@importknig

@importknig

Перевод этой книги подготовлен сообществом "Книжный импорт".

Каждые несколько дней в нём выходят любительские переводы новых зарубежных книг в жанре non-fiction, которые скорее всего никогда не будут официально изданы в России.

Все переводы распространяются бесплатно и в ознакомительных целях среди подписчиков сообщества.

Подпишитесь на нас в Telegram: https://t.me/importknig

Ян Джонсон Искры . Подпольные историки Китая и их битва за будущее

Предисловие

Если одна тенденция и объединяет людей по всему миру, так это то, что история стала полем битвы за настоящее. Возможно, так было всегда: люди не могут точно предсказать будущее и поэтому ищут подсказки в прошлом. Конечно, если мы посмотрим на наши собственные страны сегодня, будь то Африка, Америка, Азия или Европа, история остается спорной. Американцы до сих пор спорят о важности рабства для истории США. Европейцы борются с жестокостью своих колониальных империй. Молодые африканцы раскапывают похороненные воспоминания о войне в Биафре и эпохе апартеида. Сюда же можно отнести Японию, Сингапур, Индию и десятки других стран, где события, произошедшие до рождения большинства людей, стали решающими для формирования будущего.

Нигде эта идея не звучит так сильно, как в Китае, который на протяжении тысячелетий был одержим идеей взаимосвязи прошлого, настоящего и будущего. Для современных китайских лидеров история узаконивает их власть: история выбрала коммунистическую партию для спасения Китая, история определила, что она преуспела, и история благословляет ее дальнейшее пребывание у власти. Разумеется, история пишется партией, которая нанимает огромные армии переписчиков, кинематографистов, видеографов и журналистов, чтобы продвигать свою версию событий, как недавних, так и древних. Через них партия контролирует учебники, фильмы, телевизионные документальные фильмы, популярные исторические журналы и даже видеоигры про войну.

Но все большее число китайцев считают монополию партии на прошлое корнем нынешнего авторитарного недуга в своей стране. По их мнению, слишком много людей неправильно понимают проблемы настоящего, потому что коммунистическая партия искажает прошлое. Если люди растут с мыслью, что китайская коммунистическая партия сыграла ключевую роль в борьбе с японцами, пришла к власти благодаря народной поддержке и возглавляется группой патриотов-меритократов, им будет трудно понять, почему Китай подвержен чисткам, коррупции и политическому насилию.

Эта убежденность в важности истории движет движением подпольных историков, которое постепенно набирает обороты в течение последних двадцати лет. Я называю этих людей историками как сокращение для обозначения широкой группы самых ярких умов Китая: университетских профессоров, независимых кинематографистов, издателей подпольных журналов, романистов, художников и журналистов. Некоторые из них являются аутсайдерами и могут считаться диссидентами, но большинство из них одной ногой в системе, где они продолжают работать, владеть собственностью и воспитывать семьи. Все они рискуют карьерой, будущим и тюрьмой, публикуя самиздатовские журналы, запрещенные книги и независимые документальные фильмы. Они стремятся исправить искаженное партией прошлое и изменить ситуацию, когда их страна скатывается к все более жесткому авторитарному контролю. Для этого они используют новые технологии для обнародования недостатков режима, часто связывая текущие проблемы с неудачами прошлого.

Забота о прошлом имеет в Китае давние традиции. Как и сегодня, императоры и короли нанимали официальных писцов для написания авторизованных историй. Но существовали и неофициальные историки. Они писали книги, известные под красноречивым названием "еши", что буквально означает "дикая" история. Сегодня более распространен термин "минцзянь лиши", или "низовая история", - нечто сродни тому, что в других странах называют контр-историей. Я использую все эти термины, но тяготею к "подпольной истории", потому что она отражает асимметричную борьбу между немногими, часто осажденными гражданами, противостоящими подавляюще сильному государству.

Китайских историков-подпольщиков вдохновляет еще одна идея традиционной китайской культуры - цзяньху. Этот термин буквально означает "реки и озера" и относится к нетронутому миру за пределами судов и торговых центров. В древности эти районы служили убежищем для бандитов, разбойников и других людей, которые жили вне закона, но чья жизнь была подчинена строгим кодексам чести. Цзянху может означать анархическую вольницу, но чаще вызывает в памяти мир заклятых братьев и сестер, приверженных праведности и справедливости.

Историки Цзянху существовали с самого начала существования Народной Республики, но в последние годы приобрели решающее значение. Первые пятьдесят лет коммунистического правления они были изолированными людьми. Их статьи, произведения искусства и книги быстро изымались органами безопасности. Мало кто даже знал об их существовании.

Но за последние два десятилетия подпольные историки объединились в общенациональную сеть, которая пережила множество репрессий. С помощью цифровых технологий, таких как журналы и книги в формате PDF, загружаемые видеоролики и другие творческие способы обхода цензуры, они создали легко распространяемые работы, которые бросают вызов обелению истории, проводимому Коммунистической партией. Эти технологии и уловки позволили китайским контр-историкам противостоять сильному правительственному давлению. Многие из них работают в тишине и уединении, когда сталкиваются с подавлением, но вступают в публичную борьбу, когда правительство подавляет массовые беспорядки, как, например, во время блокировки Ковида в 2020-2022 годах.

Возможно, не менее важно и то, что цифровые технологии позволили молодым китайцам заново открыть для себя род единомышленников, тянущийся еще со времен предыстории Народной Республики. Книги, которые раньше были доступны только в зарубежных научных библиотеках, теперь легко распространяются. Истории героических борцов сопротивления запечатлены в фильмах, которые распространяются тайком. Такие табуированные темы, как убийство сотен тысяч мелких землевладельцев в первые годы существования Народной Республики, раскрываются в глубоко проработанной исторической беллетристике. Художественные произведения заполняют визуальные пробелы в исторических архивах, подвергшихся жесткой цензуре. Если раньше критически мыслящие люди в Китае чувствовали себя одинокими, то теперь их объединяет мощная коллективная память о том, как китайский народ противостоял авторитарному правлению. Это, возможно, больше, чем что-либо другое, вдохновляет их на волну за волной, несмотря на жесткие меры пресечения и изоляции.

В этой книге рассказывается о росте подпольного исторического движения в Китае за последние двадцать лет, его неизменном значении в период правления Си Цзиньпина и его последствиях для будущего Китая.

После учебы в Китае в 1984-1985 годах и работы корреспондентом газеты в 1994-2001 годах я вернулся в Пекин в 2008-2020 годах, сосредоточившись на журналистике и книгах более длительного формата. Я навещал историков-подпольщиков дома и на местах. Я читал их книги, смотрел их фильмы и следил за их сражениями в социальных сетях. Я видел, как сужаются их возможности для действий. Часто казалось, что они просто выживают, но когда вспыхивали протесты, они быстро присоединялись к общественным движениям и влияли на них. Я понял, что это история не просто выживания, а активного сопротивления.

Мне показалось наиболее разумным, чтобы этот рассказ разворачивался в трех плоскостях. Первая - географическое пространство Китая. Это позволяет нам проследить, как медленно смещается центр тяжести китайского контр-исторического движения: от колыбели революции на северо-западе Китая к его культурному центру, от его дуги на юг к Гонконгу, а в последние годы - к использованию зарубежных союзников и цифровых платформ.

Этому перемещению в пространстве соответствует смещение во времени: от прошлого к настоящему и будущему. Эти три эпохи составляют три основных раздела данной книги. В первой части, действие которой происходит в основном на северо-западе Китая, мы сосредоточиваемся на основании Коммунистической партии и первых годах ее руководства Китаем - времени интенсивного насилия, оставившего глубокие шрамы на национальной психике. Во второй части, в настоящем, мы видим, как в течение первого десятилетия правления Си Цзиньпина предпринимались попытки бросить вызов господству коммунистической партии в истории. А в третьем разделе, будущем, мы видим такие события, как восстания в Гонконге и регионах проживания этнических меньшинств, а также протесты Ковида в 2020-х годах, которые указывают на будущие тенденции и потенциал политических изменений.

Третий уровень, который связывает все разделы воедино, - это личные истории и работы историков-подпольщиков. Читатель встретит множество людей и историй на протяжении всей книги, но двое сопровождают нас от начала и до конца. Один из них - режиссер-документалист Ай Сяомин, с которым мы знакомимся в главе 2, когда она снимает фильм о печально известном трудовом лагере на северо-западе Китая. Другая - журналистка Цзян Сюэ, которая раскрывает трагедию своей семьи и исследует историю студенческого журнала 1960 года под названием Spark - вдохновение для названия этой книги.

Истории Ай и Цзяна переплетаются с полудюжиной других важных фигур современного движения за контр-историю, таких как режиссер Ху Цзе, редактор самиздатовских исторических журналов У Ди и историк Тан Хэчэн. Контекст этих людей и их работы представлен в трех главах - 5, 6 и 7, - которые посвящены роли истории для коммунистической партии до Си, использованию истории самим Си для укрепления своего правления и, наконец, тому, как цифровые технологии позволили китайским правдоискателям бросить вызов неправильному использованию истории партией.

Эти основные главы разделяет дюжина виньеток, которые я назвал "воспоминаниями". Они основаны на концепции "мест памяти" начала XX века, которые представляют собой физические места, где история находит отклик - поля сражений, музеи или места казни. В последние десятилетия новые технологии расширили эту концепцию до "театров памяти", которые включают в себя фильмы, книги и средства массовой информации. Основываясь на этой идее, я предлагаю зарисовки людей, мест и знаковых произведений контрпамяти, которые демонстрируют амбиции китайских подпольных историков: написать новую историю современного Китая, чтобы изменить будущее своей страны.

Некоторые читатели сразу же зададутся вопросом, что это означает для траектории развития Китая. Я выскажу несколько идей в заключении, но позвольте мне упомянуть два общих момента, которые стоит иметь в виду, когда вы начнете читать.

Во-первых, эта книга знакомит нас с людьми внутри Китая, которых стоит знать самих по себе. Они создают произведения, по масштабу и амбициям не уступающие великим писателям и кинематографистам времен холодной войны - таким, как Солженицын, Кундера или Форман. 1 Стоит помнить, что многие из этих гигантов интеллектуальной жизни Восточного блока имели ограниченное влияние на свои страны в то время, когда они там жили и работали. Только когда эти страны начали скатываться в экономическую стагнацию, обычные люди стали искать альтернативные способы понимания прошлого как способа оценки будущего.

Уже сейчас очевидно, что годы бума в Китае прошли. Многие молодые люди реагируют на это пассивностью. Они говорят о том, чтобы бросить учебу - "лечь на дно" или "сбежать" - два популярных термина.

Но это отчуждение может быстро перейти в действие. Особенно актуальным примером являются блокировки "Ковида", когда многие люди из этой книги, такие как Ай Сяомин и Цзян Сюэ, вновь оказались в центре внимания общественности после многих лет маргинализации. Например, в Новый год 2023 года Цзян Сюэ опубликовала одну из своих самых популярных статей. 2 Она появилась через несколько недель после того, как волна протестов по всему Китаю помогла убедить правительство отказаться от драконовской политики пандемических блокировок. Она описала год блокировок и разочарования, а также крик о свободе, с которым выступила молодежь, опираясь на свой обширный кругозор восточноевропейских интеллектуалов, чтобы понять смысл закостеневшей политической системы Китая. Статью быстро разместили и перепостили в Telegram, WeChat и на других платформах. В WeChat она была заблокирована, но различные версии ее неоднократно перепостили.

Нетрудно сконструировать подобные сценарии, которые заставят ее и других людей вернуться на передний план, где их многолетние исследования и писания для небольшой аудитории помогут широкой публике разобраться в их мире лучше, чем правительственная пропаганда. И когда это произойдет, нам имеет смысл познакомиться с этими людьми, их историей и их сетью.

Второй важный момент заключается в том, что эти жизни и работы бросают вызов общепринятым представлениям о том, как следует воспринимать Китай.

После отъезда из Китая в 2020 году я провел академический год в Сингапуре в Азиатском исследовательском институте, а затем начал работать в Совете по международным отношениям в Нью-Йорке. С этих позиций я мог воочию наблюдать за тем, как Китай списывается со счетов многими нашими общественными и политическими деятелями. Доминирующий способ понимания Китая заключается в том, что там не происходит ничего, кроме череды антиутопических ужасов: слежки, культурного геноцида, бездумного национализма.

Как человек, проживший в Китае более двадцати лет и много писавший о религиозных и политических преследованиях, я знаю, что эти проблемы реальны. Но так же, как и китайцы с другими взглядами. Критические голоса не были заглушены. В связи с этим возникают вопросы о том, как взаимодействовать с Китаем, о чем я рассказываю в заключении.

Устойчивость контр-исторического движения в Китае также бросает вызов предположениям о способности коммунистической партии доминировать в обществе. Как вы увидите на следующих страницах, партия не всегда побеждает. Несмотря на непреодолимые препятствия, люди в Китае и сегодня публикуют работы и снимают фильмы, бросающие вызов авторитетам. Их идеи продолжают распространяться, и, когда проблемы в обществе достигают критической точки, люди обращаются к ним, чтобы узнать, как им следует думать о своей стране. Именно поэтому Си Цзиньпин сделал контроль над историей одной из своих фирменных стратегий - потому что он признает контр-историю как экзистенциальную угрозу.

Самый важный вопрос, который поднимает эта книга, - действительно ли амнезия восторжествовала. Изменения в любом обществе обычно происходят благодаря небольшому количеству людей, которые начинают как аутсайдеры. Иногда, благодаря преданности и настойчивости, их идеи становятся мейнстримом. Сказать, что "большинство людей" не знают или не заботятся об этом, - трюизм, применимый почти к каждому обществу в любую эпоху: важно то, что многие китайцы знают и продолжают бороться за изменение своего общества.

Эта книга - не простая история о победе добра над силой. Китайское государство слежки не победило, как не победили и его противники. Именно поэтому я открыл книгу высказыванием Ханны Арендт о людях в темные времена. Мы настолько привыкли к темноте сегодняшнего Китая, что любой свет ослепляет нас. Возможно, к концу этой книги вы сможете решить, кто эти люди - мерцающие свечи или пылающее солнце, а может, и то и другое: мерцающие сегодня, но пылающие завтра.

Часть

I

.

ПРОШЛОЕ

Ничто, кроме земли, не способно выдержать бремя памяти.

-Мааза Менгисте, Король теней

1. Введение.

Пейзаж памяти

Тектонические плиты, формирующие Китай, оставили его в виде шашечной доски из гор, рек и воспоминаний. С юга Индийская плита надвигается на Евразийскую, создавая Гималаи и обширное Тибетское плато, которое почти отрезает страну от остальной части континента. От нее отходят более мелкие горные хребты, которые, словно глубокие волны, проносятся по суше и текут к Тихому океану. Через них протекают широкие реки, которые спускаются с западных нагорий к побережью. Путешественникам, блуждающим среди этих хребтов и рек, трудно проехать 200 миль в любом направлении, не наткнувшись на естественный барьер. Хотя многие считают Китай удивительно однородным - тысячи лет непрерывной истории и более 91 процента населения этнически китайцы - его география создала другую реальность: лоскутное одеяло из разных регионов, каждый со своим климатом, языками и историей.

Как бы желая установить контроль над этой свирепой землей, китайцы превратили ее в полотно. На протяжении тысячелетий они вытравливали свои мысли на скалах и утесах, нависших над ними. В стране с такой длинной историей каждый холм и долина - это дом мифов, легенд, сражений, резни и прекрасных деяний. На протяжении тысячелетий путешественники посещали эти места и записывали свои мысли, которые высекались прямо на близлежащих скалах и утесах - древние граффити, оживляющие прошлое.

Некоторые из них несли в себе более чем хвастливую нотку: Я пришел сюда, потому что я выдающийся человек, который читал историю, и у меня есть несколько собственных идей". Но несколько слов могли бы придать этому месту дополнительный смысл, помочь будущим путешественникам по-новому взглянуть на историю - диалог с прошлым, запечатленный в камне. Это может показаться странным для современных чувств, где природа считается подлинной только тогда, когда она первозданна. И действительно, некоторые китайские писатели протестовали против увеличения количества надписей. Но для большинства людей это редко воспринималось как нарушение. Напротив, этот разговор с прошлым улучшал настоящее.

Одно из самых известных таких мест - скала красного цвета, возвышающаяся над рекой Янцзы вверх по течению от современного города Ухань. Зимой 208-209 годов здесь произошло решающее морское сражение между военным диктатором Цао Цао и альянсом небольших государств, сопротивлявшихся его вторжению. Благодаря гениальной тактике победа досталась отстающим, что делает битву при Красном Утесе похожей на то, как многие жители Запада вспоминают Трафальгарскую битву: блестящая победа, которая помешала амбициям тирана (даже если эти истории, как и все другие, более сложные).

Это место сразу же стало знаменитым, но местом паломничества оно стало только после того, как восемьсот лет спустя, в 1082 году, его посетил Су Дунпо. Су был одним из самых известных поэтов Китая и чиновником при дворе императора. Он был изгнан за противодействие реформам авторитарного типа и жил в бедности на ферме у Красного Утеса. Однажды ночью Су плыл на лодке с другом, пил вино и размышлял о своей судьбе, проплывая мимо утеса. Вернувшись домой, он написал стихотворение о своих впечатлениях. Позже, в том же году, он вернулся и написал еще одно.

Эти два произведения являются одними из самых известных в китайской литературе не только благодаря их языку, но и потому, что Су был знаменитым каллиграфом. Чудесным образом одно из стихотворений, которое Су сам вывел кистью на бумаге, пережило века и сейчас является одним из самых ценных произведений искусства в китайском мире. В последующие годы после визита Су на скале была построена святыня в честь него, а также павильон для хранения копий его каллиграфических работ.

Язык и каллиграфия сделали поэму знаменитой, но именно контекст вдохновлял людей на протяжении тысячелетий. Су комментировал древнюю битву. Но его послание было вечным: сопротивление праведника тирании.

Читатели будут думать о поражении Цао Цао и о том, что добро победило, а также о том, что Су сам оказался в изгнании за то, что отстаивал правоту. Эта универсальная идея - что в конце концов право побеждает силу - занимает центральное место в поэме, как и печаль, борьба и одиночество изгнанника. Не упоминая об этом напрямую, Су дает понять о своих бурных эмоциях, но также и о том, что он не сломлен.

В первой из двух од Су описывает свое беспокойство: он плывет по могучей реке Янцзы "над десятью тысячами акров растворяющейся поверхности, которая текла к горизонту, как будто мы опирались на пустоту с ветрами на колеснице, в путешествии, которое никто не знал куда". Он упоминает созвездия на ночном небе, давая понять, что обращается к столице, а его стихотворение - мольба к императору.

Пока они дрейфуют, друг Су сетует на их судьбу. В то время как такие великие личности, как Цао Цао, творили здесь историю, они двое - не более чем "бесконечно малые зерна в огромном море, оплакивающие уход нашего мгновения жизни". Су не согласен.

Действительно ли вы понимаете воду и луну? Здесь она течет мимо, но никогда не покидает нас, а там она то течет, то убывает, не увеличиваясь и не уменьшаясь. Если смотреть на вещи как на изменяющиеся, то Небо и Земля не просуществуют и мгновения. Если же смотреть на них как на неизменные, то я вместе со всем вечен.

Для людей эпохи Су политическое прочтение было очевидным. Двор преследовал выгоду, которая не будет долговечной - утекает, как вода в реке, убывает, как исчезающий свет луны, - в то время как его ценности были постоянными, так же как река никогда не иссякает, а луна никогда не исчезает. Критика была настолько очевидной, что, отправляя копию своей "Оды Красному утесу" другу, Су добавил предупреждение: "При таком количестве болезненных и опасных вопросов... закопай это поглубже и не выноси на свет".

Сегодня Красный утес - одна из самых популярных туристических достопримечательностей Китая. Вместо того чтобы плыть на ялике, люди приплывают на огромных экскурсионных лодках, одни - чтобы полакомиться шведским столом, другие - просто так, потому что это место есть в списке желаний каждого китайца.

Но многие отправляются в путь, чтобы пообщаться с Су. Они думают о нем в изгнании, о высокомерии Цао Цао, о бесчисленных художниках, которые на протяжении веков изображали Су на фоне скалы, видя в его сопротивлении свою собственную борьбу с властью. И все это омывает посетителей: некоторые замолкают, кивают друг другу или бормочут строчку из поэмы, когда видят мыс и смотрят на два огромных иероглифа, которые почитатели Су в XV веке выгравировали на отвесной скале и раскрасили в ярчайший цвет: Чи Би, Красный утес.

В Китае история и мораль неразделимы. Традиционная задача историков - судить династии и правителей, частично излагать историю, но также комментировать текущие дела. Поэтому невозможно, чтобы упоминание Су о Цао Цао было просто воспоминанием о древней битве. Единственным возможным прочтением было восприятие как критики нынешнего императора - тирана, который будет побежден, как и Цао Цао.

При таком взгляде на историю она становится и судьей, и присяжным, собирая свидетельства и решая судьбу правителя. Если династия правила правильно, то история относилась к ней хорошо, и ее правление продолжалось. Но если правительство игнорировало народ, пренебрегало государственными делами, накапливало бедствия, то история оценивала его плохо и лишала "мандата небес". Отсюда два выхода: править справедливо, надеясь, что это принесет успех и благословение истории. Или подавить инакомыслие, чтобы никто не усомнился в вашем праве править.

Это делало историю рискованным предприятием. Наиболее известен случай, когда первый великий историк Китая Сыма Цянь был кастрирован, а затем заключен в тюрьму императором за то, что заступился за чиновника, которого при дворе предали забвению. Ожидалось, что после освобождения Сыма Цянь покончит жизнь самоубийством, а не будет жить с увечьем и позором. Но он решил жить, потому что был полон решимости закончить написание первой масштабной истории Китая. Это положило начало написанию истории: это было священное призвание, которое стоило любых жертв.

Одним из способов избежать этих опасностей было надеть шляпу писателя-путешественника, посетить известное место и описать его. Лучшие из этих произведений, как и поэма Су, были не просто зашифрованной политической критикой, а исследованиями безвременья природы, глупости жизни и суматохи настоящего.

На протяжении веков эти места памяти покрывали физический и ментальный ландшафт Китая. Несмотря на все вторжения, иностранных правителей и разделения, это по-прежнему страна памяти, растянувшаяся на тысячи лет. Отчасти это объясняется тем, что в Китае так сильно ощущается физическое прошлое. Если говорить о Западе, то это как если бы цивилизации Древней Греции, Рима и Европы использовали одну и ту же письменность и культурные ориентиры и были перенесены на одну географическую территорию размером примерно с Соединенные Штаты. Представьте, что образованные американцы могли бы читать на древнегреческом, латыни и большинстве современных европейских языков, и что многие ключевые артефакты этих эпох - Акрополь, Колизей, Шартр и Освенцим - находились бы в пределах континентальной части США. И что на протяжении тысячелетий знаменитые писатели - от Гомера до Остин, от Сафо до Хемингуэя - жили на этом же клочке земли, посещали эти места и оставляли свои мысли, запечатленные в камне.

Это накладывает непосильный груз на современные события в Китае. Почти на каждом объекте в стране лежит древний слой. Прошлое никогда не останется в прошлом. Но это тяжелое прошлое также придает людям силы. Если древние осмеливались высказывать свое мнение, то как могу я? И если я сталкиваюсь с испытаниями и бедами, если меня цензурируют и унижают, то разве не так было всегда? И не правда ли, что в конце концов люди вспоминают Сыма Цяня и Су Дунпо, а не вождей, которые калечили и клеветали на них?

Разница между тем временем и сегодняшним днем заключается в масштабах. Китайская Народная Республика - это не просто очередная глава в многовековой истории Китая. Современное бюрократическое государство проникает в глубины страны так, как невозможно было себе представить в досовременные времена. Эти изменения происходили на протяжении XX века, особенно после прихода к власти Коммунистической партии в 1949 году. Основанная в 1921 году, партия прошла через почти три десятилетия чисток, путчей и кампаний по искоренению инакомыслия, прежде чем прийти к власти. К тому времени, когда коммунисты победили Гоминьдан, или Националистическую партию, после четырех лет гражданской войны, они представляли собой высокодисциплинированную силу, возглавляемую ядром закаленных в боях ветеранов, приверженных насильственной революции. Они смогли провести политику, которая изменила почти все аспекты жизни китайского общества - некоторые в лучшую сторону, но почти все по приказу сверху и на основе принуждения.

Центральное место в этих волнениях занимал характер Мао Цзэдуна, лидера партии: загадочного, меркантильного, безжалостного, а порой и заблуждающегося первого среди равных. Во время почти тридцатилетнего правления Мао Китай пережил серию политических кампаний, которые привели к разрушению нормальных социальных отношений. Насилие под руководством государства стало частью повседневной жизни. Но даже после смерти Мао в 1976 году и прихода к власти относительных умеренных, страну по-прежнему будоражили беспорядки, репрессии, жесткое отношение к инакомыслию и жестокая политика в отношении некитайских этнических групп.

Как и в прежние времена, современные китайские лидеры пытаются удержать историю на своей стороне, рассказывая мифы: народное восстание привело к власти Коммунистическую партию; голод был вызван стихийными бедствиями; районы проживания меньшинств, такие как Синьцзян и Тибет, всегда были частью страны; борьба Гонконга за демократию - дело рук иностранных сил; государство ответственно отнеслось к первой вспышке коронавируса Ковид-19. Не слишком тонкий подтекст заключается в том, что только Коммунистическая партия может спасти Китай от хаоса и распада. Любая альтернативная версия истории табуирована. В каждой стране есть свои основополагающие мифы, но в Китае отсутствие независимых институтов - СМИ, университетов или политических партий - затрудняет оспаривание официальной версии реальности.

Мифы коммунистической партии доминируют в китайских учебниках, музеях, фильмах и туристических местах, а также являются постоянной темой для обсуждения высшими руководителями Китая. С момента прихода к власти в 2012 году Си Цзиньпин сделал контроль над историей одним из главных внутренних приоритетов. Он закрыл десятки неавторизованных журналов и музеев и посадил в тюрьму тех, кто выступает против его версии правды. Эти акты дезинтеграции деформируют коллективную память страны и успешно убеждают большинство китайцев в том, что даже если партия имеет недостатки, она делает хорошую работу, а ее противники в лучшем случае нереалистичны, а в худшем - предатели.

Противодействуя этой подавляющей государственной истории, современные Сыма Цянь и Су Дунпо ведут эпическую борьбу за документирование полной картины современной китайской истории. Даже в период, который многие сторонние наблюдатели считают "идеальной диктатурой", эти независимые писатели, художники и кинематографисты продолжают создавать произведения о вызванном правительством голоде, политических кампаниях, массовых убийствах и вспышках вирусов. Их цель - бросить вызов, дестабилизировать и оспорить государственную версию реальности. Не имея уверенности в успехе, они продолжают работать, веря, что история подтверждает правду.

Многие из этих деятелей начали свою карьеру в 2000-х годах, которые стали периодом необычной открытости. Это не было самое открытое время с момента прихода к власти коммунистов - этот титул принадлежит свободным 1980-м годам, когда лидеры даже говорили об открытых выборах. Этим дням высокого полета пришел конец после бойни на Тяньаньмэнь в 1989 году, когда недели мирных протестов против коррупции и за более открытую политическую систему закончились массовым убийством сотен людей вооруженными солдатами в Пекине и других городах. Это привело в движение схему, которой правительство придерживается до сих пор: жесткий политический контроль в сочетании с экономическим развитием.

Но 2000-е годы стали, пожалуй, более значимыми, потому что новые технологии позволили организовать по-настоящему общенациональный разговор, в котором участвовало гораздо больше людей, чем в 1980-х. Экономические реформы дали людям контроль над тем, где они живут, и положили деньги в их карманы, позволив им преследовать свои собственные интересы. Для одних это означало покупку шикарных автомобилей или поездки за границу. Для других это означало изучение семейной истории или проблем общества. Интернет начал набирать популярность, но правительство еще не знало, как его контролировать. Журналисты и активисты бросились в пустоту, публикуя сотни блогов и журналов, разоблачающих недобросовестные действия чиновников.

Подпольные историки исследовали темные уголки истории Коммунистической партии с 1940-х годов, но цифровые технологии позволили переиздать их работы и донести их до миллионов людей через социальные сети, блоги и некоторые традиционные СМИ. Фестивали документальных фильмов освещали работу людей, которые использовали новые цифровые технологии, такие как дешевые портативные камеры, чтобы взять интервью у тех, кто пережил бесправие партии, - и все это поднимало вопросы о правильности политической системы однопартийного правления с небольшим количеством сдержек и противовесов.

Период относительной свободы закончился в конце 2000-х годов. Упрощенно можно сказать, что все это произошло благодаря приходу к власти Си Цзиньпина в 2012 году, потому что против этих критически настроенных гражданских голосов уже развернулась волна до того, как он стал лидером страны. В 2008 году партия арестовала будущего лауреата Нобелевской премии мира Лю Сяобо за помощь в организации петиции, призывающей к мягким политическим реформам. В следующем году правительство приговорило его к 11 годам тюрьмы. В 2010 году были закрыты аккаунты в социальных сетях многих видных критиков правительства. В 2011 году были закрыты аккаунты самых популярных комментаторов в социальных сетях.

Си усилил эти репрессии. Одним из первых его шагов стало прекращение всякой возможности подвергать сомнению эпоху Мао, не говоря уже о последующих десятилетиях. В январе 2013 года он заявил, что коммунистическое правление можно разделить на два периода: первые тридцать лет (примерно совпадающие с правлением Мао с 1949 по 1976 год) и следующие тридцать лет экономических и социальных реформ (с 1978 по 2012 год, период правления Дэн Сяопина и его преемников). По словам Си, нельзя принимать одну эпоху и одновременно критиковать другую. Другими словами, нельзя быть сторонником капиталистических экономических реформ и относительной открытости, критикуя при этом эпоху Мао, или наоборот. Вы должны были принять и то, и другое. Это были две стороны одной медали.

Используя логику, которая была бы знакома Су Дунпо, Си заявил, что подвергать сомнению любую эпоху в истории Народной Республики означает подвергать сомнению легитимность государства. По его словам, правление Коммунистической партии Китая - это "завершение истории". Чтобы объяснить важность истории, он процитировал китайского поэта XIX века Гун Цзычжэня. В начале деградации Китая под иностранными руками Гун писал: "Чтобы уничтожить народ страны, 6 начните с уничтожения его истории". Это, предупреждал Си, произошло с Советским Союзом на поколение раньше, но не произойдет с Китайской Народной Республикой. Коммунистическая партия позаботится о том, чтобы ее версия истории была вбита в сердца и умы людей.

Для достижения этих целей Си закрыл независимые журналы и кинофестивали и запустил шквал контр-информации. Его правительство массово расширяло исторические музеи и туристические объекты, снимало эпические исторические фильмы и пересматривало учебники. Завершением всего этого стал документ 2021 года, в котором была переписана история Коммунистической партии - всего лишь третье подобное начинание за столетнюю историю партии.

Один из способов понять эти усилия - сказать, что они просто излишни - нагромождение идеологического контроля, который на самом деле не нужен. И все же этот аргумент трудно поддержать. Даже авторитарные лидеры обладают ограниченным политическим капиталом. Они концентрируют свое внимание на тех вещах, которые воспринимаются ими как реальные проблемы. Большинство других важных политических решений Си основываются на реальных угрозах его власти: его кампания по борьбе с коррупцией была вызвана тем, что коррупция действительно вышла из-под контроля и что он может использовать ее для устранения потенциальных врагов; он подавил Гонконг, потому что это бастион свободы слова, где публикуются подпольные книги и журналы; он нацелился на демократическое государство Тайвань, потому что оно является опровержением мифа Коммунистической партии о том, что только авторитарное государство может эффективно управлять китайским народом. Аналогичным образом он фокусируется на контроле над историей, поскольку считает, что потеря контроля над историей представляет серьезную угрозу для дальнейшего правления коммунистической партии.

