были непропорционально представлены среди рабочих — и теперь они обнаружили, что их зачислили в погромщики те же самые белые англосаксонские протестантские элиты, которые до недавних пор сохраняли квоты на евреев и католиков в университетах Лиги Плюща, и которые теперь рядились в тогу добродетельных, просвещённых паладинов гражданских прав.

Ядовитая смесь чёрных притязаний, белой реакции и высокомерной снисходительности англосаксов-протестантов оказалась весьма удачной для демагогов, многие из которых были демократами старой школы, вроде Фрэнка Риццо, мэра Филадельфии, Сэма Йорти, мэра Лос-Анджелеса, и Марио Анджело Прокаччино, неудачливого кандидата в мэры города Нью-Йорка. Эти популисты-мэры (или кандидаты в мэры) во второй половине XX века сочетали обращение к обидам и рессентименту рабочего класса с протоснародным языком и распрями со столичной прессой, шаблон, который по-своему практиковали позже мэры Нью-Йорка Эд Кох (демократ) и Руди Джулиани (республиканец).

В выпуске журнала «Нэшнл Ревью» от 22 января 2016 года под заглавием «Против Трампа» издатели издевались над «чудными загородными акцентами», объединяющими Дональда Трампа и Берни Сандерса. Разумеется, Трамп, представитель «белых этносов» из Квинса, с шотландскими и немецкими предками, со своей базой поддержки в американских промышленных штатах, где сосредоточены евро-американцы небританского происхождения, в этническом отношении отличается от своих предшественников, которые в большей степени были британо-американцами. Черты, которые кажутся очень странными в президенте США, не казались бы таковыми, будь Трамп избран мэром Нью-Йорка. Дональд Трамп — не фюрер; он Мэр Америки.

Слабость заключается в том, что он реакционен в буквальном смысле этого слова. Популисты реагируют на агрессивные действия господствующего надкаласса, но не имеют собственной позитивной и творческой идеологии.

Современный популизм — это контркультура,а не контрэлита. Контркультура определяет себя через оппозицию элите. Контрэлита желает быть элитой. Представители контркультуры лелют свой статус аутсайдера; представители контрэлиты сожалеют о нём. Контркультура — это насмешник в зале. Контрэлита — дублёр, ожидающий шанса сыграть свою роль.

Популисты гораздо лучше справляются с избирательными кампаниями, чем с управлением государством. Избранный президентом Трамп обнаружил это, когда столкнулся с тем, что ему оказалось трудно укомплектовать свою администрацию компетентными технократами, желавшими работать под наччалом политика, презираемого многими экспертами и чиновниками. Демагоги хорошо справляются с канализированием народных обид, но плохо — с их исправлением. Популистские движения, клеймящие экспертов и бюрократию, естественно, имеют очень мало своих экспертов, способных выработать политику и управлять государственными ведомствами. Вакуум опытных талантливых людей часто заполняется родными и близкими самого демагога-популиста.

Демагоги-популисты могут даже не представлять народ. Ни одна харизматическая личность или партия не могут заменить в плюралистском обществе институционализированное представительство во всём его многообразии во всех трёх сферах — политической, экономической и культурной.

С точки зрения демократического плюрализма технократический неолиберализм и демагогический популизм представляют собой разные дороги к аду диктатуры. В рамках технократического неолиберализма элита экспёртов, зищащённая от невежества и предрассудков масс, лучше всего может защищать интересы народа. В рамках демагогического популизма одинокая цезаристская или боанпартистская личность с мистической, персональной связью с массами может представлять народ в целом.

Демократический плюрализм, основанный на взгляде на общество как на сложное единое целое, состоящие из многих законных общин, у каждой из которых есть свои общины и представители, а не как на колеблющуюся массу атомизированных личностей, отвергает как власть меньшинства просвещённых демократов, так и власть псевдо-большинства храизматичных народных трибунов. В 1999 году британский политик и учёный Дэвид Маркванд писал: «...Плюралисты радуются разнообразию. Они скептичны к теориям — марксизму, экономическому либерализму, глобализации — которые предполагают единообразие. Плюралистам нравятся звуки доводов в споре; их ужасает одноцветная одинаковость больших батальонов; то же касается и сахарного конформизма политической корректности. Инстинктивно они сторонники «маленьких отрядов», которые Бёрк считал питомниками «народных чувств», и они хотят защитить их от унифирующего давления государства, рынка и общественного мнения. Для них хорошее общество — это мозаика, состоящая из полных жизни коллективов — профсоюзов, университетов, бизнес-ассоциаций, местных властей, комиссий по вопросам благосостояния шахтёров, церквей, мечетей, женских институтов, некоммерческих организаций — у каждого из которых есть собственная идентичность, традиции, ценности и ритуалы. Томас Гоббс, философ абсолютного университета, в своих знаменитых словах сравнил их с «червыми во внутренностях природного человека». Плюралисты считают их антителами, защищающими от инфекции культуру демократии».

Полувеком ранее, в 1953 году, американский мыслитель Роберт Нисбет выдвинул схожий довод: «...В демократиях ясна роль политического правительства. Не стерилизовать нормальную власть ассоциаций, как это делает тотальное государство посредством вытеснения функций, лишения полномочий и монополизации верности, но усиливать эти ассоциации, обеспечивая им административные средства, с помощью которых нормальное соперничество между разными группами удерживается в рамках и атмосфере закона, в котором ни одна группа, религиозная или экономическая, не достигнет моноппольного и подавляющего влияния — такова роль правительства при демократии».

Подлинная демократия требует непрекращающихся, институционализованных переговоров между многими важными социальными группами в политике, экономике и культуре, и каждая из этих групп обладает значительной переговорной силой и способностью защищать свои интересы и ценности. В рамках такого определния демократии технократический неолиберализм и демагогический популизм вообще не являются формами демократии.

История многих стран показывает, что когда аутсайдеры-популисты бросают вызов олигархам-инсайдерам, то олигархи почти всегда выигрывают. Олигархи могут быть слабы числом избирателей, но они контролируют большинство богатства, экспертизы и политического влияния, и они господствуют в СМИ, университетах и неокммерческом секторе. Большинство популистских волн разбиваются о бетонные волноломы привилегий элиты.

Колебания между олигархией и популизмом долго были обычным явлением для большинства латиноамериканских стран. В южных штатах США в век между Гражданской войной и революцией гражданских прав, когда за политические должности боролись олигархи и демагоги, большинство популистов проигрывало или продавалось. В некоторых случаях, как это было, к примеру, с певцом музыки «кантри» и техасским губернатором и сенатором У. Ли «Папочкой» О'Дэниэлом, они были просто вывесками для интересов корпораций и высших классов.

Те немногие популисты в штатах американского Юга, что сохраняли некоторую независимость, были способны сами финансировать свою политическую деятельность, обычно с помощью коррупции. Губернатор Луизианы Хью Лонг мог бороться с правящими семьями могущественными корпорациями, потому что часть доходов от доходов служащих штата и держал их в закрытой «коробке для вычетов». В Техасе губернатор-популист и против Ку-Клукс-Клана Джеймс «Па» Фергюссон и его жена Мириам «Ма» Фергюссон, которая после импичмента её мужа, была избрана губернатором под лозунгом «Два губернатора по цене одного», продавали помилования родственникам осуждённых заключённых. Росс Перо и Дональд Трамп, как миллиардеры, способны были сами финансировать своим избирательные кампании и утверждать, что могут идти против американского истеблишмента.

Взлёт харизматичных трибунов-популистов как ответ на растущую социальную и эпистемологическую закрытость западных элит был полностью ожидаем. Теперь, когда доступ к политическому влиянию, зависит не от децентрализованных низовых партийных организаций и фермерских ассоциаций, профсоюзов, церквей и общественных объединений, но от пожертвований от миллиардеров или телезвёзд, было естественно, что аутсайдеры из рабочего класса пойдут к заступникам, которые сами являются богатыми дельцами, как Росс Перо, телезвёздами, как итальянец Беппе Грилло или и тем, и другим, как миллиардер и звезда реалити-шоу Дональд Трамп или медиамагнат Сильвио Берлускони. Без таких защитников многие избиратели, отсечённые от политики, либо вообще бы не имели голоса в жизни страны, либо он был бы очень незначительным.

В свою очередь те, кто рвётся в народные трибуны, как Трамп, Фардж, Берлускони и Сальвини извлекают выгоду из гнева истеблишмента, который их осуждает. Чем больше их клеймят, тем более достоверными выглядят их притязания, что они, несмотря на свои богатства и известность, тоже являются аутсайдерами, которых инсайдеры презирают, такими же, как и их избиратели, не принадлежащие к элите.

Популизм — это симптом политического заболевания, а не болезнь. В формально-демократической олигархии непотистская элита правит большую часть времени в интерсах своих членов. В редких случаях, когда демагогу удаётся занять высший пост, он или она с большей степенью вероятности присоединится к истеблишменту или выстроит личную продажную политическую машину, покровительствующую своим сторонникам, чем реформирует систему.

Те, кто являются сторонниками демократии, могут глядеть на такое политическое устройство только с ужасом. Формальная демократия может сохраняться, но её дух исчезнет. Не важно, кто будет побеждать, инсайдеры или аутсайдеры, но большинство будет проигрывать. Когда общество заперто в порочном круге, в котором чередуются эгоисты-олигархи и жулики-популисты, среди потерь окажутся экономический рост и правове государство.

Является ли это будущим Запада — бесконечная борьба между местными аналогами Жокей-клуба в Буэнос-Айресе и североатлантическими Хаунами Перонами? Оно не столь мрачное, как будущее Веймарской республики, сокрушённой взлётом национал-социализма. Но мир демократий, приходящих в упадок, в которых господствуют олигархические фракции, в которых отчуждённые от власти толпы тогда и теперь используют выборы как предлог для демонстрации нечётко сформулированного нева, сам по себе является достаточно антиутопией.

Глава VI. Русские марионетки и нацисты: как менеджерские элиты демонизируют избирателей популистов

Популистская политическая волна по обе стороны Атлантического океана является оборонительной реакцией против технократической неолиберальной революции сверху, которая велась сверху национальными менеджерскими элитами. За последние полвека ослабление или уничтожение неолиберальными государственными деятелями посреднических институтов демократического плюрализма середины века, в особенности профсоюзов, лишило рабочего класса эффективного учреждения или средства доносить своё мнение в сфере политики, экономики и культуры. Демагоги-популисты могут канализовать легитимные обиды многих избирателей-рабочих, но не могут создать стабильную, институциональную альтернативу неолиберализму, в котором господствует надкласс. Только новый демократический плюрализм, который принудит менеджерские элиты поделиться властью с многорасовым и религиозно-плюралистичным рабочим классом в экономике, политике и культуре, может покончить с циклом колебаний между угнетательской технократией и разрушительным популизмом.

Таков тезис этой книги. Его разделяет меньшинство среди надкласса в США и Европе. Гораздо более распространённым среди трансатлантической элиты является взгляд, который трактует успех кандидатов популистов и националистов в современных западных демократиях, не как предсказуемую и разрушительную реакцию против олигархического некомпетентного управления, но как воскрешение тоталитаризма в нацистском или советском духе. Один такой нарратив утверждает, что режим российского президента Владимира Путина, умно манипулируя западным общественным мнением с помощью избирательных утечек в СМИ или интернет-рекламы и мемов, несёт ответственность за Брексит, избрание Трампа президентом в 2016 году и, возможно, за другие политические события. Конкурирующий нарратив не видит необходимости говорить о русских махинациях; с его точки зрения демагоги и без помощи из-за рубежа могут активировать латентную «авторитарную личность» избирателей, особенно избирателей из местного белого рабочего класса, многие из которых, как туверждаются, могут, если их правильно мобилизовать, в мгновение ока стать фашистской армией. Эти два нарратива элиты, распространяемые политиками, журналистами и учёными, враждебно настроенными к популизму, можно назвать «русской угрозой» и «коричневой угрозой» (в честь более ранних «коричневых угроз» в западных демократиях, цвет отсылает к цвету рубашек у гитлеровских штурмовиков).

Доведением до абсурда такого типа мифологического мышления является применение термина «сопротивление» американской оппозицией президенту Трампу, которое подразумевает уравнивание демократов и противников Трампа из числа республиканцев с героическими антифашистами французского Сопротивления. Антифашистская тема также дала имя движению Антифа, которое, как и более раннее анархистское движение «чёрный блок», состоит преимущественно из детей представителей надкласса, которые употребляют левую идеологиую как предлог для того, чтобы одеваться как ниндзя из кино, заниматься вандализмом и пугать людей.

Несомненно, представителям потрёпанного менеджерского надкласса доставляет эмоциональное удовлтеворение отождествлять антиэлитный популизм с изменой в пользу России, фашизмом или и тем, и другим. Но у такого типа параноидального, демонологического мышления есть потенциал стать для западной либеральной демократии большей опасностью, чем любое отдельно взятое популистское движение.

Начнём с того, что как «русская», так и «коричневая угроза» выдают серьёзное недоверие со стороны членов технократического неолиберального национального истеблишмента к избирателям, которые поддерживают популистких кандидатов или популистскую идеологию. Предполагается, что эти избиратели наивные дурачки, которыми легко может манипулировать иностранная пропаганда или отечественные демагоги. Ещё хуже то, что приписывание популизма иррациональным импульсам плохо приспособленнхы к обществу избирателей не даёт потрёпанным элитам по обе стороны Атлантики обращаться с конкретными претензиями этих избирателей как с законными.

Хуже всего то, что миф о том, что русское вмешательство определило победу Трампа над Клинтон, и бесчисленные сравнения нынешних событий с взлётом нацистов в Веймарской Германии даёт менеджерскому надклассу атлантических демократий предлоги для увеличения своей почти полной монополии на политическую, экономическую и медийную власть через устранение политических оппонентов и цензуру диссидентских СМИ. Если большинство оппнентов неолиберализма — это русские шпионы или потенциальные нацисты, тогда всего лишь несогласие с неолиберальной политикой в вопросах торговли, иммиграции, налогообложения и других может быть приравнено к отказу от либерализма и демократии, если не к прмяой государственной измене. Столкнувшись с мирным вызовом своей политике, осуществляемом через избирательные урны, со стороны аутсайдеров в виде как правых популистов, так и левых социалистов, инстинктивным рефлексом многих представителей обложенного истеблишмента является призыв к цензуре и репрессиям.

В 1950-х годах правый маккартизм принял следующую форму: консерваторы обвиняли либеральных представителей истеблишмента в том, что те были марионетками Советской России. Сегодня новый, центристский маккартизм принял форму: представители неолиберального истеблишмента обвиняют правых популистов в том, что те являются марионетками постсоветской России.

Если верить в версию «русской угрозы» антипопулистского нарратива элиты, то правительство президента России Владимира Путина успешно использовало западные социальные сети, наподобие Фейсбука, Инстаграмма и Твиттера, чтобы загипнотизировать значительное количество граждан североамериканских и европейских стран проголосовать вопреки своим склонностям за Брексит или Дональда Трампа или Берни Сандерса. Даже протесты французских жёлтых жилетов и успехи лейбористской партии при Джереми Корбине, достигнутые в 2017 году, приписывались русским махинациям в интернете.

Скандал «рашагейт» начался до выборов Трампа как часть кампании Хиллари Клинтон, когда некоторые антитрамповские республиканцы, некоторые представители администрации Обамы и различные члены американского аппарата национальной безопасности начали распространять слухи о предполагаемых связях между Россией и избирательной кампанией Трампа, включая ложную историю, что Трампа шантажировали в Москве видеозаписью его развлечений с московскими проститутками. Когда Трамп победил, его политические враги в демократической и республиканской партии заявили, что русское вмешательство решило исход выборов. Утверждали, что Путин поместил свою марионетку в Белый Дом с помощью одного из двух методов (или обоих сразу). Первым была русская помощь интернет-сайту ВикиЛикс, который сливал материалы, вредившие Клинтон и её союзникам. Другим методом, с помощью которого осуществлялось русское вмешательство в президентские выборы 2016 года, была пропаганда в Фейсбуке, Ютубе и других соцсетях для того, чтобы снизить явку чёрных избирателей и побудить некоторых белых избирателей, проголосовавших за Обаму в 2012 году, проголосовать за Трампа.

Весной 2019 года, после двухлетнего следствия, спецпрокурор Роберт Мюллер не нашёл доказательств того, что руководители предвыборной кампании Трампа вступили в сговор с Россией, чтобы повлиять на президентские выборы 2016 года, что оставило многих американцев, веривших в то, что президента разоблачат как предателя, сбитыми с толку и подавленными. Но Мюллер и его команда, вдобавок к предъявлению несвязанных с русским вмешательством обвинений некоторым людям, занимавшихся кампанией Трампа, обвинила ряд русских в преступном вмешательстве в выборы 2016 года, что позволило противникам Трампа спасти тезис, что без русского вмешательства президентом США стала бы Хиллари.

Подобно любому захватывающему кино или роману в жанре «триллер» этот нарратив стремится к реализму за счёт сплетения фактов в шаблонный сюжет, основанный на заговоре. Фактом является то, что Путин, как и многие русские, обижены на то, как Запада обращался с Россией после Холодной войны, символом этого обращения стало включение бывших русских сателлитов в ЕС и расширение НАТО. Русских националистов и многих популистов в ЕС и США объединяет враждебность к транснациональному Евросоюзу, а также к современному трансатлантическому социальному либерализму. Вдобавок, авторитетные представители западных разведок утверждают, что русская разведка участвовала в попытках раздувать конфликты в США и других странах, помогая разоблачителям, вроде ВикиЛикс и Эдварда Сноудена, выкладывать в общий доступ украденную или засекреченную информацию, и обрабатывая тщательно подобранные интернет-аудитории с помощью рекламы и интернет-мемов.

Давайте оговорим, что это верно. Также верным в 1950-е годы было то, что было небольшое количество коммунистов в США, включая нескольких высокопоставленных правительственных чиновников, шпионивших в пользу СССР, а также несколько более значительное количество советских симпатизантов. Также в годы Холодной войны на Западе были вполне реальные советские кампании дезинформации. Но только безумные маргиналы из числа правых антикоммунистов во время Холодной войны приходили к выводу, что президент США является советским агентом или что мейнстримные политики являются криптокоммунистами. Но в сегодняшней Америке, наоборот, не только маргинальные конспирологи, но и влиятельные представители американского истеблишмента поддерживают утверждение, что сорок пятый президент США был поставлен иностранным правительством и действует в его интересах. Опрос Гэллапа в августе 2018 года показал, что 78% демократов верит не только в то, что Россия вмешивалась в выборы, но и в то, что это вмешательство определило их исход, лишив Хиллари Клинтон победы.

Недостаточно продемонстрировать, что Путин желал поражения Клинтон. Значительное количество американцев также желало её поражения. Необходимо, следовательно, показать, что интернет-активность русских троллей, а не сугубо внутренняя оппозиция её кандидатуре, была решающим фактором на президентских выборах 2016 года.

В контексте рекламы в год выборов количество русских рекламных объявлений было пренебрежимо малым. По данным Фейсбука, из каждых 23000 единиц контента только одну можно отследить, как происходящую из русских источников. Русская реклама в Фейсбуке стоила 46000 долларов или же 0,05% от 81 миллиона долларов, вложенных избирательными штабами Трампа и Клинтон в рекламу на Фейсбуке.

Возможно ли, что русские мемы, хотя сами по себе будучи лишь каплями в океане рекламы Клинтон и Трампа, действовали на американского избирателя непропорционально из-за своего уникального качества? Один из образцов антиклинтоновской рекламы на Фейсбуке, приписываемый русским троллям, заключался в фото Берни Сандерса со словами: «Берин Сандерс: «Фонд Клинтонов — это «проблема»». Протрамповский мем, предположительно нацеленный на религиозных консерваторов, показывал сатану, борющегося на руках с Иисусом. Сатана: «Если я выиграю, то Клинтон тоже!». Иисус: «Нет, если Я вмешаюсь».

Чтобы поверить в теорию «русской угрозы» во время президентских выборов 2016 года, мы должны поверить в то, что кадры русского правительственного Агентства интернет-исследований и другие русские саботажники понимают, как влиять на психологию чёрных американских избирателей и белых рабочих-избирателей в штатах Среднего Запада, гораздо лучше, чем штабы избирательных кампаний Трампа и Клинтон. Русские знали, какие мемы или слитые в общий доступ документы вынудят чёрных демократов в меньших количествах голосовать за Клинтон в 2016 году, чем за Обаму в 2008 и 2012 годах, а также точно знали, какие именно материалы мотивируют значительное меньшинство белых рабочих, голосовавших за Обаму, проголосовать за Трампа. Вдобавок к тому, что эта теория очень льстит умственным способностям русских троллей, она, очень, мягко говоря, весьма снисходительно относится к этим двум группам избирателям.

В действительности результаты американских президентских выборов могут быть объяснены и без необходимости раздувания возможности российского правительства менять итоги американских выборов посредством промывания мозгов американских избирателей, даже если бы оно и стремилось к этому. В декабре 2015 года прогрессивный режиссёр документальных фильмов Майкл Мур сказал изданию: «Бизнес Инсайдер»: «...Дональд Трамп точно собирается стать кандидатом в президенты США от республиканцев». В июле 2016 года после того, как Трамп выиграл номинацию от республиканской партии, Мур написал на своём сайте эссе «Пять причин, почему Трамп победит».

Русская мемная война в Интернете не является ни одной из этих пяти причин. По мнению Мура, который стяжал свою славу, засняв упадок промышленных штатов Среднего Запада, самой важной причиной победы Трампа над Клинтон была региональная экономика: «...Математика штатов Среднего Запада или добро пожаловать в наш Брексит Ржавого пояса. Я верю, что Трамп сосредоточит большую часть своего внимания на четырёх «синих» штатах в ржавом поясе Верхнего Среднего Запада — Мичигане, Огайо, Пенсильвании и Висконсине. Четыре традиционно демократических штата — на каждый из них избирал губернатора-республиканца с 2010 года (только недавно Пенсильвания, наконец, избрала губернатор-демократа) <...> Трамп намеревается раздавить Клинтон по этому вопросу и по ТТП и другим вопросам торговой политики, которые страшно повредили населению этих четырёх штатов <...> От Грин-Бея до Питтсбурга, друзья мои, простирается наш центр Англии — сломленный, подавленный, борющийся, где вся сельская местность усыпана дымовыми трубами и остатками того, что мы когда-то называли средним классом. <...> То, что случилось в Великобритании с Брекситом, произойдёт и у нас. <...> И здесь наступает очередь математики. В 2012 году Митт Ромни проиграл с отставанием в 64 голоса выборщика. Сложите голоса выборщиков штатов Мичиган, Огайо, Висконсин, Пенсильвания. Получится 64. Всё, что Трампу нужно для победы — взять традиционные «красные» штаты от Айдахо до Джорджии (штаты, которые никогда не проголосуют за Хиллари Клинтон) и к ним добавить только эти четыре штата ржавого пояса. Ему не нужна Флорида. Ему не нужна Виргиния или Колорадо. Только Мичиган, Огайо, Пенсильвания и Висконсин. И это даст ему победу. И это произойдёт в ноябре».

Мур не был единственным наблюдателем, указавшим на то, что у Трампа есть возможный путь к победе за счёт коллегии выборщиков. В феврале 2016 года прогрессивный политолог-аналитик Руй Техейра сказал каналу MSNBC, что даже если Трамп оттолкнёт чёрных и испаноязычных избирателей, он может выиграть за счёт верхнего Среднего Запада: «Вы можете представить себе ситуацию, в которой кто-то вроде Трампа сможет победить в Огайо, Айове, Висконсине, может быть, Пенсильвании». В итоге Трамп получил больший процент чёрных и испаноязычных избирателей, чем Ромни на президентских выборах 2012 года.

За что купил, за то и продаю — 24 мая 2016 года, на форуме в Лос-Анджелесе «Популизм в прошлом и настоящем», устроенном Яном Мастерсом, где был я и историк Майкл Казин, там меня спросили, считаю ли я, что Трамп может победить. Я ответил, «...я думаю, что это возможно. Но денег на это не поставил бы». Я заметил, что иногда «...большая часть бывшего президентского большинства переходит к другой партии». Я сказал, что сомневаюсь, что в этот раз «...достаточно большое количество людей, ранее голосовавших за демократов, предпочтут поместить Трампа в Белый Дом», но я перестраховался, добавив «Я могу выглядеть глупо в ноябре».

Политолог Алан Абрамович заметил, что на деле Трамп выступил в Мичигане, Огайо, Пенсильвании и Висконсине на выборах 2016 года хуже, чем можно было ожидать, учитывая уже произошедшие сдвиги в этих штатах от демократов к республиканцам: «Нет доказательств тому, что русское вмешательство, в той мере, в какой оно было, хоть как-то помогло Трампу в этих трёх штатах».

В 2018 году Хиллари Клинтон сказала в интервью британскому телеканалу «Чэннел 4 Ньюз»: «Реальный вопрос заключается в том, как русские узнали, как с такой точностью донести свою весть до неопределившихся избирателей в Висконсине, Мичигане или Пенсильвании — вот в чём реально заключается суть вопроса». Нет, реальный вопрос заключается в том, почему такое количество представителей элиты в США и европейских странах приняло и рекламирует оправдание Клинтон за её неудачу занять вслед за своим мужем пост президента США. Клинтон или Буш был президентом, вице-президентом или госсекретарём всё время с 1981 года по 2013 год, в эру, когда доходы рабочего класса стагнировали, вынос производства за рубеж опустошил европейские и американские промышленные регионы, мир пострадал от худшего экономического кризиса со времён Великой Депрессии 1930-х годов, и США вляпались в многочисленные катастрофические войны в Центральной Азии и на Ближнем Востоке. Трамп стал президентом, бросив вызов Бушу на республиканских праймериз и Клинтон на президентских выборах. Желания многих американских избирателей разрушить четвертьвековой цикл почти идентичных версий технократического неолиберализма при чередующихся Бушах и Клинтонах вполне достаточно для объяснения итогов президентских выборов 2016 года.

Сюжет с «русской угрозой» является только одним из двух нарративов, используемых критикуемыми представителями западного истеблишмента для объяснения роста трансатлантического популизма так, чтобы это объяснение демонизировало бы избирателей популистов и политиков-популистов. Нарратив «коричневой угрозы» после 2016 года может быть назван сценарием Веймарской республики. По этому мнению, современные граждане европейских и североамериканских стран, голосовавшие за Брексит, Трампа и других популистов очень похожи на избирателей, которые привели к власти в 1933 году Гитлера и его национал-социалистическую партию.

Хороший триллер не обязательно является хорошей исторической работой. Муссолини и Гитлер не только были далеки от того, чтобы быть антиэлитарными популистами, которым противостоит большая часть процветающей и образованной элит их стран, но они наслаждались серьёзной поддержкой военной, чиновничьей и деловой элиты Италии и Германии, считавших их движения бастионом против коммунизма, социализма и либеральной демократии. Тем не менее, миф о том, что фашистов привели к власти менее образованные члены рабочего класса, полезен для менеджерских элит в Вашингтоне, Лондоне, Париже и Берлине, в той мере, в какой они используют его для делегитимизации популистского вызова своей политической, экономической и культурной гегемонии.

Бывший госсекретарь США Мэделин Олбрайт в книге под заголовком «Фашизм: предупреждение» объявила, что Дональд Трамп является первым «антидемократическим» президентом. Профессор философии Йельского университета Джейсон Стэнли в книге «Как работает фашизм: политика нас и их» сваливает Трампа в одну кучу с Гитлером, архитекторами геноцида в Руанде, конфедератами и правительством Мьянмы. «Ведущий исследователь Холокоста только что сравнил США с нацистской Германией» - кричал заголовок на неолиберальном сайте «Вокс» в октябре 2018 года. Статья отсылала к эссе Кристофера Браунинга в «Нью-Йорк Ревью оф букс». Вдобавок к обычному сравнению Трампа с Гитлером Браунинг продемонстрировал свою высокомерную эрудицию, сравнив руководителя республиканского большинства в Сенате Митча Макконнела с предшественником и пособником Гитлера немецким президентом Паулем фон Гинденбургом.

Но даже сделанное Браунингом умное сравнение Макконнелла и Гинденбурга почерпнуто из запаса банальных аргументов, используемых для приравнивания к нацистам. Конечно, другие предприимчивые учёные могут проводить паралелли между современными политиками, которых они презирают, и менее известными фашистами, чем Гитлер и Муссолини. Почему бы не ограбить межвоенную европейскую историю и не объявить, что Борис Джонсон — это новый Миклош Хорти (Венгрия), или что Маттео Сальвини — новый Антониу ди Оливейра Салазар (Португалия)? Конечно, утверждение, что Дональд Трамп — это новый Энгельберт Дольфус (Австрия), не делает его очень пугающим.

Наиболее часто цитируемым доказательством того, что Трамп является криптонацистским кандидатом в диктаторы являются его заявления поосле актов насилия в Шарлотсвилле, штат Виргиния, 12 августа 2017 года. Бунт был спровоцирован неонацистами и другими ультраправыми группировками, которые собрались, чтобы протестовать против сноса статуи генерала КША Роберта Ли, решения, которое было принято после более ранних массовых убийств, устроенных белым супремасистом Диланом Руфом в афроамериканской церкви Шарлотсвиля 17 июня. Во время беспорядков белый супремасист направил машину в толпу, убив молодую женщину.

В своих первоначальных заявлениях после бунта, сделанных на экстренно созванной пресс-конференции, пока он был ещё в отпуске, Трамп сделал то, что сделали бы большинство президентов, осудил погромные настроения и призвал к прекращению насилия. Многие из недоброжелателей Трампа делали далекоидущие выводы, что не осудив открыто белый супремасизм в своих первоначальных комментариях, он с помощью тайных, зашифрованных сигналов сообщил о своём одобрении белого национализма. Но транскрипты его изначальных комментариев и последующих официальных заявлений и выступлений на пресс-конференциях, где он открыто осуждал белый национализм, не доказывают эту теорию заговора. 12 августа: «...Но мы пристально следим за ужасными событиями, разворачивающимися в Шарлотсвилле, Виргиния. Мы осуждаем в сильнейших возможных выражениях эти отвратительные проявления ненависти, предрассудков и насилия со многих сторон, со многих сторон... Прежде всего, мы должны помнить эту правду: независимо от наших цвета кожи, убеждений, религии или политической партии мы все, в первую очередь, американцы». 14 августа: «Расизм — это зло. И те, кто во имя этого устраивают насилие, явлются громилами и преступниками, включая ККК, неонацистов, белых супремасистов и другие экстремистские группы, которые отвратительны всему, что нам, как американцам, дорого». 15 августа: «Я не говорю о неонацистах и белых националистах, потому что они должны быть полностью осуждены».

Критики Трампа тенденциозно утверждали, что осуждая насилие со всех сторон, он утверждает о моральном равенстве между расизмом и антирасизмом. По данным «Вашингтон пост» и других СМИ, в Шарлотсвилле именно что было «насилие со всех сторон», поскольку ультралевые контрпротестующие, принадлежащие к группировкам вроде Антифа, участвовали в «...размахивании палками, обменами ударами и распылении газов. Другие кидали воздушные шары, наполненные краской или чернилами в белвых националистов. Казалось, что посюду вспыхнуло насилие. Полиция не вмешивалась чтобы прекратить эти схватки».

Был ли Трамп прав в своём утверждении, что многие американцы, не являющиеся белыми супремасистами, выступают против удаления статуй деятелей КША из Шарлотствиля и в других местах? Опросы, последовавшие за инцидентом, показали, что большинство американцев не одобряет перенос статуй конфедератов. По данным совместного опроса NPR/PBS/NewsHour/Marist от 17 августа 2017 года, когда был дан выбор между «сохранением в качестве исторического символа» статуй в честь деятелей КША или их «переносом, поскольку они оскорбительны для некоторых людей», только две политические фракции американского народа в большинстве своём поддержали перенос - те, кто определяет себя как «очень либерально настроенные» (57%) или «убеждённых демократов» (57%). Потрясающе, но даже 34% «убеждённых демократов» и 31% «очень либерально настроенных» выступили против переноса. Большинство «мягких демократов» положительно отнеслось к сохранению статуй (52% против 33%; 15% не определилось). Среди афроамериканцев большее количество опрошенных (44%) положительно относилось к сохранению статуй конфедератов как исторических символов, чем к переносу их как оскорбительных (40%); 16% не определились.

У Трампа есть история подстрекательских, пропитанных предрассудками реплик. Но никакой беспристрастный историк, читая транскрипты заявлений Трампа, придёт к выводу, что президент США тайно посылает шифрованные одобрительные послания тем самым белым супремасистам, которых он явно и открыто осудил. Отдельные фразы из его заявлений вырываются из контекста, переиначиваются и неправильно истолковываются так, чтобы они подходили под шаблон Трампа-Гитлера, который пропагандируют многие демократы и антитрамповские республиканцы — нарратив столь же далёкий от реальности, сколь и теория заговора, что Трампа поместил в Белый Дом Путин, чтобы тот выступал в качестве русского агента влияния.

Злоедями антипопулистского нарратива трансатлантического истеблишмента новички, но сама риторика антипопулизма элиты насчитывает более полувека. Те, кто объясняют политический популизм как всего лишь манипуляцию индивиудальными предрассудками или беспокойством за статус со стороны демагогов гитлеровского типа, воспроизводят журналистские клише и тезисы сомнительных научных работ середины двадцатого века.

Истоки нынешней антипопулистской пропаганды можно вывести из «Авторитарной личности», книги, опубликованной в 1950 годы группой учёных, среди которых был и Теодор Адорно. Адорно был членом Франкфуртской школы, группой эмигрантов-интеллектуалов из нацистской Германии. Застав взлёт национал-социализма, эти мыслители, которые были как евреями, так и марксистами, пытались понять как некоторые члены немецкого пролетариата вместо того, чтобы вести себя в соответствии с предсказаниями марксисткой теории, оказались податливы к гитлеровскому антисемитизму.