Несмотря на натиск правительства, независимые голоса продолжают появляться. В 2016 году я участвовал в семинаре по устной истории и познакомился с десятками людей со всей страны, которые хотели узнать, как документировать свои семьи и общины. (Я пишу об этом семинаре в виньетке "Видеосъемка китайских деревень" в конце второго раздела этой книги). Несмотря на то, что многие из них ступают на опасную почву, они продолжают работать и сегодня. Большинство мест, где они когда-то показывали свои фильмы, исчезли, но это делает их усилия еще более примечательными. Возникает вопрос, почему они продолжают заниматься этим и почему правительство с трудом подавляет их. Другие, например редакторы подпольного исторического журнала Remembrance, продолжают публиковаться. В начале 2023 года журналу "Remembrance" было 15 лет, и он только что опубликовал свой 330-й номер.

Я вижу параллели в религиозных общинах, за деятельностью которых я также внимательно следил в течение двух десятилетий своего пребывания в Китае. И религиозные группы, и китайские контр-историки стремятся улучшить свою страну, решая внутреннюю проблему - беспокойство или укоры совести, которые никак не проходят. Для тех, кто идет по религиозному пути, вера - это способ спасти нацию, прежде всего спасая себя, - идея в том, что Китаю нужна моральная революция, чтобы построить более справедливое общество. Для неофициальных историков это идея о том, что нравственное общество не может быть основано на лжи и молчании.

Общаясь со все большим числом историков-подпольщиков, я начал понимать, что это была не работа квиксозных индивидуумов, а организованная деятельность - не в смысле политической партии или ассоциации с уставом и списками членов. Аппарат безопасности партии с легкостью подавил бы все, что имело такую структуру. Скорее, это было неструктурированное, но в то же время объединенное общими идеями и убеждениями, которые по-прежнему широко распространены по всему Китаю, настолько, что не будет преувеличением назвать это движением. У них общие истории, герои и общие убеждения. Многие из них встречаются друг с другом лично или виртуально и работают над одним и тем же материалом. В совокупности они создали коллективную память о неправоте китайской коммунистической партии, о чем я рассказываю в главе 7.

Очень важно, что всех этих людей объединяет мистическая идея о силе места. Они, конечно, знают о Красном утесе и Су Донгпо, но создали новые места памяти, и все они основаны на событиях, произошедших после прихода к власти коммунистов. Как и древние, они оставляют на этих местах памяти физические знаки: надгробные плиты, мемориальные таблички или камни с выгравированными именами.

Многие из этих мемориалов были стерты старательными правительственными чиновниками. Но, как и Су, современные комментаторы создают произведения искусства - фильмы, книги, эссе, стихи, - которые можно подавить, но нельзя стереть. Они широко распространяются, и многие из них приобрели мифический статус. Даже если они запрещены, они все равно доступны в виртуальных мирах и известны многим китайцам. Они представляют открытый, гуманный Китай, который всегда существовал и за который люди всегда боролись.

Снова и снова незнакомые люди рассказывали мне об одном месте, где, по их мнению, зародилась современная версия этого движения. Они постоянно возвращались на крайний запад Китая, к Тибетскому нагорью. Географические особенности местности привели к худшим проявлениям эпохи Мао, но также и к удивительно ранним попыткам понять новую для того времени авторитарную систему Китая. Эти люди, давно умершие и забытые на десятилетия, были воскрешены китайскими кинематографистами и подпольными историками, образуя линию контр-истории, которая приводит нас к сегодняшним событиям и предполагает возможные результаты для будущего Китая.

Память: Коридор Хекси

Коридор Хекси - это узкая череда оазисов, связывающая Китай с Центральной Азией. На его юге возвышается Тибетское плато, а на севере - пустыня Гоби. Он медленно тянется через весь Китай, словно согнутая ветвь, временами почти подавляемая пустынями и горами, - маленький кусочек орошаемой зелени среди песков и скал крайнего запада Китая. Некоторые называют его горлом Китая: узкий, хрупкий проход, необходимый для выживания страны.

В древние времена по этому маршруту ходили караваны, составляя часть Шелкового пути, по которому товары отправлялись туда и обратно между Китаем, Индией, Персией, Ближним Востоком и Европой. Из-за его расположения армии веками сражались за него. Когда Китай был силен, он контролировал этот коридор и расширялся в Монголию, Тибет и Центральную Азию. Когда Китай был слаб, он не мог защитить коридор, оставляя сердце страны уязвимым для вторжения.

Сам коридор Хекси никогда не был призом. Его крошечные реки и оазисы могли прокормить лишь небольшое население, состоящее из фермеров и торговцев. Его значение всегда было стратегическим, и его наследие отражает интересы далеких держав. Отдаленный и в то же время центральный, он был местом величайших достижений и самых ужасных провалов Китая, а его сухой, пыльный климат сохранил эти памятные места от стирания природой и людьми.

Этот коридор наиболее известен как родина Дуньхуана и близлежащих пещер Могао. Дуньхуан был оазисной торговой стоянкой на Шелковом пути, а его расположение на крайнем западном конце коридора сделало его точкой перегиба мировой культуры. На протяжении почти тысячи лет здесь происходило слияние китайской, западной и центральноазиатской культур. Знатные люди и торговцы нанимали ремесленников для создания сложных буддийских фресок, которые соперничают с величайшими произведениями искусства в мире, а тайник с десятками тысяч документов и картин дает подробное представление о жизни средневекового Китая и Центральной Азии. Сегодня это объект всемирного наследия, а его пещеры ежегодно привлекают миллионы туристов.

Если двигаться на восток по коридору Хекси в сторону центра Китая, то примерно через каждые 50 миль появляются другие группы буддийских пещер. Как и Дуньхуан, они всегда находятся по правую сторону от дороги, на юге, в предгорьях Тибетского нагорья, где среди безрадостного пейзажа можно встретить станции цивилизации. Монументы чем-то напоминают кладбища: перевернутые надгробия, высеченные в скале, а не из нее, но с той же функцией почитания мертвых.

В середине коридора находится комплекс пещер, посвященных божеству Манджушри. Построенные торговцами начиная с IV века, они находятся в удивительно хорошем состоянии, являясь произведениями благочестия, которые до сих пор говорят с нами. Перед красочно раскрашенными деревянными зданиями они смело взывают к долине внизу: вот как мы, ваши предки более тысячелетия назад, чтили наших мертвых; что вы будете делать?

Долина предлагает три варианта ответа. Один из них - Цзяюйгуань, где находятся знаменитые ворота XIV века династии Мин, положившие начало Великой стене в том виде, в котором мы знаем ее сегодня. Щедро отреставрированные и ухоженные, они идеально подходят для открыток, высокие и широкие стены как бы говорят, что империя, в которую вы вступаете, могущественна и сильна: трепещите и повинуйтесь! Рядом находится Центр запуска спутников Цзюцюань, недоступный для большинства посетителей, но известный как важнейший космический порт Китая. Это тоже заявление о власти и могуществе: здесь, на краю пустыни Гоби, современное государство отправит людей к звездам.

Между каменными стенами и бетонными стартовыми площадками простирается пустыня, в которой находится еще более страшный памятник. Он был построен в 1954 году, но уже через семь лет был закрыт, а сразу после этого государство начало стирать его существование. Его название - Цзябяньгоу, Ров, самый печально известный трудовой лагерь в Китае, место, где тысячи людей работали и умирали от голода в конце 1950-х и начале 1960-х годов. Невероятно, но это поле из камня и песка, продуваемое ветрами и патрулируемое охранниками, стало ориентиром для китайцев, стремящихся вернуть свое прошлое.

2.

Ров

В этот день проходит Праздник подметания могил, день поминовения усопших. Профессор университета и режиссер-документалист Ай Сяомин проехала пятнадцать сотен миль от своего родного города Ухань до Цзябяньгоу, чтобы задокументировать попытку выживших в лагере стареющих людей установить надгробие. Много лет назад лагерь был превращен в ферму по выращиванию деревьев, но в течение десятилетий выжившие регулярно приезжали сюда, чтобы навестить своих потерянных друзей. Однако в середине 2010-х годов власти объявили лагерь зоной военных учений и выставляли охрану в особо важные периоды.

"Здравствуйте, мы можем войти? Может, на другую сторону? Нет? Послушайте, я художник. Ничего, если я прочитаю там стихотворение?"

Аи около 60 лет, она невысокого роста, с круглым лицом и настойчивыми, проницательными глазами. Она улыбается и говорит дружелюбным тоном, но видно, что она на задании. Камера висит у нее на плече, направленная на желтый песок. Она покачивается туда-сюда, время от времени снимая дешевые холщовые туфли и камуфляжные штаны местных охранников, которых набрало государство и выдало им мешковатую униформу. Они не дают Аи никакого ответа. Вероятно, их только что направили сюда, чтобы не допустить ее и выживших в этот район. Они молчат.

"Если у тебя с этим проблемы, просто подойди и останови меня, потому что ты еще не сказала ни да, ни нет. У меня нет другого мнения. Потому что мы хотим почтить память этих людей... которые не должны были погибнуть". Камера качается взад-вперед под лучами весеннего солнца. Желтая земля колышется. Мужские ботинки то появляются, то исчезают.

"Неестественная смерть. Они наши предки".

Она находит место и устанавливает камеру на плече, а затем приближает выцветшую вывеску с надписью "Jiuquan Jiabiangou Tree Farm."

Она проезжает мимо вывески по дороге к двум черным седанам и более серьезным охранникам. Снятая без штатива, камера работает рывками. Это может показаться дилетантским, но для Аи и других андеграундных режиссеров это признак подлинности. Это не гладкий фильм с большим бюджетом. Фактически, у него нет бюджета; деньги на поездку взяты из кармана Ай, а ее ассистенты - волонтеры. Это не государственная работа, а работа людей: минцзянь, или низовой уровень. Государство тратит несметные состояния, оснащая своих пропагандистов новейшими камерами и оборудованием и нанимая лучших талантов со всего мира. Но этот фильм специально малобюджетный. Государство в этом не участвует.

Возможно, спустя столетия кто-то найдет фильм Аи на жестком диске или в облачном банке данных и откроет его заново, подобно тому, как в XX веке мир заново открыл буддийские гроты. И этот человек попытается выяснить, для чего он использовался. Может быть, для медитации на пейзаж? Запечатлеть маленький фрагмент давно забытой истории? Может быть, сам фильм - это своего рода кладбище, которое люди в XXI веке построили, чтобы почтить память своих умерших? Если да, то были ли эти люди предками Аи? Кем они были и почему умерли?

Чтобы понять мир "Цзябяньгоу", нужно войти в жестокую эпоху бесконечных политических кампаний, голода и преследований десятков миллионов китайцев. Этот мир был слишком хорошо знаком Ай Сяомину.

Ай выросла в Ухане, во внучке знаменитого генерала Тан Шэнчжи, который воевал за Китай против Японии во Второй мировой войне. Но он служил в правительственной армии, а не в партизанских отрядах коммунистов. Это означало, что его семье пришлось пережить неспокойное время в первые годы существования Народной Республики, когда к людям, связанным с Гоминьданом, относились с подозрением. Сначала семья пользовалась привилегиями, но затем подверглась гонениям. В возрасте 80 лет генерал Тан был арестован, избит маоистскими фанатиками и умер в тюрьме. Его дочь, мать Аи, сошла с ума, а отец Аи был избит, унижен и провел годы, чистя туалеты.

Когда все это началось в 1966 году, Аи было 12 лет. Она изо всех сил старалась вписаться в общество. Она последовала совету властей и осудила своих родителей . Позже она вступила в коммунистическую партию. Она получила университетское образование и стала первой женщиной, получившей докторскую степень по литературе после Культурной революции. Она преподавала в университете, где готовили будущих лидеров. Она не опускала голову.

Но партия сделала так, что человеку с совестью трудно было не усомниться в ее действиях. 1980-е годы стали периодом, когда жизнь вернулась в нормальное русло. Ее родители были реабилитированы и спокойно поселились в Ухане, а она с мужем и маленьким сыном жила в Пекине. Но это по-прежнему был период кампаний против свободомыслия, кульминацией которых стали студенческие протесты на Тяньаньмэнь в 1989 году.

В это время Ай начала размышлять о своем воспитании. Она начала пытаться понять авторитарное недомогание Китая, читая работы восточноевропейских интеллектуалов, особенно Милана Кундеры, чье произведение "Искусство романа" она перевела на китайский язык. Позже, когда она думала о трудовом лагере Цзябяньгоу, она вспомнила эти строки из Кундеры:

Наказанный не знает причины наказания. Абсурдность наказания настолько невыносима, что для обретения покоя обвиняемому необходимо найти оправдание своему наказанию: наказание стремится к преступлению. Не только источник приговора невозможно найти, но и самого приговора не существует! Чтобы подать апелляцию, попросить о помиловании, нужно сначала быть осужденным! Наказанные умоляют признать их вину!

Ай провела протесты 1989 года в основном в стороне, ее опыт участия в Культурной революции не оставлял сомнений в вероятном исходе. В 1990-х годах она уехала из слишком политизированной столицы и стала преподавать литературу в южном городе Гуанчжоу. Там на ее работу стал влиять феминизм, особенно после того, как в 1995 году в Китае прошла Четвертая всемирная конференция ООН по положению женщин. В течение года она училась за границей в Южном университете в Сьюани, штат Теннесси, и начала изучать связи между автократией и патриархатом - почему партия выступала против феминизма, хотя официально поддерживала права женщин?

Она также искала другие способы самовыражения. Академические книги были важны, но в Китае были более насущные проблемы. Вернувшись в Китай, она обратила внимание на документальные фильмы режиссера Ху Цзе ( ), важнейшей фигуры в движении за подпольную историю, с которым мы еще встретимся в следующих главах.

Для Аи и многих других кинематографистов цифровые камеры стали поворотным моментом. В прошлые годы единственным способом снять фильм было использование дорогих камер размером со шлакоблок, которые требовали крепких плеч и громоздких штативов. Проявлять пленку можно было только на государственных студиях. А показать продукт можно было только в государственных кинотеатрах или на государственном телевидении.

Цифровые технологии сделали фотоаппараты маленькими и доступными. Даже дешевые камеры оснащались программным обеспечением для стабилизации изображения, что позволяло легко делать устойчивые кадры. Новое оборудование было похоже на то, что может быть у туриста. Файлы можно было переносить прямо на ноутбук и там редактировать. Их можно было показывать на компьютере, передавать с помощью флешки, передавать через файлообменники или загружать на иностранные сайты, доступные с помощью легкодоступного программного обеспечения для виртуальных частных сетей (VPN). В 2004 году Ай помогла Ху снять на видео выступление одного из ее классов с "Монологами вагины" и быстро освоила работу с камерой. В том же году она начала снимать свои собственные фильмы.

Другими ее учителями были гиганты мирового кино. Во время учебы в США она регулярно рылась в университетской библиотеке, просматривая по два-три фильма в день до глубокой ночи. Теперь она смотрела кино с определенной целью. В течение десяти лет в 2000-х годах китайские уличные рынки были наводнены дешевыми DVD-дисками, на которых часто были представлены бокс-сеты с работами великих мировых кинематографистов. Она смотрела Клауса Ланцмана и его фильмы о Холокосте, французских режиссеров новой волны, таких как Годар и Трюффо, и японского режиссера Ясудзиро Одзу. "Я была без ума от классических фильмов и училась у всех них", - сказала она мн.

В отличие от Ху, который в основном не участвует в своих фильмах, Ай вставляет себя в свои работы. Снимая фильм об убитой девушке по имени Хуан Цзин, она пригласила мать девушки в кампус для выступления и присоединилась к лоббистским группам, добивающимся проведения правительственного расследования.

Вскоре она снимала по фильму каждые шесть-двенадцать месяцев, проводя интенсивные съемки в полевых условиях и редактируя их у себя дома в Гуанчжоу или Ухане, где она проводила время, ухаживая за своими стареющими родителями. На сайте она сняла фильмы о землетрясении в Вэньчуане в 2008 году, унесшем жизни шестидесяти тысяч человек, об эпидемии ВИЧ в провинции Хэнань и о местных усилиях по развитию демократии на низовом уровне. К 2014 году, когда она приехала в коридор Хекси, на ее счету было около двух десятков фильмов.

Многие годы она слышала о Цзябяньгоу и считала, что выживших нужно записать до их смерти. Но она не зацикливалась на прошлом. Фильм документирует исторические события, многие из которых неизвестны широкой публике, но в центре его внимания - их наследие. Драматическое напряжение вращается вокруг попыток установить памятник жертвам лагеря. И хотя в фильме раскрывается поразительная информация, некоторые из которой никогда ранее не фиксировались, ее в основном интересует ее актуальность сегодня.

"Мой фильм начинается с настоящего, а не с прошлого", - сказала она мне. "Почему эти люди ставят себе памятники и почему они думают, что их нельзя забыть?"

В 1957 году коммунисты Китая находились у власти восемь лет и уже успели оставить глубокий след в обществе. Победив правящую партию Гоминьдан в четырехлетней гражданской войне, они впервые за поколение объединили страну . Партия ликвидировала иностранные анклавы, за исключением колоний Гонконг и Макао. Под ее руководством Китай до конца сражался с Соединенными Штатами в Корейской войне. Он перераспределил землю среди фермеров. Он предоставил женщинам право выходить замуж за того, кого они выберут. Он инициировал программы по распространению грамотности. И начал проводить политику индустриализации по советскому образцу, строя сталелитейные заводы, железные дороги и мосты.

В основе этих достижений лежал один общий знаменатель: безудержная государственная власть. При Мао коммунисты все видели в терминах жестокой борьбы, что отчасти было следствием идеологии Маркса, но также и их собственной истории бесконечных сражений, чисток и путчей. Мао нужны были враги. Одной из удобных групп были помещики. Несмотря на то, что большинство из них были мелкими фермерами с несколькими акрами земли, их карикатурно изображали как кровожадных капиталистов. Государство направило рабочие команды для разжигания гнева против них. Многих осуждали на показательных процессах, избивали, пытали, унижали и убивали - некоторых заживо закапывали в землю, которой они, как утверждалось, владели несправедливо.

Государство также объявило "суеверной" огромную часть китайской религиозной жизни. Были запрещены гадалки, странствующие монахи и другие люди, которые на протяжении веков были частью религиозного ландшафта страны. Наряду с проститутками и наркоманами, религиозные деятели были отправлены в трудовые лагеря, чтобы переродиться в новых коммунистических мужчин и женщин. Предприятия были национализированы, как и частная собственность: все сельскохозяйственные угодья и залежные земли, горы и реки, ущелья и пастбища, пустыни и леса - каждый квадратный дюйм огромной территории Китая теперь принадлежал государству. На этом раннем этапе коммунистического правления, который часто рассматривают как золотой век перед грядущим великим насилием, санкционированные государством нападения уже унесли до 2 миллионов жизней.

Затем список врагов Мао расширился и включил в себя некоторых из самых преданных членов самой Коммунистической партии. Экономика развивалась стремительно, но недостаточно быстро для Мао. Он решил, что Китаю нужна встряска, и заявил, что именно его собственная партия сдерживает развитие событий. Мао и раньше руководил чистками, но в этот раз они не были направлены против конкретного человека, клики или фракции. Вместо этого Мао посчитал, что весь правящий аппарат необходимо потрясти до основания.

Поэтому в 1956 году он начал политическое движение под названием "Кампания ста цветов". В ее основе лежало изречение Конфуция: "Пусть расцветают сто цветов, пусть спорят сто школ мысли"; другими словами, дайте людям возможность говорить и спорить. Некоторые люди были осторожны и только хвалили партию, но многие тысячи высказали свои опасения. В подавляющем большинстве случаев их критика была конструктивной. Одни говорили, что правительству следует чаще советоваться с народом. Другие говорили, что чиновники слишком забюрократизированы. Один человек сказал, что Китаем должна управлять не диктатура пролетариата, а диктатура всего народа.

Есть разные интерпретации того, что произошло дальше. Одни утверждают, что призыв высказаться всегда был уловкой, чтобы выманить врагов. Другие говорят, что он был искренним, но партия была шокирована количеством критики. Как бы то ни было, Мао нанес жестокий ответный удар. Теперь критиков обвиняли в том, что они "правые", угрожающие левой революции. Университетам, аналитическим центрам и государственным компаниям было приказано искоренить эту угрозу. Чтобы дать понять, что у партии есть дело, она объявила, что 5 процентов людей являются правыми. Невозможность найти правых в той или иной организации означала, что ее лидеры сами являются правыми. По всей стране началась гигантская, масштабная чистка, в основном среди интеллигенции.

Это стало известно как Антиправая кампания, положившая начало двадцати годам террора и беспорядков. По меньшей мере 550 000 человек были заклеймены как правые, а по некоторым данным - до 1,8 миллиона. В стране с населением 640 миллионов человек это может показаться не таким уж большим процентом, но в Китае был лишь тонкий слой образованных людей. Университеты, средние школы, исследовательские институты и правительственные учреждения были выпотрошены. Сотни тысяч людей были отправлены в трудовые лагеря. Оставшиеся в живых люди были подавлены и пытались избежать той же участи, выполняя все прихоти партии до мелочей. Началась эпоха доносов, информирования, повиновения, подражания.

Лю Тянью сидит на диване в простой квартире с бетонными стенами, украшенной каллиграфией, - жилище образованного человека со скромным достатком. Для интервью он одет в голубую рубашку западного образца. Ему 72 года, его волосы выкрашены и зачесаны назад, что придает ему вид человека, который все еще старается. Профессор Ай приехал снимать историю своего отца, и он уже готов.

"У меня было два брата и сестра. Я был старшим, мне было всего 12 лет. Однажды ночью отец разговаривал с матерью. Меня это разбудило. Я до сих пор помню его слова".

Он начинает щуриться, усиленно моргая от слез, контролируя себя: эта история должна быть рассказана как следует. Он заставляет себя открыть глаза, смотрит вверх и раскачивается взад-вперед, модулируя голос. Позже, когда она будет редактировать фильм, Ай вставит в него сцену, снятую из машины, проезжающей по коридору Хекси. Холмы, пустыня и кустарник дают Лю возможность уединиться, пока он пересказывает то, что его отец рассказал матери.

Он сказал: "Теперь уже никуда не деться. Меня могут забрать. После того как меня заберут, иди к своему младшему брату и попроси его помочь тебе вырастить детей. Если я смогу вернуться, мы снова увидимся".

"Я был слишком мал, чтобы понять, что он имел в виду".

Ай переходит к Чжан Сихуа, которая родилась в 1950 году. У нее короткие волосы, а ее кожа загорела за годы жизни под ярким, неумолимым солнцем коридора Хекси. Для интервью она надела розово-серый наряд и жемчужное ожерелье. Как и остальные, она живет в старом здании с дребезжащими окнами и большими серебряными радиаторами. Ай не говорит об этом, но мы понимаем, что семьям погибших не было выплачено никакой компенсации. Чжан рассказывает нам об отъезде отца в Цзябяньгоу.

"Я помню день, когда он ушел из дома. Мне было лет восемь или девять. Я играл на улице".

Она начинает плакать и смеяться, словно говоря: "Ну вот, опять я за свое". Она трясет головой, чтобы вернуть себе контроль. Не в этот раз. Не перед камерой. История пришла, чтобы записать нас, наконец. Настал наш черед. Когда-нибудь кто-нибудь посмотрит это и поймет, что случилось с ее отцом. Она раскачивается на диване взад-вперед в ритме катастрофы ее семьи.

"Когда папа вышел, за ним следовал какой-то мужчина. Я помню его отчетливо. Папа нес чемодан. И когда он увидел, что я играю с соседскими детьми, он подошел и взял меня на руки, крепко обнял и не сказал ни слова, прежде чем уйти".

Цзябяньгоу был настолько же невпечатляющим, насколько и страшным. Он состоял из деревянных бараков, в которых размещались заключенные, кухни и штаба лагеря. Расположенный в Гоби, он не имел ограждения - без машины выйти за его пределы было невозможно. Некоторые пытались и умирали, их трупы находили наполовину съеденными волки. Другие уходили и возвращались через день или два, умоляя о пощаде. У лагеря были и вспомогательные пункты, расположенные еще дальше в пустыне, где заключенные работали над бессмысленными проектами, например, рыли каналы между ссохшимися реками. Мужчины жили в пещерах или выкапывали ямы в песке и накрывались брезентом из веток кустарника. Выживали только самые молодые и здоровые.

В основном это были местные чиновники, которые еще несколько недель назад управляли своими маленькими уголками Китая, причем некоторые из них приехали даже из Шанхая. В Цзябяньгоу содержалось так много чиновников, что глава одного из уездов после своего прибытия с удивлением пошутил, что "здесь можно созвать собрание чиновников уезда, города и деревни без предварительного уведомления" - потому что все они здесь присутствуют. Партия саморазрушалась, увлекая за собой китайское общество.

Устранение откровенных чиновников стало особенно катастрофичным, когда в 1958 году Мао запустил программу "Великий скачок вперед". События начались в конце 1957 года, когда Мао посетил Москву на грандиозное празднование 40-й годовщины Октябрьской революции. Советский лидер Никита Хрущев уже раздражал Мао нападками на Сталина. Мао считал, что Сталин был одним из величайших в истории коммунизма и не должен быть сбит со своего пьедестала - не в последнюю очередь потому, что это делало уязвимым самого Мао; если даже великий Сталин мог быть очищен, то и Мао мог быть брошен вызов. Кроме того, Советский Союз только что запустил первый в мире спутник "Спутник", и Мао считал, что это затмевает его достижения.

Он вернулся в Пекин с желанием утвердить позицию Китая как ведущей коммунистической страны мира. 1 января 1958 года в газете People's Daily, рупоре Коммунистической партии, была опубликована статья, призывающая "идти напролом" и "стремиться ввысь" - кодовые слова, означающие отказ от терпеливого экономического развития в пользу радикальной политики, направленной на быстрый рост.

Мао довел свои планы до конца на ряде собраний, которые изменили политическую культуру Коммунистической партии. В нескольких необычных выступлениях он заявил, что все лидеры, выступающие против "необдуманного продвижения", являются контрреволюционерами - противниками Мао и государства. Как и на протяжении всего его правления, никто не смог его остановить.

Заставив замолчать противников в партии, Мао добился создания коммун, взяв под контроль землю, которую крестьяне получили в ходе жестокой земельной реформы, проведенной несколькими годами ранее. Это касалось даже сельскохозяйственного инвентаря, такого как плуги и мотыги. Теперь все это принадлежало государству. Люди должны были питаться в столовых и совместно использовать весь сельскохозяйственный инвентарь, скот и продукцию, а продукты питания выделялись государством. Первая коммуна, получившая меткое название "Спутник", была создана в провинции Хэнань.

Местным руководителям было приказано следовать причудливым идеям по увеличению урожайности, например, сажать культуры ближе друг к другу. Идея заключалась в том, чтобы создать урожай Спутника - урожайность, астрономически превышающую все, что было в истории человечества.

Возможно, это было бы не более чем фальсификацией статистики, но государство полагалось на эти цифры, чтобы облагать фермеров налогом. Они должны были отправлять государству зерно так, будто получают невозможно высокие урожаи. Семенное зерно конфисковывалось, а склады разграблялись, чтобы выполнить поставленные задачи. Фермерам было нечего есть и нечего сажать следующей весной.

Все это усугублялось не менее иллюзорными планами по увеличению производства стали за счет создания "дворовых печей" - небольших дровяных печей, которые каким-то образом должны были создавать сталь из железной руды. Не имея возможности производить настоящую сталь, местные лидеры приказали крестьянам переплавлять свой сельскохозяйственный инвентарь, чтобы удовлетворить цели Мао на государственном уровне.

В результате у крестьян не было ни зерна, ни семян, ни сельскохозяйственного инвентаря.

Неизбежно наступил голод. В 1959 году, когда на ключевой конференции на курорте Лушань у Мао возникли сомнения по поводу этих событий, он провел чистку своих врагов. Окунувшись в атмосферу террора, чиновники вернулись в китайские провинции, чтобы удвоить политику Мао. До 45 миллионов человек погибли 5 в результате самого страшного, по мнению историков, голода в истории. Он опустошил деревни по всему Китаю, но особенно жестоким был в таких лагерях, как Цзябяньгоу, как рассказывали его узники Ай.

"Наш продовольственный паек сократили до двухсот граммов в день. После того как кухонные работники и кадровики забрали свою долю, нам оставили сто пятьдесят граммов. Это было что-то вроде пасты. Мы съедали одну порцию утром и одну вечером. Как на это можно было выжить?"

"Они придумали есть пшеничную солому. Солому нарезали на кусочки, обжаривали на сковороде, а затем измельчали в муку. Из соломенной муки готовили кашу. Мы сразу сказали, что это не еда, но партийные чиновники настаивали на приготовлении, утверждая, что это съедобно. Коровы и лошади едят траву. Они могут выполнять любую тяжелую работу, например, тянуть телеги и плуги. А есть солому - это изобретение".

"Мы все сильно страдали от запоров. В результате мы помогали друг другу ветками, чтобы выковырять его. Так мы справлялись с запорами. Из-за этого было много крови. Лужи крови. Вот как это было".

"Многие умерли от запора".

"Один за другим они продолжали умирать. Бесконечные смерти. Как будто все мчались в ад".

От продовольственных посылок часто зависело, кто выживет, а кто умрет. Си Цзицай, заключенный, работавший в лагерной канцелярии - работа, которая помогла ему выжить, - был обязан раздавать почту. Он вспоминает китайский Новый год в феврале 1959 года.

"Они плакали, когда ели, и все стояли на коленях лицом к востоку. Я подумал, почему они все плачут и обращены на восток? Потом я понял, что многие из них приехали из Ланьчжоу", столицы провинции на востоке. "Они стояли на коленях по направлению к своим домам. Было слышно, как они плачут".

"У них было что-то в миске. Я спросил, что это. Я понюхал. Запах был довольно приятный. Я спросил: "Что вы задумали? Они не сказали мне, и я посмотрела. Там были черные и красные кусочки. Черные были почками. Они сказали: "Хочешь немного? Я спросил, что это такое. Они сказали, чтобы я попробовал кусочек. И я попробовал. Я тоже съел немного. Это было очень вкусно. Они сказали, чтобы я никому не рассказывал, что тоже съел немного. На равнине оставались трупы. Ничего нельзя было сделать. Они не могли их похоронить. Была зима. Земля была твердой. Почти двести трупов остались лежать в канаве. Собаки и волки сбились в стаи, чтобы съесть их. Трупы накапливались. И вот пришли заключенные. Они пытались срезать немного плоти с ягодиц, но ни у кого из них не осталось плоти. Поэтому они вырезали мякоть. Вот почему я увидел красные предметы. Это были легкие".

"В Цзябяньгоу не погиб ни один кадровый офицер. Погиб ли кто-нибудь из их семей? Их семьи приехали в лагерь из городов, где умирали люди, потому что они могли лучше питаться. Чью еду они ели? Нашу!"

"Вы посмотрите на детей в наши дни. Они говорят с вами в ответ, если не согласны. Могли ли так поступать люди в прошлом? Невозможно. Все, что вы имели, было даровано партией. Как вы могли отличить хороших людей от плохих? Вам говорили, что они плохие. Тогда вы обращались с ними как с плохими. Теперь вы можете задавать им вопросы, потому что занимаете высокую моральную позицию. Я тоже могу задавать такие вопросы: "Неужели у вас не было чувства человечности? Почему вы не выступили против этих вещей? Тогда люди просто не думали так. Чего еще вы хотите? Вы хотите возложить вину на отдельных людей?"