Но этот подход, даже в качестве объяснения нацистского феномена, вводит в заблуждение. В целом немецкий рабочий класс был одной из тех групп, что в наименьшей степени поддерживали нацистов. Биограф Гитлера Фолькер Ульрих замечает: «...Таким образом, НСДАП почти целиком была движением среднего класса, и доля выпускников университетов, студентов и профессоров в её рядах в мюнхене было потрясающим. И наоборот, хотя нацистская пропаганда была явно нацелена на промышленных рабочих, нацисты не очень хорошо выступали в этой группе». Городской рабочий класс, благосклонно относившийся к социал-демократам и коммунистам, как и немцы-католики, были последовательно недопредставлены среди сторонников Гитлера, среди которых были перепредставлены выпускники университетов, гражданских служащих, мелких бизнесменов, жителей маленьких городов и протестантов. Гитлер, непопулярный среди немецкого рабочего класса, после захвата власти быстро сокрушил профсоюзы и отправил их руководителей в тюрьмы.

Адорно и его коллеги, на которых повлияла модная тогда фрёйдистская психология, к которой сейчас мало кто их психологов относится серьёзно, попытались объяснить привлекательность фашизма в терминах личностной психопатологии. Чтобы измерить степень уязвимости отдельных людей к фашистской демагогии, Адорно и его коллеги разработали в 1947 личностный тест, включая показатель, названный калифорнийской Ф-шкалой (Ф означает «фашизм»). Предполагалось, что тест будет оценивать латентные фашистские склонности по множеству туманных асспектах, многие из которых были связаны с фашизмом только в умах марксистов середины двадцатого века, такие как: «Конвенционализм. Жёсткая приверженность конвенциональным ценностям среднего класса» и «Секс. Преувеличенное внимание к сексуальным вопросам».

Тест породил ряд подражаний, и каждое было столь же псевдонаучным и ученическим, как и оригинал. В 1996 году канадский психолог Боб Альтемейер предупреждал, что США и Канада созрели для фашизма: «Если мои исследования и показали мне что-то, так это то, что то, что произошло в Германии в 1933 году, может случиться также и в Северной Америке. Многие люди уже готовы поддержать фашистский антидемократический переворот». Разработанный в 1981 году Альтемейером тест на определение правого авторитаризма (RWA) стремится выявить авторитарные тенденции на основе ответов на вопросы, включая следующие: «... «Старомодные обычаи» и «сатромодные ценности» всё ещё являются лучшим образом жизни» и «Нет ничего плохого в нудистских лагерях». Те, кто предпочитали старомодные ценности причудам и нудистским лагерям определялись как «авторитаристы».

Тест по К-шкале, измерявший степень консерватизма, созданный в 1960-е годы Гленном Вильсоном и Джоном Паттерсоном, использовал в качестве углового камня отношение к джазу. Соединив работы Альтемейера, Вильсона и Паттерсона, мы можем прийти к выводу, что люди, недолюбливающие джаз и лагеря нудистов, являются авторитарными консерваторами. (Иронично, что Адорно написал ряд эссе, в которых выражал глубокое презрение к джазу, заявив, что: «...джаз может быть легко приспособлен фашизмом для использования»). Столь же тенденционзна модель «ригидности правых», которая призвана доказать, по словам одного критика, что либералы «открыты и толерантны», в то время как консерваторы «ограничены, нетолерантны и боятся всего на свете».

Теория авторитарной личности была впервые использована в качестве оружия в американской партийной политике в 1950-е годы. В книге «Новые американские правые» Дэниэл Бэлл, Натан Глейзер, Питер Вирек и другие объясняли маккартизм как антиинтеллектуальное восстание рабочих американцев, охваченных беспокойством о своем статусе. Один из авторов «Новых американских правых» был историк Ричард Хофштедтер, который приспособил взятый у школы Адорно термин «псевдоконсервативный».

В нескольких влиятельных книгах и эссе Хофштедтер пытался переписать историю Нового Курса, принизив значение фермерских организаций и организованных промышленных рабочих, чтобы превратить профессиональных реформаторов с высшим образованием в героев американской истории двадцатого века. Иными словами, Хофштедтер пытался определить Новый Курс не как систему демократического плюрализма в рамках государства-маклера, но как технократическую вертикаль. Нильс Джильман замечает: «...если популизм в целом был словом нарицательным для обозначения неправильной разновидности политики, то либералы-антикоммунисты в апогее своей технократической самоуверенности середины века верили в то, что «правильная революция» будет технократической и возглавляться элитами — т. е. именно тем, чьего предшественника, как верил Хофштедтер, он обнаружил в прогресисстком движении , с его приверженностью научному менеджменту, государственной политике, основанной на доказательствах, аттестации и специализации, образования как средства социального контроля и «лучших практик» (тогда они назывались «лучшая система»)».

Частью его проекта по переписыванию американской истории как истории рациональных технократических реформ, которым угрожала опасная демократия, было то, что Хофштедтер дезориентировал целое поколение читателей, убедив их думать об американском популистском аграрном крестовом походе как о, по сути, антисемитском и протофашистском движении. Иона Вейнер пишет, что Хофштедтер «...считал Джо Маккарти потенциальным американским Гитлером и верил, что обнаружил корни американского фашизма среди сельских протестантов в штатах Среднего Запада. Это была история по аналогии — но аналогия была нерабочей». Ошибочный тезис, что маккартизм был возрождением аграрного популизма был опровергнут рядом историков, включая эссе 1959 года К. Ванн Вудварда «Наследие популистов и интеллектуал». В 1967 году фатальный удар хофштедтеровскому использованию теории о беспокойстве о статусе Адорно был нанесён Майклом Полом Роджином, который в книге «Интеллектуалы и Маккарти: радикальный призрак» показал, что основными сторонниками Маккарти были республиканцы из верхней части среднего класса, жившие в пригородах, а не популисты.

Хотя Хофштедтер был плохим историком, он был награждён двумя пулитцеровскими премиями за то, что говорил состоятельным, самодовольным элитам в столичных анклавах то, что они хотели услышать о предполагаемой угрозе со стороны менее образованного мусора. В своём эссе 1966 года Хофштедтер отчеканил фразу «параноидальный стиль американской политики», который и по сей день используется ленивыми журналистами и плохо образованными аналитиками, большинство из которых являются неолибералами или мейнстримными консерваторами, для делегитимизации левых, а также популистов или консерваторов, чьи избиратели являются рабочими или жителями сельской местности.

В 1960-е годы риторика «псевдоконсерватизма» и «беспокойства за статус» и «авторитарной личности» вновь была воскрешена центристской частью демократов и некоторыми умеренными республиканцами, чтобы вымазать в грязи сторонников консервативного республиканского кандидата в президенты Барри Голдуотера в 1964 году как потенциальных фашистов. Такое большое количество американских психологов и психиатров объявило, что кандидат от республиканцев умственно нестабильным, что Американская психологическая ассоциация в 1973 году была вынуждена ввести «правило Голдуотера», запрещавшее своим членам дистанционно ставить диагнозы политикам, которые им не нравятся.

Подобно Трампу в 2016 году Голдуотер рассматривался многими не только как психически нестабильный, но также и как опасный потенциальный тиран, угрожавший американской демократии. Иронично, что Голдуотер — проголосовавший против Акта о гражданских правах 1964 года, хотя голосвал за предыдущие акты о гражданских правах — завершил свою долгую карьеру в республиканской партии изгоем, его клеймило множество консерваторов из-за его защиты прав геев, экологической политики и вражды с религиозными правыми. Недавние исторические исследования показали, что голдуотеровский республиканизм больше был связан с интерсами и ценностями растущего класса деловой элиты и специалистов солнечного пояса, чем популистам из рабочего класса.

В 2001 году в «Международном журнале политической психологии» Джон Леви Мартин пришёл к выводу, что ««Авторитарная личность» является, вероятно, одной из самых глубоко ошибочных известных работ по политической психологии» и к ней следует относиться как «...к поучительному примеру когнитивного искажения».

К несчастью, эта давно дискредитированная псевдонаучная работа вместо того, чтобы стать предметом насмешек и забвения, бексонечно перерабатывается и вбрасывается в поток публичного дискурса. В эссе под заголовком «Фашистские попытки Трампа уничтожить демократию» профессор кафедры английского языка и культурологии университета Макмастера Анри Жиро смешивает воедино все клише: «Трамп выпустил на волю то, что теоретик Франкфуртской школы Теодор Адорно назвал «аторитарной личностью», тёмную и угрожающую тайную сторону расистской и тоталитарной психологии и политики. Трамп может не быть Адольфом Гитлером, но у него есть тревожные сходства с ним в его языке и реакционной политике». В январе 2016 года «Политико» было опубликовано эссе кандидата политических наук Мэттью Маквильямса, озаглавленное как «Одна странная черта, позволяющая определить, являетесь ли вы сторонником Трампа»: «Всё верно, электоральная сила Трампа — и его сохраняющая власть — поддерживается, прежде всего, американцами с авторитарными наклонностями».

По мнению Пиппы Норрис, гарвардского политолога: «...авторитарные ценности — те ценности, что поддерживают веру в сильного руководителя, сильное государство и твёрдые закон и порядок. Это традиционные ценности, такие как дом, семья, религия и затем ряд других ценностей, вроде нативизма, важности национального единства, национального сообщества противопоставленного чужакам, всё равно, определяемым ли по гражданству, этническому происхождению или расе».

Стоит остановиться, чтобы поразмыслить над тем, как странно называть устои, разделяемые большинством людей в каждом обществе, «авторитарными». Даже в самых либеральных и демократических либеральных демократиях большинство граждан предпочитает сильных лидеров слабым, сильно государство дряхлому, а «твёрдые закон и порядок» - чему? Слабому закону и порядку? Разгулу преступности?

Список «авторитарных ценностей» Норрис продолжается. Он включает в себя «семью, дом, религию» и «важность национального единства» и «национального сообщества <...> всё равно, определяемым ли по гражданству, этническому происхождению или расе». Для Норрис и её однодумцев обычные патриоты, верные национальному государству, даже если их национальный патриотизм является антирасистским и либеральным, являются «авторитариями» вместе с ультраправыми белыми супремасистами, которые мечтают о расово чистых «этнически монолитных государствах», которые должно быть созданы с помощью геноцида или этнических чисток. Неавторитарный гражданин по Норрис, который непатриотичен и безразличен к национальному единству, толерантен к беззаконию и беспорядкам и мало ценит семью, поразил бы большинство людей как аморальный социопат.

Отмечая бессмертие «броской фразы Ричарда Хофштедтера «параноидальный стиль американской политики», историк Лео П. Рибуффо писал в 2017 году: «...Как человек, пытавшийся вколотить ей осиновый кол в могилу на протяжении нескольких десятков лет, я не могу не признать, что замечаю, как этот термин вновь восстаёт из гроба, как в фильме ужасов, в котором обитают не вампиры, зомби и перепуганные подростки, но Дональд Трамп, поверхностные аналитики и напуганные либералы и радикалы». Как это было со времён Второй Мировой войны интеллигенция надкласса и в будущем, весьма вероятно, продолжит изображать критиков технократического неолиберализма как иррациональных и плохо приспособленных к жизни, по причине, объяснённой историком Норманом Поллаком в 1960 году в критике работы Хофштедтера: «...По сути, психология навязывает статичную модель общества (фактически, консенсусную рамку) исследованиям социальных движений, поскольку она требует стандарта или контрольной точки, с помощью которого судит о том, что является, а что не является иррациональным. Таким образом, всякое поведение, не совпадающее с моделью, характерзуется как иррациональное, результатом становится то, что анализ предрасположен к статус-кво и по определению ставит все протестные движение в невыгодное положение».

Присовение терминов из психологии для дискредитации политических оппонентов является частью современной терапевтической культуры, которую критиковал социолог Кристофер Лэш. Термин «-фоб» был добавлен к концепции «авторитарной личности» в арсенал злословия, используемого неолибералами-технократами против несогласных с ними. За изобретением термина «гомофобия» психологом Джорджем Вайнбергом в 1970-е последовало распространение псевдоклинических терминов, в рамках которых те люди, чьи взгляды отличались от лево-либертарианского социального консенсуса трансатлантического правящего класса, определялись как страдающие от разного вида «фобий», схожих с такими психологическими расстройствами как «агорафобия» (боязнь открытых пространств», «орнитофобия» (боязнь птиц) и пентерафобия (боязнь тёщи или свекрови). Наиболее известное использование этой риторической стратегии можно найти в слитом в СМИ выступлении тогда кандидата в президенты США Хиллари Клинтон перед аудиторией доноров в Нью-Йорке в 2016 году: «...Вы знаете, если так масштабно обобщать, вы можете положить половину сторонников Трампа в то, что я называю корзиной достойных сожаления. Так? Они расисты, сексисты, гомофобы, ксенофобы, исламофобы — и так далее».

Взбудораженный молодой человек, которым руководят внутренние порывы нападать и издеваться над геями, очевидно отличается от просвещённого ортодоксального раввина, который добр к лесбиянкам и геям как к людям, но против гомосексуализма, так же, как и против супружеской измены, добрачного секса и онанизма по теологическим причинам — но оба они «гомофобы». Расист, выстыпающий против масштабной иммиграции, потому что она угрожает гипотетической этнической чистоте национального большинства, очевидно отличается от члена профсоюза, который считает, что иммиграцию следует ограничить, чтобы создать более жёсткий трудовой рынок для блага рабочих — но оба «ксенофобы». Христианский фундаменталист, верящий в то, что мусульмане — неверные, которые отправятся после смерти в ад, очевидно отличается от атеиста, считающего все религии ложными — но оба «исламофобы». Это размытие важных отличительных черт не случайно. Целью описания политических оппонентов как «-фобов» является медикализация политики и отношение к другой точке зрения как как доказательству умственного и психического расстройства.

В последние годы Советского Союза у политических диссидентов часто диагностировали «вялотекущую шизофрению», после чего отправляли в психбольницы и накачивали наркотиками. С точки зрения режима, любой, кто критиковал коммунизм, должен был быть буквально умалишённым. Если те, кто в современных западных странах выступают против господствующего технократически-неолиберального консенсуса являются на деле страдающими от умственных и психических расстройств, до степени, когда их плохая приспособленность к жизни делает небезопасным позволять им голосовать, то тогда неолибералам, чтобы быть последовательными, следует поддержать принудительные ограничение свободы, госпитализацию и медикаментозное лечение сторонников Трампа, Брексита и других популистских политиков ради их же собственного блага, равно как и ради блага общества.

В реальности политика не подражает сенсационному триллеру. Американский президент Дональд Трамп, британский премьер-министр Борис Джононс и глава британской лейбористской партии Джереми Корбин не являются русскими агентами влияния, поставленными Москвой для реализации колоссального зловещего плана по уничтожению либеральной демократии в западных странах и во всём мире. Несмотря на это правительство России, как и правительства всех крупных стран, использует агентов разведки, чьи действия следует отслеживать и срывать, когда они выходят за пределы низкого уровня активности, который терпят обе стороны в современных взаимоотношениях крупных держав.

США и устоявшиеся западноевропейские демократии двадцать первого века никоим образом не напоминают нестабильную Веймарскую республику, уничтоженную Гитлером и заменённую милитаристским, тоталитарным, геноцидальным государством. Несмотря на это, назападе существуют реальные неонацисты и друге белые супремасисты, включая американских массовых убийц, таких, как Тимоти Маквей, Руф Дилан и Патрик Крузиус. Полиции и разведслужбам в США и Европе следует делать всё, что в их силах для определения реальных потенциальных внутренних и иностранных террористов и не допускать, чтобы они причиняли вред.

Либеральным западным демократиям сегодня не угрожают русские махинации или возрождённый фашизм. Но как либерализму, так и демократии угрожает опасность, когда иррациональные моральные паники, вроде нынешней «русской угрозы» и «коричневой угрозы» на западе приводят истеричные элиты к переопределению терминов «экстремизм» или «фашизм» или «белый национализм», чтобы они включали в себя обычных популистов, консерваторов, либератиарнцев или неортодоксальных левых. То, что историк Луис Хартц писал в «Либеральной традиции в Америке» о консерваторах-маккартистах в 1950-е годы, боявшихся, что многие их сограждане были обманутыми русскими дурачками или опасными коммунистами, которых нужно цензурировать и заносить в чёрные списки, одинаково применима в нынешним параноидальным элитариям, которые боятся, что многие их сограждане являются обманутыми русскими дурачками или опасными фанатиками: «...То, что должно было бы считаться самым кротким, мягким и лишённым воображения большинством в современной политической истории должно было склониться перед сетью ограничений, которые выдавали фанатичный ужас».

Моей целью не является защита популистской демагогии, которая может быть вредной и разрушительной и без того, чтобы быть предательской или тоталитарной. Современный популизм является судорожным аутоимунным ответом политического тела снедаемого хроничным дегенеративным заболеванием олигархии. Величайшей угрозой либеральной демократии по обе стороны Атлантики является не близкое её низвержение манипулирующими мемами гениями из Москвы или белыми националистами, которые стремятся создать Четвёртый Рейх. Величайшей угрозой западной демократии является постепенное вырождение Северной Америки и Европы под руководством хорошо образованных, хорошо воспитанных и хорошо спонсируемых центристских неолиберальных политиков в нечто, напоминающее режимы, которые долго были знакомы латиноамериканским странам или штатам американского Юга, в которых угнетательское правление олигархов провоцировало разрушительные популистские восстания.

Веймарская республика? Нет. Банановая республика? Может быть.