Партия так и не загладила свою вину за Антиправую кампанию, Великий голод и события в Цзябяньгоу. После того как выжившие были освобождены из лагерей, им пришлось жить с ярлыком "правых" еще пятнадцать лет, пока в 1978 году партия не распорядилась пересмотреть дела. Это означало, что большую часть своей карьеры они провели, выполняя рутинную работу, часто подвергаясь преследованиям во время Культурной революции, которая длилась с 1966 по 1976 год. Что касается компенсации, то большинство выживших получили примерно пятьсот юаней, или менее ста долларов.

Отчасти это объясняется тем, что ответственным за эту кампанию был Дэн Сяопин, ставший преемником Мао. Большинство мемуаров подверглись цензуре, а их обсуждение было в значительной степени запрещено. В отличие от Культурной революции, которая обсуждалась и за которую партия возместила ущерб - возможно, потому, что Дэн и его семья пострадали от нее, или просто потому, что масштабы были еще больше, и скрыть их было сложнее. В основном партии было легче признать, что Мао совершил одну серьезную ошибку - Культурную революцию, - чем ряд катастрофических политик на протяжении всего своего правления.

Это молчание начало нарушаться в преддверии пятидесятой годовщины Антиправославной кампании. В 2000 году писатель Ян Сяньхуэй, выросший в коридоре Хекси, опубликовал серию интервью с заключенными Цзябяньгоу, пересказанных в виде коротких рассказов, чтобы избежать цензуры. Ян родился в 1946 году, и ему было всего 12 лет, когда началась кампания, но позже он работал в сельской местности и встречался с выжившими. Он узнал, что его директор средней школы, которого таинственным образом забрали в 1958 году, умер там. В общей сложности он провел более ста интервью и опубликовал две книги слегка беллетризованных рассказов. Как пояснил Янг в одной из своих книг:

"Как автор, я пересказываю истории, раскрытые в ходе моего расследования, чтобы вновь открыть страницу истории, покрытую пылью сорока лет, в надежде, что подобная трагедия не повторится. Изучение истории тех, кто был до нас, означает изучение самих себя."

Книга Яна резко отличается от предыдущих описаний эпохи Мао. После Культурной революции 1980-х годов верные партии люди, ставшие ее жертвами, писали бессодержательные романы, в которых не замечали тягот повседневной жизни. Многие из них даже заканчивались обнадеживающей нотой о политическом и социальном возрождении. Уже в 1986 году будущий лауреат Нобелевской премии мира Лю Сяобо обрушился на эту "литературу шрамов" как на фальшивое примирение с прошлым.

В отличие от него, Ян вышел за пределы партийных каналов примирения и пошел "неофициальным путем", опрашивая людей. Его работа стала таким откровением, что вызвала излияния, которые продолжаются и сегодня. В 2004 году режиссер Ван Бин купил права на рассказы Яна и провел десятилетие, опрашивая выживших. В 2010 году он выпустил полнометражный фильм "Ров", рассказывающий о женщине из Шанхая, которая отправляется в Цзябяньгоу, чтобы найти своего мужа. Она обнаруживает, что он мертв, а его труп частично съеден сокамерниками. Ванг также снял в 2018 году документальный фильм "Мертвые души" - восьмичасовую серию интервью с выжившими. Кроме того, многие выжившие начали публиковать свои собственные рассказы, используя компьютеры для написания историй, которые можно было распространять по электронной почте или отправлять за границу для публикации там.

Эти неофициальные произведения редко останавливаются на махинациях элиты, фокусируясь на деградации личности. Они избегают героизации жертв - стремясь выжить, они устраивают заговоры и попустительствуют другим заключенным. Для Яна и других это особенно актуально, поскольку жертвами становятся те самые люди, которые поддерживали режим до тех пор, пока их не вычистили. Подразумевается, что, получив шанс, они могли бы провести чистку.

Тем не менее многие из бывших заключенных осознали проблемы, присущие однопартийному государству. Даже если когда-то они были его преданными слугами, то знакомство с его жестокостью из первых рук заставило многих из них отшатнуться и одуматься. Некоторые пытались забыть прошлое. Но многие стали проницательными критиками, используя свой личный опыт для того, чтобы подорвать усилия государства по дезавуированию.

Решение Ай сосредоточиться на настоящем наиболее очевидно в истории выжившего Чжана Суйцина. В пятой части фильма он только что приехал в Ланьчжоу, решив установить надгробие. Он начинает обзванивать старых друзей и знакомых, спрашивая, не хотят ли они присоединиться к нему в небольшой акции протеста. Но, набирая номер, он постоянно получает один и тот же ответ: говорить неудобно. Иногда звонок перехватывает родственник и говорит, что человек болен. Ай снимает Чжана. Она сосредоточенно смотрит на телефон, прижатый к уху Чжана.

"Сколько из них было вас, - спрашивает Чжан.

"Семь".

"Сколько выжило?"

"Два".

Чжан одет в пальто из верблюжьей шерсти, парадную рубашку и кардиган, его волосы аккуратно подстрижены, расчесаны и уложены на пробор. Он может быть предпринимателем несколько старше себя, ведущим переговоры о сделке.

"Я понял. Я понял. Тогда мы не будем вас беспокоить, если нам не рады. Тогда я пойду. До свидания."

Больше звонков. Ай наводит камеру на Желтую реку, вода в которой поднялась после весеннего таяния снегов на Тибетском плато. Ивы шумят, создавая полупрозрачный зеленый навес над ласковыми водами. Кажется, что прошлое ушло. Затем мужчина по имени Пу Ие рассказывает о недавнем опыте.

"Перед выходом на пенсию я познакомилась с молодым человеком. Крепкого молодого парня. Он спросил меня, как добраться до Цзябяньгоу. Я спросил, откуда вы, и он ответил, что из Сюйчжоу. Я спросил, что вам нужно, и он ответил, что ищет своего отца. Я спросил, кто его отец. Он сказал, что его зовут Ян Ваньхуа. Я его знал. Он работал на станции по предотвращению эпидемий. Он был врачом. Он умер в Гаотае [лагерь-спутник Цзябяньгоу]. Я присмотрелся к этому молодому человеку. Он был похож на своего отца - очень утонченный.

Я сказал: "Не ходи, ты его не найдешь".

Он сказал: "Я должен. Меня послала моя мать. Она плачет каждый день, с утра до ночи, скучая по моему отцу".

Пу отправил мужчину обратно; на месте не было ничего, что могло бы утешить скорбящую вдову. История была обычной. В начале антиправославной кампании многие жены пытались покончить с собой. Другие отчаянно искали трупы своих мужей, чтобы соблюсти традиционный обычай хоронить мертвых в родных городах. На протяжении последующих десятилетий многие супруги отправлялись в коридор Хекси, чтобы отыскать хоть какие-то следы своего партнера. Для многих женщин горе так и не закончилось.

Одна из них - Ю Лиин. Она раскопала несколько могил и в конце концов опознала своего мужа по зубам, необычно длинному среднему пальцу и свитеру, сохранившемуся в пустыне. Ю вместе с родственником завернула кости в ткань, положила в сумку и пробралась на поезд. Переживая, она не ела и не пила два дня, пока не вернулась в Тяньшуй, город к востоку от коридора Хекси. Зная, что на крупных станциях багаж досматривают, она проехала еще одну остановку, до деревенской станции, вышла через черный ход, поднялась над горами и на грузовике добралась до дома. "Вот так он и упокоился в своем родном городе", - сказала она Ай.

В начале 1960-х годов руководство лагеря попыталось придать смерти естественный вид. Они писали имена умерших на камнях красной краской и размещали их в пустыне, как будто это было обычное кладбище. Несколько заключенных умерли, вот их могила, что в этом необычного? Потом ветер унес большую часть краски, и надгробные камни исчезли. А потом ветер сдул песок, покрывавший тела, снова обнажив братские могилы. В 1970 году город Цзюцюань начал строить в этом районе фермы, в основном для разведения овец, которые могли питаться колючками. Один из добровольцев рассказал, что, выйдя в пустыню, он повсюду находил кости.

Позже, как выяснил Ай, медицинская школа в Ланьчжоу прислала несколько больших грузовиков и наняла сотни местных ополченцев, чтобы те раскопали могилы и сложили кости в коробки. Кости были скреплены проволокой. Некоторые трупы были мумифицированы, и у них сохранились волосы и кожа. Некоторые жители деревни пришли пограбить и украли несколько золотых зубов. В других местах пастушьи дети играли со скелетами.

Пока Ай снимает, она ходит по полям, снимая черепа, бедренные кости и лопатки, которые проступают сквозь песок. Большинство костей, кажется, распалось, но эти крупные уцелели, отбеленные до такой степени, что ярко отражаются в свете Коридора Хекси. Ай медленно снимает пленку, задерживаясь на костях.

План г-на Чжана предусматривал строительство кладбища для членов семьи, чтобы почтить память умерших. В 2013 году ему это почти удалось: местные власти одобрили его план по строительству небольшой каменной стены в форме круга вокруг обелиска. План был выполнен, и некоторое время черное надгробие стояло в пустыне.

Тогда местные власти поняли, что совершили ошибку. Си Цзиньпин только что выступил с заявлением о том, что эпоху Мао нельзя отвергать. Его значение было сразу понятно - и с годами стало восприниматься как один из первых выстрелов Си против неофициальной истории. Внезапно мемориал стал чувствительным. Чжан и его друзья могли быть искренними, но символика - надгробие в честь тысяч невинных людей, убитых партией, - оказалась слишком сильной. В течение нескольких дней он был разрушен. Чжан спас угол памятника, на котором виднелся иероглиф "ли", или "воздвигнут". Все, что он делал, было законно, но его работа была уничтожена.

Ай ясно дает понять: тактика "бей, громи, грабь" Культурной революции, с которой столкнулась она и ее семья, не была уникальной и не умерла; именно так партия регулярно расправляется с людьми, придерживающимися иных взглядов, особенно когда они осмеливаются затрагивать историю Коммунистической партии.

Один пожилой джентльмен, Ли Цзиньхань, подытоживает чувства многих выживших. Они не искали ссоры с партией, но организация никогда не могла смириться с их желанием разобраться в ситуации. Он был единственным выжившим из одиннадцати учителей средней школы и обычного колледжа в городе Тяньшуй. В фильме Аи он занимает видное место, обычно лежа на кровати боком, как Будда, с закрытыми в созерцании глазами. Но теперь он садится на стул, чтобы высказать свое мнение.

"Теперь, когда надгробие разбито, это означает, что Цзябяньгоу не существовало. Другими словами, забудьте о прошлом. Человеческие существа не нуждаются в сохранении истории. Если это так, то нужно спросить, что определяет человечность? Что значит быть человеком?"

На протяжении почти всех съемок Ай помогал Чжан Суйцин, человек, который построил мемориал и продолжал пытаться почтить память погибших. В 2017 году, когда состоялась премьера фильма в Гонконге, Чжан был смертельно болен раком. Химиотерапия, которую рекомендовали врачи, обошлась бы в 60 000 юаней, или около 10 000 долларов. У него и его жены не было достаточно денег, и они купили более дешевое лекарство, которое не смогло его спасти. Пока он умирал в Ланьчжоу, Ай смотрела премьеру фильма по видеосвязи из своего дома в Ухане. Как и в течение нескольких лет, она не могла поехать в Гонконг из-за правительственных ограничений на поездки, но друзья установили связь, и она смотрела церемонию, тронутая тем, что внешний мир видит ее работу. По телефону и через сообщения она передала Чжану реакцию зрителей. После этого она написала ему каллиграфическую работу на сайте . Это было стихотворение "Успокоение ветров и волн" Су Дунпо, человека, который бросил вызов императору и написал стихи в Красном Утесе.

Перестаньте слушать, как дождь стучит по листьям.

Почему бы не прогуляться и не спеть от души?

Она не пишет последние две строки, которые знает каждый школьник, потому что это было бы слишком грубо. Вместо этого она оставляет их как невысказанное послание о том, что она обрела мир:

Теперь, когда я приехал, наконец-то дома.

Ничто больше не будоражит меня: ни яркое солнце, ни ветер, ни дождь.

Память: Столкновение со стенами

Почти тысячу лет город Дуньхуан, расположенный в конце коридора Хекси, был точкой перегиба мировой культуры, где китайская, западная, индийская и центральноазиатская культуры слились в единый, ослепительный новаторский стиль искусства. Город отражает эту художественную драму: монгольские предгорья на севере, Тибетское нагорье на юге и "шепчущие песчаные дюны" на западе. Если смотреть на карту, пески выглядят как продолжение пустыни Такламакан в Синьцзяне, расположенной на тысячу миль дальше на запад. Как будто ветры пытались сдуть эту огромную пустыню в коридор Хекси, но чудесным образом остановились в Дуньхуане. Возвышаясь, как приливная волна, готовая вот-вот подняться, они служат маркером, говорящим о том, что это конечная точка китайской цивилизации, а то, что лежит дальше на запад, - чужое, даже если иногда, как сегодня, оно находится под контролем Китая.

Пещеры расположены в 10 милях к югу от Дуньхуана, в небольшой долине длиной менее мили. Она находится в пещерах Могао, высеченных в скалах между V и XIV веками благочестивыми купцами, дворянами и путешественниками - коллективными усилиями народов и цивилизаций, объединенных духовными устремлениями одной из великих мировых религий, буддизма. Сегодня здесь находится около пятисот гротов, наполненных огромным количеством произведений искусства: пятьдесят тысяч квадратных ярдов настенных росписей и двадцать четыре сотни раскрашенных статуй. Только в одной пещере когда-то хранилась тысяча картин на свитках и пятьдесят тысяч текстов, написанных на китайском, тибетском, санскрите и различных языках Центральной Азии. Около шестисот лет назад политические беспорядки перекрыли Шелковый путь, и пещеры оказались в значительной степени заброшены: одни были закрыты от стихии, другие засыпаны песком и мусором.

В начале прошлого века пещеры были открыты заново, и многие работы были проданы иностранным авантюристам и ученым. Это привлекло внимание парижского студента-искусствоведа Чан Шухуна, который прочитал о находке во французской газете и задался вопросом, почему китайцы сами не изучают пещеры. Он вернулся домой и в 1944 году убедил гоминьдановское правительство, которое в то время управляло Китаем, разрешить ему основать исследовательский институт. Когда в 1949 году Гоминьдан проиграл гражданскую войну коммунистам, Чанг остался и сделал Дуньхуан делом всей своей жизни.

В 1962 году в Дуньхуан в поисках работы прибыл студент-художник. Его звали Гао Эртай, и он пытался найти убежище от тоталитарного государства, которое, как он написал в своих мемуарах, "полностью состояло из коммун и солдат". Надеясь уехать как можно дальше от маоистского государства, он подумал о Дуньхуане, где надеялся "найти убежище среди реликвий династий Вэй, Суй и Тан, подобно тому как Шиллер искал убежища в Золотом веке Греции и Рима, чтобы спастись от мрачной политической реальности современной ему Германии".

Гао был выжившим в трудовом лагере Цзябяньгоу. Временами во время заключения его выводили для написания портретов Мао. Во время этих и других заказов ему удавалось поесть, что давало ему силы пережить лишения лагерной жизни. Освободившись в городе Цзюцюань, ему некуда было идти. Он знал о Дуньхуане и написал Чангу с просьбой о работе. Не дождавшись ответа, он отправился в путь. Он ездил на грузовиках с углем, спал в открытых полях и просил воды, пока не прибыл в Дуньхуан.

Город, с которым столкнулся Гао, был далек от дней славы прошлых веков или сегодняшнего центра мирового туризма. Это было пыльное поселение с приземистыми саманными зданиями и улицами, покрытыми навозом. Он пошел на юг через каменистые поля с надгробиями в сторону предгорий Тибетского нагорья. По мере приближения к ним местность спускалась в долину, поросшую древними деревьями и омываемую небольшим ручьем. Над зеленью возвышались пещеры, усеивающие скалы.

Гао нашел Чанга и его команду из сорока ученых, разместившихся в примитивных фермерских домах, где все жили щеки к щеке - неблагополучный клан враждующих археологов, искусствоведов, бюрократов и функционеров коммунистической партии. Их миссия заключалась в изучении того самого прошлого, которое коммунистическая партия стремилась уничтожить. Но большую часть времени они проводили в борьбе друг с другом, пытаясь выжить в условиях нестабильных директив Мао.

Чанг любезно встретил Гао и сразу же согласился нанять его. Он велел Гао осмотреть пещеры и провести мысленную инвентаризацию. Вскоре Гао понял, что ему следует держаться как можно дальше от института. Это было не так плохо, как то, что он только что пережил в лагере, но это был микрокосм потрясений в стране: ожесточенные распри, унижения и душевные муки.

Некоторые из тех, с кем встречался Гао, были психологически травмированы борьбой последнего десятилетия. Одна женщина бродила по институту, одной рукой обнимая книги, а другой волоча за собой ветку мертвого дерева, и при этом бормотала, что дерево мертво, мертво, мертво. Научный сотрудник, который регулярно приходил на работу с пятиминутным опозданием, старался, чтобы люди понимали, что он опоздал всего на пять минут. Он бормотал, что опоздал всего на пять минут, всего на пять минут, и все в порядке, не так ли? Всего пять минут, пять минут.

Постепенно Гао начал приступать к выполнению своих обязанностей. Согласно одной из записей, строительство пещер началось в 366 году. Это означало, что в 1966 году будет 1300-я годовщина их основания. Руководители группы решили построить новую пещеру, в центре которой должен был восседать Мао, там же, где стояли статуи Будды. Стены будут оформлены в том же стиле, что и в других пещерах. На западной стене, за спиной Мао, была бы изображена история коммунистической партии под названием "Принимая в свои ряды опасности скал и потоков". На южной стене будет изображена война Коммунистической партии против Японии и Гражданская война под названием "Да здравствуют победы народных войн"; на северной стене - достижения режима под названием "600 миллионов в Божественной стране: Все равны древним мудрецам", а на крыше - коммунистический рай под названием "Страна гибискусов, купающаяся в лучах утреннего солнца".

Гао работал не покладая рук, проведя большую часть 1965 года за набросками будущих фресок. Но затем власть переменилась. В 1966 году Мао начал Культурную революцию, чтобы бороться с застывшей, по его мнению, политической системой. Это означало, что такие авторитетные чиновники, как Чанг, особенно тот, кто когда-то работал на правительство Гоминьдана, стали мишенью. Чанг и его жена подвергались нападкам за недостаток революционного пыла. Хуже того, его обвинили в том, что он продвигает ученых, основываясь на таланте и профессионализме, а не на их рвении к коммунизму. Вскоре все старшие руководители и эксперты подверглись нападкам со стороны остальных членов института. Как вспоминает Гао:

В одночасье эти кроткие, сдержанные люди превратились в свирепых зверей, яростно прыгали и кричали, внезапно запели во весь голос, внезапно разрыдались, ударили себя, поднялись в полночь и кричали "Долгой жизни" или били в гонги и барабаны, чтобы распространить мысли "Великого человека". Во всем районе пещер Могао только эти иконы Будды и бодхисаттв сохраняли достоинство и самообладание.

Многие сотрудники подвергались физическому насилию; Чанга избили так сильно, что он не мог ходить. Других отправляли заниматься физическим трудом: чистить уборные, копать канавы и приносить воду, монотонность нарушали только "сеансы борьбы", когда на них нападали за недостаточную революционность.

Самого Гао очерняли как ставленника Чанга. С 1966 года и до своего отъезда из Дуньхуана в 1972 году Гао проводил большую часть своего времени, выметая песок из пещер . Никто его не проверял, и он коротал годы, разглядывая фрески.

В течение многих лет он изучал картины как исследователь: искал в них информацию о жизни средневекового Китая. Он видел изображения "земледелия, выращивания шелкопряда, ткачества, строительства, охоты - всего, начиная с брака и похорон и заканчивая попрошайничеством, мясными работами и боевыми искусствами".

Пока люди в институте внизу, в долине, вели ожесточенную борьбу друг с другом, Гао бродил по скалам, рассматривая картины. Они учили его непостоянству жизни. Коммунистическая партия обещала определенность: по ее словам, история текла по заданному руслу, и победа партии была гарантирована. Но пещеры показали Гао, что уверенности нет. Не существует постоянства. Он научился спасаться от тирании коммунистической партии, понимая, что и это пройдет.

Я ходил вверх и вниз среди этого леса настенных картин. Мне казалось, что я попал в сон. Я думал о том, как трудно было в хаосе истории и при стольких непредвиденных обстоятельствах, которые должны были сойтись в течение столь долгого времени, создать эти произведения искусства. Я подумал, насколько сложнее им было выдержать безжалостное время, тысячелетние ветра, пыль и разрушения, причиненные армиями. И я подумал о непостоянстве мира, о том, что члены моей семьи умерли или рассеялись, а я был возвращен из смерти и оказался здесь, лицом к лицу с этим искусством; о том, как мне чрезвычайно повезло. Я почувствовал глубокую и переполняющую меня благодарность.

Сегодня Дуньхуан - популярный туристический объект. Вход в пещеры осуществляется по расписанию. Примитивные фермы, в которых жили ученые, превращены в музей. Чанг, начальник Гао, которого пытали, прославлен как патриот, который помог вернуть дуньхуанские исследования от иностранцев, которые забрали большую часть свитков и доминировали в изучении этих текстов.

В 1978 году, через два года после смерти Мао, Гао был оправдан. В 1986 году Национальный научный совет признал его "выдающийся вклад" в историю Китая. Но в 1989 году его снова посадили в тюрьму за поддержку протестов на Тяньаньмэнь. После освобождения в 1990 году он бежал из Китая и сейчас живет в изгнании в Неваде, где написал свои мемуары "В поисках родины". В сокращенном виде они были опубликованы в Китае, а затем на Тайване.

Начиная с 2000-х годов, мемуары Гао начали распространяться в Интернете, некоторые из них с восстановленными цензурой разделами. Его описание Дуньхуана в 1960-70-е годы противоречит тому, как его изображают официальные СМИ, которые описывают его как славное отражение китайской культуры, которую Коммунистическая партия теперь чтит и защищает. Как и сотни других мемуаров, написанных за последние десятилетия правления коммунистической партии, его история персонифицирует упорное правление партии, позволяя современным людям уловить параллели с прошлым.

По сравнению с другими работами о Цзябяньгоу, Гао сосредоточился на своих личных мыслях и чувствах. Он в основном игнорировал физические унижения, стремясь не забыть, а победить то, что пережил, или, как он сам выразился, "победить":

Писать "В поисках родины" было все равно что рыть дыру в стене. На этот раз это была стена, построенная из хаоса, своего рода первобытная природа посреди истории. Через отверстие я смотрю в прошлое.

3.

Жертвоприношение

Ианг Сюэ помнит свой родной город до того, как он умер. 1 Когда она росла в 1970-х годах, Тяньшуй был маленьким городом с фермами, холмами и полями, крепким форпостом китайской цивилизации к востоку от коридора Хекси. Ее семья жила на окраине города в доме-магазине, который ее дед построил в 1930-х годах. У него были современные кирпичные стены, но на окнах стояли традиционные деревянные решетки, а крыша была покрыта литой черепицей - смесь старого и нового, отражающая неуклонную трансформацию Китая в первой половине XX века.

Ее детство прошло через несколько десятилетий после прихода к власти коммунистов, но оно все еще было связано с прошлым. Когда мать Цзян Сюэ вышла замуж, она была едва грамотной, но прилежной, и муж терпеливо обучал ее. В детстве Цзян Сюэ вспоминает, как каждый вечер родители вместе читали главы классического романа "Сон в красной палате", а отец объяснял богатую лексику и символику.

У Цзян Сюэ были свои уроки. Отец отправлял ее гулять по полям за домом, чтобы она заучивала "Рифмы Ли Вэна" - книгу двустиший, которая учит детей закономерностям китайской письменности. С одной стороны, это просто упражнение на заучивание, но с другой стороны, в мозгу молодых людей прочно закрепляются слова, фразы и идеи, имеющие фундаментальное значение для китайской культуры. Она гуляла до наступления сумерек, когда дым, поднимающийся с близлежащих ферм, напоминал ей, что ее собственная семья тоже готовит ужин. Затем она бежала домой, напевая начальные строки, которые построены на глаголе dui, то есть "смотреть в лицо".

Небо перед лицом Земли

Ветер сталкивается с дождем

Континенты обращены к небу

Горные цветы Лицевые водные растения

Палящее солнце сталкивается с голубым куполом небес

Тяньшуй времен юности Цзян Сюэ был беден по сегодняшним меркам. Там были разбитые дороги, хижины и канавы. У большинства людей было всего несколько комплектов одежды, они редко ели мясо, и им везло на велосипеды и авторучки. Но это был живописный маленький город из дерева и кирпича, обращенный к водам реки Вэй.

Чувство укорененности отразилось в названиях мест. Центральный район Тяньшуй - Циньчжоу, названный в честь древнего царства Цинь, которое было основано в соседнем уезде 2 300 лет назад и объединило Китай под своей первой империей. Цинь - произносится как "Чин" - также придал своему названию иностранное произношение "Китай". Другой район был назван в честь местных гротов Майцзишань, знаменитого центра сакрального искусства в Китае, схожего по масштабам и красоте с Дуньхуаном.

В 1950-х годах японских военнопленных под давлением заставили построить давно откладывавшуюся железную дорогу. Новое правительство также проложило дороги, построило школы и заводы. Но в душе это был все еще маленький фермерский город, расположенный между голубым куполом небес и стремительными водами реки. Это сочетание и дало Тяньшуй название: Тянь - небо, Шуй - вода - город неба и воды.

Позже Цзян Сюэ вспоминала об этой эпохе как о последних лучах света, падающих с мертвой звезды. Когда ей было за 30, она вернулась домой и обнаружила, что ее родного города больше не существует. Его обслуживала высокоскоростная железная дорога, которая пронеслась над городом как футуристическое видение, но разрушила все внизу: массивные бетонные опоры моста, утонувшие в заброшенных домах, обломки и мусор под мостом, дети, играющие в грязных лужах, спиленные старые деревья, вода из крана, ставшая настолько грязной, что ее приходилось кипятить. Ей часто приходило на ум слово "унижение": все, за что она боролась, было предано забвению и уничтожено. Даже дом ее деда было трудно найти. Он все еще стоял, но был зажат среди уродливых бетонных и черепичных конструкций, странное, неуклюжее, эксцентричное напоминание о не пройденном пути.

Именно тогда падение Тяньшуй было трудно не заметить. Но Цзян Сюэ знал, что его гибель началась на полвека раньше. Это было время потрясений и ужасных решений, которые навсегда лишили Китай опоры. Для ее семьи все свелось к одному невозможному решению. В 1960 году ее дед решил, что ему придется пожертвовать одним из членов своей семьи: он должен был выбрать, кто из шестерых умрет, чтобы остальные могли жить.

Тяньшуй расположен к востоку от трудового лагеря Цзябяньгоу на краю одного из самых характерных геологических объектов Китая - Лёссового плато. Плато состоит из выдуваемого ветром илоподобного песка, плотно упакованного в обширную возвышенность размером с Афганистан. Почва легко раскалывается, что делает рельеф крайне неровным. За века ручьи проели почву, образовав глубокие овраги, а некоторые холмы срезали, создав причудливые мини-плато размером с футбольное поле. Населенная тысячелетиями, эта земля в значительной степени опустела, покрывшись террасами зерновых полей и кустарником. Люди реагировали на необычную геологию, выкапывая пещеры в склонах холмов и строя дома глубиной в несколько комнат, потолки которых поддерживались поперечными балками и столбами. Перед домом иногда ставили деревянный солярий, но в целом пещеры избавляли от необходимости использовать дерево.

Для приверженцев буддизма это сделало окрестности Тяньшуй особенно привлекательными для строительства гротов, в результате чего появился великий пещерный комплекс Майцзишань. Семь тысяч статуй и тысяча квадратных метров картин разместились в почти двухстах пещерах, вырезанных в странной горе в форме пшеничного стога. На протяжении веков многие местные жители становились учеными-любителями и писали книги о пещерах, их происхождении и различных стилях искусства, найденных в них. Отец Цзян Сюэ, Чжан Юйсюань, был одним из них, посвящая свое личное время изучению философии и верований, которые лежали в основе китайской цивилизации на протяжении тысячелетий, прежде чем она была разрушена в его юности.

Отца Цзян Сюэ преследовал выбор отца. Из-за этого ему пришлось оставить начальную школу. Он возобновил обучение только в 1966 году, накануне Культурной революции, которая на долгие годы закрыла школы. Это означало, что у него фактически не было формального образования после начальной школы. В ту эпоху выживание было единственным, что имело значение.

В первые годы коммунистического правления семья Чжан преуменьшала свою любовь к китайской культуре. Дядя Цзян Сюэ был известным в стране каллиграфом, он учил племянника писать красивым шрифтом и понимать идеи, лежащие в основе великих литературных произведений, которые он переписывал. Но после 1949 года все это было спрятано и никогда не обсуждалось. Как ни странно, во времена Культурной революции эти знания помогли отцу Цзян Сюэ выжить. В 1969 году ему предложили работу в местном Культурном центре - государственной организации, которая в обычное время предлагала занятия каллиграфией, живописью, боевыми искусствами и другими видами развлечений, чтобы обогатить жизнь людей.

Во время Культурной революции он был превращен в центр маоистской пропаганды. Господин Чжан был принят туда на работу благодаря навыкам рисования, которым он научился у своего дяди. Его работа заключалась в написании гигантских портретов Мао размером три на четыре ярда, которые появлялись по всему городу на перекрестках и перед правительственными зданиями. Оказалось, что у господина Чжана это хорошо получается, и вскоре он стал пользоваться большим спросом. В самом деле, каждому "рабочему подразделению" в Тяньшуй - каждому заводу, министерству, офису, исследовательскому институту, мастерской, печи или каменоломне - требовался портрет Мао, и все они хотели получить его.

Два года спустя чиновники из Тяньшуй стали выступать против Советского Союза после раскола двух бывших коммунистических союзников и недавней пограничной войны. Они придумали лозунг "Свергнуть нового царя!", чтобы критиковать новых правителей Москвы, и решили использовать великие гроты Майцзишань, чтобы донести свою точку зрения. Они отправили господина Чжана в пещеры, чтобы тот сделал огромные рекламные щиты, направленные против Советов.

В то время гроты не были открыты для публики - слишком велик был риск того, что религиозные образы засорят сознание людей. Но время от времени в гроты приезжали лидеры коммунистической партии провинции или страны и провожали их. Буддийские произведения искусства олицетворяли все, что пыталась свергнуть коммунистическая партия, но они оставались визитной карточкой Тяньшуя. Чиновники приходили и вежливо смотрели, комментируя, как хорошо буддийское искусство спрятано под гигантскими рекламными щитами, которые написал господин Чжан. Пейзаж должен был быть написан не знаменитой поэзией Су Дунпо или содержательной одой буддийскому искусству, а лающим крестьянским китайским языком, который коммунистическая партия навязала стране.

После написания лозунгов г-на Чжана попросили остаться в гротах в качестве смотрителя. Он использовал это время для чтения и размышлений о пережитом семьей. В конце концов Культурная революция закончилась, и Чжан устроился на работу школьным учителем. Несколько раз у Чжана была возможность вступить в коммунистическую партию, что означало бы повышение по службе и лучшую жизнь. Он объясняет, почему он этого не сделал: "Из-за решения моего отца .... [I]оно оставило глубокое впечатление. Я видел это воочию".

Он так и не стал диссидентом или активистом. Но он жил с травмой пропавшего члена семьи. Он не высовывался, но его убеждения были непоколебимы. Он учился, писал о гротах и пытался вырастить независимых детей.

Г-н Чжан встретил свою жену в 1973 году, а в следующем году родилась их дочь. Как принято в китайской культуре, дочь взяла фамилию отца, Чжан, и получила имя Вэньмин, которое было явно не революционным для той эпохи. Многие дети получали имена вроде "защищать восток" (вэйдун, отсылка к Мао), боевые слова вроде "борьба" (цзин) или просто "красный" (хун). Первый иероглиф ее имени, wen, означает язык или культуру. Второй, мин, означает проворный, ловкий, умный или быстрый. Чжан Вэньминь: сегодня это достаточно распространено, но тогда это был способ господина Чжана отвергнуть идеологию партии.

Но когда спустя несколько десятилетий его дочь стала писательницей, она решилась на еще более радикальный шаг. Она отказалась от своего имени и стала известна даже своим друзьям под псевдонимом Цзян Сюэ, что буквально означает "речной снег". Оно происходит от двух последних иероглифов стихотворения поэта VIII века Лю Цзунъюаня.

Тысяча гор и ни одной летящей птицы

десять тысяч тропинок и ни одного следа

Старик в плаще в одинокой лодке

рыбачит одна в ледяной реке снег

Последние три иероглифа на китайском языке - han jiang xue, холодная (han) река (jiang) (покрытая) снегом (xue). Слово "холод", хань, также является омонимом этнического китайского народа, хань, что делает стихотворение отражением провала правительства - люди дрейфуют по заснеженной реке. Для Цзян Сюэ это стихотворение об одинокой борьбе, о борьбе в одиночку, в лодке, перед лицом огромных испытаний, не зависящих от человека. Когда она взяла это стихотворение, то подумала о своем дедушке, о силах, с которыми он столкнулся, и о его одиноком решении в один из зимних дней 1960 года.

Чжан Рулин был праведником, высоким и сильным, человеком настолько беспристрастным, что злейшие враги признавали его судьей в своем деле. Его решения были основаны на сострадании, а не на узком применении закона. До прихода к власти коммунистов в Тяньшуй существовал филиал Военной академии Вэмпоа, ведущей школы военного дела в стране, управляемой железным кулаком партии Гоминьдан. Однажды в 1940-х годах в магазине Чжан Жулиня появился курсант, умолявший о помощи. По его словам, он не годился для военной жизни и хотел вернуться домой. Он был дезертиром, и если бы его поймали, то наказанием была бы смерть. Чжан Рулин отвел его в свой дом, спрятал на несколько дней, дал смену одежды, деньги на проезд и отправил в путь. Китай уже прошел через годы войны. Никто не заслуживал смерти за то, что не хотел убивать.

Большую часть своей жизни Чжан Жулинь был беден. Примерно во время прихода к власти коммунистов он купил первый в Тяньшуе лапшерезный пресс, доставив его из мегаполиса Сиань. Он готовил лапшу, лепешки и булочки с начинкой, а со временем открыл небольшой ресторан по соседству. Его сын вспоминает, что лапшерезка работала до поздней ночи.

Потом жизнь усложнилась. Коммунисты обычно нападали на таких людей, как он, именно потому, что они были столпами своей общины. Но он был беден, и поэтому его оставили в покое. Однако в 1958 году были созданы первые коммуны. Как уважаемого человека, его попросили возглавить коммуну, созданную на его улице. Он выполнил приказ и вышел на работу. Но потом он понял, что коммуны означают отъем земли у крестьян - земли, которую коммунисты отдали многим из них несколькими годами ранее. Кроме того, коммуны несли в себе идеи, противоречащие традиционной культуре, такие как питание в столовых и отмена всякой частной собственности, даже на орудия труда.

"Так что он не стал этого делать", - сказал г-н Чжан о своем отце. "Он поехал на два дня, а потом вернулся домой".

Как и все модернизаторы, коммунисты были одержимы производством стали, потому что в мире фантазий Мао сталь равнялась современности. Достаточное количество стали означало, что Китай вошел в лигу сильных стран. Когда правительственные технократы говорили, что для создания сталелитейной промышленности потребуется время, Мао настаивал, что это можно сделать в одночасье, используя магическое мышление. Крестьяне построят печи и будут производить сталь у себя во дворе. Проблема заключалась в том, что крестьяне, какими бы изобретательными они ни были, могли строить только кирпичные печи, которые не были достаточно горячими для получения стали. Но Мао все равно пошел дальше.

Сын Чжан Рулина перестал ходить в школу. Учеников посылали копать грязь и возить ее обратно для ремонта примитивных печей. Они были высотой около десяти футов и часто трескались. Он целыми днями таскал грязь к печам, где люди обмазывали ею дымоходы. Это была не только бессмысленная работа, но и экономическая катастрофа. Фермеры больше не занимались сельским хозяйством. А когда они не могли производить сталь в своих маленьких печах, их заставляли сдавать весь металл в домах, чтобы чиновники могли отчитаться, что сталь была произведена.

"Чиновники заходили в дома к каждому на улице и конфисковывали горшки, ножи, лопаты, латунные дверные замки, даже замки на сундуках с приданым", - вспоминает г-н Чжан. Железо и латунь переплавляли в бесполезные слитки, которые засчитывались как "стальное" производство. Что еще более зловеще, это означало, что крестьяне лишались инструментов, необходимых для ведения хозяйства.

Голод наступил ко второй половине 1959 года. Фермерам сказали, что они должны получить урожай зерна, во много раз превышающий все зарегистрированные показатели. Они не справлялись, но налоги все равно взимались на основе этих воображаемых цифр. Местные власти пытались выполнить эти квоты, конфискуя частные запасы зерна и даже семенное зерно.

В этой части Китая люди привыкли голодать весной, когда заканчиваются зимние запасы, а весенние посевы еще не дали урожая. Но сейчас все было по-другому. Помощь была не за горами. У них не было инструментов. А главное, у них не было семян. Они быстро выкапывали съедобные растения. Когда они были исчерпаны, люди перешли на несъедобные корни, например кору деревьев или верхний слой почвы, названный "почвой Гуаньинь" в честь буддийской богини милосердия. Трупы стали накапливаться: сначала очень старые, потом больные, потом младенцы, потом сильные.

Город погрузился в тишину. Люди перестали выходить на улицу. Многие лежали в постели, чтобы сберечь силы. Однако трудоспособные мужчины, такие как дедушка Цзян Сюэ, все еще должны были работать. Чжану Рулину было всего 49 лет, и его, как и других мужчин в коммуне, заставили строить водоотвод на окраине города.

Единственным местом, где можно было получить еду, была общая столовая. Вначале в столовой было много еды, и люди думали, что коммунальная жизнь не так уж плоха - можно наесться досыта, независимо от того, как много ты работаешь. Но теперь в столовой почти нечего было подавать, а дома ни у кого не было ни еды, ни зерна, не говоря уже о кухонной утвари.

После работы на водопроводе дед Цзян Сюэ каждый день ходил в столовую и получал семейный рацион. Это была одна кукурузная булочка диаметром около шести дюймов. Она должна была накормить шесть ртов. Это было невозможно. Он размышлял, как разделить булочку. Детям требовалось меньше, чем их родителям, особенно господину Чжану, который все еще занимался физическим трудом. Можно ли разделить булочку по потребностям? Он всегда выступал за справедливость, но что сейчас было справедливо? Что было справедливым?

Господин Чжан в прошлом решал множество дел, но это было то, по которому не было справедливого компромисса. В Тяньшуе свирепствовал каннибализм, но господин Чжан отшатнулся от этой мысли. Судьба его семьи зависела от одной булочки, которую они получали каждый день. Его вывод: по крайней мере один из них умрет от голода. По здравому размышлению, они должны решить, кто из них умрет, чтобы распределить еду между теми, кто останется в живых. Это увеличило бы их шансы на выживание. Но кто умрет? Как он скажет об этом человеку? И как другие члены семьи воспримут его решение, если он обречет на смерть одного из их ближайших родственников? Это должно быть решение, которое покажется всем справедливым, чтобы они согласились.

Цзян Сюэ заканчивает историю, которую ей рассказывал отец с тех пор, как она была маленькой девочкой на китайский Новый год.

"Дедушка был справедливым человеком. Каждый день он брал нож и разрезал булку на шесть равных частей. По одному на каждого человека. Каждый одинаковый. Каждый кусок он взвешивал на весах. Моя младшая тетя, ей был один год, получала столько же, сколько и ее отец. Но ему нужно было больше. Он был единственным работником в семье. Но все получали одинаково. Они все выжили. Он умер от голода. Он пожертвовал своей жизнью ради нас".

Цзян Сюэ и ее отец сидят в его кабинете на втором этаже дома ее деда. Это святыня, посвященная ее деду и миру, который погиб примерно в это время. Кабинет украшает огромный ствол дерева, который служит массивным журнальным столиком. Рядом с ним стоит письменный стол, заваленный книгами, кистями для письма, свитками и прочими принадлежностями жизни китайского ученого. Стены украшают каллиграфия и пейзажи, выполненные ее двоюродным дедом. Незаметный слой желтой лёссовой почвы выветривается, создавая ощущение застывшего времени, а также богатой, глубокой, затененной жизни, основанной на вечных идеях, переживших века потрясений, войн и голода.

Они обсуждают смерть ее деда. Он умер от запора в апреле 1960 года, его желудок был наполнен корой и землей Гуаньинь. В течение четырех дней он был слаб и не мог сходить в туалет. Члены семьи отвезли его в больницу, но персонал тоже голодал и не имел лекарств. Он умер от острой боли. Поскольку все деревья были вырублены, чтобы топить печи, его жена использовала доски от супружеской кровати, чтобы сделать грубый гроб.

Именно из-за его смерти господин Чжан не вернулся в школу, когда голод закончился. Он был старшим мужчиной в семье и не мог спокойно смотреть, как его мать работает до смерти, пытаясь прокормить троих детей. Поэтому он стал работать в поле, зарабатывая меньше, чем взрослый мужчина, но все же мог помочь прокормить своих братьев и сестер.

Цзян Сюэ узнавала историю своей семьи каждый китайский Новый год. Обычно семьи собираются вместе, чтобы встретиться и устроить большой пир. Но прежде чем семья Чжан приступала к трапезе, отец Цзян Сюэ следил за тем, чтобы его отец наелся досыта. Поэтому они с женой закутывали Цзян Сюэ и двух ее братьев и сестер в зимнюю одежду и полчаса поднимались на холм за их домом к небольшому плато. В те времена могилы считались бесполезной роскошью, поэтому надгробие найти не удалось. Но ее отец знал место наизусть и мог найти его ночью. Он расстелил белую карточку с именем отца, написанным печатными буквами, поставил чашку чая и тарелку с едой. Затем он сжигал бумажные деньги. Семья трижды кланялась на ледяной земле: колени, руки, голова, руки, колени, потом вверх. И снова. И еще раз. Затем он рассказывал историю, каждый раз начиная со слов "Когда мы голодали...".

Цзян Сюэ думает о смертях. Массовые захоронения. Отсутствие гробов. О "мягких захоронениях", когда тело заворачивали в простыню и закапывали в неглубокую могилу - ни на что другое не хватало сил. Она поворачивается к отцу.

"Земля полна трупов, не так ли? Вся земля за городом - сплошные трупы".

"Вы должны быть осторожны, когда пишете статьи. Не пишите так много о политике".

"Как давно ты беспокоишься обо мне?"

"Ваша мама беспокоилась раньше".

"Раньше ты не беспокоился обо мне".

"Я не был. Только в последние несколько лет. Я знаю методы коммунистической партии. Если они наказывают тебя, если они нацелены на тебя, ты не сможешь сбежать".

"Вы видели мои статьи?"

"Просто постарайтесь не так сильно вовлекаться в вечеринку".

"Ты хочешь, чтобы я не упоминал о вечеринке, потому что беспокоишься обо мне".

"Когда вы пишете, просто старайтесь не комментировать слишком много".

"Папа, ты помнишь, что случилось в 1959 году?"

"Это были ученики начальных классов. Они были так голодны. Они были на краю пропасти. Однажды занятия закончились в полдень. Одним из них был Тан Суйцю. Он был еще учеником начальной школы. Ему было около 12 лет. Он был очень голоден. Он забрался на грунтовую скалу и написал пальцем на земле "Долой Мао Цзэдуна" и "Долой коммунистическую партию". Если посмотреть на скалу при определенном освещении, то можно было это увидеть".

"Что случилось с Тангом?"

"Они вызвали всех в районе для проверки почерка. Среди ночи вызвали и меня, и я должен был написать сочинение. Они не могли понять, кто это был. Они сузили круг подозреваемых до трех человек".

"Был ли среди них Танг?"

"Нет. Но как раз в тот момент, когда они собирались арестовать одного из троих, Танг вышел вперед и сказал, что это сделал он".

"Что с ним случилось?"

"Он попал в тюрьму на восемь-десять лет".

"Ему было 12 лет, и он попал в тюрьму на срок от восьми до десяти лет? По закону, конечно".

"Да, так что, если они захотят найти преступление, чтобы повесить его на вас, они это сделают".

"Как так получилось?"

"Он сказал, что мы должны переписать историю".

"Кто?"

"Мао. Он сказал, что мы должны переписать историю. Но история уже случилась. Если это роман, вы можете его переписать. Но если это история, как ее можно переписать? Любой человек, у которого есть совесть, отвергнет переписанную историю".

Когда в 1989 году начались протесты, Цзян была в восторге. Она и ее одноклассники переводили деньги в Пекин, адресуя их просто "студентам с площади Тяньаньмэнь". Когда 4 июня произошла резня, они возложили белые цветы, чтобы оплакать жертв.

Позже она училась в Северо-Западном университете политики и права в Сиане, но юриспруденция ей наскучила. Большинство выпускников становились прокурорами, судьями или полицейскими, но она видела, что система делает с мужчинами в ее классе.

"Они проходили стажировку и отправлялись в деревни работать в полиции. Некоторые отправлялись работать в тюрьмы. Они возвращались и рассказывали истории о том, как пили и курили, как избивали заключенных в тюрьме. Я видел, как они превращались из милых мальчиков в таких. Поэтому я знал, что не буду работать в системе. Я не знал, что делать, но я знал это".

Цзян Сюэ всегда была книгочеем, но при этом хорошо выглядела: длинные прямые волосы, очки, надутая улыбка и спокойная манера поведения, которая сразу же успокаивала людей. И она хорошо писала. В колледже в 1990-х годах она попробовала себя в написании статей и обнаружила, что быстро пишет. Она почувствовала, что нашла свое призвание.

Именно тогда она выбрала журналистику. В течение одного волшебного десятилетия, начиная с начала 2000-х годов, журналистика процветала. До этого китайские газеты создавались по советскому образцу. Они были органами пропаганды и не претендовали на объективное и всестороннее информирование. Провинции, города и местные органы власти имели свои собственные газеты, а министерства и ведомства - свои СМИ: у национального профсоюза была газета Workers' Daily, у бюро по правовым вопросам компартии - Legal Daily, у партии - People's Daily. В начале 1990-х годов Китай провел дальнейшую либерализацию экономики и начал выводить некоторые из этих газет на рынок. Это не означало их приватизации - они по-прежнему находились в ведении государственных организаций, - но в основном должны были приносить прибыль. Внезапно у них появился стимул обращаться к читателям.

Ее первой работой стала газета "Хуашаньбао", или "Китайские деловые новости", ранее небольшая газета в Сиане. После 1997 года, когда в газете появилось новое руководство, она стала уделять большое внимание социальным и жизненным историям - происшествиям, катастрофам и преступлениям, а также скандалам и расследованиям.

"Вы могли бегать по городу, переходить от мероприятия к мероприятию, входить в чужую жизнь и рассказывать о том, что они делают. В самом начале, в 1998 году, когда я был молодым человеком - мне еще не исполнилось и двадцати четырех лет, - это было действительно интересно".

Статьи были яркими и новостными, но идея журналистики, основанной на этике и стандартах, только зарождалась. Многие статьи были небрежно написаны, а иногда и вовсе носили сенсационный характер. Но постепенно такие известные в стране личности, как профессор Чжань Цзян из Пекинского университета иностранных языков, начали читать лекции и писать о передовом опыте международной журналистики. Он переводил на китайский язык материалы, победившие в конкурсе на высшую журналистскую награду Америки - Пулитцеровскую премию, и брал интервью у ведущих журналистов, рассказывая им о своем ремесле. Постепенно Цзян Сюэ и ее друзья стали относиться к своей работе более серьезно. Но все это было разрозненно и бесцельно до 2003 года - года, который журналисты, писатели и мыслители по всему Китаю часто называют поворотным пунктом в общественных дебатах.

Это был год Сунь Чжигана, студента, забитого до смерти в полиции. Он был мигрантом, и полицейским было важно лишь то, что у него не было при себе удостоверения личности, поэтому они избили его, и он получил смертельные травмы. Его смерть всколыхнула журналистов и представителей общественной интеллигенции, которые потребовали привлечь к ответственности полицейских и переосмыслить отношение к мигрантам. Кроме того, к власти только что пришла новая администрация под руководством секретаря Коммунистической партии Ху Цзиньтао и премьер-министра Вэнь Цзябао. Вспышка респираторного заболевания SARS также заставила людей почувствовать новую атмосферу - правительство несколько месяцев отрицало, что вирус представляет собой проблему, пока не было вынуждено признать, что разворачивается кризис здравоохранения. Неожиданно показалось, что средства массовой информации могут добиться перемен даже в такой частично закрытой системе, как китайская.

Это стечение обстоятельств вдохновляло людей по всему Китаю - юристов, художников, писателей, активистов и ученых. Журналисты, такие как Цзян Сюэ, брались за все более амбициозные проекты. Она писала о коррупции, экологических проблемах и людях, выселенных из своих домов. Редакторы иногда запрещали или смягчали ее материалы, но их публиковалось достаточно, чтобы изменить ситуацию. Для многих журналистов работа превратилась в призвание.

Постепенно - возможно, неизбежно - партия начала давать отпор. Она восстановила контроль над редакциями, поставив более сговорчивых редакторов. К началу 2010-х годов власти сузили круг тем, которые можно было расследовать, по сути, положив конец десятилетию журналистского крестового похода. Цзян Сюэ оставался в China Business News до 2013 года, когда произошел еще один, более зловещий перелом. Некогда независимая газета Southern Weekend опубликовала свое ежегодное новогоднее обращение к читателям. На протяжении многих лет это был призыв к переменам - никогда прямой вызов власти коммунистической партии, но обычно это был призыв к решению острой социальной проблемы. В этом году в обращении содержался призыв к соблюдению существующих конституционных прав, что во многом соответствовало стремлению правительства к созданию справедливой и равноправной правовой системы.

Однако перед публикацией статьи старшие редакторы смягчили ее. Это вызвало бунт сотрудников. Репортеры и редакторы вышли в социальные сети, чтобы выразить свой протест, и толпы людей собрались у штаб-квартиры газеты в центре Гуанчжоу. Цзян Сюэ присоединилась к ним издалека. Теперь она была директором редакционной страницы China Business News - мощной кафедры, которую она использовала для публикации критических замечаний о социальных проблемах и злоупотреблениях правительства. Она напрямую комментировала мини-восстание, особенно после того, как оно было подавлено, а ведущие журналисты уволены. Через несколько недель она тоже стала объектом критики. Ее редакторы издали приказ: сосредоточиться на репортажах о простых людях и о том, как их жизнь становится все лучше и лучше. Затем ее перевели на работу в архив газеты. Почувствовав, что ее хотят уволить, Цзян Сюэ уволилась.

Тогда она начала работать как писатель-фрилансер, публикуясь в основном в гонконгских журналах. Когда они попали под обстрел тамошних властей, она занялась своей нынешней работой - написанием статей для новостных онлайн-платформ, таких как Initium. Она также публиковала статьи в социальных сетях с кнопками для пожертвований. Поддержка, которую получали некоторые из этих статей - когда они не подвергались цензуре, - позволяла ей сводить концы с концами. Она писала о переменах в родном городе или о судьбе семей адвокатов-правозащитников. Со временем она все больше и больше интересовалась историческими корнями авторитарной политической системы Китая.

В 2016 году она стала все чаще слышать о журнале "Искра", издававшемся в Тяньшуе. В 1960 году вышло всего несколько номеров, после чего сотрудников журнала арестовали и отправили в трудовые лагеря. В 2013 году независимый режиссер по имени Ху Цзе снял о нем фильм, а несколько выживших опубликовали свои мемуары. Но никто не писал о журнале подробно. Цзян Сюэ особенно интересовало, почему он не утратил актуальности и сегодня - почему так много интеллектуалов в Китае знают о Spark?

Она спросила об этом своего отца. Мальчиком, выросшим в Тяньшуе, он слышал об Искре. Это было громкое дело, на спортивных стадионах проходили митинги, осуждавшие его участников. Он согласился помочь ей. Первая остановка: тракторный сарай на соседней улице в деревне Мапаоцюань.

Память: Бамбуковые слипы

Полный офис Первого исторического архива Китая 4 расположен к северу от Запретного города в небольшом кампусе, состоящем из зданий 1950-х годов. Это был короткий период, когда новая Народная Республика пыталась выработать свой собственный архитектурный стиль, и несколько известных архитекторов предложили гибридную форму: основное строение из кирпича, а не из дерева, что позволило ему быть гораздо больше и выше, но крыши черепичные, а карнизы изогнутые. В то время многие осуждали этот стиль как пастиш, но это одни из немногих зданий в столице, которые соединяют прошлое с настоящим.

В архиве есть просторная аудитория с обитыми красным велюром стенами и эркерами, выходящими на сверкающее озеро в парке Бэйхай. Одним солнечным февральским днем зал был заказан для выступления Лю Гочжуна, 3 профессора Университета Цинхуа, который говорил на тему, которая в 2010-х годах потрясла интеллектуальный мир Китая: открытие давно утерянных текстов, относящихся к осевому периоду Китая, наступившему около 2 500 лет назад.

Эта эпоха породила величайших китайских мыслителей, таких как Конфуций, Лаоцзы, Сунцзы и Хань Фэйцзы. Многие из этих мыслителей, особенно Конфуций и Хань Фэйцзы, использовались правителями на протяжении веков для обоснования иерархии и повиновения. Но, как знал отец Цзян Сюэ из своих многолетних исследований текстов, в них также содержатся подрывные идеи. Именно эти идеи вдохновили его на изучение классики - форму внутреннего изгнания и сопротивления внешнему миру.

В отличие от маоизма, эти идеи представляли собой философскую основу, отличную от концепции правителя: у императора могли быть свои идеи, но именно конфуцианство служило моральным ориентиром для чиновников. И они часто пользовались ими, особенно обязанностью выступать против злоупотреблений чиновников. Иногда это выливалось в протест, в результате которого чиновник был наказан, как, например, Су Дунпо или Сыма Цянь, а иногда - в тихий уход из общественной жизни.

То, о чем говорил профессор Лю, было еще одним доказательством того, что эти древние идеи по своей сути дестабилизируют авторитарное правление. Он говорил девяносто минут, начав с простых объяснений, чтобы убедиться, что его тезисы будут понятны непрофессиональной аудитории. Он сказал, что египтяне писали на папирусе. В Вавилоне папируса не было, поэтому они использовали глиняные таблички. В Китае ранняя форма письма была обнаружена на черепашьих панцирях, которые нагревали кочергой до тех пор, пока они не растрескались. Линии использовались для гадания, подобно тому как линии на руках людей могли предсказывать их будущее. На этих расколотых панцирях записывали вопросы и ответы, что и дало им название - кости оракула. Это самые ранние из известных китайских письменных памятников, но в основном они посвящены очень узким темам: нужно ли сажать урожай в такой-то и такой-то день, должен ли король начать войну? Жениться? Путешествовать? Через прорицания ученый мог узнать о повседневных заботах шанского царя, но не слишком многого другого.

Тексты, которые Лю хотел обсудить, были написаны позже на плоских полосках бамбука. Эти полоски были размером с палочки для еды и тонкой бумагой. Сидя за столом, Лю продемонстрировал, как, по мнению исследователей, составлялись тексты: полоску клали на левое предплечье, а правой рукой писавший держал кисть для письма и составлял текст. По его словам, предположительно именно поэтому на протяжении тысячелетий китайцы писали свои письмена сверху вниз, справа налево.

Еще более значимыми были темы. Это были не мелочи придворной жизни, а ур-тексты китайской культуры. За последние двадцать лет были обнаружены три партии бамбуковых листков этой эпохи. Один тайник был обнаружен в 1998 году в Гуодяне и насчитывает восемьсот листов. Другой, обнаруженный в 2000 году и хранящийся в Шанхайском музее, насчитывает тысячу двести штук. А в том, который представлял Лю, насчитывается две тысячи пятьсот листов. 6 Находка произошла благодаря грабителям могил, которые, вероятно, работали в Хубэе. Слипы оказались в Гонконге и должны были быть проданы с аукциона, но в 2008 году нашелся даритель, который выкупил лот и подарил его своей альма-матер, Университету Цинхуа. Лю работает в новом центре Цинхуа, построенном для хранения бамбуковых сокровищ.

В бамбуковых листках содержится глубокий вызов давно принятым истинам о китайской политической культуре. Тексты относятся к периоду Воюющих государств - эпохе беспорядков в Китае, длившейся с V по III век до нашей эры. Это было время, когда цивилизации по всему миру, от Желтой реки в Китае до Греческого полуострова в Европе и Индийского субконтинента, создавали новые способы политического и философского устройства - период, настолько важный для мировой истории, что немецкий историк Карл Ясперс назвал его Осевым веком. Все основные китайские школы мысли, существующие в настоящее время, происходят из этой эпохи. Среди них - даосизм, ставший единственной исконной религией Китая, и конфуцианство, которое до сегодняшнего дня является доминирующей политической идеологией страны, направляющей королей и императоров - по крайней мере, в теории.

Один из сюрпризов заключается в том, что идеи, о которых в конфуцианской классике лишь упоминалось, на самом деле были полноценными школами мысли, и эти некогда забытые школы оспаривают важнейшие конфуцианские идеи. Например, в одном из текстов доводы в пользу меритократии приводятся гораздо более решительно, чем в известных на сегодняшний день конфуцианских текстах. До сих пор конфуцианские тексты допускали отречение или замену правителя лишь в качестве редкого исключения; нормой были наследственные царские династии, которые обосновывали свое право на правление сочетанием божественного права и результатов деятельности.

Именно так коммунистическая партия обосновывает свое право на власть: Гоминьдан стал коррумпированным и неэффективным, поэтому коммунисты были вправе узурпировать власть. Дальнейшее правление партии также оправдывается экономическим развитием Китая, которое доказывает поддержку небес ("суд истории", на языке коммунистов). Но, следуя китайской традиции, партия ясно дает понять, что ее правление является наследственным. Это верно не только в широком смысле, когда другие партии не могут прийти к власти, но и в узком, когда создается квазинаследственный класс, объединившийся вокруг "красных" семей, которые помогли основать коммунистическое государство, таких как семья Си Цзиньпина. Старые тексты, однако, показывают, что даже в древнем Китае значительная группа писателей не одобряла подобную практику, выступая за правление, основанное исключительно на заслугах, а не на принадлежности к той или иной группе.

Не рассматривая прошлое через призму сегодняшнего дня, можно увидеть и другие интригующие параллели с современным обществом. Еще в эпоху Воюющих государств рост грамотности и урбанизации привел к появлению класса ученых-джентльменов, или ши, которые консультировали королей; некоторые считали, что их квалификация может быть выше, чем у человека, родившегося на троне, - так зародился аргумент о меритократии. Сегодня действуют похожие тенденции, но в гораздо более широком масштабе. Теперь вместо ученого сословия, которое хочет высказаться, это широкие слои населения.

Можно даже сказать, что раскопанные тексты свидетельствуют о более свободном обществе, чем современное. Здесь мы сталкиваемся с прошлым, в котором велись бурные дискуссии, где конфуцианцы одобряли отречение королей от престола и даже могли считать себя способными править. В современном Китае тоже есть такие идеи, но они, как и бамбуковые листки до их обнаружения, похоронены, а их раскопки запрещены.

В своем выступлении в аудитории Лю был гораздо более сдержан. Но привлекательность его выступления была очевидна. Бамбуковые листки тщательно редактируются, и каждый год выходит один том из пятнадцати запланированных. Проект, скорее всего, будет завершен только к 2030 году. После выхода каждого тома СМИ спешат обсудить находки, а блогеры и любители, как многие из присутствующих здесь этим зимним днем или отец Цзян Сюэ, пытаются своими руками интерпретировать эти новые находки. Аудитория внимательно следила за Лю, пока он составлял график публикаций.

"Мы будем публиковаться до тех пор, пока я не выйду на пенсию", - говорит Лю, смеясь. "Но потом вы и другие будут обсуждать это до конца века. Исследования бесконечны".

Лю подвел итог и поклонился собравшимся. Время чаепития истекло. Организаторы не разрешили задавать вопросы и начали выключать свет.

Но зрители устремились на сцену, засыпая Лю вопросами. Человек из Общества изучения Книги перемен спросил его, как следует относиться к новым текстам о гаданиях. Аспирант из Пекинского университета спросил о политических последствиях отречения от престола. Вскоре у Лю закончились карточки с именами, и люди стали передавать его последнюю карточку, чтобы сфотографироваться.

Свет был выключен, и комнату освещало лишь тусклое зимнее солнце. Охранники стояли в конце комнаты, ожидая, когда можно будет запереть дверь. Но толпа из двух десятков человек не хотела отпускать Лю, потому что он держал в руках ключ к тому, как они понимают самих себя: к прошлому.

4.

Искра

На юго-восточной окраине Тяньшуй находится полоса магазинов и домов с невероятно романтичным названием - Мапаоцюань, или "Лошадиные бегущие источники". Название происходит из VII века, когда знаменитый полководец помогал создавать самую прославленную китайскую империю Тан. Он проезжал через город в поисках воды и немного отдохнул. Вдруг его лошадь рванула вперед и начала копаться в кургане желтой лессовой почвы. Через несколько минут появилась вода. Слово "пао", обозначающее животное, бьющее лапами по земле, является синонимом слова "бежать". Но новое название имело смысл еще и потому, что оно могло отсылать к происхождению Тяньшуй как кавалерийской базы.

Военное значение Тяньшуя во многом объясняется тем, что он был пограничным городом. Расположенный на террасах пшеничных и сорговых полей, он находится на границе с последними хорошими местами для выращивания зерновых перед пустынями на западе. Эти прерии идеально подходили для выпаса скота и подготовки лошадей к бою, но связь с двором все еще была относительно легкой через реку Вэй, которая текла на восток к самой важной столице древнего Китая, Сиану. Это делало Мапаоцюань оплотом против врагов китайской цивилизации, а его лошади были так же важны для империи, как и близлежащие укрепления, известные как Великая стена.

В середине XX века Мапаоцюань стал местом не менее важной борьбы: ранние попытки коммунистов установить тоталитарное государство. Когда в 1950-х годах началась эта борьба, город все еще напоминал о своей ранней истории: поля, спускавшиеся по склонам Лоэсса к реке. Повсюду стояли святилища: одни посвящены народным божествам, другие - предкам видных местных семей - воображаемый, вечный Китай полей и фермеров, храмов и традиций.

На самом деле местное общество было разорвано на части. В результате насильственной революции Мао храмы опустели и были осквернены. Размер участков предполагал наличие небольших земельных владений, но вся земля теперь принадлежала государству. А для зорких глаз новые здания намекали на необузданную власть государства. В одном из них разместились местные офисы Коммунистической партии, где до жителей доводились приказы Пекина. В другом - новый гараж, в котором стоял трактор - первое обещание партии модернизировать сельскую жизнь. В деревне была всего одна такая машина, и крестьяне пользовались ею совместно. В прошлом жизнь была сосредоточена вокруг общинной религиозной жизни, теперь же она должна была вращаться вокруг нового бога - науки и ее хранителя - коммунистической партии.