Глава VII. Рай без рабочих: неадекватность неолиберальных реформ

Не все члены критикуемых надклассов западных стран истолковали популистские политические восстания против партий истеблишмента как доказательство русского заговора или возрождения фашизма. Некоторые представители трансатлантической элиты понимают, что некоторые, если не все претензии избирателей популистов легитимны. Альтернативой простому игнорированию избирателей-популистов как наивных дурачков, манипулируемых доморощенными Муссолини и Гитлерами или московситкскими гениями является кооптация — попытка спасти максимум возможного от технократического неолиберального порядка за счёт выборочных реформ в области торговой политики, иммиграции, налогов или зарплат, чтобы добиться поддержки отчуждённых избирателей и лишить популистов-демагогов опоры.

В некоторых случаях это может сработать. Датские социал-демократы, например, прервали свой политический упадок, приняв более жёсткую иммиграционную политику, тем самым вернув к себе избирателей, чьё голосование определялось этим вопросом, и которые ранее голосовали за популистские партии. В других случаях улучшенные новые программы социальной защиты могут сократить чувство опасности, которое испытывают многие рабочие в недружелюбно к ним настроенной новой экономике, созданной неолиберализмом.

Но готовность западных элит воздержаться от навязывания согражданам своих глубоко укоренившихся лево-либертаринских ценностей или платить более высокие налоги, чтобы подкупать находящие ниже них массы, несомненно, ограниченна. И если за перераспределением доходов или активов не последует перераспределение власти, то чувство беспомощности, которое, в основном, и стоит за гневом рабочего класса, останется.

Непроговариваемой теорией технократического либерализма является то, что современные США и другие западные общества являются, по сути, бесклассовыми обществами, в которых единственными значимыми барьерами являются расовый и половой. Представители верхушки общества занимают это положение сугубо благодаря своим усилиям, основанным на их превосходных интеллектуальных качествах. Многие из этих корпоративных менеджеров, финансистов, юристов, бухгалтеров, инженеров, сотрудников программ фондов, верхушка СМИ и учёные во многом занимаются тем же самым, чем представители этих профессий занимались полвека назад, с поправкой на различия в технологии и организации производства. Но нам предлагают поверить в то, что они теперь не старомодные менеджеры и специалисты, но члены нового «креативного класса» и «цифровой элиты», «предприниматели мысли» (thinkpreneurs) и «властители дум» «эконмики знаний», которые живут в «мозговых хабах» (используя лишь часть льстивых терминов из словаря самопоздравлений надкласса).

Из посылки о том, что почти меритократическая «экономика знаний» заменила классово стратифицрованный бюрократически-менеджерский капитализм следует две политики. Первая является классово нейтральной политикой, основанной на расе и поле, которая убирает барьеры для повышения представителей расовых меньшинств и женщин, включая местных белых женщин. Второй является политика, включающая обучение или переобучение нужным навыкам неуспешных местных белых мужчин.

Классово нейтральная политика, основанная на расе, в США включает в себя позитивную дискриминацию в найме на работу, правительственные ограничения для определённых групп при заключении контрактов, и нарезание границ конгрессовских округов таким образом, чтобы создать округа, в которых большинством являлась бы совокупность меньшинств, которые с большей вероятностью выберут своим представителем члена расового меньшинства. В большинстве случаев выгодоприобретатлями политики позитивной дискриминации обычно оказываются члены состоятельной элиты в рамках отдельной расовой или этнической группы. Целью технократического неолиберализма является обеспечение надлежащего этнического и гендерного баланса внутри надкласса, баланса, который, теоретически, приведёт к чистой меритократии. Если чистой меритократии пока что не существует, значит, следует создать её симулякр. Но, как заметиль британский мыслитель-социалист Ральф Миллибенд, «...доступ к позициям власти для членов подчинённых групп не меняет факта подчинения; он просто меняет персонал».

Предположение, что современные Северная Америка и Европа являются почти бесклассовыми обществами, которые можно сделать полностью бесклассовыми с помощью нескольких не очень дорогих политических решений также убеждает неолибералов приписывать проблемы местного белого рабочего класса в западных странах не классовой системе, а личным недостаткам, которые, предполагается, являются общими для некоторого числа неудачливых индивидов.

Утверждается, что самым важным личным недостатком является нехватка адекватных рабочих навыков. Теория о технологических переменах, основанных на навыках (SBTC), была популярна в годы пузырей перед Великой Рецессией. Она объясняла растущее неравенство, утверждая, что «оставленные за спиной» представители рабочего класса имеют устаревшие и худшие навыки, которые не требуются «креативному классу» или «цифровой элите» в новой «экономике знаний».

Предпосылкой этой теории было то, что американские корпорации вроде «Эппл» не выносят производство в Китай, чтобы извлечь выгоду из разного рода государственных субсидий и несвободного труда низкооплачиваемых рабочих. Часто говорили, что нет, что бедные китайские рабочие, переезжающие из сельских районов, чтобы делать айфоны на потогонках в южном Китае за гроши обладают несравненными навыками в точных и инженерных науках (STEM), которые и сравнивать нельзя с невежественными американскими или европейскими рабочими. Обеспечьте этим «оставленным за спиной» западным рабочим нужные навыки («человеческий капитал» на неолиберальном жаргоне) и их заработки вырастут.

На основе теории SBTC школьные программы в США и везде были перестроены так, чтобы в них большее внимание уделялось точным и инженерным наукам. Целое поколение конвенциональная мудрость гласила, что «работы будущего» — это работы в «экономике знаний», вроде программирования. Но истинно ли это?

Бюро трудовой статистики американского министерства торговли дало оценки роста американских профессий с 2016 по 2026 год. Когда мы вглядимся в список самых быстро-растущих профессий, мы, конечно, обнаружим, что тезис экономики знаний частично правдив: «статистики», «разработчики программного обеспечения, приложений» и «математики» являются соответственно седьмыми, девятыми и десятыми в списке, хотя их по численно опережают установщики солнечных панелей, техники обслуживающие ветряки (строительство и поддержание в порядке) и сиделки и уборщики.

Однако многие из этих быстрорастущих профессий растут быстро с крошечной базы (в списке также есть «мастера по ремонту велосипедов»). Что насчёт профессий, у которых больше всего вакансий в абсолютных числах? Здесь единственной профессией, требующей владения STEM, из списка самых численно больших являются «разработчики программного обеспечения и приближений», они четвёртые по численности и в среднем зарабатывают 101790 долларов в год. Другие профессии, по которым в США есть больше всего вакансий, включают в себя помощников по личной гигиене; людей, занимающихся приготовлением и сервировкой еды, включая работников фаст-фуда; зарегистрированные медсёстры; сиделки; дворники и уборщики, за исключением горничных и уборщиков в домах; генеральные и операционные менеджеры; неквалифицированные рабочие; фельдшеры; официанты и официантки.

Среди всех этих работ, не требующих постижения точных наук, только две оплачиваются относительно хорошо — генеральные и операционные менеджеры (100410 долларов в среднем в год) и зарегистрированные медсёстры (70000 долларов в среднем в год). И так выходит, чтоеднственные две профессии, для получения которых требуется высшее образование, согласно Бюро трудовой статистики. Ни одна из прочих профессий, вакансии для которых в США растут больше всего в абсолютных числах, не оплачивается выше, чем работа фельдшера (в среднем 32480 доллара в год).

Если бы «новая экономика» или «экономика знаний» в первую очередь вознаграждала бы образование, а не владение активами, тогда мы могли бы ожидать того, что быстрее всего доходы будут расти у верхних 30%, имеющих степень бакалавра. Но в действительности, наоборот, выгоды от роста сосредоточены среди тех, у кого есть доход с капитала — инвесторов и менеджеров с опционами на акции.

По данным одного исследования в шестнадцати западных демократиях производительность труда росла быстрее, чем средняя реальная заработная плата и социальные льготы, но большая часть от роста доходов перешла в прибыли владельцев и акционеров. Другое исследование тринадцати развитых капиталистических стран показало, что рост реальных зарплат, составлявший 4% в 1970-е годы, составлял менее 1% в промежуток между 1980 и 2005 годом, и одновременно доля заработной платы в доходах упала с 78% до 63%, а остальное составляли доходы от прибылей, процентных ставок, дивидендов и рент. Большие деньги — это не «человеческий капитал», это просто старый капитал. Новая экономика на деле является новой версией старой экономики — менеджерской капиталистической экономики, а не какой-то мифической, нематериальной «экономикой знаний».

Конечно же, нации, у которых есть много инженеров и учёных с большей вероятностью, преуспевают, чем те, у кого их нет. Но даже так в целом работы «экономики знаний» составляют относительно небольшую долю в целом от всех профессий. И это хорошо оплачиваемые и престижные работы, которые не будут вынесены заграницу или переданы иностранным гастарбайтерам, вроде тех, кто работает в США по визе H-1B, которые готовы работать за меньшие деньги, чем местные белые — будут высоко цениться на конкурсах, которые, скорее всего, будут выигрывать богатые потомки семей из высшего класса. Как правило, самые большие прибыли будут продолжать доставаться инвесторам, банкирам и топ-менеджерам, а не учёным или инженерам.

Для американских и европейских рабочих работы будущего преимущественного являются низкооплачиваемыми работами, многие из них — в сфере здравоохранения. В большинстве этих профессий низкие зарплаты вызваны не отсутсвием университетского образования, которое для них не требуется, не отсутствием трудовых навыком, но нехваткой переговорной силы со стороны рабочих.

Географическое перемещение наряду с увеличением доступа к высшему образованию является ещё одной неолиберальной панацеей. Вдобавок к совету научиться кодить гражданам, относящимся к рабочему классу, исповедники конвенциональной мудрости иногда говорят им, что тем требуется переехать в регион залива Сан-Франциско или другие высокотехнологичные хабы, где можно обнаружить множество программистов.

Деловые журналисты и аналитики, на которых повлияло исследование 2015 года экономистов Чан-Тай Си и Энрико Моретти «Почему города имеют значение?», утверждали, что США могли бы быть более производительной страной, если бы ограничения на использование земли позволяли бы большему количеству рабочих переехать в города вроде Сан-Франциско, Сан-Хосе, Нью-Йорк, Бостон и Сиэтл. Есть зерно истины в утверждениях, что агломерационный эффект определённо поможет некоторым городам занять господствующее положение в определённых профессиях и отраслях.

Однако за хайпом потерялась важная оговорка Си и Моретти: «Предположение о межотраслевой мобильности является очевидно неверным в краткосрочной перспективе». Иными словами, ни личная, ни национальная производительность не будут обязательно расти, если роботехник переедет на Уолл-стрит, а брокер — в Кремниевую Долину. Меж тем, дворник или сиделка, переехавшая из маленького города в Нью-Йорк или регион Залива [Сан-Франциско], чтобы заниматься тем же самым, что и дома, будет жить хуже из-за более высокой стоимости жизни.

Вот мы и выясняли, как обстоят дела с неолиберальными панацеями высшего образования, переподготовки и переезда. Несколько более смелые предложения помочь рабочему классу — которые также избегают всякого еретического сомнения в воздействии на трудовой рынок ослабления профсоюзов, выноса производства и массовой иммиграции — включают в себя большую степень перераспределения дохода в форме денежных пособий или налоговых льгот и большие возможности для рабочих открыть свой бизнес.

Предложения о перераспредлении разнятся от расширения налоговых субсидий для наёмных рабочих, как американский налоговый кредит на трудовой доход (EITC)до старой, но периодически воскрешаемой идеи о всеобщем базовом доходе, который позволит всем гражданам жить на уровне прожиточного минимума без необходимости работать. Хотя некоторые незначительные формы более энергичного перераспределния доходов, несомненно, будут использованы во многих западных странах, но предложения массовых денежных пособий обречены.

Покупка политического смирения рабочих, чьи доходы уменьшаются или топчутся на месте, значительным количеством денег требует экономически динамичного сектора народного хозяйства, которые и сделает возможным выплату взяток. В некоторы вариациях сторонники радикального перераспределения утверждают о постоянном существовании высокой ренты на интеллектуальную собственность, стекающейся от мира к техно-магнатам, а также глобальных финансовых рент, стекающихся к финансовым менеджерам. Предполагается, что эти ренты столь высоки и устойчивы, что магнаты и финансовые менеджеры с радостью поделятся ими с прочей частью населения тех национальных государств, где посчастливилось осесть этим менеджерам и магнатам.

На местном уровне нечто в духе такой системы давно существовало в высокотехнологичных центрах вроде Сан-Франциско и таких перевалочных пунктах для финансов как Нью-Йорк и Лондон. Правительства полностью учитывали интересы местных рантье в обмен на их денежные поступления. Но хотя это может работать в нескольких городах-хабах, такая политика не может быть перенесена на уровень обычного национального государства, не говоря уже о национальном государстве размером с континент, где живёт треть миллиарда человек.

Не является совпадением, что рейганизм-клинтонизм и тэтчеризм-блэризм процветали в эру затянувшихся пузырей активов. На некоторые рвемя эти пузыри делали возможными финансировать государственные услуги и перерсапределять доходы за счёт биржевых бумов и пузырей на рынке недвижимости и одновременно позволять богатым сохранять большинство своих прибылей. Но финансовый сектор непостоянен, а глобальная инновационная рента быстро исчезает из-за истечения патентов, воровства интеллектуальной собственности, успехов иностранцев на ниве собственного изобретательства и превращение некогда прорывных отраслей в самые обычные.

Более того, есть слишком много возможностей для уклонения от налогов. Какие миллиардеры и фирмы согласятся на то, чтобы их обложили налогом, чтобы им заплатить за масштабные схемы национального перераспределения? Те, которые прячут свои богатства на Каймановых островах или те, которые, вероятно, скрывают их в Панаме, Джерси или Швейцарии?

Могут ли другие источники доходов обеспечить масштабную постоянную денежную помощь рабочему классу и беднякам? Французский социалист Бенуа Амон и американский капиталист Билл Гейтс поддержали идею «налога на роботов» как средства профинансировать безусловный базовых доход как решение пока ещё несуществующей проблемы массовой безработицы, вызванной новыми технологиями. Но если роботы будут дешёвы и достаточно многочисленны, чтобы вызвать массовую безработицу, то «осевшая» роботопромышленная отрасль может не создавать достаточной прибыли для поддержания громадно расширенного государства всеобщего благосостояния; с тем же успехом вы можете попытаться заплатить за безусловный базовых доход налогом на микроволновки. Если же, с другой стороны, роботы будут немногочисленны и сосредоточены в премиумном секторе, то тогда не будет проблемы вызванной технологиями безработицы — и налог на роботы извращённым образом будет поощрять замену новейших машин низкооплачиваемыми рабочими, что поставит промышленную революцию с ног на голову.

Не смогут и немногочисленные ниешвые передовые промышленные отрасли заплатить за масштабное перераспределение от немногих ко многим, которого требует эта стратегия. Неолиберальная торговая политика, вздвувающая более лёгкие прибыли от выноса за рубеж как производства с высокой добавленной стоимостью, так и активности с низкой добавленной стоимостью, подрывает стимул инвестировать в увеличение производительности в промышленности и отечественном секторе услуг. Хуже того, даже и в неторговом секторе бытовых услуг заполнение рынка низкооплачиваемыми и плохо образованными иммигрантами уменьшает привлекательность стимула сфер услуг повышать свою производительность через инвестирование в трудосберегающие технологии или реорганизацию своей бизнес-модели, чтобы она требовала как можно меньшего применения неквалифицированного труда.

Вкратце, неолиберальная экономическая стратегия сама по себе своей предрасположенностью к деловым моделям, опирающимся на дешёвый труд дома и за рубежом, стремится подорвать внутренний рост производительности, который требуется для массового перераспределения, который, как надеются, сможет соединить интересы рабочих и менеджерской элиты.

Неудивительно, что масштабное перераспределение поддерживается многими инвесторами и топ-менеджерами из Кремниевой Долины, которые надеются, что большие объёмы денежной помощи могут стать для населения обезболивающим от боли низких зарплат и роста неравенства. Маркс называл религию «опиумом народа». Менеджерские элиты нашли в перераспределении новый опиум.

Или, может быть, нет. В том маловероятном случае, если будет введён безусловный базовый доход, это может создать колоссальное политическое давление со стороны многих избирателей, имеющее целью понизить даже разумный уровень легальной иммиграции для того, чтобы страна не стала вэлферным магнитом для мира. Вдобавок, семьи с одним или двумя детьми могут начать осуждать многодетные семьи за то, что они сокращают долю каждого гражданина от общенациональной. Защитники бедных могут попытаться увеличить объёмы безусловного базового дохода с помощью программ, измеряющих степень нуждаемости, что превратит состоятельных граждан во врагов этой программы. Политика безусловного базового дохода не только не завершит классовую войну и не водворит социальной справедливости, но может разжечь гоббсовскую войну всех против всех.

Недавно среди американских прогрессистов начал набирать силу и популярность конкурирующий подход к реформам, направленный против монополий. Эта школа, опираясь на давно агонизировавший республиканизм малых производителей в духе Уильяма Дженнингса Брайана, Луи Брэндайса и Райта Пэтмена, винит в неравенстве и иных социальных бедах растущую «концентрацию» или «монополизм» и предлагает в качестве панацеи радикальную антитрестовскую политику. Она утверждает, что раздробление крупных фирм увеличит количество возможностей покинуть трудовой рынок для американцев за счёт перехода от наёмного рабочего к мелкому бизнесмену. Те же, кто продолжат продавать свой труд за зарплаты, получат от этих мер увеличение своей переговорной силы, а монопсония работодателей будет ослаблена — как говорят, благодаря правительственной политике раздробления крупных фирм на большое число мелких.