Чжан Чуньюань был хранителем трактора. Ему было всего 26 лет, но он был ветераном Корейской войны, где был ранен в бою, а затем обучен ремонту и вождению армейских машин. Люди с такими навыками были редкостью в этом отсталом регионе, и местные лидеры считали, что ему повезло. Они поручили ему присматривать за ценным трактором. Он следил за ним, ремонтировал его и водил для местных фермеров, потому что никто другой не умел этого делать.

Однако навыки Чжана не могли скрыть того факта, что он был социальным изгоем. Он был орденоносным солдатом и студентом университета - сочетание, казалось бы, безупречное. Но в Мапаоцюань он оказался потому, что был втянут в антиправославную кампанию. В мае 1958 года он был сослан сюда вместе с сорока другими студентами и преподавателями Ланьчжоуского университета. Они были среди миллионов тех, кто откликнулся на просьбу коммунистической партии о критике, дав мягкую, конструктивную критику проблем, которые, по их мнению, можно было решить, - оценку, которая привела к их ссылке. Весной 1959 года, когда на территории университета распускались цветы, Чжан и другие были сосланы в Тяньшуй для работы на полях.

Студенты и преподаватели были разделены на две группы. Одну группу отправили дальше на запад, в соседний уезд Вушань. Чжан и еще два десятка человек были направлены в Мапаоцюань. Студентам и учителям поручили сельскохозяйственные работы, например, засеивать поля или пасти овец. В это время разразился Великий голод 1959 года, и студенты воочию увидели его ужасные последствия. Будучи молодыми, сильными мужчинами и женщинами, они смогли противостоять недостатку пищи, но на их глазах медленно умирали пожилые, слабые и совсем юные люди.

Студенты избежали самого страшного голода благодаря любви китайцев к образованию. Даже во время голода местные чиновники понимали, что эти молодые люди обладают знаниями, которые намного превосходят все, что существовало на местах. Одному из чиновников пришла в голову идея использовать молодых изгнанников для организации открытого университета, где местные крестьяне могли бы научиться читать. Это дало группе передышку от тяжелого труда и возможность готовить занятия в офисе партии рядом с тракторным сараем. Они нашли редкую возможность читать национальные газеты и следить за сюрреалистическим, катастрофическим ходом событий, которые привели к голоду и мешали изменить курс.

В августе 1959 года они прочитали о рекордных урожаях в Хэнани и других чудесных событиях, которые, как они знали, были откровенной фальсификацией. Как позже написала в своих воспоминаниях одна из студенток, Тань Чансюэ: "Производство зерна якобы было огромным, но желудки людей были плоскими, и фермеры жили в пустынном, голодном мире. С деревьев сдирали кору, а дикие овощи собирали с полей".

Вскоре студенты стали наблюдать примеры каннибализма. Спустившись с гор в поисках диких кореньев, Тан и ее одноклассники увидели группу людей, окруживших человека, продававшего булочки с мясной начинкой, - чудо! На следующий день я услышала, что кто-то нашел в булочке ноготь. Мое сердце затрепетало. Боже мой! тарые люди исчезали, их находили расчлененными и подвешенными на крюках для мяса в подвале. Тан решил, что выжили три типа людей: чиновники, которые могли использовать свою власть, чтобы получить еду; умные люди, которые могли воровать и красть; и те, кто бежал на запад, в оазисы Синьцзяна, тюркского пограничного района Китая, где еще были зерно и фрукты.

Студенты часто встречались на тракторной станции Чжана. Она была удобно расположена на главной дороге, и Чжан был приветливым и заботливым хозяином. Широкий и крепкий, с густыми бровями и квадратным лицом, он обладал чутким взглядом и любил читать. Его знания дополняли его военный опыт, благодаря чему он обладал знаниями, с которыми не могли сравниться книжные студенты. Но он не читал лекций и не говорил с ними свысока, а вовлекал их в долгие беседы о будущем страны. Он то и дело повторял, что они, даже будучи студентами в изгнании, обязаны помогать своей стране.

"Он действительно выступал против тех, кто думал только о себе", - вспоминает Тан Чансюэ. "Он никогда не считал, что его собственная свобода имеет большое значение".

Некоторые из группы потеряли надежду и попытались бежать из Китая. Среди них был Дин Хенгву, крупный, грузный парень, окончивший математический факультет. Он был вечно голоден, но проводил часы у местного водоема, обучаясь плаванию, что было частью его плана побега. Однажды он отправился пешком за тысячу миль на юг, к бирманской границе. Его план состоял в том, чтобы переплыть Меконг. Никто так и не узнал, что с ним стало.

Самой шокирующей стала история их однокурсника Сунь Цзыюня. Он изучал китайскую литературу и был членом Коммунистической партии. Когда голод уносил все больше жизней, он написал письмо в ведущий теоретический журнал партии "Красный флаг", сообщив его редакторам о разворачивающейся катастрофе. Он гордился своим письмом и был уверен, что партия не знает истинного положения дел на низовом уровне. Она примет его осторожные, верные советы и пришлет помощь. Он и другие студенты ждали с нетерпением.

Через несколько месяцев, осенью 1959 года, к нему явились милиционеры и арестовали Суна, когда он работал в поле. На глазах у всех они избивали его, пытаясь заставить признаться в контрреволюционной деятельности. Они подвешивали к его шее ведра с фекалиями и мочой, пока металлические ручки ведер не впились ему в шею, и он не потерял сознание. Позже его заковали в наручники так туго, что нарушилось кровообращение, а руки начали гнить. В конце концов он сбежал и скрылся в другой провинции. Этот эпизод ошеломил студентов: если даже с таким верным членом партии, как Сунь, можно было так обращаться, значит, партия не была заинтересована в правде.

Чжан Чуньюань обдумал многие из этих вопросов. Тан Чансюэ рассказала ему историю о крестьянке, в доме которой она жила. Однажды ночью старуха разрыдалась от голода, спрашивая, что крестьяне сделали не так. Они поддерживали коммунистическую революцию, а теперь коммунисты уморили их голодом. Почему?

Тан спросил Чжана, что им делать. Он ответил, что они не могут смотреть по сторонам. Сообщения, доходившие даже до этого отдаленного форпоста, ясно говорили о том, что голод был не только в Тяньшуе или его окрестностях. Это была национальная катастрофа. Нужно было что-то делать. Как сказал другой студент, Сян Чэнцзянь: "Если вы не выйдете из молчания, вы умрете в молчании". 5

У Чжана Чуньюаня были все задатки преданного коммуниста. Уроженец сельской местности Хэнань, Чжан и его семья знали только тяжелые времена. Район постоянно находился на грани голода, и это заставило многих людей заинтересоваться призывом коммунистов к социальной справедливости и экономическому развитию. В случае с Чжаном партия была еще и эрзац-семьей. Его мать умерла, когда ему было 7 лет, и, по его словам, мачеха обращалась с ним жестоко.

В 13 лет он сбежал из дома и больше никогда не возвращался. Он работал учеником автомеханика, а затем 16-летним юношей вступил в Народно-освободительную армию в 1948 году. Когда Китай вступил в Корейскую войну в 1950 году, он записался добровольцем и был ранен, когда его колонну обстреляли американские истребители. Его шея была повреждена навсегда, и в 1954 году он был демобилизован. Воспользовавшись льготами для ветеранов, он поступил на исторический факультет Ланьчжоуского университета.

С этого началось его разочарование в том, как коммунисты управляли Китаем. Он думал, что в университете будет великолепная библиотека, но обнаружил, что большинство книг хранится под замком. В Ланьчжоуском университете не было даже полного собрания конфуцианской классики - основных текстов, которые на протяжении веков использовались всеми грамотными людьми, - не говоря уже о передовых журналах. Преподавание было еще хуже: на 100 студентов приходился один преподаватель.

Когда началась кампания "Сто цветов", Чжан критиковал нехватку книг и плохое преподавание. За это его обвинили в попытке свергнуть университет и вместе с другими отправили в Тяньшуй.

Но он с энтузиазмом взялся за работу на тракторной станции Мапаоцюань, чинил и управлял ценной техникой. По ночам он даже писал сценарий фильма "Дети Китая и Северной Кореи", в котором рассказывал о связях, связывающих две социалистические страны. Под псевдонимом он отправил его на киностудию, которая проводила конкурс. Он выиграл приз в 700 юаней - небольшое состояние для 1950-х годов. Сценарий был готов к выпуску, пока киностудия не докопалась до таинственного автора и не выяснила, что он был написан осужденным правым.

А вот Чжан был неудержим. В детстве ему дали прозвище "Винт" за то, что он был несгибаем, когда решался на что-то. Это позволило ему стать лидером среди других студентов, потому что ему хватало твердости не только говорить, но и доводить дело до конца. Но его бескомпромиссность также заставляла его идти на огромный риск.

Однажды в Тяньшуе он услышал, что его одноклассника задержала железнодорожная полиция в нескольких сотнях миль к югу за то, что он нелегально переехал по рельсам, спасаясь от голода. Чжан подделал удостоверение сотрудника службы общественной безопасности и отправился туда, чтобы разобраться в ситуации. Блефуя перед железнодорожниками и местной полицией, он добился освобождения молодого человека и вернулся с триумфом, уверенный, что может добиться всего.

В более густонаселенных районах на востоке студенты, вероятно, никогда бы не смогли встретиться в таком месте, как тракторный сарай Чжана. Однако Тяньшуй был отдаленным и бедным, а студенты работали в открытом университете, что давало им повод встречаться и путешествовать по региону. Эти встречи лицом к лицу, как они поняли, были крайне важны. Случай Сунь показал, что работа в одиночку ни к чему не приводит. Камешек не может разбить скалу, говорит Тан Чансюэ, но, возможно, много камешков, крепко связанных вместе, могут разбить ее.

Все в группе стали хорошими друзьями, но Тан и Чжан были особенно близки, а позже объявили себя мужем и женой. Стройная 24-летняя девушка с тонкими, дугообразными бровями, Тан приехала из южной китайской провинции Гуандун, расположенной недалеко от границы с Гонконгом. В то время как Чжан был вспыльчивым и грубым, она была мягкой, со спокойным взглядом и рассудительной манерой поведения. На пути любви в голодной стране, где царит тоталитарная диктатура, было много препятствий, но вскоре они рискнут жизнью, чтобы доказать свои чувства.

К маю 1959 года группа обсуждала такие вопросы, как избавление Китая от коммунистической партии или, по крайней мере, от нынешнего руководства, которое стало причиной голода. Чжан сказал, что есть два варианта: переворот сверху вниз или революция снизу вверх. Последний вариант казался невозможным, поэтому они надеялись, что действовать будут соратники Мао. И на самом деле, некоторые люди в Пекине планировали именно такие действия. Летом один из самых титулованных военных лидеров Китая, Пэн Дэхуай, бросил вызов Мао, но Мао провел решающее совещание в горном уединении Лушань. Пэн был разгромлен, а Мао удвоил свою экономическую политику, что привело к усилению голода.

Когда падение Пэна стало достоянием гласности, студенты почувствовали, что должны действовать: если даже генерала на самом верху могут преследовать за выражение лояльного несогласия, то единственная надежда - разжечь что-то на низовом уровне. Они решили, что лучшим вариантом будет публикация материалов о голоде в надежде поделиться идеями и открыть чиновникам глаза на то, что происходит в деревне. Они начали подумывать об издании журнала.

Идея оставалась туманной, пока они не наткнулись на замечательное стихотворение. Его написала студентка Пекинского университета Линь Чжао, которая училась в Пекине, пока на нее не навесили ярлык "правая" за то, что она защищала друзей, подвергавшихся преследованиям. Стихи Линь воодушевили студентов, показав им силу письменного слова.

Как и Чжан, Линь была опытнее многих молодых студентов. Она работала пропагандистом у коммунистов вскоре после их прихода к власти в 1949 году. В то время она поддерживала их жестокую политику и участвовала в кампаниях по земельной реформе, в ходе которой были убиты сотни тысяч, если не миллионы, владельцев собственности. Но со временем она начала понимать, что коммунисты строят не утопию, а жестко контролируемое авторитарное государство. В докоммунистическом Китае она училась в методистской школе для девочек. Теперь она вернулась к своей вере и начала экспериментировать с искусством, чтобы выразить свою независимость от партии. Когда ее друзей арестовали, она написала стихотворение, в котором заявила:

Сила правды

никогда не лжет

высокомерный воздух

хранителей истины.

Позже Лин написал 240-строчное стихотворение под названием "Чайка" и распространил его среди друзей. Одной из подруг была сестра одного из членов группы студентов Тяньшуй. Женщина отправила копию поэмы по почте изгнанным студентам. Группа была в восторге от смелых образов и откровенно политического послания Лина. В поэме рассказывается о корабле, перевозящем закованных в цепи заключенных. Их преступление: они стремятся к свободе.

Свобода, - кричу я внутри себя, - свобода!

Мысль о вас наполняет мое сердце тоской,

как задыхающийся человек, хватающий ртом воздух,

как умирающий от жажды человек, стремящийся к источнику.

Чжан решил, что должен встретиться с автором. После ареста в Пекине Лин была освобождена, так как ее хронический туберкулез обострился, и она начала отхаркивать кровь. Она вернулась в свой родной город Сучжоу на восточном побережье Китая. За ней сразу же установили тщательное наблюдение. Но Чжан снова пошел на огромный риск: по поддельным документам он проехал несколько дней на поезде, а затем договорился о встрече с ней. Лин убеждала Чжана не печатать ее стихотворение, считая это риском для группы и для всех, кто его прочтет.

Но затем Чжан прочитал второе стихотворение Лина, 368-строчное произведение под названием "День страстей Прометея". В нем использованы христоподобные мотивы, которые отражают углубляющуюся христианскую веру Лина. В стихотворении рассказывается о встрече Зевса и Прометея, прикованного к скале за то, что он подарил людям огонь. Зевс объясняет, что его наказание необходимо, потому что у людей никогда не должно быть такого важного инструмента.

Но ты должен знать, Прометей,

для смертных, мы не хотим оставить даже искры.

Огонь предназначен для богов, для благовоний и жертвоприношений,

Как плебеи могут использовать его для обогрева или освещения в темноте?

Чжан убедил Линь разрешить им опубликовать стихотворение и решил поместить его в первый номер их нового журнала. Студенты из Пекина также передали ему материалы о том, как югославские коммунисты пробовали гибридную форму социализма, допускавшую стимулы капиталистического типа (то, что коммунистическая партия официально примет двадцать лет спустя). Чжан решил добавить этот материал в первый номер, а также эссе, написанные им самим и другими членами группы. Журналу требовалось название. Они быстро остановились на "Искре", взяв за основу идиоматическое выражение xinghuo liaoyuan, или "одна искра может разжечь пожар в прерии". Мао использовал его в одном из своих эссе, что сделало его широко известным.

Двум членам группы, студенту-физику Мяо Цинцзю и студенту-химику Сян Чэнцзяню, было поручено напечатать этот номер. Их направили работать на завод по производству серной кислоты в западном пригороде Вушань. На заводе имелся старый мимеограф, к которому они могли иногда обращаться. Кроме того, они должны были выращивать бактерии, используемые для производства удобрений, а для этого требовалось изолированное помещение. Это позволило им запереться в комнате с мимеографом, утверждая, что они производят бактерии.

В январе 1960 года они провели восемь ночей, вырезая таблички вручную - ни наборного, ни другого оборудования не было. Однако процесс шел слишком медленно. В конце концов Мяо и Сян должны были открыть свой офис, что поставило бы под угрозу предприятие. Как всегда, Чжан нашел решение. В его тракторном сарае лежал старый мотор. Он отдал его Мяо и Сяну, которые продали его своей фабрике по дешевке. На вырученные деньги они купили подержанный мимеограф. Группа хранила его в доме Гу Яня, аспиранта-физика, который жил неподалеку от Чжана. Он же вырезал эссе на барабанах этого аппарата и нарисовал логотип журнала - факел с вырывающимся вверх пламенем. Они разошлись тиражом в тридцать экземпляров. Spark родился.

Всего восемь страниц, написанных от руки, без фотографий и графики, Spark был примитивным. Но он был наполнен статьями, которые проникали в самое сердце китайской проблемы - тогда и сейчас. Главная статья на первой странице, написанная Гу Янем, задала тон. Под названием "Отбросьте фантазии и приготовьтесь к борьбе!" она задавала вопросы, которые задавались снова и снова на протяжении десятилетий:

Почему некогда прогрессивная коммунистическая партия менее чем через десять лет после прихода к власти стала такой коррумпированной и реакционной, вызывая жалобы и восстания внутри страны и попадая в неловкое положение за рубежом? Все дело в том, что мир народа рассматривается как его частная собственность, а всеми делами управляют члены партии.

Одна из ключевых проблем была связана с "поклонением идолам" - имеется в виду культ личности, окружавший Мао Цзэдуна. Но он также указал на более широкие проблемы, такие как неограниченные полномочия государства: "политические олигархи высокомерны и извращены. Если такая диктатура настаивает на том, чтобы называть себя социализмом, то это должно быть разновидностью национал-социализма, монополизированного политической олигополией. Он того же типа, что и нацистский национал-социализм, и не имеет ничего общего с настоящим социализмом".

Рассказывая о голоде, Чжан Чуньюань написал эссе под простым названием "Продовольствие имеет значение". Он обвинил Коммунистическую партию Китая в эксплуатации крестьян: "Сегодняшний правитель, как и любой другой правитель в истории, использовал крестьянскую революцию, чтобы взойти на площадь Тяньаньмэнь и взойти на трон". После этого новые правители Китая растоптали крестьян, оставив их не лучше крепостных. В другом очерке он указывает на отсутствие собственности на землю как на ключевую проблему, с которой сталкиваются крестьяне.

Эти вопросы по-прежнему удивительно актуальны. Даже сегодня фермеры не владеют своей землей, что затрудняет объединение сельскохозяйственных участков. Они также не могут закладывать землю для финансирования благоустройства или побочных предприятий. В основном они зависят от прихоти чиновников, которые могут конфисковать их землю, заставить их переехать в города или выращивать определенные продукты, которые считаются экономически важными.

Через несколько месяцев студенты встретились снова и решили сделать Spark регулярным изданием. Цель состояла в том, чтобы рассылать ее высокопоставленным чиновникам в пяти крупных городах - Пекине, Шанхае, Ухане, Гуанчжоу и Сиане, - где у студентов были контакты. Они начали писать новые эссе, в том числе "О народных коммунах" Чжана Чуньюаня, в котором рассказывалось о том, как фермеры теряют свою собственность, и "Письмо к народу" Сяна Чэнцзяня, в котором он разоблачал высших руководителей.

Когда миллионы, десятки миллионов крестьян умирают от голода на своих кроватях, в поездах, на железной дороге, на дне канавы, когда сотни миллионов (400 миллионов) людей умирают от голода, когда остальные 200 миллионов - полуголодные. Насытившись, эти животные, которые "всей душой" служат народу и являются "слугами народа", могут купить любые закуски, печенье, конфеты ..... Они пировали и уходили (кто бы посмел попросить у них талоны на питание), а как только приходили, подавали еду.

Сян продолжил в том же духе, указав на моральный релятивизм высших руководителей Китая. За несколько десятилетий до того, как личный врач Мао потряс мир своими рассказами о сексе Мао с молодыми женщинами, Сян указал на лицемерие пожилых мужчин, возглавлявших Китай. Призывая к стойкости и верности, они вступали в отношения с молодыми женщинами, отбрасывая своих жен, которые страдали вместе с ними во время борьбы за революцию. Хуже того, во время антиправославной кампании всплыла информация о том, что многие чиновники свободно брали себе дочерей и жен из преследуемых семей.

В этот выпуск также вошла "Чайка" Линь Чжао. Она была выгравирована на цилиндрах в дополнение к статье Чжана "О народных коммунах". Пока они разбирались с логистикой гравировки и последующего распространения нового номера, они разослали 300 экземпляров статьи Чжана, поскольку она была важна для анализа основных причин голода. Идея заключалась в том, чтобы сначала разослать эту статью, а затем выпустить полный номер.

По мере приближения к выходу второго номера группа начала обсуждать, что делать дальше. Они решили, что им нужна какая-то организация и способы распространить свой призыв за пределы узкой группы студентов в изгнании. Они сразу поняли, кого нужно нанять: дальновидного чиновника по имени Ду Инхуа.

Ушань находится примерно в 100 километрах к западу от Тяньшуй на краю Лёссового плато. Здесь развито сельское хозяйство, которое полностью зависит от осадков. Неудивительно, что в этой местности много народных религиозных храмов, посвященных Царю Драконов - божеству, управляющему водами.

Юность Ду Инхуа прошла в нищете Ушаня и войнах Китая. Он родился в 1927 году, ему было 4 года, когда Япония аннексировала северо-восточный Китай, и 10 лет, когда две страны вступили в войну. Подростком он вступил в подпольные ячейки Коммунистической партии, которые боролись с японской оккупацией. Военная база коммунистов в Яньане располагалась на том же песчано-илистом плато Лоэсс, и об их обещании помочь крестьянам ходили слухи. Ду стал твердо верить в обещание партии использовать науку для улучшения Китая. После революции его поставили во главе родного уезда. И когда в 1959 году к нему приехали студенты, он приветствовал их как талантливых людей, способных помочь в распространении грамотности и современных идей.

Тань Чансюэ изучала китайскую литературу, но была немного знакома с химией. Она предложила построить завод по производству серной кислоты - ключевого ингредиента для удобрений. Ду быстро согласился, относясь к ней и другим студентам с уважением. Студенты стали доверять ему. Когда они получали материалы для чтения от друзей и однокурсников в Пекине или других крупных городах, они делились ими с Ду. Аспирант химического факультета Сян Чэнцзянь рискнул и одолжил ему программу югославских реформ, а позже рассказал о Spark. Ду был поражен, но заинтересовался.

В обычное время такой чиновник, как Ду, наверняка понял бы, насколько опасно даже думать об открытом вызове партии Искр. Но положение Ушань было отчаянным. Его население составляло 590 000 человек, но в 1959 году, по разным оценкам, от 130 000 до 140 000 умерли от голода. 7 Еще 120 000 бежали в поисках пищи. Это означало, что всего за год население сократилось на 50 процентов - крах эпического масштаба.

Однажды Сян отправился пешком через всю округу, чтобы подать отчет Ду. Когда он пришел, было уже поздно и холодно, поэтому Ду пригласил его переночевать в однокомнатной хижине, где он жил. Ду был скромным и добродушным хозяином. Он приготовил Сяну ужин и вскипятил горячую воду, чтобы Сян мог вымыть ноги.

После ужина они легли спать. Было темно, холодно и тихо. Сян подумал, что Ду заснул, но тут Ду заговорил. Он рассказал, что боролся за свержение Чан Кай-ши и Гоминьдана, чтобы помочь крестьянам. Но что это дало? Только голод и смерть. Каким бы плохим ни был Гоминьдан, он позволял существовать инакомыслящим, таким как писатель Лу Сюнь. Коммунисты же, напротив, были более эффективны и безжалостны, уничтожая всех инакомыслящих. Сян вспомнил слова Ду:

Теперь все эти разные голоса исчезли, и Китай превратился в мир бессмыслицы и лжи! Завтра огромное количество людей умрет от голода, а оставшиеся в живых будут вынуждены каждый день кричать, что ситуация прекрасна. Что за странное явление! Оно уникально как для древности, так и для современности. Я не знаю, почему мир стал таким.

Несмотря на все усилия, молодые люди чувствовали себя беспомощными. Общество разрушалось. Свирепствовал каннибализм. Людям нечего было надеть. Кто мог бы свергнуть коммунистическую партию и восстановить здравый смысл в Китае? Гоминьдан был бесполезен. Он потерпел поражение и теперь сидел в своем островном редуте на Тайване. Кто-то должен был бежать из Китая и найти помощь или хотя бы получить больше информации о ситуации в других социалистических странах, например в Югославии. Возможно, это помогло бы их стране найти путь вперед.

Тан решила попытаться найти помощь в Гонконге. Она была родом из Гуанчжоу, мегаполиса неподалеку от британской колонии, и полагала, что сможет перебраться через границу. Студенты находились примерно в двенадцати сотнях миль, но в Китае царил такой хаос, что не показалось бы странным, если бы студентка университета вернулась в свой родной город в поисках еды. Поэтому она отправилась на юг на поезде и остановилась у тети.

Две женщины решили вместе бежать в Гонконг и наняли контрабандиста, чтобы тот переправил их через границу. Они переоделись крестьянками и отправились в деревню неподалеку от границы. Однако контрабандист оказался неопытным и привел женщин прямо в руки местной милиции, которая задержала их в Шэньчжэне. В те времена Шэньчжэнь был еще деревней, а не городом с населением почти 20 миллионов человек, каким он является сегодня.

Они пытались играть роль крестьян, надеясь, что их отпустят с предупреждением за то, что они слишком близко подошли к границе. Поэтому, когда им разрешили заняться ручным трудом - сбором дров, они шли босиком, хотя их нежные ступни быстро изрезались от неровностей местности.

Однако никто, похоже, не знал о ее истинной сущности, пока Тан не совершила роковую ошибку. Однажды охранник сказал Тан, что если она хочет отправить письмо, то он отнесет его и отправит. Она должна была быть неграмотной, но решила воспользоваться случаем и предупредить группу, окружавшую Искру, о том, что ее задержали. Через несколько недель она поняла свою ошибку. Ее привели на допрос и спросили, знает ли она человека по имени Гао Чэнцин. Это был псевдоним Чжан Чуньюаня. Как они узнали о нем?

Само письмо не было ловушкой. Оно было доставлено, и Чжан быстро узнал, что его возлюбленную задержали. Он решил спасти ее, как год назад выручил своего друга. Он воспользовался тем же поддельным удостоверением личности, где был указан его псевдоним Гао Чэнцин, и отправился на юг. Но женщины содержались в Центре трудовых реформ, который был гораздо строже, чем железнодорожная полиция, которую он обманул раньше. Они сразу же раскусили его уловку и посадили под арест. Поскольку они не знали его настоящей личности, то арестовали его под псевдонимом.

Притворившись больным, Чжан встретил женщину-врача, которая тоже была заключенной. Почувствовав, что может ей доверять, он рассказал ей, что они с Тан стали мужем и женой, и попросил передать ей свои записки. Он написал несколько, многие из которых признавались в любви и надежде на жизнь после заключения. Он использовал интимную форму обращения, используя только последний иероглиф ее имени - Сюэ, что означает "снег".

Снег! Должно быть, это совпадение на небесах, что мы можем попасть в тюрьму вместе. Наши чувства выйдут за пределы времени и пространства. Пусть мы вместе пройдем через жизнь и смерть! Грядущие дни будут долгими. Берегите себя!

Но доктор не хотела рисковать своим будущим ради незнакомого мужчины. Она могла бы получить выгоду, сообщив о нем, и, в любом случае, он сам мог быть уловкой, чтобы проверить ее. В итоге все любовные письма Чжана попали в руки властей.

Власти отправили политического заключенного жить вместе с Чжаном в его камере. Тот подружился с Чжаном, и тот снова попался на уловку. Чжан признался во всем, не только в своих надеждах на побег, но и в существовании Искры. Вскоре Чжан и Тан уже ехали в поезде в Ланьчжоу, где их ждал суд. Искра просуществовала всего год и теперь была погашена.

К сентябрю дело было раскрыто. В результате четвертого по величине "контрреволюционного" инцидента в стране в связи с "Искрой" были арестованы сорок три человека, включая двенадцать студентов университета, двух профессоров, двух аспирантов и двадцать пять фермеров.

Месть была быстрой. Партия созвала в Ланьчжоу "Конференцию по вынесению приговоров на десять тысяч человек", чтобы вынести приговоры тем, кто все еще находился в Тяньшуе. Чжан Чуньюань получил пожизненное заключение. Студенты, вырезавшие барабаны, Мяо Цинцзюй и Сян Чэнцзянь, получили двадцать и восемнадцать лет. Остальные получили от пятнадцати до пяти лет, в том числе чиновник Ду Инхуа.

Тань Чансюэ провела четырнадцать лет в тюрьме за членство в "правой контрреволюционной клике". После этого она была вынуждена устроиться на фабрику в Цзюцюане, городе, расположенном рядом с трудовым лагерем Цзябяньгоу и космодромом. Только после реабилитации в 1980 году она смогла покинуть фабрику. Позже она стала работать в Дуньхуанской исследовательской академии, а в 1998 году уехала в Шанхай. Во время поездки в Тяньшуй в 1990-х годах она встретила людей, которые все еще знали ее дело. Однажды одна женщина схватила ее за руки и сказала: "Вы так страдали!". Тан могла только разрыдаться.

По сравнению со многими другими ей повезло. Служба безопасности быстро настигла тех, кто бежал из Ганьсу. В Шанхае студент-физик Гу Янь, придумавший название и логотип журнала, получил семнадцатилетний срок. Линь Чжао, поэта, чьи произведения вдохновили Чжана на создание журнала, приговорили к двадцати годам.

Многие боролись со своей судьбой, особенно Чжан. В июле 1961 года он симулировал болезнь и был помещен в больницу. Во время полуденной сиесты, когда все были охвачены летней жарой, он переоделся в уличную одежду и вышел из больницы. На попутках он добрался до соседнего городка, а затем прошел 19 километров до лагеря лесорубов, где работал его друг.

Он жил в хижине своего друга, восстанавливал силы, а затем отправился в Шанхай, чтобы узнать, что стало с его друзьями. Он обнаружил, что Гу Янь уже арестован. Затем он отправился в соседний город Сучжоу и узнал, что Линь Чжао тоже арестована. Он написал ей открытку, подписав ее именем матери, но рассчитывая, что она узнает его почерк: "Наша жизнь настолько богата материалами, что мы могли бы написать роман, которого не было ни в древние, ни в современные времена, ни у нас, ни за рубежом. Надеюсь, вы сможете прочесть эту книгу, книгу, которая обошлась нам так дорого..."

Затем Чжан перебрался в соседний город Ханчжоу, чувствуя вину за то, что оказался на свободе, в то время как его друзья сидели в тюрьме. То, что он так долго оставался на свободе, говорит о беспорядках в Китае, вызванных голодом и политической нестабильностью. Но потом случилось неизбежное. Когда голод был взят под контроль, правительство вновь заявило о себе. Чжан был задержан во время уличной проверки бездомных. Его опознали и отправили обратно в тюрьму в Ланьчжоу.

Спустя несколько лет очередная конвульсия партии, Культурная революция, оказалась смертельно опасной для некоторых из тех, кто находился в тюрьме. После короткого периода хаоса в начале Культурной революции партия обнародовала новые правила для "усиления работы по обеспечению общественной безопасности". Это привело к жестким репрессиям по всей стране. Молодых людей снова отправляли на работу в отдаленные районы. В тюрьмах проводились массовые казни осужденных.

В 1970 году местные власти Тяньшуй решили, что по новым правилам Чжан и сочувствующий ему партийный секретарь Ду Инхуа должны быть казнены. Во время пребывания в тюрьме они недолго общались, и власти заявили, что оба находились в "активной" контрреволюционной камере, что является смертным преступлением.

В течение нескольких месяцев до казни Чжан и Ду содержались в одной тюрьме. Тан хотела, чтобы перед смертью Чжан знал, что она все еще любит его. Она попросила того, кто доставлял ему еду, передать ему, что "он всегда будет жить в моем сердце".