Похвалы малому бизнесу определённо стяжают аплодисменты в большинстве западных демократий, учитывая популярность ностальгии по старомодной жизни в сёлах и маленьких городках. Но увеличение количества малых фирм не поможет большинству, работающему за зарплату, потому что малый бизнес мало платит. В США крупные фирмы, имеющие более пятисот работников, в 2007 году давали работу 44% всех американских рабочих, но только 28% низкооплачиваемых рабочих. Фирмы же с менее десятью работниками давали работу только 20% рабочей силы, но 42% низкооплачиваемых рабочих.

Некоторые сторонники нового антимонополизма предполагают, что раздробление больших компаний может увеличить переговорную силу рабочих. Но идея, что после раздробления Фейсбука на пять больших компаний-преемников дворник окажется в лучшем положении, чтобы торговаться о повышении зарплаты, мягко говоря, неправдоподобна.

В США фирмы с более пятью сотнями рабочих занимают 51,5% от всего объёма рабочей силы. Чтобы увеличить переговорную силу рабочих, следует ли каждую фирму с пятью сотнями рабочих разделить на две фирмы с 250 рабочими или десять фирм с 50 рабочими? Что насчёт ста фирм по пять рабочих в каждой? В сравнении с более прямыми мерами, направленными на пользу труда, наподобие минимальной зарплаты, коллективных договоров и ограничения глобального трудового арбитража, распыление самых производительных компаний является очень кружным и неэффективным способом для поднятия зарплат — это всё равно, что сжечь амбар, чтобы зажарить свинью, как в знаменитой басне Чарльза Лэмба.

Антимонополизм, как и перераспределение, не может быть работающей схемой на национальном уровне в нынешней системе либерализованной торговли и глобализованного производства. Если министерство юстиции США использует антитрестовское законодательство для раздробления крупных поставщиков в США, то фирмы, координирующие глобальные цепочки поставок, могут просто перенести эти производственные связи в страны с более мягким законодательством. Результатом будет ускорение американской деиндустриализации и дальнейший масштабный переход рабочей силы из товарных секторов во внутренний сектор услуг с низкими зарплатами и низкой производительностью труда. В некоторых случаях иностранные, поддерживаемые своими государствами, национальные корпорации могут вырвать у американских фирм, разбитых на куски правительством, долю американского внутреннего рынка. Так же, как безусловный базовый доход не может работать без жёсткой и энергично проводимой в жизнь политики ограничения иммиграции, так и новая нео-брэндейсовская антимонопольная политика не может работать кроме как в гораздо более протекционистской и автаркичной американской экономике — а эта последняя может быть создана только с помощью таких мер, которые коспомолитиные прогрессисты, выступающие за открытые границы, как и их новообретённые либертарианские союзники по вопросам торговли и иммиграции, конечно же, заклеймят как ксенофобские, нативистские и расисткие.

Патентованные лекарства образования, перераспределния и антимонопольного законодательства обладают широкой популярностью среди элит, от левоцентристских до правоцентристских, частично в том числе и потому, что они не ставят под вопрос приверженность неолиберализму после 1970-х годов, с его либерализующей политикой в торговле, иммиграции и организованного труда. К примеру, перераспределение не является обязательно левой идеей. Так, левая часть либералов и социал-демократы обычно выступали против предложений о денежной помощи после уплаты налогов индивидам, противпоставляя им меры, которые увеличивали способность рабочих торговаться за более высокие зарплаты до уплаты налогов, наподобие ограничений на иммиграцию и вынос производств за рубеж, коллективные договоры на уровне отдельных фирм и отраслей, государственные гарантии занятости в государственном секторе и соцльгот вроде всеобщего здравоохранения («декоммодификация»).

И наоборот, денежная помощь и идеи всеобщего капитализма имеют долгую и заслуженную родословную у правых сил, выступающих за свободный рынок. От Милтона Фридмана в 1960-е годы до Чарльза Мюррея в 1990-е годы либертарианцы предлагали ту или иную форму безусловного базового дохода в качестве замены — а не дополнения к — большинства или всех программ социального страхования и программ по борьбе с бедностью.

Антимонополизм, как и панацеи образования с перераспределением, не оспаривает основные предпосылки неолиберализма. Больше того, как утверждают некоторые антимонополисты — и в этом есть доля правды — они являются куда как более ярыми поборниками свободного рынка, чем правые консерваторы. «Позвольте рынкам быть рынками» - таким был заголовок [пропагандистской] кампании левоцентристского Института Рузвельта. Ведущий новый антимонополистический аналитический центр называется «Институтом Открытого Рынка». Подобно гомеопатическим лекарствам, все эти гипотетические лекарства лечат болезни рынка дозами ещё большего рынка.

Хуже всего то, что все эти три концепции стремятся ответить на популистские восстания рабочего класса, предложив им шанс стать кем-то другими, как если бы есть что-то позорное и отсталое в том, чтобы быть обычным наёмным рабочим. Многие паладины идеи об образовании как о панацее хотят превратить рабочих в специалистов. Сторонники всеобщего капитализма хотят превратить рабочих в инвесторов. Антимоноплисты хотят превратить рабочих в мелких бизнесменов.

В 1930-х годах Кейнс рассуждал об эвтаназии класса рантье. Эти же нынешние реформисты предлагают эвтаназию рабочего класса. Неолиберальная утопия — это рай без рабочих.

Что насчёт социализма — реального социализма с государственным владением средствами производства? В теории демократический социализм не дискредитируют ужасы, которые марксизм-ленинизм навлёк на аграрные нации, как Россию и Китай в двадцатом веке.

Демократический социализм дискредитирован по другим причинам. Одной из них является лучший послужной список смешанной экономики с комбинацией рынков, государственных предприятий и некоммерческих организаций в сравнении как с чистой свободнорыночной экономикой, так и с государственным социализмом. Можно приводить доводы в пользу национализации тех или иных предприятий или отраслей, но национализация всего может быть обоснована лишь догматической идеологией.

Другим аргументов против демократического социализма является факт, что национализация большей части экономики или всей её сама по себе не решит проблему ограничения власти менеджерской элиты, власть, которую вряд ли смогут ограничить одни лишь выборы, пусть и свободные. Усиление организованного труда за счёт средств наподобие тройственных переговоров между правительством, бизнесом и профсоюзами может создать реальные сдержки менеджерскому надклассу без того, чтобы пожертвовать динамизмом смешанной экономики.

Американский писатель Дэниэл Маккарти точно назвал подходы, вроде тех, что я критиковал в этой главе, «паллиативным либерализмом». Однако независимо от своей популярности среди менеджерской элиты и интеллигенции надкласса эти чудо-средства от страданий рабочих в деиндустриализованной глубинке западных стран, панацеи перераспределения, образования и антимонополизма похожи на прописывание аспирина больному раком. Они могут облегчить симптомы, но не болезнь — дисбаланс власти внутри западных национальных государств между надклассом и рабочим классом в целом, включая многих эксплуатируемых рабочих-мигрантов, которые работают на богачей в столичных хабах.

Если банановые республики не станут судьбой западных демократий, реформаторам в Европе и США придётся пойти гораздо дальше, чем покупать население субсидией там или антитрестовским иском сям. Более того, если пакет небольших, косметических реформ будет спущен с горных вершин Давоса или Аспена кликой доброжелательных миллиардеров и технократов, политиков и интеллектуалов, спонсируемых миллиардерами, с небольшим общественным участием или дебатами или вовсе без них, то отсутствие голоса в государственных делах и институтов для большинства граждан будет продемонстрировано самым унизительным образом.

Расово и религиозно разнообразному рабочему большинству в западных странах нужно то, чем оно некогда владело, а теперь нет: уравновешивающей силой. В отсутсвие институтов, требующих массового членства сравнимых со старыми массовыми низовыми партиями, профсоюзами и религиозными организациями, которые могут дать обычным гражданам коллективную силу, чтобы противостоять злоупотреблениям властью менеджерской элиты, паллиативные реформы в лучшем случае смогут создать олигархию с человеческим лицом.

Глава VIII. Уравновешивающая власть: к новому демократическому плюрализму

Почти все проявления политической нестабильности в Западной Европе и Северной Америке могут быть объяснены через новую классовую войну. Первая классовая война в западных странах закончилась с созданием систем демократического плюрализма по обе стороны Атлантики после Второй Мировой войны. Профсоюзы, массовые партии и религиозные и общественные организации вынудили менеджерские элиты с высшим образованием поделиться с ними властью или уважать их ценности. Затем, между 1970-ми годами и современностью условия тяжело доставшихся мирных договоров демократического плюрализма между национальными рабочими классами и национальными менеджерскими элитами были в одностороннем порядке денонсированы последними. Столичный надкласс западных демократий, не сдерживаемый больше силой рабочего класса, впал в буйство, что спровоцировало запоздалое популистское восстание снизу, которым воспользовались, часто с разрушительными последствиями, демагоги, многие из которых являются оппортунистами, принадлежащими к элите, как Дональд Трамп и Борис Джонсон.

Антисистемный популизм, сила, стоявшая за избранием Дональда Трампа в США, Брекситом в Великобритании и взлётом популистских партий в Европе, был спровоцирован в разных странах разными причинами — в одном месте деиндустриализацией, иммиграционной или налоговой политикой в другой. Но независимо от непосредственных причин, подспудной причиной было одно и то же — давно копившийся гнев рабочих без высшего образования на ущерб, причинённый их переговороной силе, политическому влиянию и культурному достоинству во время полувековой революции сверху технократического неолиберализма.

Ответ истеблишмента на популизм угрожает демократии больше, чем сам популизм. Отвечая на популистские мятежи потрёпанные западные элиты могут использовать две стратегии: кооптацию и репрессии. Как мы увидели в прошлой главе, большинство идей, предлагаемых для коппотации отчуждённыхпопулистских избирателей и примирения с ними в рамках более или менее неизменного неолиберального экономического порядка — масштабные схемы перераспределения доходов после уплаты налогов, использование антимонопольного законодательства для увеличения числа мелких бизнесменов, выдача большего количества дипломов колледжей для людей, работающих в профессиях, которые таковых дипломов не требуют — являются либо непрактичными, либо исключительно дорогими, либо и тем, и другим сразу.

Репрессии дешевле кооптации. Западному менеджерскому надклассу легче просто маргинализовать политиков-популистов, которые излагают обоснованные народные претензии, во имя борьбы с иллюзорной угрозой демократии: предполагаемой опасностью неонацистского переворота или гипотетического русского заговора по захвату Запада с помощью помещённых на важные посты тайных агентов и использования интернета для гипнотизирования западных избирателей.

Опасность, стоящая перед современными обществами, заключается не в том, что демагоги спустят с цепи мифические авторитарные личности, опознанные Адорно, но в том, что демагоги воспользуются весьма реальным состоянием аномии или отчуждения, диагностированного Дюркгеймом. После этого элита надкласса будет преувеличивать опасности популизма, чтобы сокрушить демократию — что и запустит порочный круг олигархический репрессий и популистских разрушительных вспышек.

Альтернативой как технократическому неолиберализму, так и демагогическому популизму является демократический плюрализм. Важнейшим прозрением демократического плюрализма является понимание, что электоральная демократия является необходимым, но не достаточным условием для демократии. Поскольку богатые и образованные неизбежно будут господствовать во всех партиях, хотя бы через кадры, «территориальное» представительство должно быть дополнено (но не заменено) профессиональным или общинным «социальным федерализмом» (используя слова английских федералистов вековой давности). Для этой цели значительные области политики должны быть переданы в ведение нормотворческих институтов, которые должны представлять отдельные сегменты общества, как профсоюзы и деловые круги в отраслевых органах, устанавливающих заработную плату, или как представители светских и религиозных течений в органах, надзирающих за образованием и СМИ. Территориальному государству, как единственной сущности, имеющей монополию на принуждение, следует осуществлять надзор над всеми этими учреждениями и, в случае необходимости, вмешиваться для защиты прав личности или других государственных интересов. Но в рамках видения демократии демократическим плюрализмом, во многих сферах правительство должно царствовать, а не править.

Демократический плюрализм не только далёк от утопизма, но также он свободен от многих недостатков, связанных с определением демократии с точки зрения формальной избирательной политики и государственного управления. Во-первых, он не требует, чтобы законодательные органы были вездесущими специалистами широкого профиля. Хотя они сохраняют за собой надзорные функции, легислатуры могут уступать значительные политические сферы тем, у кого есть больший опыт и интересы в этой сфере.

Демократический плюрализм увеличивает власть обычных граждан, давая им несколько средств представительства. Их могут представлять не только редко избираемые политики, избираемых от округов, чьи границы устанавливаются произвольно, но также и представители профсоюзов или бизнеса в трёхсторонних экономических органах или членами своих религиозных или культурных субкультур в культурных комиссиях, где представлено множество заинтересованных сторон. Эти непарламентские учреждения могут быть представительскими, даже если не стоит их организовывать как кальки с демократических легислатур с их принципом «один человек — один голос».

Хотя институционалированный плюрализм облагодетельствует общество в целом, он особенно важен для представителей рабочего большинства. Рабочие, из-за того, что у них не хватает денег и статуса, имеют только один источник силы — свою численность. Они могут влиять на политику только через дисциплинированные массовые организации, отвечающие перед ними, и из таких организаций в прошлом самыми важными были профсоюзы, массовые партии и церкви. Массовые организации, независимо от их формы, должны иметь своих вождей, независимых от других центров силы, даже если многие из этих вождей сами родом из семей с высшим образованием. По слова Дэвида Маркванда: «...Альтернативные центры власти, на которые они [плюралисты] опираются в сдерживании навязчивой государственной власти, должны быть способны к самозащите. Это означает, что они не могут быть анархическими общинами. Ими тоже должен кто-то руководить, а руководство по определнию является элитистским. Для плюралистов образ мира, в котором мы можем жить без элит, так же бессмысленен и опасен, как образ мира, в котором мы можем жить без силы. Если сила сдерживает силу, то элиты уравновешивают элиты».

В прошлом профсоюзы, партийные машины и религиозные конгрегации также принимали участие в коррупции и, несомненно, это не избегнет и их современные аналоги. Демократический плюрализм, как и все политические системы, уязвим к «поиску ренты» со стороны эгоистических корыстных интересов. Но коррупцию легче сдерживать и разоблачать в системе с множеством мелких политических маклеров, чем при централизованном режиме с относительно немногочисленной элитой, чьи представители обычно господствуют в экономике, государственном управлении и СМИ.

В случае успеха демократический плюрализм, встроив до определённой степени все классы и крупные субкультуры в определение политики в области экономики, государственного управления и культуры, может ослабить чувство изоляции и беспощности, которым могут воспользоваться оппортунисты-демагоги. Реставрация демократического плюрализма одновременно и разрушит олигархические тенденции технократического неолиберализма и закроет возможности для разрушительных восстаний, вроде трампизма, Брексита и «жёлтых жилетов» во Франции. Межклассовое напряжение может быть разряжено с помощью тысяч мелких переговоров, а не его увеличением до такой степени, пока не произойдёт один большой взрыв.

Хотя старые партии, профсоюзы и церкви невозможно восстановить в их исторических формах, воссоздание силы рабочего класса по оба берега Атлантики требует созданя членских организаций, которые будут функциональными эквивалентами массовых партий, профсоюзов и церквей. Эти эквиваленты могут быть названы «гильдиями» в экономике, «приходами» в политике и «конгрегациями» в культуре. В сфере экономики гильдии будут от лица рабочего класса уравновешивать работодателей и инвесторов. В политике «приходы» будут от лица рабочего класса уравновешивать организованные деньги и организованную экспертизу. И в области культуры конгрегации будут от лица рабочего класса уравновешивать медиаэлиты надкласса и научную элиту надкласса.

В экономике новый мирный договор между классами, завершающий новую классовую войну, будет включать в себя восстановление в той или иной форме трёхсторонних переговоров между трудом и капиталом. Как мы расмотрели в третьей главе, трётьепутизм отвергает абсурдную идею классического либерализма XIX столетия, что отдельные рабочие могут как-то осмысленно торговаться из-за зарплат или условий труда с гигантскими национальными или транснациональными корпорациями, банками или «цепными лавками».

И в то же время третьепутизм отвергает социалистического панацею государственного контроля над производством. Этот подход также отвергает чрезмерный государственный микроменеджмент в вопросе минимальных заработных плат и условий труда с его унитарными регуляциями. Некоторые минимальные стандарты необходимы, но множество решений следует оставить коллективным переговорам между организованным капиталом и организованным трудом, в которых в роли маклера выступает национальное правительство.

Трёэсторонние учреждения, которые позволяют вести переговоры между бизнесом и профсоюзами о зарплатах, условиях труда и инвестиционных решениях, всегда будут иметь разные формы в разных отраслях. Наиболее знакомым видом коллективных переговоров для американцев и наиболее ненавистным — небезосновательно — для менеджеров являются коллективные переговоры на уровне предприятия — создание профсоюзов в отдельных фирмах или отдельных предприятиях, одного за другим, в рамках враждебного и разрушительного процесса. В других странах коллективные переговоры между представителями труда и представителями бизнеса ведутся на национальном или региональном уровне и приводят к решениям, которые имеют обязательный характер для всех деловых и профсоюзных объединений в пределах отрасли. Другой альтернативой является совместное принятие решений такого рода, какое было внедрено в послевоенной Западной Германии, требование, что в корпоративных советах директоров должны быть введены и представители рабочих.