Чжан был отправлен в центр заключения Ланьчжоу для казни. Тюрьму прозвали "печью" - похожий на замок комплекс со стенами высотой 10 метров, обнесенными колючей проволокой. Когда он вошел в свою последнюю камеру под номеро, на нем была черная хлопковая тюремная рубашка и брюки, черная хлопковая шапочка и черные хлопковые ботинки без шнурков. К его лодыжкам были прикреплены тяжелые кандалы весом около пятнадцати килограммов, которые были обмотаны хлопком, чтобы предотвратить кровотечение. Руки были скованы наручниками за спиной. Он мог сжимать в руках только свои единственные вещи - сколотые эмалированные миску и чашку, набитые свернутым белым хлопчатобумажным полотенцем. Он мог спустить штаны, чтобы помочиться или испражниться, но заключенные должны были помочь ему натянуть их обратно.

Около дюжины заключенных в комнате встали и посмотрели на приговоренного. Он извинился за беспокойство и вежливо ждал, пока кто-нибудь освободит ему место, чтобы сесть. Мужчины были ошеломлены и вскоре освободили место.

Заключенным в этой комнате был человек по имени Ван Чжунъи. Его схватили во время облавы на молодых людей и обвинили в хулиганстве. Теперь ему было приказано следить за тем, чтобы Чжан не совершил самоубийство. За три дня они сблизились, и Чжан поручил Вану рассказать Тану, как сильно он ее любит.

Один из молодых людей спросил Чжана, не страшно ли ему. Ведь его дело было серьезным, не так ли? Чжан ответил: "Да, дело серьезное: активная контрреволюционная деятельность".

Чжан рассказал мужчинам историю своей жизни. Затем, 22 марта, его вывели на стадион Цилихэ для вынесения массового приговора. Перед уходом он пообещал Вану, что когда-нибудь найдет Тан и скажет ей две фразы: "Во-первых, у меня чистая совесть по отношению к партии, стране и народу, и мне жаль, что я не могу сопровождать ее на жизненном пути. Во-вторых, она должна жить хорошо; будущее светло и безгранично!"

Рядом с Чжаном на стадионе стоял Ду Инхуа, секретарь партии. Их приговорили к смерти, а затем вывели в Уиллоу Галли в поселке Дунган, где и расстреляли.

После смерти Чжана в разных тюрьмах округа было вывешено объявление. Одной из них была женская тюрьма Тан. Тан увидела его. Через месяц ее волосы стали белыми.

Поэт Линь Чжао была не менее упряма. В 1962 году она была условно-досрочно освобождена по медицинским показаниям из-за туберкулеза. Примерно в это время умеренные в руководстве ненадолго отодвинули Мао на второй план. Лин надеялась, что грядут перемены, и поэтому сдерживала свою критику. Но, выйдя на улицу, она увидела, что партия не изменилась. Она собрала свои вещи и сообщила полиции района, что готова вернуться в тюрьму.

Партия вскоре согласилась. Позже в том же году ее снова задержали, и она предстала перед судьей, обвиненная в "контрреволюции". Она утверждала, что этот термин не имеет смысла и что "настоящий вопрос" заключается в том, какие преступления совершили китайские правители. Она была настолько откровенна, что судья спросил: "Вы больны?"

На самом деле ее психическое здоровье было нестабильным, что неудивительно, учитывая ее одиночное заключение и жестокое обращение. Самой распространенной формой пыток, которым подвергалась она и другие заключенные, было надевание наручников: руки затягивались за спиной, а наручники крепко застегивались, в результате чего заключенный не мог без посторонней помощи ни поесть, ни одеться, ни сходить в туалет. Заключенным, подобным Лину, которые находились в одиночной камере, часто приходилось слизывать еду с пола и пачкать брюки. Некоторые наручники были настолько тугими, что повреждали плечи, а плоть на запястьях гнила, оставляя неизгладимые следы. Временами заключенные били Лин, а охранники вырывали ей волосы.

Последние шесть лет своей жизни Лин не выходила из тюрьмы. Но когда с нее сняли наручники, она продолжала писать, используя чернила и бумагу, которые присылали ей родственники. Когда ей отказывали в письменных принадлежностях или когда вопрос был срочным, она писала собственной кровью. Она затачивала конец зубной щетки, скребя ею по полу, затем укалывала палец, собирала кровь в ложку и писала щепкой из бамбука или тростника. Иногда она писала на клочках бумаги, иногда на своей одежде.

Лин писала прямо, гневно и без нюансов. Больше всего она прославилась 137-страничным письмом в рупор Коммунистической партии, газету People's Daily. Она также использовала свою кровь, чтобы нарисовать алтарь на тюремной стене в честь своего отца, который покончил с собой после ареста в 1960 году. Позже она использовала свою кровь, чтобы добавить изображения горелки для благовоний и цветов, и каждое воскресенье с 9:30 до полудня она проводила то, что называла «большим церковным богослужением»: пела гимны и читала молитвы, которые выучила в методистской школе для девочек.

Как и другие диссиденты-одиночки, Лин часто не задумывалась о том, какие страдания она причиняет своей семье. Ее мать ежемесячно получала крошечное пособие, но Лин заваливала ее просьбами о покупке одеял, еды и вещей. Непоколебимая оппозиция Лин также превратила ее братьев и сестер в политических изгоев. Брат порицал ее как "самого эгоистичного человека в мире".

Навязчивая сосредоточенность Лин проистекала из ее убежденности в том, что ее труды сохранятся. В 1967 году она так описывала недавнюю партию писем с кровью, состоящую из 30 000 знаков, которые она отправила своей матери: "В будущем они составят еще один том либо моих полных опубликованных работ, либо посмертного собрания моих бумаг".

Ни одно из ее писем не дошло до матери, не говоря уже о газете People's Daily. Но тюремные надзиратели не стали уничтожать ценные улики против этого врага государства. Вместо этого они методично подшивали ее письма в постоянно пополняющееся досье.

Смерть Лин в 1968 году пришлась на тот же этап Культурной революции, что и смерть Чжана и Ду. За несколько дней до казни ее заставили надеть "колпак Короля обезьян" - по имени мифического китайского героя, который был настолько неуправляем, что должен был носить на голове ремешок, который можно было сжимать, чтобы привести его в порядок. В ее случае это был резиновый капюшон с прорезью для глаз и отверстием для носа. Капюшон снимался только во время еды.

Линь Чжао была казнена 29 апреля - за несколько дней до больших первомайских праздников. Ее мать быстро сошла с ума. Она попыталась покончить жизнь самоубийством, бросившись под троллейбус, но в итоге получила рану на голове и перелом таза. Ее сын тоже стал невменяемым и избивал мать. Она умерла в 1975 году. Казалось, что усилиям студентов суждено быть похороненными в прошлом.

Роман "Каждый человек умирает в одиночку", рассказывает подлинную историю Отто и Элси Хампель, супругов из рабочего класса Берлина, которые занялись борьбой с Третьим рейхом после того, как брат Элси погиб в бою во время вторжения во Францию. Их планы были скромными - двести открыток с антинацистской пропагандой, которые они разложили по почтовым ящикам и лестничным клеткам возле своего дома. Усилия не принесли никакого результата: напуганные люди, обнаружившие открытки, быстро сдавали их властям. Пару легко поймали и казнили вместе в один день, 8 апреля 1943 года.

Их дело могло бы исчезнуть, если бы тайная полиция нацистов, гестапо, не вела тщательный учет их дел и не хранила открытки в своих досье. Когда в 1945 году советские войска захватили Берлин, досье пары уцелело от разрушений, вызванных уличными боями и поспешными попытками чиновников сжечь документы. Советские чиновники от культуры передали его известному немецкому писателю Гансу Фалладе.

К тому времени, когда Фаллада получил рукопись, он был сломлен. Он провел годы в нацистских тюрьмах и теперь бредил. Когда Советы связались с ним, он жил в психушке и пристрастился к опиоидам. Но когда он увидел документы, то понял, что эта история требует от него полной отдачи. Он полностью сосредоточился на книге в течение нескольких месяцев, создавая произведение, которое лишь немного отклонялось от истории. Он закончил работу незадолго до своей смерти в 1947 году, сказав другу: "Я написал великий роман".

Его друг наверняка сомневался. Даже при жизни Фаллада не считался одним из великих немецких романистов. На этом этапе жизни он, должно быть, казался неспособным написать что-либо связное. Но Фаллада поверил в историю Хэмпелов и заставил себя написать мощный рассказ о том, почему некоторые люди сопротивляются. В его рассказе Хэмпелы сопротивлялись из-за своего личного горя и любви друг к другу. Но они также обладали внутренним качеством, которым обладают некоторые люди в любой культуре: упрямым стремлением говорить правду. Они просто не могли продолжать лгать. Они должны были что-то сделать.

Выживанию их истории во многом способствовала удача. Многие люди в нацистской Германии пытались сопротивляться, но большинство анонимно исчезали в механизме террора. Но в этом случае судьба распорядилась так, что документы попали в руки решительного автора.

Как и Хэмпелы, группа вокруг Спарка могла раствориться в пустоте как не более чем квикс. Spark никогда не распространялась по всей стране. Она не привела к протестам или какой-либо угрозе правительству. За три четверти века правления китайской коммунистической партии это один из бесчисленных мелких актов возмущения против бесконтрольной власти партии. Но теперь эта история знакома десяткам тысяч людей. Как?

В отличие от досье гестапо на Хэмпелов, досье Коммунистической партии о последних десятилетиях ее существования не были опубликованы и, скорее всего, никогда не будут опубликованы. Но на протяжении десятилетий, особенно во время кризисов, из правительственного аппарата извлекались документы, дающие представление о вычеркнутой из истории Китая. Один из таких периодов пришелся на конец 1970-х и 1980-е годы, когда Коммунистическая партия предприняла пробные шаги по возмещению ущерба тем, кто был несправедливо осужден за преступления в эпоху Мао. Некоторым жертвам и их семьям разрешили ознакомиться с материалами их дел. Одной из них была Тань Чансюэ, молодая женщина, которая участвовала в создании журнала, а затем провела 14 лет в трудовых лагерях.

Когда она ознакомилась со своим делом, то обнаружила, что полиция сохранила все. В том числе полные копии обоих номеров "Искры", включая второй номер, который был лишь частично записан на барабанах мимеографа. Сохранились и самопризнания, которые членов группы заставляли писать под пытками. И даже сохранились оригиналы любовных писем, написанных от руки Чжаном и Таном, когда они находились в одном и том же центре содержания под стражей.

Тан смогла скопировать их и использовать для написания своих мемуаров. То же самое сделали и некоторые другие выжившие члены группы. В 2000-х годах подпольный режиссер Ху Цзе взял интервью у большинства выживших и в 2013 году выпустил в сеть один из своих самых известных фильмов "Искра". Слухи о группе стали доходить до таких людей, как Цзян Сюэ.

Праведность дела студентов означала, что люди продолжали появляться из неожиданных мест, чтобы сохранить память о них. Ван Чжунъи, осужденный хулиган, который сидел с Чжаном в последние три дня его жизни, позже был освобожден и попытался сдержать обещание найти Тан и передать ей последние слова Чжана. Он прочитал об Искре в статье 2012 года, которая появилась в Интернете. Он связался с Дуньхуанским исследовательским центром, чтобы найти Тан, и они связали его с ней. Он передал ей свой рассказ о последних часах жизни Чжана, который она позже опубликовала в Гонконге.

Самой драматичной была история Линь Чжао. В 1979 году Пекинский университет официально снял с нее обвинение в принадлежности к правым. Позже информационное агентство "Синьхуа" устроило по ней панихиду, поскольку она когда-то работала журналисткой. В 1982 году судья, рассматривавший дело Лин, принял решение передать большую часть написанного ею семье. Он не приобщил к делу официальные судебные документы, но выдал листы рукописей, пронумерованные и скрепленные зеленой нитью, и четыре тетради, заполненные ее дневниками, а также чернильные копии ее кровавых писем домой, которые Лин скопировала, чтобы сохранить их для потомков.

Судья принял решение, руководствуясь эстетическими соображениями. Он сказал, что его впечатлили стихи Лин и что ее семья заслуживает получить их. В начале 2000-х годов друзья Лин отредактировали ее записи. Они сделали фотографии кровавых писем и составили PDF-файлы, которые были размещены в Интернете и получили широкую известность. Одним из первых диссидентов, обнаруживших их, был Дин Цзылинь, мать жертвы бойни на Тяньаньмэнь. Выпускница бывшей методистской школы в Сучжоу, Дин нашла письма Линь откровенными, описывающими ту же систему, которая убила и ее сына. Позже она написала, что они стали "своего рода искуплением для моей души".

В 1980-х годах поклонники и члены семьи нашли прах Лин и захоронили его на холме Линьань за пределами ее родного города Сучжоу на востоке страны. Ее могила стала одним из самых посещаемых мест паломничества китайских правозащитников. Каждый год в годовщину ее смерти, 29 апреля, это место запирается, а в остальное время охраняется с помощью камер видеонаблюдения.

Ключевую роль вновь сыграл режиссер-документалист Ху Цзе. Его фильм 2004 года "В поисках души Линь Чжао" рассказывает о ее судьбе через интервью с теми, кто ее знал. Фильм Ху исчез с китайских сайтов, но распространился благодаря контактам между людьми - люди передавали друг другу флешки с фильмом. Он также размещен на иностранных сайтах, таких как YouTube, к которым многие могут получить доступ с помощью программ виртуальных частных сетей (VPN). Через Ху Цзе о ней узнал китайский лауреат Нобелевской премии мира Лю Сяобо, который восхвалял ее, а также известный адвокат по правам человека Сюй Чжиюн, назвавший ее "мученической святой, пророком и поэтом с экстатической душой, Прометеем свободного Китая".

Для таких людей, как известный писатель и критик Цуй Вэйпин, эти молодые люди середины прошлого века сумели выявить ключевые проблемы, присущие однопартийному правлению, и сделали это, когда Коммунистическая партия Китая находилась у власти всего одно десятилетие, настолько очевидными были ее недостатки. Их история показывает, что поиск более свободного и гуманного Китая не был чем-то новым. За это китайцы боролись с момента прихода партии к власти.

На Цуй это произвело электрический эффект. Читая их слова спустя полвека после их написания, она поняла, что не одинока в своих мыслях. Другие люди до нее также боролись с ними. Проблемы не были уникальными для одной группы людей или одной эпохи. Они носили системный характер. Вот почему, когда Цуй прочитала труды Линь Чжао, она заявила: "Теперь у нас есть наша генеалогия".

Память: Офорты

Это гравюры из другого мира: черно-белые ксилографии, на которых изображены мертвые или умирающие мужчины и женщины, маленькие дети, указывающие на правду, печаль, потеря и мир. На одной из гравюр изображены люди, летящие над бесплодным пейзажем. Под ними ребенок грызет ствол дерева. Это души, покидающие землю.

Художественные произведения пытаются запечатлеть реальность, которую мало кто может себе представить, а в наши дни и вовсе мало кто видел. Но художник узнал об этой эпохе из стольких сотен часов общения с очевидцами, что чувствует, как эти истории и сцены впечатались в его душу. Нарисовать их - единственный способ выпустить их на свободу.

Это работы Ху Цзе. Он наиболее известен как подпольный документалист, автодидакт, который снова и снова смотрел классические работы, такие как "Шоа" Клауса Ланцмана, усваивая медленный, терпеливый подход французского режиссера к съемкам Холокоста, позволяя преступникам свободно говорить, пока они не вовлекут себя в это.

Этот же подход он использовал в трех своих самых известных фильмах. Первым из них был "В поисках души Линь Чжао". Он слышал о Лин и был очарован историей любви. Но создание фильма стало для него шокирующим опытом, о чем он рассказал мне однажды днем в своей студии в юго-восточном городе Нанкин. Он родился в 1958 году и был свидетелем почти 20 лет эпохи Мао, но все равно был потрясен.

"Для людей моего поколения в начальной школе мы не узнали об антиправом движении, а в средней школе узнали очень мало. Книги об этом не издавались. Так что антиправое движение или Великий голод - мы ничего не понимали. Когда я познакомился с этим материалом и поговорил с одноклассниками Линь Чжао, они рассказали мне кое-что, и каждый раз я был потрясен и понял, что все, что я знал об истории, было скрыто, что официальная история - полная чушь".

Он закончил фильм в 2004 году после четырех лет съемок. Но показал его лишь узкому кругу друзей, среди которых были режиссер-подпольщик и ученый-феминист Ай Сяомин, издатель самиздатских журналов Дин Дун, кинокритик Цуй Вэйпин, христианский эссеист Юй Цзе и будущий лауреат Нобелевской премии мира Лю Сяобо. Два года спустя он завершил работу над романом "Хотя меня уже нет" о вдовце, чью жену убили ее ученики-подростки в пекинской средней школе. А в 2013 году он закончил работу над "Искрой", продолжением фильма Линь Чжао, в котором рассказывается история журнала.

Ху снял много других фильмов, в том числе несколько с Ай Сяомином, но эти три выделяются своей тщательностью, ясностью и влиянием. Эти фильмы - зернистые и грубые, они почти неизвестны внешнему миру, хотя и были переизданы на международном уровне благодаря дистрибьютору независимого кино dGenerate Films.

В 2010-х годах Ху продолжил сниматься в кино. Он снял фильм о женском трудовом лагере на северо-востоке Китая. А когда я в последний раз разговаривал с ним незадолго до завершения работы над этой книгой, он работал над новым фильмом об экологах.

Но в эти мрачные дни 2010-х и 2020-х годов он также начал создавать картины и гравюры на дереве. Отчасти для того, чтобы финансировать свой кинематограф. Он знает, как коммунистическая партия нападает на людей, получающих иностранное финансирование. Несмотря на то что он почти наверняка мог бы претендовать на престижные иностранные гранты и стипендии, он избегает любого внешнего финансирования, полагаясь на свои побитые камеры и помощь жены. Долгие годы она работала в банке, и ее доход давал им определенную стабильность. Теперь она - его менеджер и помогает организовывать продажи его работ.

Помимо ксилографий, он пишет картины маслом. Некоторые из них - это картины о голоде. Одна из самых шокирующих (воспроизведена в предыдущей главе) - Линь Чжао в "шапочке царя обезьян", призванной помешать ей говорить. Во время серии длинных интервью в Нанкине мы говорили о его работе и о том, как правительство затрудняет его работу. Один из излюбленных приемов - просто звонить интервьюируемым заранее, предупреждая их о том, чтобы они не встречались с ним. Не раз ему приходилось часами ехать за рулем, чтобы обнаружить, что некогда полный энтузиазма интервьюер внезапно "недоступен".

Другая причина появления его картин и ксилографий - заполнить пустоту в изображениях той эпохи. У нас есть изображения Холокоста и многих других катастроф XX века. А Культурная революция хорошо задокументирована визуально, потому что она происходила в городах и в ней часто участвовали образованные люди, у которых чаще всего были фотоаппараты. Но в китайской сельской местности в 1950-х годах мало у кого был фотоаппарат. Его искусство компенсирует этот пробел в архивах, давая нам визуальный толчок, которого часто не могут дать тексты.

Ху служил в Народно-освободительной армии и в 1989-1991 годах был направлен в армейский колледж искусств. Это было мрачное время после бойни на Тяньаньмэнь. Он уволился из армии и переехал на территорию Старого летнего дворца к северу от Пекина, чтобы жить с другими художниками. Под землей роились новые идеи - время тихого брожения, не похожего на то, что происходит сегодня. Кинорежиссер У Вэньгуан, с которым мы познакомимся позже в этой книге, только что выпустил свой эпохальный фильм "Бомжи в Пекине: Последние мечтатели" - зернистый, отрывистый, гипер-аутентичный взгляд на людей, выпавших из общества. Один из друзей Ху только что вернулся из Японии, и у него была камера Super 8. Ху Цзе купил ее у него и начал учить себя снимать, переняв у Ву грубоватый стиль съемки, чтобы отличаться от гладких правительственных фильмов.

Хотя Ху снял множество фильмов и был наставником таких известных режиссеров, как Ай Сяомин, именно встреча с Линь Чжао изменила его жизнь. Молодая женщина, вдохновленная идеалами христианства, отказалась сгибаться, в то время как многие сдались.

Фильмы Ху никогда не демонстрировались в Китае, но он снимает их, чтобы задокументировать произошедшее до того, как очевидцы погибнут. Он выкладывает все свои фильмы на YouTube и всегда отказывается от авторских прав. По его оценкам, с момента выхода фильма о Линь Чжао умерло около дюжины важных свидетелей. Он также считает свои фильмы посланием будущим поколениям: не все в Китае сдались, и оппозиция существовала с момента создания этого государства в середине XX века. Как он мне сказал:

Другое дело, что в эту горькую эпоху, в эту жестокую эпоху, в эту самую страшную эпоху люди все равно пытались осмыслить происходящее. Они не боялись умирать. Они умирали в тайне, и мы, последующие поколения, не знаем, какими героями они были. Я думаю, это вопрос морали. Они умерли за нас. Если мы этого не знаем, это трагедия.

5.

История как оружие

у семьи Си Цзиньпина есть своя духовная генеалогия. В ее основе лежат "красные кровные линии" - люди, ведущие свою родословную от основателей Народной Республики. Некоторые представители этой аристократии стали критиками, потому что их опыт помог им осознать недостатки, присущие системе. Но другие, например семья Си, сделали иные выводы из своей близости к власти. Вместо того чтобы критиковать коммунистическую партию, они стали осторожными, уважительными и защитными, стремясь продолжить традицию партии использовать историю как инструмент контроля над обществом.

Как и молодые люди, опубликовавшие "Искру", семья Си также была родом из северо-западного Китая. Члены его семьи были зажиточными землевладельцами в провинции Шэньси, но отец Си, Си Чжунсунь, был радикально настроен из-за бедственного положения Китая в начале XX века. Он присоединился к студенческой группе протеста и был брошен в тюрьму на несколько месяцев в возрасте всего 15 лет. Там он тайно вступил в Коммунистическую партию и в дальнейшем служил солдатом и офицером в армии военачальника.

Четыре года спустя, в 1932 году, он отправился на север Шэньси, где крайняя нищета и пересеченная местность сделали этот регион одним из самых успешных для коммунистической партии в плане вербовки. Именно там Си Чжунсунь стал участником одной из первых и самых значительных битв партии за всю историю. Это стало шаблоном того, как партия контролирует историю, и спустя десятилетия вылилось в борьбу за власть, в результате которой было очищено высшее руководство партии. Эта битва стоила Си Чжунсуню шанса подняться на самый верх партии и, вероятно, повлияла на то, как его сын воспринимал написание истории - как мощный, но опасный инструмент, который может сделать карьеру или уничтожить человека.

Когда старший Си начал работать в северной Шэньси в 1932 году, этот регион был одним из нескольких коммунистических оплотов в Китае. Но центральное правительство Китая, возглавляемое Гоминьданом, находилось в процессе уничтожения большинства из них. В том числе и один из них на юго-западе Китая, где находилось центральное руководство партии и большая часть ее вооруженных сил. Атаки властей привели к тому, что коммунистические чиновники и войска были выбиты из колеи, и они бросились в годичное отступление по самым пересеченным местностям Китая. Известный как "Долгий марш", он прошел более пяти тысяч миль по изнурительному маршруту, в результате которого армия сократилась примерно со ста тысяч до восьми тысяч солдат. Армия могла бы быть полностью уничтожена, если бы не нашла убежище в горах северной Шэньси.

Базой управлял харизматичный местный лидер Лю Чжидань. Он прошел обучение в элитной китайской военной академии Whampoa на юге Китая. Но он вернулся домой, чтобы сражаться за коммунистическую революцию. В своем жизнеописании раннего коммунистического движения "Красная звезда над Китаем" Эдгар Сноу описал Лю как "современного Робин Гуда, с ненавистью горца к богачам; среди бедняков он становился именем обещания, а среди помещиков и ростовщиков - бичом богов".

Лю был популярным и успешным лидером, но вот-вот должен был быть свергнут. Как и на протяжении всего своего существования, партия была раздираема группировками и кликами. Одна группа возмущалась против Лю, говоря, что он был слишком неортодоксален, поскольку набирал солдат из всех слоев населения, а не только из бедняков. Кроме того, он предпочитал воевать в горах, а не в крупных населенных пунктах. Эти противники пользовались поддержкой партийного руководства в Шанхае. Они арестовали Лю, а также Си Чжунсуня и другого лидера, Гао Гана, в рамках масштабной чистки против их сторонников. Сотни их подчиненных были арестованы и многие казнены. Когда трое мужчин сидели в тюрьме, они услышали звуки земляных работ. Охранники сказали им, что это подготовка к массовому захоронению.

Прибытие Мао спасло всех троих. Мао взял партию под свой контроль во время провала "Долгого марша", в котором он обвинил центральное руководство партии в Шанхае - тех же людей, которые выступали против Лю, Си и Гао. Вероятно, Мао рассматривал спасение этих людей как способ укрепить свою власть, обретя местных союзников в новой и незнакомой части Китая. Кроме того, Мао симпатизировал их способности адаптироваться к местным условиям. Его оппоненты в партии настаивали на ортодоксальной коммунистической точке зрения, что революция будет выиграна за счет мобилизации промышленного пролетариата, в то время как Мао, как и трое заключенных, рассматривал сельскую местность как наиболее плодородную почву для партии. Используя свои полномочия нового главы партии, он отодвинул на второй план чиновников, очистивших Лю, Си и Гао, издав апокрифический приказ: "Прекратить казни! Прекратить аресты".

Мао, однако, был расчетлив и хитер в своей поддержке. На троих все еще оставалось черное пятно от чистки. Это означало, что их выживание зависело от благосклонности Мао. Он спас людей, но мог и погубить их. Это делало их еще более ценными союзниками, потому что они отчаянно старались угодить ему.

Лю получил ряд неполноценных военных должностей в небольших подразделениях, которым поручались опасные задания. В 1936 году, вероятно, ища искупления на поле боя, он погиб во время безнадежной атаки с целью продвинуться на восток в другую провинцию. Теперь, когда Лю был благополучно мертв, его превозносили как мученика. Затем Мао назначил Гао главой региона, а Си - его ключевым заместителем.

Не все были довольны этим решением. Некоторые местные чиновники ворчали, что Си и Гао не показали достаточно достижений, чтобы занять руководящие посты. И тогда Мао обратился к силе истори, чтобы закрепить положение мужчин. В 1942 году он созвал совещание всех высших руководителей региона, чтобы написать официальную историю северо-западной коммунистической базы. Эта история должна была показать, что Си и Гао (а также погибший Лю) действительно следовали правильной политике, а их противники были абсолютно неправы. История закрепит их позиции.

Си и Гао были пешками в более серьезных делах, которые хотел свести Мао. В отличие от тех, кто возглавлял коммунистическую партию до него, Мао не имел формального образования в области марксизма. Он не ездил в Москву, чтобы учиться на родине мировой коммунистической революции. Он также не следовал ортодоксальному предсказанию коммунистов о том, что революцию возглавят рабочие фабрик в больших городах. Таких людей, как Гао и Си, можно было использовать как символы веры Мао в коммунизм с местными корнями, а их противников - карикатурно изображать как приверженцев идей, разработанных за рубежом.

Мао уже говорил об этом, когда взял партию в свои руки во время "Долгого марша". Но многие люди все еще сомневались в Мао. Они не были уверены, что его идеи о мобилизации крестьянства были оригинальными - Лю уже делал то же самое с большим успехом в своих горных кампаниях - или что они будут работать в долгосрочной перспективе. Мао также не был признан Коминтерном, московской организацией, ответственной за продвижение коммунистических революций в других странах, в качестве старшего руководителя. Короче говоря, он возглавлял партию, но не имел традиционной властной печати.

Многие кандидаты, которым Коминтерн отдавал предпочтение, также находились в Яньане и хотели отодвинуть Мао на второй план. Чтобы подавить эту потенциальную оппозицию, Мао нужна была окончательная история Коммунистической партии с момента ее основания в 1921 году и до настоящего времени. Эта новая история должна была показать, что прежний курс партии под руководством Москвы был ошибочным и что его курс был правильным. Но писать такую историю было рискованно. Поэтому он решил начать с переписывания истории северо-западной базы. Если это сработает, тогда он сможет перейти к своему более масштабному проекту.

Споры на северо-западе были сформулированы как вопросы жизни и смерти, без каких-либо нюансов. Си и Гао хвалили за следование "правильной линии", в то время как шанхайская фракция придерживалась "ошибочной линии", которая могла привести компартию к краху. Последователи отброшенной стратегии не были благонамеренными людьми, совершившими ошибки; напротив, они были злом. Согласно написанной Мао истории северо-западной базы, они обладали "испорченным характером", были "отвратительными", "партийными карьеристами, которые стремились узурпировать руководство и властвовать над партией ". Эта клеветническая информация была одобрена партией в резолюции. Резолюция придала этим взглядам силу закона. Она стала единственной принятой версией реальности.

Мао представлял себе черно-белый мир - революцию, лишенную товарищества и братства. Этот гистрионный, личный способ нападения стал шаблоном Мао для обработки национальной резолюции по истории партии и моделью для партийных чисток до сегодняшнего дня. Она была пронзительной и неприятной, но пока она была на стороне Си Чжунсуня.

Теперь Мао перешел к более масштабному проекту, нацелившись на человека, который олицетворял его реальные проблемы: 38-летнего ветерана-коммуниста по имени Ванг Минг. Ван олицетворял собой все, что ненавидел Мао. В 1920-х годах он отправился в Москву, чтобы в течение четырех лет стажироваться в лоне революции. Он овладел русским языком, изучил марксистско-ленинскую теорию, взял себе русское имя и работал переводчиком для русских представителей Коминтерна, приезжавших в Китай. Он основал в Москве группу китайских коммунистов, известную как "28 большевиков". После короткого пребывания в Китае он провел еще шесть лет в Москве, работая на Коминтерн. В 1937 году Коминтерн направил его в штаб-квартиру Мао в Яньане для помощи в руководстве партией.

Несмотря на все эти достоинства, Ван не представлял реальной угрозы для Мао. Его короткое пребывание в Китае шестью годами ранее было неудачным - его арестовали и отпустили только потому, что Гоминьдан никогда о нем не слышал. Он не проявил реальных способностей к организации и руководству. Но в Яньане им восхищались за его эрудицию и за то, что он работал за границей. В глазах Мао это делало его главным соперником. Вскоре после приезда Вана Мао написал несколько эссе против Вана, который в ответ восхвалял Мао и пытался избежать гнева более могущественного человека, но безуспешно.

В 1942 году Мао начал свою атаку - чистку, известную как Движение за исправление Яньаня. Это была основополагающая атака на соперников Мао, направленная на Вана, но охватившая тысячи людей.

Официально кампания по исправлению ситуации была призвана убедиться в том, что члены партии имеют прочную основу в марксистской и ленинской теории. В этом был смысл, поскольку многие жители Яньаня были новичками и не имели представления ни о коммунизме, ни о борьбе, которую вела партия в течение двух предыдущих десятилетий. Партия создала школы для обучения художников, представителей этнических меньшинств, женщин, ученых и чиновников коммунистической партии. Во всех этих школах преподавалась одна ключевая идея: единственный способ достичь коммунизма - изучать труды Мао.

И по сей день кампания по исправлению ситуации представляется в Китае как великое достижение - более того, как поворотный пункт на пути Китая к омоложению. Официально она рассматривается как время, когда разные люди, пришедшие в Яньань, были объединены в единую партию, которая выиграла Вторую мировую войну, победила Гоминьдан в надвигающейся гражданской войне и привела Китай к величию.

Мао начал с чистки писателей и художников в 1942 году, когда провел свои знаменитые "Беседы на Яньаньском форуме по вопросам литературы и искусства". Это заставило художников и писателей, некоторые из которых приехали в Яньань в поисках воображаемой утопии в условиях войны, придерживаться линии партии. Беседы Мао установили основные правила для художественных начинаний, которые актуальны и сегодня: в конечном счете, все искусство является политическим и должно служить партии и нации.

Затем Мао перешел к своей главной проблеме: высшему руководству. Многие партийные лидеры - даже Ван - уже восхваляли Мао в статьях и речах. Но он хотел убедиться, что они усвоили его взгляды, в мельчайших подробностях описывающие каждый поворот в истории партии с момента ее основания. Он хотел, чтобы они не просто преклонялись перед ним, а жили и дышали его взглядами.

Чтобы добиться этого, партийные инквизиторы, работавшие под руководством Мао, стремились сломать и переделать людей. Они создали новый словарь для этого процесса: "учебные группы" для изоляции и противостояния людям с иными взглядами; "сессии борьбы" для критики тех, кто сопротивлялся; "самокритика", которая, по сути, была признанием всех ошибок, которые человек когда-либо совершал, реальных или воображаемых; и конечная цель: "реформа мышления". 8

Из-за сильного давления невозможно было пройти кампанию, просто произнеся несколько лозунгов. За чиновниками, ставшими мишенью, следили: , ежедневные привычки. Их дневники были конфискованы. Днем и ночью на них неустанно давили, требуя признаться и рассказать все начистоту. Самокритика писалась и переписывалась снова и снова, пока человек не проявлял достаточную искренность, часто признаваясь в самых интимных личных недостатках, и очень часто после нервного срыва.

Возможно, "промывание мозгов" - слишком громкое слово, потому что многие из тех, кто пережил этот процесс, впоследствии писали о нем критически. Но цель заключалась в том, чтобы создать возрожденного человека, который всем сердцем следовал бы за Мао. А если это не удавалось, то можно было извлечь на свет кучу самокритики и использовать ее для того, чтобы погубить человека в будущем - именно такая участь постигла многих жертв Яньаньской кампании исправления 25 лет спустя во время Культурной революции.

Кампания началась всерьез на одном из совещаний в конце 1943 года, когда Мао начал полномасштабную атаку на Ван Мина. Аколиты Мао обвинили Вана в государственной измене и сотрудничестве с националистами - абсурдные, бездоказательные обвинения, но эффективные в качестве уничтожения личности. Жена Вана, Мэн Циншу, присутствовала на заседании по борьбе и поднялась на трибуну. Со слезами на глазах она посмотрела на Мао и спросила, как он мог допустить эти дикие обвинения. Мао сидел бесстрастно и позже запретил Вану и Мэн посещать дальнейшие заседания. Дело было не в том, чтобы перевоспитать Вана, а в том, чтобы использовать его для демонстрации власти Мао. Если он смог так поступить с призовым студентом Коминтерна, то сможет сокрушить любого.

Благодаря тесным связям Вана с Москвой он и его жена отделались легким испугом, особенно после того, как высокопоставленный советский чиновник позвонил Мао и попросил его о снисхождении. Вана заставили сделать признание и принести публичные извинения, после чего он практически исчез из поля зрения общественности. В 1956 году он и Мэн отправились в Москву на лечение и больше не вернулись.

Многим другим не повезло. Жена одного из чиновников, подвергшихся нападению, умерла от «психического расстройства» после круглосуточных допросов. Большинство самых влиятельных руководителей Китая попали в плен, в том числе и будущий премьер Чжоу Эньлай. Он прибыл в Яньань только в 1943 году, прочитал протоколы предыдущих заседаний и быстро понял, какая опасность ему грозит. Он написал ряд отрывистых извинений и самокритики, и упорно следовал за каждым поворотом Мао. Проворные маневры Чжоу позволили ему до конца жизни оставаться самым талантливым и послушным лейтенантом Мао.

Мао завершил эту чистку принятием в 1945 году резолюции об истории партии. Это одна из трех резолюций о прошлом за всю 100-летнюю историю партии. Одна появилась спустя десятилетия, после смерти Мао и желания Дэн Сяопина утвердить свою власть. А одна появилась в 2021 году, когда Си Цзиньпин хотел оправдать свое длительное пребывание у власти. Каждый из них нарисовал карикатурную версию истории, чтобы оправдать правление нового лидера.

Поскольку резолюция Мао по истории была первой, она стала шаблоном. Это делает ее достойной более пристального изучения. В документе роль и значение Мао не затушевываются, а смело ставятся в один ряд с великими мыслителями марксизма. В нем подчеркивается, что, хотя марксизм и ленинизм являются его руководящими принципами, именно "мысль Мао Цзэдуна" синтезирует этих европейских мыслителей с реальностью огромного сельского населения Китая. Чтобы подчеркнуть, что он не нуждается в указаниях из Москвы, в первом абзаце документа говорится, что "партия создала своего собственного лидера, Мао Цзэдуна", который "блестяще развил идеи Ленина и Сталина".

Резолюция мучительно длинная - более 50 страниц текста в английском переводе, включая пять страниц плотных примечаний, - и включает в себя поминутные обсуждения ежегодных собраний за этот период. По словам Мао, он кропотливо трудился над ней, пересматривая ее семь раз.

Когда в августе 1945 года он был окончательно принят, то стал талисманом Мао. За последние три десятилетия своей жизни, большую часть которой Мао был верховным лидером Китая, он совершил множество ужасных ошибок, которые привели к войне, голоду и беспорядкам. В это время он часто подвергался нападкам за свои нестабильные решения. Но он всегда мог использовать резолюцию по истории партии, чтобы доказать, что история компартии по определению была на его стороне. Это было, по словам одного биографа, "магическое заклинание".

Когда четыре года спустя была основана Народная Республика, Си Чжунсунь стал одной из ее восходящих звезд. Его повысили до вице-премьера, и он вместе со своей второй женой и молодой семьей переехал в Пекин . У него было трое детей, в том числе Си Цзиньпин, который родился в 1953 году. Однако в том же году Си Чжунсунь стал участником одной из первых больших чисток в новой стране.

Соратник Си из северо-западного района базирования, Гао Ган, стал одним из ближайших доверенных лиц Мао. Пользуясь огромным уважением в северной Шэньси, он мобилизовал войска и промышленность для поддержки коммунистических армий. Когда в 1949 году Мао поднялся на ворота Тяньаньмэнь, чтобы провозгласить основание Народной Республики, Гао тоже был на трибуне. Позже Гао занимался логистикой во время Корейской войны и управлял связью с Советским Союзом и Северной Кореей. Позже он возглавил Северо-Восточное бюро Коммунистической партии Китая, став одним из пяти региональных секретарей в Китае. (Си Чжунсунь возглавлял одно из других, Северо-Западное бюро).

К началу 1953 года эти региональные секретари были вызваны в Пекин, чтобы занять посты в новом центральном правительстве. Гао был поставлен во главе могущественной Государственной комиссии по планированию, а Си было предложено возглавить Департамент пропаганды Коммунистической партии Китая. В Гао Мао видел союзника в новой придворной интриге, которую он затеял, чтобы навредить широко уважаемому партийному лидеру Лю Шаоци.

Лю не был прямым соперником Мао, но, как и Ван Мин десятилетием ранее, пользовался всеобщим уважением. Он участвовал в революции на протяжении десятилетий и даже написал книгу "Как быть хорошим коммунистом". Но они с Мао расходились во взглядах на экономику. Если Мао хотел быстро продвигаться к социализму, то Лю выступал за более медленный и взвешенный подход, как в Советском Союзе, - с пятилетними планами, предусматривающими создание тяжелой промышленности и инфраструктуры.

В конце концов Мао сместит Лю в 1966 году во время Культурной революции, позволив ему умереть в тюрьме. Однако сейчас Мао просто хотел сбить с Лю спесь. Он подтолкнул Гао к критике Лю, напав на одного из его лейтенантов. Гао просчитался - думая, что Мао хочет уничтожить Лю, он начал полномасштабную атаку на заместителя Лю. Подразумевалось, что если заместитель Лю настолько нелоялен, то и Лю тоже.

Нападки Гао, однако, вызвали обратную реакцию. Лю был одним из самых преданных чиновников партии, и мало кто поверил обвинениям. Мао понял, что кампания идет неправильно, и быстро отстранил Гао.

Гао заставили написать пространную самокритику, за которой наблюдал его друг и заместитель Си Чжунсунь - блестящий тактический ход Мао, чтобы заставить Си понять, что он тоже уязвим. Желая доказать свою преданность, Си был жесток, заявив Гао, что тот должен признаться в разжигании "заговора с целью узурпации партийной власти". Гао понял, что, признавшись в этом, он подпишет себе смертный приговор. Он подчинился, но затем попытался ударить себя током. Это ему не удалось, но он успел достать бутылку снотворного. После разговора с женой в ночь на 16 августа 1954 года он проглотил таблетки и умер.

Решение Си Чжунсуня выдать своего друга позволило ему продержаться еще несколько лет. В 1956 году он был выдвинут в состав Центрального комитета, а через три года стал вице-премьером. Что в итоге получилось у Си - исторический роман.

Однажды в конце 1950-х годов Ли Цзяньтун, невестка старого наставника Си в Шэньси, харизматичного партизана Лю Чжидана, сказала Си, что хочет написать роман о своем свекре. Она попросила его о помощи. Он отказался, сказав, что история слишком сложная. Ли не растерялась и уговорила других жителей региона надавить на Си, чтобы он помог ей. Лю был коммунистическим мучеником. Он был мертв. Он никогда не выступал против Мао. Более того, Мао возвел его в ранг мученика в резолюции по истории партии. Насколько противоречивым может быть написание панихиды в его честь? Си неохотно согласился.

Когда в 1962 году появились отрывки из трехтомного романа "Лю Чжидань", произведение было немедленно запрещено. Даже если это была дань уважения коммунистическому мученику - в ней не было нападок на Мао и не ставились под сомнение исторические резолюции, - тот факт, что в романе обсуждался старый район коммунистической базы Шэньси, был воспринят как попытка скрытого прославления ныне свергнутого Гао Гана и всех приближенных к нему людей, включая Си.

Си подвергся ожесточенной атаке. Он был вынужден заявить, что роман был написан с целью возвеличить себя. Он был уволен с поста вице-премьера в результате чистки, которая затронула ошеломляющие двадцать тысяч человек, многие из которых находились в старых революционных базовых районах. В 1965 году Си пришлось написать самокритику, и его понизили до заместителя управляющего тракторным заводом в центральном Китае. Когда год спустя началась Культурная революция, Си был заключен в тюрьму. Его семья была разделена. Одна дочь покончила жизнь самоубийством. Си Цзиньпина отправили работать фермером в провинцию Шэньси. Старший Си был реабилитирован только в 1978 году, а его карьера оказалась под ударом истории.

Смерть Мао в 1976 году и переворот, приведший к власти Дэн Сяопина в 1978 году, потребовали принятия новой резолюции по истории партии. Первая резолюция прославляла Мао и делала его кульминацией всего, за что выступала Коммунистическая партия Китая. Но три десятилетия спустя Китай все еще оставался бедной страной. Утопические эксперименты Мао стоили жизни более чем 50 миллионам человек - до 45 миллионов только во время Великого голода, и еще миллионам во время кампании против помещиков, правых и беспорядков Культурной революции. Небольшое количество образованных людей в Китае было травмировано первыми тремя десятилетиями коммунистического правления.

Даже для тех, кого не коснулись эти бедствия, провал эпохи Мао был очевиден. Выбранные Мао преемники сидели в тюрьме, а большинство его экономических стратегий, от коммун до самодостаточности, были отменены. Партия находилась в процессе возвращения земли крестьянам, приветствовала иностранных инвесторов и строила экономику, ориентированную на экспорт.

Этот поворот нужно было как-то объяснить, но так, чтобы не считать эпоху Мао провальной. В конце концов, Мао все еще оставался основателем Народной Республики. Его мавзолей и портрет огромного размера по-прежнему доминировали на площади Тяньаньмэнь. Единственным способом сгладить все эти круги была новая версия истории, которая правдоподобно объясняла бы случившееся, не выставляя партию в слишком плохом свете. И вот Дэн взялся за написание новой резолюции, которая должна была укрепить его власть и определить курс на следующие десятилетия.

Чтобы понять, почему эти резолюции имеют значение, необходимо осознать один из ключевых аспектов китайской политики. Демократические страны, по крайней мере, в теории, регулируют общество с помощью конституций и законов, которые принимаются органами выборных представителей. В Китае все иначе. По словам бывшего советника китайского правительства У Гогуана, Коммунистическая партия управляет страной с помощью "документальной политики".

Это означает, что группа лидеров - или верховный лидер, такой как Мао, Дэн или Си Цзиньпин, - утверждает свою власть, издавая документы, которые другие люди должны принять. Эти документы могут быть изданы в виде законов, принятых контролируемым партией парламентом Китая, и все чаще именно таким образом правила навязываются обществу. Но очень часто, особенно по ключевым идеологическим вопросам, концепции обнародуются в виде циркуляров, резолюций или белых книг. Разработка и пересмотр этих документов занимает много времени и требует компромиссов, но в результате усилий достигается консенсус, который может быть поддержан большинством фракций партии. После официального опубликования эти документы становятся ориентирами лидера для управления страной.

Такова была цель Дэнга в 1981 году. Он должен был навязать свою волю партии с помощью исторической резолюции, которая стала бы конституцией или изложением принципов того, чем стала коммунистическая партия и куда она движется. Это было похоже на усилия Мао в 1945 году, но для Дэнга все было сложнее. Мао был верховным лидером и уже вычистил своих потенциальных врагов. Дэн должен был бороться с людьми, которые все еще поддерживали Мао, и со многими, кто был категорически против него, пытаясь при этом начать новую жизнь.

Дэн организовал комитет для подготовки доклада и дал ему три четких указания: сохранить Мао как уважаемого основателя Китайской Народной Республики, провести реалистичный анализ проблем и успехов последних тридцати лет и оставить в прошлом противоречия, чтобы партия могла двигаться вперед.

Первоначальный проект, как сообщается, привел в ярость Дэнга, который сказал, что в нем слишком много внимания уделяется импульсивным решениям Мао в конце жизни. К ним относились подстрекательство красногвардейцев, чистка коллег и разрешение жене проводить политику. Почти все члены правительства были свидетелями эксцессов Мао и многие пострадали от них, поэтому составителям документа было трудно избежать подобной критики. На самом деле, летом 1980 года эти взгляды были настолько распространены в Пекине, что по столице поползли слухи о начале полномасштабной кампании по де-маоизации.

Дэн стремился спасти положение Мао. Собственного сына Дэн вытолкнул или выпрыгнул из комнаты университетского общежития, в результате чего его парализовало. Дэн также подвергся чистке и унижениям. Но он призвал комитет спасти Мао ради партии. Советский Союз мог десталинизироваться, не нанося ущерба репутации своего основателя Ленина. Мао, однако, был Лениным и Сталиным в одном лице. Чтобы сохранить авторитет, партия должна была сохранить некоторые основные элементы Мао. Иначе какое у нее было основание править, если ее отец-основатель вел страну от одной катастрофы к другой?

Чтобы развеять слухи, Дэн вызвал на интервью итальянскую журналистку Ориану Фаллачи. Она задала ему ряд острых вопросов, например, почему вся вина возлагается на "Банду четырех" - жену Мао и трех его соратников, которые проводили радикальную политику во время Культурной революции. Не виноват ли в этом и Мао? Дэн был резок и парировал ее вопросы, повторив ставшую уже стандартной формулировку, которая будет содержаться в резолюции: "Его вклад был главным, его ошибки - второстепенными".

К сентябрю 1980 года новый проект был одобрен Дэнгом. Он был разослан для обсуждения четырем тысячам чиновников по всему Китаю. Затем последовала повторная проверка пятьюдесятью шестьюстами чиновниками, которые представили более тысячи комментариев.

Дискуссии были жаркими, многие противились примирительным высказываниям Дэнга. Многие были возмущены тем, как в резолюции рассматривался Великий голод, который был просто описан как "причинивший серьезные потери нашей стране и народу". Некоторые из партийных чиновников были выходцами из провинций и почти наверняка испытали голод воочию всего 20 лет назад. Они говорили, что о нем следует прямо сказать, что он привел к гибели десятков миллионов людей. Другие критиковали труды Мао за запутанность, нечитабельность и нелогичность.

В конце концов Дэн вынужден был включить больше критики в адрес Мао и его преемника Хуа Гофэна, но он удержался от полномасштабной критики. По сообщениям, он сказал двум близким соратникам, что "дискредитация товарища Мао Цзэдуна... будет означать дискредитацию нашей партии и государства".

Эта резолюция заложила основу для достижения главной цели Дэнга - укрепления его власти. В июне 1981 года состоялся партийный пленум, который ратифицировал резолюцию по истории. На пленуме также произошли радикальные изменения в высших эшелонах партии. Преемник Мао, Хуа Гофэн, был смещен с поста главы партии, а на его место пришел избранный Дэнгом Ху Яобан. Дэн взял под контроль могущественную Центральную военную комиссию.

Отец Си Цзиньпина также выиграл от новой истории. После того как в 1962 году Си Чжунсунь был отодвинут на второй план, в 1978 году он был реабилитирован. Дэн отправил его на юг Китая, чтобы он стал пионером экономических реформ, которые вскоре охватили всю страну. После принятия резолюции по истории Дэн вернул Си в центральное правительство - впервые за почти 20 лет Си снова оказался у власти в столице.

Долгий перерыв в работе означал, что старший Си был слишком стар, чтобы взойти на вершину власти в Китае. Проработав на нескольких постах в Пекине, Си Чжунсунь ушел в отставку в 1988 году в возрасте 75 лет. Но он стал святым покровителем первых попыток более честно разобраться с позорным прошлым партии. Например, он поддерживал новаторский исторический журнал "Китай сквозь века". На протяжении многих лет в журнале публиковались материалы, ставящие под сомнение мифические подвиги Народно-освободительной армии, мемуары близких помощников Мао, подвергшихся чистке, и разоблачения просчетов в сельской политике. Си одобрил этот откровенный рассказ о прошлом, написав каллиграфическим почерком на сайте: "China Through the Ages - это хорошая работа". В течение многих лет журнал печатал эту каллиграфию на своей обложке в качестве своеобразного щита от цензуры.

Это была эпоха, вдохновившая некоторые из величайших китайских работ по контр-истории, в том числе одну, которая и сегодня широко распространяется внутри Китая: язвительный обвинительный акт о временах Мао в Яньане, написанный преследуемым историком по имени Гао Хуа.

Память: Как росло красное солнце

Ао Хуа родился в 1954 году, что на языке той эпохи означало, что он "родился в новом обществе и вырос под Красным флагом". Это должно было стать новым началом для всех и всего - даже для страны, которая теперь называлась Новым Китаем. В старом обществе существовали классы: помещики и крестьяне, капиталисты и рабочие. Теперь же под красным флагом коммунизма все были равны.

В действительности Гао и десятки миллионов других людей принадлежали к новому классу - касте неприкасаемых, у которых были политические проблемы. Его отец был подпольным радистом в тылу врага на стороне коммунистов. С политической точки зрения, это должно было сделать Гао похожим на Си Цзиньпина, родившегося годом раньше, - человеком с "красными кровными линиями" или "красным вторым поколением". На самом деле коммунисты патологически не доверяли идеалистам, работавшим в подполье. Их почти всегда преследовали как сотрудничавших с националистами - иначе, с точки зрения конспирологического и подозрительного мышления партии, как еще эти люди могли выжить? Партия предпочитала людей, находившихся вдали от фронта, например, жителей Яньаня, которые всю войну посвятили повиновению Мао. Из-за этого отец Гао Хуа стал мишенью во время антиправославной кампании 1957 года. Его объявили правым и отправили в тюрьму на несколько лет. Когда Гао Хуа был маленьким, он вместе с матерью совершал долгие поездки на автобусе, чтобы навестить его в тюрьме, и это одинокое бдение усугублялось Великим голодом.

В 1963 году Гао Хуа поступил в Нанкинскую школу иностранных языков, но был отвергнут из-за того, что коммунисты называли его "классовым происхождением". Даже когда он учился в обычной школе, ситуация с его отцом то и дело всплывала, заставляя учителей изолировать его от других учеников. Когда три года спустя началась Культурная революция, Гао услышал, как его отец сказал матери, что его вполне могут избить до смерти. Он бежал из Нанкина и нашел убежище в сотнях миль к северу среди своих родственников в провинции Шаньдун. Вскоре после этого Гао Хуа увидел ордера на арест отца, развешанные на стенах вокруг его дома.

Когда Гао подрос, он начал связывать несчастье своей семьи с событием, произошедшим двадцатью годами ранее: Яньаньской кампанией исправления. О ней он мимолетно читал в собрании сочинений Мао. Тогда, во время Культурной революции, были свергнуты высокопоставленные чиновники его школы и городского правительства, а их обвинители писали о преступлениях, в которых они якобы признались во время сеансов борьбы в Яньане. Подросток не все понимал, но ему казалось, что это были жестокие события. Для его юного разума этот момент казался ключевым для насилия, охватившего его жизнь. Инстинктивно он понимал, что насилие в Яньане было чем-то вроде первородного греха партии, исказившего ее и сделавшего неспособной функционировать без насилия и принуждения.

Жестокость, свидетелем которой он стал, была умопомрачительной. Один случай особенно запомнился ему. Двое его одноклассников, брат и сестра, жили с родителями в полуразрушенном сарае. Их отец был объявлен контрреволюционером, и ему было запрещено работать. Их мать была обычной рабочей женщиной. Семья жила в нищете и постоянно терпела унижения. Однажды мать раскололась и разорвала портрет Мао, проклиная его. Ее арестовали и приговорили к смерти. Всех из школы, включая Гао Хуа, двоих детей женщины и ее мужа, заставили стоять на обочине дороги и смотреть, как женщину, связанную по рукам и ногам, ведут на место казни. "Это называлось "быть образованным", - с сардонизмом писал позже Гао.

Дом стал его убежищем. Лишенный права служить в Красной гвардии, Гао проводил дни за чтением. Его мать со страху сожгла большую часть семейных книг, но ему удалось вытащить из огня несколько заветных томов, в том числе перевод Ян Цзяна французского романа XVIII века "Жиль Блас", "Краткую историю Китая" Фань Вэньланя, "Избранные стихотворения" Александра Пушкина и сборник из 300 стихотворений самой славной династии Китая - Тан. Вспоминая свою юность, он позже писал: "Эти книги согревали меня и служили светочами в конце длинного темного туннеля".

Его понимание судьбы Китая выросло в геометрической прогрессии благодаря спокойному мужеству пожилого соседа. Несколько тысяч конфискованных книг были заперты на складе неподалеку от его дома. Любезный сторож разрешил Гао и одному из его друзей взять несколько книг. Они тщательно выбирали несколько, прятали их в рюкзаки и шли домой. На следующей неделе они возвращались, чтобы взять еще. Гао прочитал сотни запрещенных книг, в том числе романы Дин Лина и эссе Ван Шивэя, которых Мао вырезал в Яньане двадцать пять лет назад.

Когда со смертью Мао закончилась Культурная революция, вступительные экзамены в колледж были восстановлены, а классовые соображения отменены. В 1978 году, в возрасте 24 лет, Гао поступил в один из лучших в стране Нанкинский университет. К тому времени он уже знал, что хочет изучать историю и сосредоточится на яньаньских чистках. Он начал собирать мемуары, бумаги, документы и другие свидетельства.

Он также посещал лекции, которые сформировали его представление о том, как быть историком. Он был вдохновлен - "взволнован", - когда прослушал лекцию о "Письме к Жэнь Аню" Сыма Цяня, в котором Великий историк двухтысячелетней давности объяснял мотивы, побудившие его завершить работу. Кастрированный или нет, он был полон решимости довести свое священное дело до конца. Из "Истории Китая" Фань Вэньланя - книги, которую он спас от костра своей матери, - он вспомнил предупреждение Фань о том, что настоящий историк должен "добровольно провести десять лет на холодной деревянной скамье, сочиняя эссе без единого пустого слова".

В итоге он просидел в два раза дольше. Ему потребовалось двадцать два года, но в 2000 году он опубликовал свою почти 900-страничную классическую книгу "Как взошло красное солнце: Происхождение и развитие Движения за исправление Яньаня, 1930-45 гг. Красное солнце - это Мао, и Гао в строгой прозе описал, как он поднялся через серию жестоких чисток - шаблон того, как будет действовать партия, когда придет к власти.

В постскриптуме Гао рассказывает о своем воспитании, мотивации и методах исследования. Ему приходилось обходиться без доступа к официальным архивам; с самого начала его проект был слишком деликатным, чтобы ему разрешили ознакомиться с правительственными документами. Ему регулярно отказывали в грантах на исследования, повышении по службе и возможности занять руководящую должность в другом университете. Каждая книга и каждая ксерокопия финансировались из его небольшой зарплаты преподавателя без права на должность. В отличие от зарубежных историков, у него не было аспирантов, которые могли бы выполнять работу, не было стипендий, которые могли бы дать ему время для отдыха от лекций, не было научной библиотеки мирового класса в его распоряжении, не было рецензируемых журналов, которые могли бы помочь ему отточить свое мышление.

Он был знаком с иностранными авторами, и ему очень помогли поездки в Гонконг, где он пользовался услугами Центра обслуживания университетов, легендарного хранилища книг и документов из Китая. Но он понимал, что большинство иностранных авторов, особенно представители старшего поколения, которые из кожи вон лезли, чтобы быть справедливыми к Мао, упускали из виду, что Мао занимал центральное место в пристрастии партии к насилию и принуждению. Многие также не заглядывали достаточно далеко в прошлое, чтобы найти истоки. Некоторые считали, что проблемы начались с Антиправой кампании или Великого скачка вперед. Лишь немногие осмеливались назвать проблемой самые ранние годы жизни Яньаня, либо потому, что не знали об этом, либо не хотели показаться слишком антикоммунистическими. Гао был автодидактом, создавая свой собственный контр-архив документов и мемуаров, иногда неполный и перекошенный в разные стороны. Но, не вписываясь ни в одну традицию - ни в политизированную историю, которая была разрешена в Китае, ни в общепринятую, которую можно найти за рубежом, - он смог сделать оригинальные выводы, которые сегодня широко признаны.

Он писал свой огромный труд за кухонным столом в крошечной квартире своей семьи, куря и попивая чай, и его репутация росла на протяжении 1990-х годов по мере того, как распространялась информация о его эпическом проекте. В конце концов люди стали совершать паломничество в Нанкин, чтобы посетить этого современного Сыма Цяня, который смирился с бедностью и маргинализацией, чтобы написать иконоборческий труд о политической культуре коммунистической партии. Без преувеличения можно назвать "Как росло красное солнце" одной из самых важных китайских книг по истории коммунистической эпохи.

Десять лет спустя Гао умер от рака печени в возрасте 58 лет. Ранняя смерть лишила его возможности написать следующую книгу, которая, по словам его друзей, должна была быть посвящена тому, что произошло после прихода к власти в 1949 году коммунистов, переделанных в Яньане в инструмент управления Мао.

Но в некотором смысле дело его жизни было завершено. Его книга разрушает миф об основании Коммунистической партии - о том, что она начиналась как чистое, непорочное братство идеалистов, борющихся за спасение Китая. Вместо этого он показывает группу амбициозных, ссорящихся людей, которых Мао запугивал и доминировал над ними, заставляя подчиняться. Несмотря на то что книга Гао запрещена в Китае, она была выпущена Китайским университетом Гонконга в 2000 году и с тех пор разошлась двадцатью двумя тиражами. Она была переведена на английский язык и доступна в Интернете. Сегодня все, кто пишет историю Коммунистической партии в Китае или за его пределами, читают Гао.

Книга не из легких. Она плотная, длинная и сложная. Гао предполагает, что читатели знают многих из бесконечного числа людей, которые наполняют его повествование; он дает мало предыстории, фокусируясь, как лазер, на Мао. Но его достижение ошеломляет: он переписывает миф о Яньане и ставит под сомнение весь коммунистический проект. Вот китайский историк, работающий в Китае, бросивший вызов партии на ее самой священной почве.

Именно такие работы определяют современную борьбу партии с контр-историками. В отличие от Си Чжунсуня с его убежденностью в том, что историю Коммунистической партии нужно рассказывать, как есть, без изъянов, сын Си извлек еще один урок из битвы своей семьи с прошлым. Его отец был жертвой истории; Си Цзиньпин будет стремиться контролировать ее.

6.

История как миф

Посещение Яньаня сегодня сродни посещению Колониального Вильямсбурга 1 несколько десятилетий назад. Этот музей под открытым небом в американском штате Вирджиния был построен в 1930-х годах на основе нескольких исторических сооружений XVIII века и множества диснеевских переделок - симметричные фасады, пастельные тона и усаженные деревьями улицы символизировали идеалы основания Американской революции. На протяжении десятилетий этот город был обязательным местом посещения для королевских особ, глав государств и местных туристов, жаждущих прикоснуться к патриотической истории. Все изменилось, когда люди начали понимать, что прошлое Уильямсбурга было гораздо более беспорядочным, с экономикой, построенной на работорговле, и эстетикой, которая была более хаотичной, чем то, что было представлено. Несмотря на усилия по созданию более точных впечатлений, посещаемость парка упала в два раза по сравнению с пиковым показателем 1984 года - 1,1 миллиона посетителей в год. К началу 2020-х годов в парке начались увольнения, беспорядок в руководстве и общее ощущение анахронизма.

Но не в Яньане. Город не столько отстроен, сколько переполнен спонсируемой правительством индустрией туризма, направленной на прославление первых дней коммунистической революции. Туристы одеваются в костюмы Красной армии перед рекламными щитами с изображением серпа и молота и посещают пещеры, где жили Мао и высшие руководители. Дети катаются на чучелах лошадей и размахивают муляжами пистолетов. В 2021 году один из крупнейших застройщиков страны, компания Dalian Wanda, открыла тематический парк коммунистической партии с талисманами в костюмах солдат, магазинами с сувенирами и видеоинсталляциями, где дети могут сесть за муляжи тяжелых пулеметов и уничтожить врагов Красной армии на экране.

В шести уездах, входящих в состав Яньаня, власти определили 445 памятных мест и построили тридцать музеев. В 2019 году, последнем году перед тем, как пандемия подавила путешествия, Яньань посетили 40,2 миллиона человек, что способствовало развитию местной индустрии туризма с годовым доходом в 62 миллиарда долларов.

Почти во всех странах есть идеализированные места памяти, но в Китае не хватает критических голосов. Вместо того, чтобы быть оспоренным как национализм, вызванный ностальгией, красный туризм стал общенациональным явлением, с 36 000 революционных мест, которые метастазировали по всей стране. Многие из них небольшие, иногда не больше мемориальной доски в деревне, но 1 600 являются полноценными мемориальными комплексами или музеями. Многие из них чрезвычайно активны: в трети из них каждую неделю проводится более одного масштабного мероприятия или выставки. Партия утверждает, что использует их для проведения кампаний по "патриотическому воспитанию" - по данным правительства, в 2021 году будет проведено более 840 000 мероприятий, в которых примут участие 1,4 миллиона учебных групп.

Красный туризм иногда изображают как китчевую диковинку - посетите пещеру Мао и съешьте булочку на пару! Но это серьезный государственный приоритет, отражающий огромные государственные инвестиции. В основе этого лежит убеждение, что версия истории Коммунистической партии должна быть важна для всех, а не только для высших руководителей, как это делали Мао и Дэн в середине и конце XX века. Вместо этого подобные кампании по индоктринации теперь будут проводиться по всему Китаю. Цель - создать население, которое усвоило бы партийный взгляд на историю, как это делали чиновники в 1940-х годах в Яньане. Иногда государство использует принуждение - особенно в отношении упрямых независимых историков, но в основном эта кампания проникает в головы людей через учебники, алгоритмы социальных сетей и шаблоны повседневной жизни в авторитарном государстве, одержимом идеей контроля над историей.