Традиционные профсоюзные структуры и методы — вроде стачек — плохо подходят для многих нынешних профессий в секторе услуг. В Британии и некоторых других странах, а также в некоторых штатах США, используются «комиссии по вопросам зарплаты» для определния размера зарплат и условий труда в так называемых потогонках, где занято множество мелких бизнесменов и низкооплачиваемых рабочих, которым трудно организовать профсоюз. Недавно комиссия по вопросам заработной платы повысила минимальную зарплаты для работников фаст-фуда в штате Нью-Йорк. Для многих современных, распыленных в своих отраслях, рабочих сектора услуг представительство в местных или национальных советах по вопросам заработной платы, с представителями, избираемыми самими рабочими или советами рабочих предприятия или другими средствами, может быть долее эффективным фундаментом для переговоров между бизнесом и профсоюзами при посредничестве государства, чем старомодные коллективные переговоры на отдельных предприятиях.

Хотя целью экономических реформ при демократическом плюрализме является создание «гильдий» с реальной переговорной силой в новых формах трёхсторонних переговоров между правительством, бизнесом и профсоюзами, в области политики и государственного управления его целью должно быть восстановление локализма/местной политики на самом мелком уровне. Для описания административной единицы в этой микродемократии я выбрал термин «приход». Отсталые расовые воззрения Томаса Джеефферсона и аграрная экономика не дискредитируют его энтузиазма относительно «приходских республик» или территориальных единиц достаточно небольших по размеру, чтобы позволять обычным гражданам иметь опыт участия в политике, а не простого наблюдения за ней. Местные чиновники из рабочих семей или зависящие от своих избирателей-рабочих, даже если у них есть университетские дипломы, будут, вероятно, больше сочувствовать обычным американцам и местным общинам, чем высокопоставленные члены менеджерской элиты, сосредоточенные в нескольких крупных городских хабах.

Многие политические философы и социологи утверждали, что наблюдается рассогласование месштаба в обществе и государстве, когда политические единицы становятся слишком большими. Американский политолог Роберт Даль утверждает, что в идеальной политико-территориальной единице должно жить от пятидесяти тысяч граждан до нескольких сотен тысяч. В таком случае, для Чикаго в среднем приходе должно насчитываться около пятидесяти тысяч человек. Для сравнения, каждый член городского совета города Нью-Йорка представляет более 164000 человек, а в Лос-Анджеле — 250000 человек. Чикагскую систему приходов часто высоко оценивают за интеграцию европейских иммигрантов, а также и внутренних мигрантов, таких, как переезжавших с американского юга афроамериканцев, в структуры городской власти. У Чикаго есть много серьёзных проблем, в основном вытекающих из социальных эффектов деиндустриализации. Но система приходов за неё не ответственна, а более централизованная, элитистская система, в которой будут господствовать доноры, девелоперы и технократы, будет хуже.

Основные гражданские права должны быть одинаковы по всей стране, и федеральная система социального страхования лучше всего управляется на общегосударственному уровне. Но остаются многие местные учреждения, которые могут предоставлять услуги местным жителям — больницы, библиотеки и музеи, городские и сельские парки, даже общественные бассейны и площадки для гольфа, баскетбола и тенниса. Чтобы гарантировать адекватное финансирование того, что Ганеш Ситараман и Анна Алстот назвали «общественной опцией», даже и в бедных местах, эти учреждения следует финансировать за счёт национальной схемы распределения доходов, распределяемых на душу населения в соотстветствии с общественными услугами, выбранными гражданами.

Укоренённость многих американских и европейских рабочих в своих родных городах и регионах часто оплакивается интеллектуалами менеджерского надкласса: почему эти ленивые неудачники из глубинки не проявят немного инцииативы и не переедут в регион Залива, чтобы изобретать приложение, или в Лондон, чтобы стать финансистами? Но географическая неподвижность рабочего класса является как политическим вызовом в мире подвижного капитала, так и политической возможностью — возможностью выстроить общины на несколько поколений вместо временных трудовых лагерей.

В своей книге «Переосмысленный человеческий масштаб» Киркпатрик Сэйл цитирует басню британского историка Х.Д.Ф. Китто об афинском гражданине времён Перикла, посетившем Афинский клуб в Лондоне: «...Грек ответил: «Сколько клубов есть в Лондоне?». Член клуба наугад ответил, что около пятисот. На это грек сказал: «Теперь, если собрать их все вместе, то какое огромное здание для этого понадобится. Это будет клуб столь же большой, как и Гайд-парк». Член клуба ответил: «Но тогда это больше не будет клубом». «Именно так», ответил грек на это, «а такой большой полис как ваш, уже больше не является полисом»».

Восстановить демократию на низовом уровне будет недостаточно. В демократическо-плюралистском режиме после неолиберализма провинциальные и национальные законодательные собрания должны вернуть часть власти, отнятой у них в пользу исполнительной и судебной ветвей власти.

Усиление легислатур, где рабочее большинство может иметь хоть какое-то влияние, против исполнительной и судебной ветвей власти, где господствуют члены надкласса, не обязательно потребует формальных конституционных реформ. В конце концов западная неолиберальная революция сверху последнего полувека осуществлялась менеджерскими элитами и в парламентских, и в президентских республиках, в странах с пропорциональной и плюралистической системой голосования. То, что сделано без формальных конституционных изменений, без них же, может быть, и отменено.

Нет смысла в принятии представительским законодательным собранием законов, которые могут быть во время претворения в жизнь саботированы гражданскими служащими, которые враждебно настроены к ценностям, разделяемыми законодателями. Для своей завершённости представительская демократия требует представительской бюрократии.

В современном бюрократическом государстве большая часть законотворчества де-факто будет продолжат осуществляться административными ведомствами; для законодательных органов просто невозможно заранее определить и предписать все виды применения закона. Но даже и в бюрократическом государстве можно усилить рабочий класс, передавая процесс принятия решение независимым ведомствам, над которыми осуществляют надзор комиссии, состоящие из многих людей, и по крайней мере часть этих членов комиссии имеют избирателей-рабочих и связи с рабочим классом, а не централизованной, изолированной от критики бюрократии, укомплектованной на высшем уровне выпускниками Лиги Плюща, Оксбриджа и «больших школ»

Наконец, вдобавок к потребности в уравновешивающей силе в сфере экономики и политики, существует потребность в урановешивающей силе для сдерживания культурного господства менеджерской элите с высшим образованием. Как заметил философ Джон Грей, ценностный плюрализм, вероятно, является постоянной чертой демократических обществ, поэтому необходимо выработать то, что он назвал «модусом вивенди» среди субкультур с разными взглядами на реальность и мораль на территории одной страны — не только между светскими и верующими в традиционные религии, но также и между верующими в новые сверхестественные или светские религии.

Ценностно-плюралистический образ жизни является противоположностью авторитарному навязыванию ценностей правящего класса религиозно разнородному населению. Кайзеровская Германия в XIX веке вела «культуркампф» (культурную войну) от лица немецких протестантов против немецких католиков. В США до Второй Мировой войны мейнстримные протестанты использовали государственные школы, чтобы распространять общепротестантскую религиозность, в чём заставляли участвовать детей евреев, католиков и диссидентов-протестантов, вроде Свидетелей Иеговы. Во Франции традиция «лаицизма», унаследованная от якоинцев времён Французской революции, аналогичным образом рассматривает государственные школы как средство подавления религии и лишения субкультур их отличительных черт.

Сегодня религиозное и флософское разнообразие вновь находится под угрозой со стороны правящих классов трансатлантического Запада. Для многих представителей исключительно светского надкласса с университетским образованием домодерновые религиозные традиции и светское западное греко-римское наследие было заменено на постоянно меняющиеся социологические моды, и одновременно с этим светские и церковные авторитеты заменяются в качестве моральных арбитров общества на академиков, активистов, спонсируемых фондами, и даже корпоративными менеджерами. Заголовок на неолиберальном сайте «Вокс» в 2017 году гласил: «Корпорации заменяют церкви как совесть Америки».

Эволюция менеджеризма на Западе заменила далёких и снобствующих — но, к счастью, безразличных — боссов послевоенного образца на новую «пробудившуюся» корпоративную элиту. В рамках компромисса между классами на Западе в середине XX века, как только звучал заводской гудок, пролетарий мог выйти из ворот фабрики в безопасность мира, в котором не было боссов, в мир рабочих кварталов, церквей, клубов и кабаков. Но при технократическом неолиберализме босс, однако, преследует рабочих и после завершения рабочего дня, пытаясь убрать с его тарелки «нездоровые» стейк или соду, клеймит теологию рабочей церкви как открытое оскорбление и, вероятно, незаконную проповедь ненависти, о которой надо сообщить полиции, клеймит солёный, ориентированный на пролетарскую аудиторию интернет-таблоид как «фейк ньюс», который нужно подвергнуть цензуре со стороны стражей неолиберальной ортодоксии и пристойности.

Неудивительно, что рабочий класс западных демократий бунтует против своих высокомерных и надоедливых владык. Как мы видели, одной из причин успеха демагогов-популистов в США и Европе является их готовность насмехаться над благочестием и попирать этикет, которые агрессивный менеджерский надкласс стремится сверху навязать рабочему большинству.

Для того, чтобы не дать моральному империализму надкласса спровоцировать народную реакцию, которой могут воспользоваться ложные месии популизма, «модус вивенди» в обществе демократического плюрализма должен гарантировать сосуществование разных идеологий и субкультур. В США угроза религиозному плюрализму справа, которую представляли Моральное Большинство и Христианская Коалиция, стремившиеся протащить в законодательство сектантские ценности, была разбита и её возвращение маловероятно. Более того, уровень религиозности в США падает на тот же уровень, что давно существовал в Европе.

Но церкви, синагоги и мечети являются одними из последних оставшихся влиятельных некоммерческих институтов, которые не спонсируются и не контролируются донорами и сотрудниками программ фондов с идентичными взглядами, обитающими в нескольких крупных городах-хабах. И вероятно, что те религиозные институты, что не по вкусу светскому менеджерскому правящему классу или угрожают ему, будут важным элементом любой энергичной и реальной политики рабочего класса.

Религиозные конгрегации следует определять широко, чтобы они включали в себя и светские группы, наподобие американских атеистов, и неоязычников, например, викканцев, чья численность в США, согласно некоторым данным теперь больше, чем численность пресвитерианцев. У каждой религиозной конгрегации всё равно, является ли она светской или верит в сверхестественное, должна иметь юридическое право на организацию и самоуправление во внутренних вопросах на основании собственных убеждений и традиций, независимо от того, оскорбляют ли они современные неолиберальные технократические идеалы. Налоговое законодательство должно быть более великодушно к конгрегациям, которые получают деньги от своих собственных прихожан, чем к некоммерческим организациям, получающим деньги от богачей и от фондов-доноров, созданных богачами.

И в то же время должно быть предусмотрено, чтобы религиозные общины имели право защищать себя посредством принятия участия в разработке государственной политики, что влияет на их миссию. К примеру, законодательство должно требовать участия представительского ряда светских и религиозных конгрегаций в правительственных советах и комиссиях, надзирающих за образовательной и информационной политикой, чтобы те могли гарантировать, что ценности всех крупных субкультур в США признаны и все они уважаются. Сегодня в США была бы немыслима комиссия по гражданским правам, среди членов которой не было бы ни единого афроамериканца или испаноязычного американца. Следует, чтобы было одинаково немыслимо для комиссии или ведомства, пишущего школьные программы, правила для СМИ или правила аккредитации колледжа, чтобы она не включала в себя убеждённых католиков, протестантов, евреев, мусульман и представителей других значимых светских и релегиозных конгрегаций.

Восстановление уравновешивающей силы многорасового, религиозно-разнородного рабочего большинства в западных демократиях означает разрушение знакомых нам категорий «левого» и «правого». Сегодня это может значить защиту институциональной независимости религиозных общин, а завтра — продвижение прагматического муниципального социализма. Учреждения, способные накапливать коллективную силу рабочего класса, в XXI веке будет напоминать скорее такие исторические прецденты как Армию Спасения и «канальный социализм» а-ля Милуоки (муниципальное владение коммунальным хозяйством), чем некоммерческие организации, борющиеся за справедливость и против изменения климата, спонсируемые миллиардерами и управляемые прогрессивными специалистами из надкласса, или, если уж на то пошло, пропагандистские группы, агитирующие за свободный рынок и спонсируемые богатыми либертарианцами.

Современные массовые организации, подобно состоящим в них рабочим, будут смешивать сентиментальный патриотизм с экономическим эгалитаризмом, а религиозное самуправление с поддержкой программ социальной защиты и бусплатными государственными услугами. Вероятно, они будут сочетать грубую, простонародную речь и гражданскую риторику таким образом, что она будет очень чужда равно консерваторам, центристам и прогрессистам, принадлежащим к менеджерскому надклассу. Они будут вульгарными в лучшем смысле этого слова.

Глава IX. Делая мир безопасным для демократического плюрализма

После Холодной войны неолибералы в США и Европе способствовали распространению образа нового мирового порядка, который бы был либеральным и демократическим. К сожалению, в этом образе было много либерализма и слишком мало демократии.

Как мы успели увидеть, неолиберальные элиты стремились выхолостить демократические национальные правительства и парламенты [у себя дома], в то время как администрациии Клинтона, Буша и Обамы стремились распространять демократию с помощью бомбардировок и вторжений в страны с недемократическими режимами от Балкан до Ближнего Востока и Центральной Азии. В недавно освобождённых странах граждане могли голосовать, но новые демократии, так же, как и старые, были ограничены в своём экономическом суверенитете транснационльной торговлей, договорами об инвестициях и органами наподобие ВТО. Одновременно с этим паладины «права защищать» и «гуманитарных интервенций» поставили государственный суверенитет в зависимость от желания правительств соответствовать западным представлениям о гражданских свободах, нарушение которых могло оправдать США и их союзников в деле свержения режима, организации вторжения в страну и её оккупации на годы или десятилетия.

Демократически-плюралистское видение демократического мирового порядка серьёзно отличается от технократически-неолиберального видения, с его могущественными наднациональными правилами, совмещёнными со слабыми национальными государствами.

Для демократических плюралистов свободные и честные выборы являются необходимым, но не достаточным условием подлинной демократии. Страна, управляемая аристократией или олигархией, является демократией только формально, даже если у граждан есть право голосовать за конкурирующие олигархические или аристократические фракции. В рамках демократического плюрализма электоральная политическая демократия лолжна сопровождаться соглашениями о разделе власти между классами и субкультурами в области экономики и культуры. Этим институтам общей власти, наподобие трёхсторонних советов по заработной плате, укопмлектованные представителями правительства, бизнеса и профсоюзов, нет необходимости отражать принцип политической демократии «один человек — один голос». Но к политическим сдержкам и противовесам должны быть добавлены социальные сдержки и противовесы. И решения — так много, насколько это возможно - должны быть основаны на долгом и тяжело дсотавшемся консенсусе участвующих в переговорах партий, классов и идеологий, а не на переменчивом арифметическом большинстве.

Демократически-плюралистская версия демократии неизбежно придаёт большое значение государственному суверенитету — внешнему суверенитету, не внутреннему. Все те разные концепции, что формируют традицию демократического плюрализма — английские плюралисты, французские солидаристы, католические корпоратисты, сторонники Нового Курса, отстаивающие идеи уравновешивающей власти в государстве-маклере — отвергают идею из восемнадцатого века о неограниченном народном суверенитете, которую разделяли американские и французские революционеры. Для демократических плюралистов государство — обычно национальное государство, но иногда многонациональное государство или независимый город-государство — является не массой индивидов, которой можно приписать общую волю, но сообществом, созданных из общин поменьше.

Но хотя демократический плюрализм и отвергает идею неограниченного внутреннего суверенитета любой группы, включая «народ» в целом, внешний суверенитет для него незаменим. Причина заключается в том, что компромиссы и соглашения между общинами, являющиеся сутью политического плюрализма, могут идти только внутри чётких границ политического сообщества с фиксированным членством. Например, межклассовый компромисс между трудом и бизнесом является бессмысленным, если бизнес может в одностороннем порядке в любое время аннулировать свои контракты, перенеся свои операции к зарубежным рабочим или завезти в страну иностранных рабочих с целью ослабить или заместить профсоюзы. Разные межклассовые соглашения в США и Европе с 1940-х по 1970-е годы не были бы возможны, если бы работодатели могли бы использовать налоговой и регуляционный арбитраж в крупных размерах и имели бы доступ к большому количеству низкооплачиваемых иммигрантов-рабочих, не состоящих в профсоюзах, чтобы избежать пут, наложенных на них профсоюзами и демократическими национальными правительствами «новых курсов».

По этой причине мировой порядок, который может поддержать множество стран, организованных по принципу демократического плюрализма, будет серьёзно отличаться от неолиберального мирового порядка, в котором большинство важнейших решений передано от национальных государств к наднациональным учреждениям или от национальных парламентов к к национальным ведомтсвам исполнительной власти и судам. Отказ от неолиберализма на национальном уровне также потребует и отказа от неолиберализма на глобальном уровне. Мир, безопасный для демократического плюрализма, не будет неолиберальным мировым порядком.

Экономист Дэни Родрик утверждает, что «...демократия, национальный суверенитет и глобальная экономическая интеграция взаимно несовместимы: мы можем сочетать два из трёх, но никогда не можем иметь все три вместе и в полном объёме». Если трилемма Родрика или «теорема невозможности» верна, тогда следует пожертвовать глобальной экономической интеграцией для того, чтобы сохранить и укрепить классовый мир внутри страны.

На глобальном уровне это потребует отказа от идеала управляемого согласно правилам мирового рынка ради порционного подохда к трансграничной интеграции. Как бедным, так и богатым странам следует разрешить использовать стратегии национального развития, приспособленные к их конкретным нуждам.

Термин «государство развития» был использован учёными, такими как Чалмерс Джонсон, Элис Эмсден и Маргарет Ву-Каммингс для описания режимов, созданных после 1945 года в Японии, Южной Корее, Сингапуре и на Тайване, которые опирались на экспортную стратегию для индустриализации и для того, чтобы догнать западные страны. На как показали экономисты Эрик Райнет, Ха-Джун Чанг и Майкл Хадсон и многие другие меркантилизм западных королевств, империй и городов государств периода Ренессанса и раннего Нового времени был версией девелопментализма. Британия до 1840-х годов, кайзеровская Германия, США до 1940-х годов (и до некоторой степени, и по сей день), голлистская Франция, Япония, Южная Корея, Тайвань и Китай — все они обладали финансируемыми государствами системами национального промышленного развития и технологических нововведений.

У национального экономического развития есть две цели — широко распространённые национальные производительность и процветание. Рост произволительности нужно поощрять во всех отраслях, а не только в нескольких передовых отраслях, что блещут среди болота стагнации. И прибыли от роста должны распределяться между мнеджерским надклассом и рабочим большинством.

Эти две цели — производительности и процветания — нельзя отделять друг от друга. Если производительность выросла, но прибыли от неё сосредотачивает в своих руках крошечная олигархия, то стране не будет хватать массового внутреннего потребительского рынка как адекватной [по размерам] базы для конкурентоспособных в мировом масштабе отраслей с увеличивающейся отдачей от масштаба, что остаётс важным в нашей не столь уж и глобальной экономике. Тогда страна купит на время национальную производительность ценой классового мира. Если же, за счёт перераспределения, доходы будут уравнены, но производство будет падать или впадёт в стагнацию, страна будет всё больше и больше отставать от своих более производительных внешних соперников. Страна на время купит классовый мир ценой национальной производительности.

В системе, что сменит нынешний неолиберализм, глобальную интеграцию следует подчинить нуждам сохранения и укрепления демократически-плюралистского мирного договора между менеджерским классом и рабочи классом, пока правительство, бизнес и профсоюзы будут рука об руку работать над продвижением технологической модернизации и раздела благ роста. Неолиберальный довод, что правительства не должны вмешиваться в процесс глобализации и поэтому могут только компенсировать проигравшим или помогать им приспособиться, должен был отвергнут. Нет необходимости отказываться от иммиграции и торговли как таковых. Но демократический национальные государства могут и должны участвовать в избирательной глобализации. Им следует использовать стратегическую торговую политику и политику селективной иммиграции в интересах национального роста, национальной солидарности и переговорной силы граждан-рабочих и легальных мигрантов в их переговорах с работодателями.

В сравнении с опустошением промышленных регионов и промышленных рабочих в США и Европе, что способствовало взлёту антисистемного популизма, блага потребителей от импорта товаров из стран с низкими зарплатами, были незначительными, что иногда признают даже некоторые защитники выноса производства за рубеж. Доклад 2017 года, подготовленный Американо-Китайским деловым советом для Оксфордского Института экономической политики содержал оценку, что «...средние цены понизились на 1-1,5% в результате импорта из Китая. Оксфордский Институт экономической политики оценивает, что влияние этих низких цен, повысило американский ВВП на 0,8% к 2015 году». Оксфордский Институт экономических исследований также цитирует другие работы, в которых пришли к выводу, что: «...большая степень проникновения из Китая сокращала американскую инфляцию на 0,1% ежегодно в конце 1990-х и начале 2000-х», и что айфон от «Эппл» стоил бы на 5% дороже, если бы изготавливался в США.

Перевешивают ли блага рабочих в развивающихся странах издержки, что несут рабочие в развитых странах от глобализации дешёвого труда? Если исключить Китай из статистики, развивающиеся страны росли более низкими темпами в эру глобализации, 1980-2000-е годы, чем в более протекционистский период 1960-1980-х годов. Дэни Родрик утверждает, что сегодня и в будущем развивающиеся страны больше не могут извлечь выгоды из ориентированных на экспорт стратегий, которые использовали Китай, Южная Корея, Япония и Тайвань, и должны вместо этого сосредоточиться на модернизации своих некоммерческих национальных секторов услуг.

Глобальный трудовой арбитраж в форме выноса производства за рубеж и иммиграции не является единственной или даже самой важной причиной растущего неравенства и стагнирующих заработных плат в США и схожих с ними нациях. Только меньшинство рабочих занято в отраслях, конкурирующих с импортом, или непосредственно конкурирует с иммигрантами за рабочие места. А на зарплаты и уровень безработицы влияют многие другие факторы, включая изменение налогового законодательства, переопределение рабочих как независимых контракторов, договора с нулевым временем, проводимая банками политика жёсткой экономии и, в случае США, продолжающаяся практика межрегионального трудового арбитража между штатами и разъедание минимальной заработной платы инфляцией. Но последствия этих двух форм глобального трудового арбитража оказались многократно усилены, поскольку они ослабили два института, увеличивавших переговорную силу рабочих: профсоюзы и государство всеобщего благосостояния.

Профсоюзы в частном секторе справлялись с ограничением деспотической власти бизнесменов со времён Второй Мировой войны и до завершения Холодной войны. Количество членов профсоюзов в США спикировало от примерно трети от общего числа рабочих в середине двадцатого века до 10,5% в 2018 году. Это трансатлантическая тенденция. Хотя в немногих странах ещё сохраняется высокий уровень охваченности рабочих профсоюзами, среди развитых стран Организации Экономического Сотрудничества и Развития (ОЭСР) доля рабочей силы в профсоюзах упала в среднем с 30% до 17%.

Это имеет значение, поскольку, по некоторым оценкам, упадок профсоюзов объясняет целую треть от роста неравенства в оплате труда. Связь между охватом коллективными трудовыми договорами и долей работающих бедных в западных странах неоспорима. В США, где всего лишь каждый десятый рабочий работает по профсоюзному договору, более четверти рабочих работают за низкие зарплаты. Во Франции и Дании,где более восьмидесяти процентов рабочих работают по профсоюзному договору, низкие зарплаты получают, соответственно,11% и 8% рабочих.

Профсоюзы могут быть ослаблены или уничтожены выносом производства за рубеж или угрозой такого выноса, или, в некоторых случаях, использованием иммигрантов, как легальных, так и нелегальных, в качестве резервной армии труда. В случае профсоюзов автомобильных рабочих, последствия трудового арбитража — как внутри отдельных стран, так и между ними — очевидны. Не только американские компании, но и немецкие, японские и южнокорейские автомобильные фирмы избегали сделок с состоящей в профсоюзах американской рабочей силой в штатах «ржавого пояса» за счёт перевода рабочих мест к не состоящей в профсоюзах рабочей силе в Мексике и американских южных штатах. Использование работодателями иммигрантов, как легальных, так и нелегальных, для ослабления или уничтожения американских профсоюзах в отраслях вроде сельского хозяйства, мясоконсервной промышленности и уборки хорошо задокументировано.

Одна только угроза замены иностранными рабочими или иммигрантами может быть использована для запугивания гораздо большей группы людей, чем ту, что замещают на самом деле. Во время экономического бума 1990-х годов, по данным одного из исследований, более половины всех работодателей угрожали — для того, чтобы не допустить организации профсоюзов — закрыть всё предприятие или его часть, хотя пртеворяли эти угрозы в жизнь только 3% от работодателей.

Высокий уровень иммиграции, помимо ослабления профсоюзов, может сократить общественную поддержку услуг, обеспечиваемых государством всеобщего благосостояния, которые [услуги] могут позволять рабочим держаться дольше нанимателей во время переговоров. В современных западных национальных государствах рабочие-иммигранты с низкой заработной платой могут кокурировать с местными рабочими, которым платят получше, за ограниченные государственные ресурсы, такие, как школы, больницы, социальные службы и, в некоторых странах, государственное жильё. Даже в случае отсутствия прямого соперничества, подобная конкуренция за государственные блага среди этнически разделённого рабочего класса может спровоцировать реакцию, которая будет направлена против государства всеобщего благосостояния в целом.

Эту несовместимость социального государства и массовой иммиграции отмечал экономист-либертарианец Милтон Фридман: «...если у вас есть государство всеобщего благосостояния, если у вас есть государство, в котором каждому жителю обещан определённый минимальный уровень доходов, уровень существования, независимо от того, работает он или нет, производит он или нет. Тогда [свободная иммиграция] действительно является невозможной». Фридман хладнокровно приветствовал нелегальную иммиграцию — но только пока она остаётся нелегальной: «…Но она хороша только пока остаётся нелегальной.... Узаконьте её и к добру это не приведёт. Почему? Потому что пока она нелегальна, люди, которые прибывают, они не имеют права на социальное обеспечение, не имеют права на социальное страхование, не имеют права на бесчисленные социальные льготы».

Идеологическая противоположность Фридмана, прогрессивный экономист Пол Кругман, соглашается с политическим выводом Фридмана. Поскольку «современная Америка является государством всеобщего благосостояния» и «низкооплачиваемые иммигранты не платят достаточно налогов, чтобы покрывать издержки получаемых ими льгот», Кругман отмечает, что «...политическая угроза, которую иммиграция низкоквалифицированных рабочих представляет государству всеобщего благосостояния, более серьёзна», чем другие её последствия.

Новые левые, выступающие за открытые границы, могут ответить, что неограниченная иммиграция не являлась бы проблемой, если бы все рабочие состояли бы в профосоюзах, включая также и имммигрантов, которые бы по прибытии вступали бы в профсоюзы. Вдобавок, левые, всытупающие за открытые границы, могу рассудить, что избиратели, не являющиеся расистами или фанатиками, враждебно настроенными к отдельым иммигрантским группам по неэкономическим причинам, не стали бы ворчать из-за использования системы всеобщего благосостояния одной волной бедных иммигрантов из других стран за другой.

Вероятно, левые, выступающие за открытые границы, правы. Но разве не следует испытать столь радикальную гипотезу на одной или двух странах до того, как другим демократическим странам выпадет шанс испытать её? Пусть небольшое демократическое национальное государство, чей народ известен своим неприятием расизма, с сильными профсоюзами и великодушным государством всеобщего благосостояния, применит политику открытых границ, разрешив кому угодно на планете переехать к себе и немеделенно пользоваться социальными льготами, без периода ожидания для получения права на эти льготы и без предварительной оплаты этой системы своими налогами. Через поколение или два можно будет проанализировать результаты эксперимента с открытыми границами для государства всеобщего благосостояния с сильными профсоюзами — разумеется, при условии, что этот эксперимент не спровоцирует быстрый антииммигрантский мятеж, который приведёт к власти демагогов-популистов и не положит быстрый и печальный конец эксперименту с левой политикой открытых границ.

Если демократический плюрализм желает закончить новую классовую войну новым классовым миром, основанным на разделении власти между классами, тогда главной целью иммиграционной политики должно быть усиление переговорной силы рабочих в их спорах с работодателями. Пока переговорная сила рабочих — относительно сил бизнеса — не подорвана, некоторые демократические национальные государства в некоторых обстоятельствах могут предпочесть более высокий уровень легальной иммиграции, включая и иммиграцию неквалифицрованных рабочих.

Доводы, которые обычно приводятся в пользу высокого уровня неквалифицированной миграции, однако, являются на удивление слабыми. Например, часто утверждается, что есть много рабочих мест, требующих физического труда, которыми отказываются заниматься граждане США и европейских стран.

Это обычная тема для разговоров богатых людей, чувствующих, что им следует поддержать жребий низкооплачиваемых рабочих-иммигрантов. Миллиардер и бывший мэр Нью-Йорка Майкл Блумберг спрашивал: «Кто заботится о газоне и дорожках на ваших полях для гольфа?». Говоря перед аудиторией богатых людей в Абу-Даби, на саммите, организованном аналитическим центром опозоренного бывшего финансиста Майкла Милкена, бывший губернатор Техаса и бывший президент США Джордж Буш-младший заявил: «...Американцы не хотят собирать хлопок при 105 градусах по фаренгейту [40 градусов по Цельсию], но есть люди, которые хотят кормить свои семьи и готовы этим заниматься». Другой техасец, родившийся, подобно Бушу, в семье из высшего класса, конгрессмен Роберт «Бето» О'Рурк согласен со своей партийной и политической противоположностью, Бушем-младшим, что низкооплачиваемые иммигранты необходимы для выращивания и уборки хлопка в бывшем конфедеративном штате Техас. Когда техасский афро-американец спросил О'Рурка о нелегальной иммиграции, тот некритически процитировал слова владельца хлопковой фабрики: «...Там круглосуточная работа и менеджер фабрики говорит, что размер предлагаемых мной зарплат и условий труда не имеет значения, потому что никто, рождённый в Роско… или в Техасе или в этой стране, не желает там работать».

История не знает ни одного случая, когда бы все сборщики хлопка, горничные, садовники или строительные рабочие внезапно решили бы, что они слишком хороши для своих работ и массово бы уволились. Господство в отдельных отраслях иммигрантов вместо местных рабочих обычно является результатом долгой дискриминации последних на рынке труда работодателями, которые предпочитают иммигрантов, которые готовы работать за меньшие деньги и боятся жаловаться. В США этот феномен очевиден в мясоконсервной и строительных отраслях, среди других.

Роберт Шапиро писал в 2019 году, что большая часть неожиданного сокращения занятости среди местных белых американцев в последние годы была прямым следствием конкуренции белых рабочих, которые ожидали более высоких зарплат, и иммигрантов, а также представителей этнических меньшинств, готовых работать за более низкие зарплаты: «...Последней важной причиной, почему многие работодатели более склонны нанимать испаноязычных, азиатов и чёрных, чем белых в этом бизнес-цикле является экономика заработной платы. На каждом образовательном уровне, за исключением людей без среднего образования, зарплаты белых выше, чем зарплаты чёрных, испаноязычных и, в некоторых случаях, азиатов. У иммигрантов и нацменьшинств долгая история труда - иногда добровольного, иногда не очень — за меньшие зарплаты при аналогичном уровне образования. Итальянцы, поляки, восточноевропейские иммигранты и ирландцы — так же, как и чёрные — делали это век назад. Кажется, этот шаблон не сильно изменился».

Если бы это признание, что многие американские бизнесмены используют иммигрантов в стратегии трудового арбитража для понижения уровня зарплат, исходило бы из любого другого источника, то оно было бы заклеймено левыми сторонниками политики открытых границ как «трампистский» нативизм или расизм, который делает иммигрантов козлами отпущения за проблемы с трудоустройством, которые, вроде бы, вызваны несвязанными с ними причинами, вроде автоматизации или нехватки профессиональных навыков. Но автором был старший советник президентской кампании Хиллари Клинтон, главный экономический советник президента США Билла Клинтона в 1991–1992 годах, и позже заместитель министра торговли по экономическим вопросам в администрации Клинтона. Ещё больше шокирует то, что эссе Шапиро было опубликовано в ведущем журнале американских интеллектуальных левоцентристов, «Дэмокраси Джорнэл». Это на удивление честное высказывание, исходящее от одного из столпов неолиберального истеблишмента и опубликованное в издании, давно являющегося неолиберальным.

Если бы в реальности был бы дефицит дворников и сельскохозяйственных рабочих, а не всего лишь предпочтение со стороны работодателей иммигрантов, которых легко запугать и которые готовы работать за гроши, тогда уровень зарплат в этом секторе бы быстро рос. Но работодатели вместо того, чтобы привлекать сискателей повышением зарплат, требуют от правительства трудовых субсидий в натуральной форме — в виде политики ввоза в страну низкооплачиваемых иммигрантов, предпочтительно отрабатывающих долги гастарбайтеров, которые не могут голосовать или создать профсоюз.

Если бы работодателям пришлось повышать зарплаты для привлечения рабочих к непривлекательным профессиям, у инвесторов, изобретателей и предпринимателей был бы стимул вкладывать деньги в автоматизацию производства, чтобы заменить технологиями более дорогой ручной труд. Другой альтернативой было бы самосовершенствование. Патриция Коган из «Нью-Йорк Таймс» отметила, что: «...многое из того, с чем люди ранее справлялись самостоятельно — косили газоны, делали маникюр, брали еду на вынос, водили машины — теперь поручают другим людям, потому что есть рабочие, чтобы их выполнять».

Неолиберальный журналист Мэтью Иглесиас, выступая против варианта с самопомощью, утверждает, что низкоквалифицированная иммиграция хороша, поскольку обеспечивает специалистов с высшим образованием недорогими слугами: «...Но очевидно, что в мире без уборщиц-иммигранток, у нас бы не было аналогичного количества местных служанок с более высокими зарплатами. У нас было бы меньше уборок по дому, выполняемых на рыночной основе, и больше уборки в качестве неоплачиваемой работы по дому. Для многих семей из среднего класса это было бы чистой растратой времени. Время, потраченное на чистку санузла, может быть потрачено на более важный труд, на досуг или на то, чтобы хорошо провести время с семьёй и друзьями».

Есть и более серьёзный аргумент в пользу массовой неквалифицированной иммиграции, чем то, что нехватка служанок создаст неудобства для надкласса, он связан с экономическим ростом. Утверждение, что иммиграция расширяет национальную экономику в целом верен, но тривиален; увеличение рабочей силы в любой стране любыми средствами, включая отмену пенсий, отмену законов о продолжительности рабочего дня и заработной плате и легализацию детского труда по определению увеличит общий ВВП страны.

Имеет значение распределительный эффект массовой неограниченной иммиграции и то, как он различается для разных рас и для разных классов. Выгодополучателями обычно оказываются состоятельные домохозяйства членов надкласса, которые нанимают слуг, и фирмы, чьи бизнес-модели опираются на дешёвый труд. Жертвами являются работающие бедняки, включая предудыщие волны иммигрантов-рабочих. Согласно данным Американской Комиссии по гражданским правам в 2010 году, «...в последние десятилетия у нелегальной иммиграции в США есть тенденция понижать как зарплаты, так и уровень трудоустройства низкоквалифицированных американских граждан, непропорциональное количество которых являются чёрными». В 2017 году Национальные академии Наук, Инженерии и Медицины сообщили о том, что предыдущие исследования обнаружили «...большее количество негативных последствий [низкоквалицифрованной иммиграции] для чёрных с низким уровнем образования, чем для белых с низким уровнем образования» и «...более длительные негативные последствия для испаноязычных, не закончивших среднюю школу, чем для прочих категорий, не закончивших среднюю школу. Это может быть из-за того, что местные представители меньшинств, не закончившие среднюю школу, являются ближайшим местным эрзацем иммигрантов».

Связанный с предыдущим аргумент приписывает иммигрантам магический эффект экономического мультипликатора. Марк Цукерберг и другие топ-менеджеры Кремниевой Долины сформировали лоббистскую группу FWD.us для того, чтобы лоббировать выдачу большего количества гастарбайтерских виз H-1B для иностранных граждан, которые юридически обязаны, в качестве законтрактованных рабочих для корпораций или посреднических фирм, известных как «лавки тел». В «Вашингтон Пост» Цукерберг писал: «...Почему мы предлагаем так мало виз H1B талантливым специалистам, которых каждый год расхватывают в несколько дней, после того, как они выходят на трудовой рынок, даже когда мы знаем, что каждая из таких работ в обмен создаст два или три рабочих места для американцев?»

Утверждение, что каждый иностранный законтрактованный рабочий, допущенный в США по неиммигрантской визовой программе H-1B, подобно Мидасу способен своим прикосновением создать два или три рабочих места для американцев просто смехотворно. Если бы это было правдой, то ввоз пятидесяти миллионов законтрактованных рабочих по визе H-1B немедленно создал бы 150 миллионов рабочих мест в США — примерно столько же, сколько в них есть рабочей силы.

Можно привести обоснованные аргументы в пользу умеренного повышения уровня квалифцированной иммиграции. Как мы уже видели, в западных странах есть широкая общественная поддержка повышения квалифицрованной иммиграции, даже среди многих из тех, что желают сократить неквалифицированную иммиграцию. Но если число квалифицированных иммигрантов нужно увеличить, то их следует делать законными постоянными жителями с правом на быстрое получение гражданства и правом оставлять одного работодателя ради другого. А не легко эксплуатируемыми и легко запугиваемыми контрактными рабочими, отсутствие у которых переговорной силы делает их привлекательным эрзацем рабочих, которые имеют больше прав.

Другим ошибочный аргумент гласит, что в будущем в страны со стареющим населением и с низким уровнем рождаемости, такие, как США и страны Западной Европы, нужно будет ввозить огромное количество иммигрантов, чтобы сохранить «коэффициент демографической нагрузки» - соотношение трудоспособных к пенсионерам и другими непроизводительными группам, включая детей. Довод является интуитивно правдопобным — и целиком ошибочным.

Сколько иммигрантов необходимо для того, чтобы постоянно сохранять текущий американский «коэффициент демографической нагрузки»? В 2000 году Отдел народонаселения ООН подсчитал, что для сохранения соотношения рабочих к пенсионерам, США следует увеличить легальную иммиграцию с примерно одного миллиона до 12 миллионов, что добавит примерно полмиллиарда иммигрантов к населению США в 2050 году. Используя более современные статистические данные, Центр исследования иммиграции оценил, что сохранение американского коэффициента демографической нагрузки потребует пятикратного увеличения иммиграции, что что должно почти удвоить население США в промежуток между нашим временем и 2060 годом, довести его до 706 миллионов. Хуже того, для сохранения фиксированного коэффициента демографической зависимости рабочих ко всё ратсущему числу пенсионеров, США нужно было бы ввозить всё большее и большее количество иммигрантов до тех, пока эта нежизнеспособная демографическая «пирамида» не рухнула бы, когда весь мир прошёл бы через депопуляцию.

Те, кто говорит о необходимости массовой иммиграции для сохранения коэффициента демографической зависимости в западных странах, преувеличивают изменения этих коэффициентов, вызываемые старением населения. При сценарии сокращения иммиграции в США на две трети с целью стабилизации населения, в 2060 году будет 2,2 рабочих на одного пенсионера сравнительно с 2,5 рабочими на одного пенсионера в альтернативном сценарии, в котором к 2060 году в США въехало ещё 46 миллионов иммигрантов. Едва ли это можно назвать кризисом.

К счастью, вызовы, с которыми сталкивается система социального страхования в западных странах, могут быть решены Северной Америкой и Европой без того, чтобы быстро завозить иммигрантов до тех пор, пока эти страны не станут более многочисленными, чем Индия и Китай — или, если уж на то пошло, пытаться раздуть фертильность местного населения, чтобы увеличить своё население до великанских масштабов. Рациональными методами, с помощью которых можно достичь, финансовой устойчивости программ социальной защиты являются рост производительности труда, источники дохода, не сводящиеся к налогам на заработную плату, более высокие налоги или урезании льгот. По словам отдела популяционных проекций Бюро переписи населения США: «...международная миграция может решительно повлиять на высокий коэффициент демографической зависимости в краткосрочной перспективе, но она исключительно неэффективна его сокращении на долгой дистанции — особенно если принять во внимание численность населения, а также возрастной состав».

Объём и состав иммиграции, оптимальный для одной страны, может не быть оптимальным для другой. Но определённые принципы должны руководить иммиграционной политикой любого государства, придерживающегося принципов демократического плюрализма. Иммиграционная политика, направленная на выгоду рабочих, будет стремиться сократить эффект от расщеплённого трудового рынка, на котором могут играть работодатели, которые могут выбирать среди разных категорий рабочих с разными юридическими правами.

Самым фундаментальным правом трудящегося является право оставить работу и, не покинув страну, найти другую. По этой причине долговая кабала в форме гастарбайтерских программ, которые привязывают пребывание рабочего в стране к его работе на одного-единственного работодателя, являются политической мерзостью. Гастарбайтерские программы угрожает рабочим во всех отраслях, в которых они используются, поскольку позволяют работодателям нанимать долговых сервов, а не рабочих, которые могут ответить увольнением на низкие зарплаты или плохое обращение. По этой причине все или большинство гастарбайтерских программ, которые позволяют работодателям нанимать иностранным граждан как законтрактованных рабочих, должны быть отменены. Если иностранным гражданам, за исключением крошечного числа дирижёров симфонических оркестров и учёных, вообще разрешают работать в стране, то у них должен быть статус, какой в США описывается как «легальный постоянный житель» (и которйы имеют владельцы грин-карт).

Чтобы сильнее разрушить планы работодателей в духе «разделяй и властвуй», все иммигранты трудоспособного возраста должны иметь те же права, что и местные и натурализованные рабочие, включая право участия в коллективных переговорах и право опираться на национальную сеть социального страхования. Чем лишать низкооплачиваемых рабочих благ государства всеобщего благосостояния, лучше не импортировать их.

Единственным исключением в тождественности прав граждан-рабочих и легальных иммигрантов должно быть право голоса. И чтобы свести к минимуму существование значительного количества рабочих, не являющихся гражданами и не имеющих права голосовать, натурализация иммигрантов, стремящихся получить гражданство, должна идти так быстро, как это возможно. С этой целью я в 2007 году предлагал в «Нью-Йорк Таймс» сокращение периода ожидания гражданства США для легальных иммигрантов, желающих стать гражданами, с пяти лет до двух. Ещё лучше, если легальным иммигрантам позволять голосовать с момента подачи заявки на гражданство.

Лишить работодателей возможности натравливать друг на друга разные группы рабочих также делает необходимостью амнистии для нелегальных иммигрантов в странах наподобие США, где большому количеству нелегальных иностранных граждан коррумпированные жлиты позволяют селиться в стране и быть её гражданами де-факто к выгоде экономических элит. Награждать иностранных граждан за нарушение иммиграционных законов — это зло. Но это меньшее из двух зол, в сравнении с сохранением у нанимателей доступа к крупным резервам нелегальной иммигрантской рабочей силы, которую можно запугивать и с которой можно плохо обращаться. Нелегальных иммигрантов, не совершавших уголовных преступлений, так же, как и легальных мигрантов следует делать гражданами страны так быстро, как это возможно, чтобы лишить бизнесменов доступа к рабочим, которые не могут голосовать. Нет необходимости добавлять, что цель амнистии в виде закрытия для фирм и домохозяйств доступа к расщеплённому трудовому рынку не будет достигнута, если в будущем нелегальная иммиграция не будет адекватно пресекаться, в основном за счёт сокращения спроса на неё за счёт жёстких штрафов тем работодателям, что нарушают иммиграционное законодательство.

Как заметил Джон Б. Джадис: «Без государственного контроля над транснациональными корпорациями и банками и без контроля над границами и иммиграцией очень трудно представить, как США станут более эгалитарным обществом…Глобализация несовместима с социал-демократией в европе или либерализмом Нового Курса в США». Национальная экономика должна служить национальному рабочему большинству, а глобальная экономика должна служить национальным экономикам. Каждому демократическому национальному государству следует приспособить свою иммиграционную и торговую политику к защите интересов членов своего рабочего большинства — как местного, так иммигрантского. В эру, что сменит неолиберализм, «четыре свободы» неолиберализма — свобода передвижения людей, товаров, услуг и капиталов — следует заменить «четырьмя регуляциями».

Эпилог

Технократический неолиберализм был руководящей философией западных демократий с конца двадцатого века. Но он не является естественной или неизбежной идеологией правящей элиты. Наоборот, современные менеджерские элиты в разное время в разных странах правили, опираясь на различные идеологии — демократического плюрализма в Америке Нового Курса и в послевоенной Западной Европе, неолиберализма в западных странах от Рейган и Тэтчер до Макрона и Обамы, национал-социализма в гитлеровской Германии, марксизма-ленинизма в СССР и КНР.

Для разгрома технократического неолиберализма необязательно низложение менеджерского надкласса западных стран. Западным элитам нужно только отказаться от технократического неолиберализма ради другой руководящей философии — и предпочтительно, чтобы это была философия лучшая, чем указанный технократический неолиберализм, как демократический плюрализм, а не столь же плохая или худшая. Большинство представителей элиты при новом режиме будут теми же членами элиты, что были при старом режиме. То, что большинство правящего класса состоит из карьеристов-оппортунистов, это к лучшему. Этот факт означает, что может случиться радикальная революция в политике без радикальной смены персонала.

Что может мотивировать менеджерский надкласс отказаться от технократического неолиберализма? Ответ: страх. История показывает, что любой правящий класс не желает делиться властью с подданными, если только они не боятся либо подданных, либо стран-конкурентов.

Страх перед подданными — слабый мотив. Народные восстания редко перерастают в революции, если только повстанцев не поддерживает раскольническая фракция внутри элиты или иностранная элита — как французская монархия, которая финансировала и поддерживала американскую независимость от Британии ради своих целей.

Страх национального поражения на войне — горячей, холодной или торговой — с большей степенью вероятности вынудит элиты предпринять реформы, чем страх перед восстаниями снизу. В двадцатом веке необходимость добиться межклассовой гармонии и сотрудничества между бизнесом и профсоюзами и сбить накал расовой вражды в годы мировых войн и в годы Холодной войны преодолела, пусть и на краткий срок, естественное нежелание западных элит делиться властью с организованным трудом.

Если нынешний технократический неолиберализм в будущем сменит новый демократический плюрализм, вероятно, это произойдёт в контексте возобновившегося соперничества между великим державами. Для того, чтобы эффективно конкурировать с враждебными державами, патриотические фракции надкласса, ставящие долгосрочные цели в виде национальной солидарности и национальной производительности, выше краткосрочных целей классового эгоизма, могут возглавить замену глобалистского неолиберализма новым национальным девелопментализмом, дополненным межклассовыми переговорами для достижения социального мира в тылу.

Опыт современных восточноазиатских демократий — Японии. Южной Кореи и Тайваня — доказывает, что неолиберализм не является единственной моделью для технологически развитых современных демократий. В сравнении с США и Европой эти государства пускают к себе мало мигрантов и занимались выносом промышленного производства в гораздо меньшей степени. В отличие от западных стран там не было радикальных, навязанных элитой разрывов в их социальных системах между серединой двадцатого века и началом двадцать первого. В результате, хотя у них есть там и смя политики-популисты и они страдают от других проблем, включая низкий уровень рождаемости, у них нет ничего подобного популистскому восстанию против неолиберализма, которое раскололо политические сисетмы Европы и Северной Америки.

В соревновании между экономической моделью, по-разному воплощённой в жизнь в Японии, Южной Корее и на Тайване (за вычетом традиционного ориентированного на экспорт меркантилизма), с одной стороны и олигархической моделью экономики, в которой господствуют рантье, существующей в Бразилии и Мексике, с другой стороны, было бы глупо ставить на вторую. Североамериканские и европейские не могут и не должны копировать современные восточноазиатские государства национального развития. Но всё же должно быть причиной для беспокойства то, что с момента окончания Холодной войны, США и Западная Европа движутся, в рамках этого спектра, от Восточной Азии к Латинской Америке.

Менеджерские элиты обречены на господство над экономикой и обществом каждого современного государства. Но если их не сдерживать, они зайдут за границы своей власти и породят разрушительную популистскую реакцию, пропорционально соответствующую эксцессам менеджерских элит.

Если не возникнет состояния постоянного конфликта между двумя постоянными классами технологического сообщества, новая классовая война должна закончиться по одному из двух вариантов.

Первый вариант заключается в том, что появится новый межклассовый компромисс, воплощённый в новом демократическом плюралистском порядке, который обеспечит рабочее большинство в каждой западной стране гораздо большей уравновешивающей силой в политике, экономике и культуры, чем той, какой оно располагает сейчас.

Альтернативный вариант — триумф одного класса над другим, всё равно надкласса во главе с неолиберальными технократами или рабочего класса во главе с демагогами-популистами — будет катастрофическим. Западные страны, в которых будет господствовать технократический неолиберализм, будут высокотехнологическим кастовым сообществом. Западные страны, в которы будет господствовать демагогический популизм, будут коррумпированными и стагнирующими.

Учитывая слабость и дезорганизацию национальных рабочих классов, то самым вероятным исходом новой классовой войны без появления нового демократического плюрализма будет то, что в одной западной стране за другой менеджерское меньшинство, с его почти полной монополией на богатство, политическую власть, экспертизу, влияние в СМИ и авторитет в научном мире, полностью и успешно подавит численно большее, но политические более слабое рабочее большинство.

Если это случится, то будущие Северная Америка и Европа будут во многом похожи на современные Мексику и Бразилию, с кумовскими олигархиями, сосредоточенными в нескольких раздувшихся столичных регионах и окружёнными разрушенными, обезлюженными и презираемыми провинциями. «Элизиум» (2013 год) Нила Бломкампа с роскошествующей элитой на орбите и отчаявшимися обитателями земных трущоб может оказаться для эры, что придёт на смену неолиберализму тем же, чем был для своего времени «Метрополис» (1927 год) Фрица Ланга, с его менеджерами в небоскрёбах и фабричными рабочими под землёй — пророчеством в форме кошмара.

Только сила может сдержать силу. Только серьёзное восстановление политической власти, экономического и культурного влияния национального рабочего большинства всех рас, национальностей и религий может остановить вырождение США и других западных демократий в высокотехнологичные банановые республики. Чтобы дополнить обычную электоральную политику реформаторам нужно перестроить старые или создать новые институты, которые смогут интегрировать граждан из числа рабочего класса независимо от их происхождения в процесс принятия государственных решений, чтобы каждый мог быть «инсайдером».

Воссоздание демократического плюрализма в Северной Америке и Европе для обеспечения раздела власти между классами является задачей соль же трудной, сколь и неотложной. Альтернатива мрачна: будущее закрытых частных общин и толп, возглавляемых демагогами, у их врат.