Еще до прихода к власти в 2012 году Си определил, что история играет центральную роль в долгосрочном выживании партии. В июле 2010 года правительство созвало национальную встречу сотен историков, специализирующихся на современном Китае. Сигнализируя о важности встречи, правительство провело ее в Большом народном зале - сталинском колоссе, возвышающемся над западной стороной площади Тяньаньмэнь. С визитом выступил президент Ху Цзиньтао, но основное слово взял Си, который три года назад был назначен преемником Ху. Он изложил программу из пяти пунктов, в которой рассказал об истории партии, ее "великих победах и блестящих достижениях", а также об "исторической неизбежности" ее прихода к власти. Особенно молодежь, сказал Си, должна ценить великие традиции партии и героизм ее лидеров и "решительно противостоять любым неправильным тенденциям искажать и очернять историю партии".

Си выступал не перед съездом ученых, а перед представителями огромного аппарата государственных писарей, чья работа заключается в написании истории. Размер этой бюрократии трудно определить, но по самым скромным оценкам он исчисляется десятками тысяч. Например, в 2010-х годах одно государственное учреждение, Исследовательское бюро Коммунистической партии, контролировало 2 836 государственных учреждений со штатом в 17 000 человек.

Помимо этого центрального учреждения, существует сложный комплекс провинциальных, уездных и городских архивов, а также тысячи архивных бюро, которые ведут летопись работы государственных предприятий, университетов, религиозных организаций и крупных средств массовой информации. Все они укомплектованы утвержденными партией сотрудниками, возглавляемыми членами Коммунистической партии. Их задача - писать истории, организовывать архивы и вычищать из них секретные материалы, организовывать выставки и помогать издателям писать учебники. Именно представители этих организаций встречались в Пекине в 2010 году и получали указания от Си.

Два года спустя Си появился на другой стороне площади Тяньаньмэнь, чтобы сделать свое первое выступление в качестве генерального секретаря Коммунистической партии, на этот раз в Национальном музее Китая. Как и Большой зал, Национальный музей - это еще одна сталинская громадина 1950-х годов, суровые линии которой задают идеологический тон культурным учреждениям по всей стране. Главная выставка музея - "Путь к омоложению" - рассказывает о том, как китайская коммунистическая партия ведет Китай к национальному спасению. Си посетил выставку в сопровождении шести других членов Постоянного комитета Политбюро, который является влиятельным органом, управляющим Китаем. Там он обнародовал свою самую знаменитую фразу: "Китайская мечта", которую он определил как "великое омоложение китайской нации". По словам Си, эта цель сейчас ближе, чем когда-либо в новейшей истории, потому что нация извлекла уроки из своей истории.

Омоложение Китая может быть достигнуто только с помощью Коммунистической партии Китая, и она должна быть защищена от того, что Си считал своим главным врагом: от собственной неуверенности в себе. На переговорах с высокопоставленными чиновниками в том году Си указал на распад Советского Союза в 1991 году - событие, которое с тех пор преследует китайских лидеров. Для Дэнга за распадом Советского Союза стояла экономика, что подтолкнуло его к началу нового раунда реформ в начале 1990-х годов. Для Си же советская империя пала потому, что никто больше не верил в ее идеологию. Люди начали сомневаться в ее достижениях. Независимые группы, такие как "Мемориал", раскапывали свидетельства сталинских злодеяний, но руководство в Москве не принимало никаких мер. Как сказал Си:

Их идеалы и убеждения колебались ..... В конце концов Горбачеву хватило одного тихого слова, чтобы объявить о роспуске Коммунистической партии Советского Союза, и великой партии не стало ..... В итоге никто не стал настоящим мужчиной, никто не вышел на сопротивление.

Этот посыл стал постоянным рефреном в первое десятилетие пребывания Си у власти. Советский Союз рухнул, потому что его лидеры позволили укорениться альтернативным версиям истории. Более поздние версии этой истории, некоторые из которых написаны в книгах, а другие рассказаны в зловещих видеороликах, возлагают вину на гораздо более раннее время. Вместо Горбачева виноват Хрущев и его кампания по десталинизации в 1950-х годах, которая позволила гнили укорениться. В этом отношении Си и Мао похожи. Мао тоже воспринимал десталинизацию 1950-х годов как фиаско, опасное признание ошибки, которую нельзя было допустить. Для Китая, последней великой коммунистической державы, эта ошибка не должна была повториться.

Первые речи Си были больше похожи на видения, чем на практические программы, однако вскоре им предстояло воплотиться в жизнь. В начале 2013 года стали распространяться сообщения о том, что члены Коммунистической партии Китая должны защищаться от таких пороков, как конституционализм, гражданское общество, свободная пресса, общечеловеческие ценности и "нигилистический" взгляд на историю. Эти запретные темы были обобщены и конкретизированы в правительственном документе под названием "Коммюнике о текущем состоянии идеологической сферы", более известном как документ номер девять. Документ был распространен в середине 2013 года Главным управлением партии, которое является информационным центром для Центрального комитета и Политбюро, разослав инструкции в десятки тысяч партийных отделений по всей стране. В стране, где господствует концепция "документальной политики", этот текст, по сути, имел силу закона. Это означало запрет на подобные темы в СМИ и даже в университетах.

Наиболее интересной была проблема "исторического нигилизма". В документе этот термин объясняется как "отрицание исторической неизбежности выбора Китаем социалистического пути", неприятие партийного взгляда на историю и отрицание значимости Мао. "Отвергая историю КПК и историю Нового Китая, исторический нигилизм стремится фундаментально подорвать историческую цель КПК, что равносильно отрицанию легитимности долгосрочного политического господства КПК".

Чтобы предотвратить распространение альтернативных версий истории, в 2014 году правительство запретило ввозить политические книги из Гонконга. Раньше китайские туристы покупали в Гонконге книги, которые не могли быть опубликованы в Китае, и везли их в багаже. Таможенники в аэропортах начали просвечивать багаж, особенно на рейсах, прибывающих из Гонконга, и конфисковывать контрабандную печатную продукцию.

Кампания набрала обороты в 2016 году, когда официальный идеологический журнал Коммунистической партии "В поисках истины" объяснил своей читательской аудитории, состоящей из членов Коммунистической партии, что иностранцы подвергают сомнению историю партии, чтобы остановить подъем Китая. Китай был достаточно силен в военном отношении, чтобы противостоять иностранной агрессии, но он не мог позволить иностранцам или китайцам, находящимся под их влиянием, оспаривать его легитимность: "Теперь, когда оружие больше не может остановить подъем Китая, вражеские силы за рубежом и внутри страны выбрали исторический нигилизм в качестве прогрессивной тактики".

Одной из главных мишеней был "Китай сквозь века" - журнал альтернативной истории, который отец Си одобрял своей каллиграфией. Его также поддерживал Ли Жуй, который когда-то был личным секретарем Мао. Эти высокопоставленные покровители защищали журнал и позволяли ему публиковать инсайдерскую информацию о ключевых событиях. Но эти связи не смогли спасти журнал от кампании Си. В 2016 году редакторы журнала были уволены, а его онлайн-архив прошлых выпусков удален.

Позже, в том же году, один из редакторов журнала стал объектом судебного иска за то, что оспорил важный миф коммунистической партии. Хун Чжэнькуай написал статью, в которой подверг сомнению "Пять героев горы Лангья", коммунистическую сказку о Второй мировой войне. Согласно правительственной истории, солдаты Красной армии отбились от гораздо более крупной группы японских солдат на горе Лангя, зазубренном, отвесном пике в горах к юго-западу от Пекина. Когда у них закончились боеприпасы, они прыгнули со скалы, но чудом остались живы.

В книге "Китай сквозь века" Хонг писал, что эта история не соответствует историческим записям и географическим условиям, что, по его мнению, делает невозможным выживание этих людей. Вместо того чтобы прыгать, писал он, они, вероятно, спаслись другим способом. Члены семьи подали на Хуна в суд, и суд решил, что его исследование нанесло ущерб "героическому образу и духовной ценности" солдат.

Благодаря десятилетиям растущего национализма партии редко приходилось выслеживать таких людей, как Хун. Вместо этого она могла полагаться на народный гнев: Администрация киберпространства Китая попросила онлайн-читателей сообщать о случаях исторического нигилизма в свой Центр сообщений о незаконной и вредной информации. Оно открыло специальный сайт, а также горячую линию. Бюро заявило, что будет принимать сообщения об "искажении истории партии", нападках на ее руководство, клевете на мучеников и героев, а также отрицании аспектов традиционной культуры.

Позже, в том же году, он привел конкретные примеры исторических утверждений - большинство из них поддерживаются серьезными историками - которые должны быть подвергнуты цензуре, например:

герои горы Лангья не упали, а поскользнулись.

Главный спичрайтер Мао, Ху Цяому, написал самое известное стихотворение Мао "Снег".

Сын Мао, Мао Аньин, погиб на Корейской войне, потому что предупредил врагов о своем положении, приготовив жареный рис с яйцами.

Дневники самого известного героя партии, Лэй Фэна, были поддельными.

Длинный марш оказался короче, чем официально утверждалось.

Красная Армия избегала столкновения с японской армией.

Кровавая кампания земельной реформы, проведенная партией, была ошибкой или, по крайней мере, чрезмерно жестокой.

Америка никогда не планировала вторжение в Китай в 1950-х годах, поэтому Китай не вступал в Корейскую войну в порядке самообороны.

Некоторые из этих вопросов могут показаться тривиальными - важно ли, как умер сын Мао, или как долго длился "Долгий марш" на самом деле? Но в мире, который создала китайская коммунистическая партия, это были экзистенциальные вопросы. Разрешение дискуссии на эти темы поставило бы под сомнение ключевые постулаты того, почему китайская коммунистическая партия правит Китаем. Если коммунистические герои не были такими уж героическими, если Мао не был талантливым поэтом и мыслителем, если Красная армия не так уж упорно сражалась с японцами, если даже основополагающий акт партии - земельная реформа - был жестокой ошибкой, то по какому праву партия правит?

Эти шаги были частью более широких усилий по расширению контроля партии, чтобы она не просто подавляла инакомыслие, а доминировала в идеологическом поле. Если раньше партия допускала некоторые формы исторического инакомыслия, закрывая один глаз - например, терпимо относясь к таким журналам, как "Китай сквозь века", - то теперь она держала оба глаза открытыми. Она хотела полностью контролировать историю.

Кульминацией всего этого стала собственная резолюция Си об истории партии - первая после резолюции Дэн 1981 года и Мао 1945 года. В речи 2021 года, объясняющей этот документ, Си ясно дал понять, что не будет пересматривать ошибки партии, допущенные в эпоху Мао. Резолюции 1945 и 1981 годов, по его словам, справились с теми эпохами. Его новая версия будет рассматривать прошедшие 40 лет и определять курс на будущее.

Но даже последние десятилетия эпохи реформ были в значительной степени проигнорированы в новой резолюции. Одним из самых тревожных событий того периода была бойня на Тяньаньмэнь в 1989 году. Этому событию было уделено эллиптическое внимание:

В конце весны - начале лета 1989 года в Китае произошли серьезные политические волнения, вызванные международной и внутренней обстановкой того времени и подстрекаемые враждебными антикоммунистическими и антисоциалистическими силами за рубежом. Опираясь на поддержку народа, партия и правительство заняли четкую позицию в борьбе с беспорядками, защищая социалистическую государственную власть Китая и отстаивая коренные интересы народа.

Не упоминается о том, как Дэн был вынужден избавиться от двух чиновников, которых он собственноручно выбрал для руководства Коммунистической партией, - Ху Яобанга и Чжао Цзыяна. А идея о том, что протесты в центре Пекина были поддержаны зарубежными силами, неточна - если и так, то иностранные правительства были застигнуты врасплох. Действительно, такие страны, как Соединенные Штаты, так стремились замять события, что быстро восстановили контакты на высшем уровне.

Другие кризисы также были проигнорированы. Резолюция проигнорировала подавление Фалуньгун в 1999 и 2000 годах, когда в центре Пекина более года регулярно проходили акции протеста, включая самосожжения и задокументированные случаи смерти в полицейских застенках. В резолюции также говорится, что партия "преодолела" стихийные бедствия, такие как землетрясение в Вэньчуане в 2008 году, когда на самом деле коррумпированная практика строительства привела к гибели десятков тысяч людей, или эпидемию атипичной пневмонии, которую партия пыталась скрыть в течение нескольких месяцев, прежде чем наконец отреагировала. В предыдущих резолюциях аналогичные кризисы предыдущих эпох хотя бы упоминались, чтобы оправдать консолидацию власти нового лидера.

Си был более осмотрителен в критике своих предшественников. Он сказал, что к 2010-м годам Китай страдал от "несбалансированного и неадекватного развития", которое препятствовало "постоянно растущим потребностям людей в лучшей жизни ". Другими словами, разрыв между богатыми и бедными стал неустойчивым, и партии пришлось отступить от политики "большого движения", проводившейся Цзян Цзэминем и Ху Цзиньтао. Это облегчает понимание враждебного отношения Си к частному предпринимательству и рыночным силам, а также его ориентации на развитие под руководством государства.

Самым ужасным было то, как резолюция обвиняла предыдущие администрации в коррупции:

Более того, ранее небрежное и слабое управление позволило бездействию и коррупции распространиться внутри партии и привело к серьезным проблемам в ее политической среде, что нанесло ущерб отношениям между партией и народом, между чиновниками и общественностью, ослабило творческий потенциал, сплоченность и способности партии, а также стало серьезным испытанием для ее деятельности по управлению страной.

Далее в резолюции говорится, что при Си партия добилась огромного прогресса в принятии "исторической инициативы" по решению этих проблем. Это означает улучшение самоуправления, не позволяя внешним силам, таким как СМИ или независимая судебная система, контролировать государственных чиновников.

Си больше, чем нападки на своих предшественников, интересовало то, что, как он выразился в своем пояснении к резолюции, "пережил славу партии и оценил, как партия сплотила и повела за собой китайский народ к великим достижениям". Таким образом, две трети резолюции посвящены первому десятилетию правления Си, которое показало, что Китай развивается с каждым днем все сильнее и сильнее.

Чтобы увидеть, как эта одержимость историей проявляется на местном уровне, рассмотрим храмовый комплекс к западу от Шанхая. С 1990-х годов я изучаю историю некогда обширного комплекса даосских храмов в небольшом городе Джуронг. В какой-то момент я захотел ознакомиться с правительственными документами, которые могли бы описать их разрушение в начале-середине XX века и восстановление спустя десятилетия. Журналист информационного агентства "Синьхуа" связал меня с отделением администрации округа Джуронг.

На следующий день меня пригласили в правительственный офис архивов. Джуронг - уездный город недалеко от Нанкина с населением всего более 600 000 человек, что составляет около 0,5 % от общего числа жителей Китая, и тем не менее в офисе работало десять человек. Некоторые выполняли рутинную работу, например выдавали свидетельства о рождении и смерти, но во время моего визита почти все были заняты составлением новой версии официальной местной истории, известной как справочник. Как сказал мне глава офиса, последний справочник графства был составлен в 1998 году, и в скором времени они собирались опубликовать новую версию, включающую историю храмов. Этот справочник станет единственным источником для всех местных учебников и историй, начиная от кратких описаний, которые туристы читают в брошюрах, и заканчивая историями, которые преподают школьникам.

Отдельные храмы, мечети и церкви могли издавать свои собственные буклеты, но они брали пример с официальной истории. То, что было включено или опущено, определяло то, что общество знало о местной религиозной жизни. И, конечно, это касалось не только религиозной жизни, но и всего, что происходило раньше: политики, сельского хозяйства, промышленности, культуры и торговли. Все это должно было быть сглажено партией.

Мы прошли через офис к столу человека, который отвечал за написание главы об истории всех религиозных организаций в округе. Он опросил местных религиозных лидеров и собрал материалы из мест отправления культа. Теперь он готовил окончательный вариант главы. Как сказал мне чиновник, прежде чем включить ее в новый справочник, ее должна была проверить редакционная комиссия, состоящая из местных чиновников Коммунистической партии и высокопоставленных правительственных историков. Но поскольку глава была проверена ранее, он был уверен, что изменения будут минимальными, и дал мне копию своей главы.

Вернувшись домой, я сразу же просмотрел раздел о даосских храмах. Когда-то храмовый комплекс насчитывал сотни храмов - он был похож на гигантский монастырь с постройками, раскинувшимися на нескольких горах и долинах, известных как Маошань. Исторически это был один из важнейших центров даосизма в Китае, давший начало одной из школ этой религии. Так что история этого места имела значение, подобно тому как имеет значение история великого европейского собора. Мне не терпелось узнать, как она будет представлена.

Из устных рассказов местных жителей я знал, что храмовый комплекс пострадал от вторжения японских войск минимально. Они подожгли несколько храмов, в основном потому, что коммунистические партизаны использовали их в качестве укрытий. Но большинство храмов не пострадало и было быстро возвращено в строй во время японской оккупации. Настоящие разрушения произошли в конце 1960-х годов во время Культурной революции. Тогда красногвардейцы сожгли деревянные постройки дотла и выкопали каменные фундаменты, сбросив их со склонов холмов. Таким образом, история храмов Маошань стала ключевым примером того, как коммунистическое государство разрушило религию и уничтожило бесценные культурные реликвии - процесс автокультурного геноцида, уничтоживший многие физические следы древней китайской цивилизации.

Я читал более ранний справочник от 1998 года, в котором упоминались некоторые из этих сведений. В нем говорилось, что в 1940-х годах в комплексе еще проводились религиозные службы, и добавлялось, что позднее храм был поврежден "экстремистами". Подробности были туманны, но понять, что произошло, было можно. В новой версии не было даже этого. Японские войска разрушили храмовый комплекс, а в 1990-х годах он был восстановлен. Вот и все.

Не случайно более ранние справочники оказались более информативными. Они были опубликованы ближе к периоду разрушения и были более точными. Возможно, это объясняется тем, что многие очевидцы еще были живы и могли бы выступить против любого вида абсолютного обеления. 1980-е и 1990-е годы, когда были опубликованы многие книги, также были более открытой эпохой. Но я все равно был потрясен тем, что в новом справочнике Культурная революция была полностью обойдена стороной.

Местная история Джуронга стала предвестником того, что произойдет в 2021 году, когда партия выпустит "Краткую историю Китайской Народной Республики". В этой книге немногочисленные упоминания о прежних катастрофах были почти полностью стерты. Это было противоположно тому, что часто происходит, когда человек отдаляется от какого-либо события. Обычно это позволяет более откровенно обсуждать проблемы, но в Китае отдаление привело к тому, что история была сведена к одобренной партией карикатуре.

Память: Национальный музей Китая

Наилучшее место для наблюдения за бесконечной возней партии с прошлым - Национальный музей Китая, гигантское каменное здание-барак на пекинской площади Тяньаньмэнь. Он был построен в 1959 году, в разгар Великого голода, как один из "Десяти великих проектов" в честь десятой годовщины основания Народной Республики. Десятилетие назад здание было радикально перестроено, чтобы приглушить его колорит эпохи Мао и создать более приятный музей в международном стиле. И все же он продолжает существовать в состоянии постоянной тревоги, ожидая следующих распоряжений партии.

Музей расположен на восточной стороне площади Тяньаньмэнь, напротив Большого народного зала. Это не менее деспотичное здание является публичным лицом политической системы Китая. Это место, где собираются парламент и различные органы, призванные продемонстрировать открытость и единодушие правления коммунистической партии. Музей играет вспомогательную роль, объясняя публике этот миф. Изначально музей состоял из двух учреждений: Музея китайской революции и Музея истории Китая, но теперь они слились в единое целое, так же как история Китая и революция являются частью одной истории.

Музей истории Китая было сравнительно легко курировать. Тогда, как и сейчас, главной концепцией было наполнить его "шедеврами" прошлого, которые бы прославляли китайскую цивилизацию. Гоминьдан забрал императорскую коллекцию - лучшие образцы каллиграфии, живописи, керамики и бронзы - когда отступил на Тайвань после поражения в гражданской войне в 1949 году. Но вскоре китайские археологи сделали ряд знаковых находок: терракотовые солдаты в Сиане, покрытая нефритом мумия в Хунани и летающая лошадь в Ганьсу. Статус музея позволил ему завладеть этими экспонатами и быстро создать впечатляющую коллекцию древних чудес.

С Музеем китайской революции все было гораздо сложнее. В своих мемуарах Ван Ецю, ставший директором музея, вспоминает, как в 1949 году он присоединился к коммунистическим войскам, вошедшим в Пекин, и направился прямо к тюрьме, чтобы забрать эшафот, использованный военачальником в 1927 году для повешения Ли Дачжао, одного из основателей партии. Эшафот стал первым экспонатом в коллекции музея. Это было легкое решение, но вскоре кураторы споткнулись о том, как описать Мао и все остальные сложные главы в истории революции.

Эти проблемы задержали открытие музея, запланированное на 1 октября 1959 года. Премьер-министр Чжоу Эньлай посетил предложенную выставку в начале того года и сказал, что она недостаточно сильно подчеркивает красную линию - другими словами, линию мысли Мао. Через два дня директор Ван был вызван на совещание и получил указание, что выставка "должна показать, что политика командует, используя правильную мысль и революционную линию председателя Мао в качестве руководящего принципа".

В течение следующих двух лет различные высшие руководители посещали Музей китайской революции, постоянно критикуя усилия Вана следовать переменчивой линии партии. Дэн Сяопин, например, был раздражен тем, что в обновленной экспозиции была только одна фотография Ли Дачжао, что, по его словам, было "совершенно неприемлемо". Это заставило чиновников снова прибегнуть к переделке экспозиции, преуменьшив значение Мао и сделав акцент на более ранних этапах революции. Но когда к ним приехал приспешник Мао из службы безопасности Кан Шэн, он приказал вновь подчеркнуть значение Мао.

Пройдя еще несколько зигзагов, новое здание открылось 1 июля 1961 года. Пять лет спустя оба музея закрылись в связи с началом Культурной революции. Они вновь открылись в 1979 году, но в течение следующих двадцати лет закрывались чаще, чем открывались, потому что культурные бюрократы пытались найти интерпретацию прошлого, которую могли бы принять их политические лидеры.

В 2001 году оба музея были закрыты навсегда, поскольку власти стали рассматривать их как несколько постыдные реликвии прошлого. В том же году Пекин выиграл конкурс на проведение Олимпийских игр 2008 года, но британский исследовательский институт оценил Пекин как город "третьего уровня" наравне с Варшавой и Бангкоком, в основном из-за отсутствия культурных учреждений мирового класса. Доклад широко обсуждался в Китае, что привело к новому акценту на строительстве оперных театров, музеев, театров и концертных залов.

Музеи на площади Тяньаньмэнь занимали центральное место. Эти учреждения доминировали в центре Пекина и задавали тон музеям по всей стране. Их директор имел ранг вице-министра и должен был развлекать высокопоставленных лиц из Китая и из-за рубежа. Месторасположение требовало учреждения наравне с Лувром или Британским музеем. Поэтому чиновники решили объединить два музея под менее коммунистически звучащим названием "Национальный музей Китая". Для перестройки здания они наняли известную немецкую архитектурную фирму, специально заказав ей достаточное количество выставочных площадей, чтобы музей под одной крышей считался самым большим в мире.

Реконструкция стоимостью 400 миллионов долларов закрыла пространство между двумя оригинальными зданиями стеклянным атриумом, заполненным обязательными кафе и сувенирными магазинами. С 200 000 квадратных метров выставочных площадей музей претендует на звание самого большого в мире музея под одной крышей, превосходя на 10 000 квадратных метров нью-йоркский Метрополитен-музей, расположенный на Пятой авеню. Большая часть пространства была создана за счет новых огромных галерей, заполнивших заднюю часть здания, а также гигантской подземной экспозиции, посвященной древнему Китаю. Эта выставка, раскинувшаяся на 50 000 квадратных метров, дублирует старый Музей истории Китая. Помимо демонстрации знаменитых археологических находок, она призвана доказать, что все 56 этнических групп Китая всегда гармонично сотрудничали друг с другом. Даже Монгольская империя, завоевавшая Китай в XII веке, стала частью истории; ее называют предшественницей современного мультикультурного Китая.

В галереях, расположенных в задней части музея, собраны самые разнообразные выставки. Некоторые из них своевременны и интересны: народное искусство в честь китайского Нового года или древние астрономические приборы, показывающие, как прошлые эпохи рассчитывали время. Но многие из них имеют более политическую подоплеку. Один из больших залов отведен под складскую экспозицию предметов искусства, которые китайские лидеры получали во время зарубежных поездок. Все они свалены рядом друг с другом без какого-либо видимого смысла, кроме как показать, что иностранные государства уважают Китай. В других залах выставлены работы политически хорошо связанных художников, каллиграфов или архитекторов, большинство из которых открыты всего на пару недель - вероятно, в знак уважения к художникам, но без каких-либо реальных ожиданий, что публика посетит их или узнает что-то новое (кроме того, что это вознаграждение за следование системе). В течение нескольких лет в 2010-х годах в этих галереях также проходили выставки, предоставленные ведущими музеями Италии, Франции и Германии, призванные наладить хорошие связи с Китаем. Но даже они сильно политизированы: первая иностранная выставка после открытия музея была посвящена эпохе Просвещения в Германии, но в ней явно избегали упоминания некоторых ключевых идей того периода, таких как всеобщие права.

Но сердце нового музея находится впереди, прямо слева от главного входа. Это новая версия старого Музея китайской революции, который теперь называется "Путь к омоложению".

Общая сюжетная линия, хорошо известная целому поколению китайцев по учебникам, фильмам и телевидению, заключается в том, что Китай был унижен западными державами. Затем некоторые благонамеренные, но заблуждающиеся патриоты вступили в борьбу, но не смогли добиться прогресса, пока их не возглавили коммунисты, чья неизбежная победа в 1949 году положила начало восстановлению Китая. Культурная революция, что неудивительно, получила ровно одну фотографию и три строки текста, а Великий голод вообще не упоминается. Вместо этого мы видим эшафот 1927 года, фотографии Длинного марша , картины, на которых Мао провозглашает основание Народной Республики, и более новые артефакты, такие как ковбойская шляпа, которую Дэн Сяопин надел во время визита в Техас, и защитный жилет, надетый Ху Цзиньтао во время посещения места землетрясения в Бэйчуане в 2008 году.

Для многих китайцев (и, конечно, для директоров музея) выставка теперь наиболее известна как место, на котором в 2012 году состоялось выступление Си Цзиньпина. Именно здесь он провозгласил "Китайскую мечту", заявив, что приведет Китай к славе. И действительно, на сайте музея его речь занимает центральное место в его истории. В своем приветствии посетителям директор Ван Чуньфа назвал выставку "местом, где началась новая эра социализма с китайской спецификой".

В 2018 году музей открыл продолжение выставки "Путь к омоложению", посвященной "новой эре", о которой было объявлено в 2017 году, когда Си отменил ограничения срока полномочий и дал понять, что будет править в обозримом будущем. В новом шоу представлены экспозиции, рассказывающие о достижениях Си за время его правления, например, модели новой военной техники, спутников и железнодорожных линий. Видеоролики показывают, как Си выступает с речами или выезжает на инспекции. В витринах хранятся экземпляры десятков книг, написанных им. В витринах представлены доказательства того, что он человек из народа, в том числе квитанции о расходах в ресторанах, свидетельствующие о его бережливости. Витрины вращаются вокруг одной, где выставлена конституция, которую Си держал в руках, когда был приведен к присяге в качестве генерального секретаря.

Превосходство Си можно увидеть на главной странице музея. На английской версии есть информация о новых шоу и выставках. А вот на китайском сайте представлена фотогалерея Си: посещение музея в 2012 году, посещение в 2018 году для нового шоу о его достижениях и возвращение, чтобы показать иностранным высокопоставленным лицам экспонаты. Си стал шоу, блокбастером, дата окончания которого была продлена на неопределенный срок. Контроль партии над историей казался полным.

Часть

II

.

НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ

Победить бандитов в горах легко; победить бандитов в сердце - сложно.

Ван Янмин, 1518.

7.

Пределы амнезии

В начале 1990 года самый известный китайский диссидент вместе с женой и сыном сидел в посольстве США в Пекине и наблюдал за тем, как их родная страна сотрясается от насилия и возмездия. В июне предыдущего года власти подавили протесты студентов на площади Тяньаньмэнь, убив сотни человек и отправив многих в изгнание. Фан Личжи сбежал в посольство и ждал сделки, которая позволила бы ему уехать. В конце концов он переедет в Аризону, но только после того, как он и его семья проведут тринадцать месяцев в посольстве, живя в комнате без окон, которая когда-то служила клиникой.

В глубине своего отчаяния Фанг написал "Китайскую амнезию", эссе, в котором объяснил, почему трагедии продолжают происходить в его стране. Коммунистическая партия, писал Фанг, контролировала историю настолько тщательно, что подавляющее большинство людей не знало о бесконечных циклах насилия. В результате люди знали только то, что пережили сами. Если бы они пережили Культурную революцию, они бы знали об этом событии, но не о Великом голоде десятилетием ранее. Он вспоминал, что молодые люди, только что участвовавшие в Тяньаньмэнь, не знали о движении "Стена демократии" в 1970-х годах, не говоря уже о Культурной революции или Великом голоде. Каждое новое поколение было невежественным в отношении прошлого, писал Фанг, что делало людей восприимчивыми к кампаниям партийной индоктринации.

Таким образом, примерно раз в десятилетие истинное лицо истории тщательно стирается из памяти китайского общества. Такова цель китайской коммунистической политики "Забвения истории". Для того чтобы заставить все общество забыть историю, эта политика требует, чтобы любая деталь истории, не отвечающая интересам китайских коммунистов, не могла быть выражена в какой-либо речи, книге, документе или на другом носителе.

Фанг писал в эпоху, когда партийный контроль над информацией был настолько абсолютным, что только самые хорошо осведомленные люди, возможно, всего несколько тысяч в огромной стране с населением более 1 миллиарда человек, знали обо всех травмах Народной Республики. Партия опубликовала некоторую информацию о Культурной революции, но она была выборочной и не получила широкого распространения. Другие события, такие как Великий голод или миллионы погибших во время земельной реформы в начале 1950-х годов, были под запретом. Большинство людей знали о том, что им пришлось пережить, но мало что еще - именно это и было планом партии.

Эссе Фанга сегодня актуально как никогда. Контроль партии над историей теперь подкреплен мощным, технократическим государством во главе с лидером, полностью приверженным обелению прошлого, создавая истории, которые многие люди воспринимают как реальные. Амнезия Китая кажется полной.

И все же это неправильно. Фанг точно описал Китай начала 1990-х годов. Но в последующие годы возникла новая тенденция, которая узурпировала монополию правительства на историю. Все более драконовские усилия партии по контролю над историей доказывают силу этого восстания, которое опирается на новые технологии, создавшие коллективную память для многих самых влиятельных китайских мыслителей.

Изучая древние цивилизации, немецкий египтолог Ян Ассманн выделил две формы памяти. Одна из них - "культурная память", или священные тексты и верования, которые удерживали общество вместе. Они не обязательно должны были быть реальными, и очень часто не было никаких ожиданий, что они будут абсолютно точными. Но люди делились этими мифами и историями, чтобы общаться друг с другом. В прошлые времена египтяне верили, что фараоны были богоподобными существами. Греки верили, что Афина была хранительницей города, названного в ее честь. Иудеи, христиане и мусульмане верили в Великий потоп и в то, как Ной спас человечество. Китайцы верили, что Юй Великий укротил воды. Эти культурные воспоминания помогли ответить на основные вопросы о происхождении человека и объединили людей. Они записывались специалистами - писарями, святыми людьми или назначенными судом историками - и передавались из поколения в поколение.

Другой вид памяти - "коммуникативная", то есть воспоминания, которые люди или их семьи пережили непосредственно. Эти события обычно происходили в пределах трех поколений, то есть были непосредственными свидетелями человека, его родителей, бабушек и дедушек, и могли быть переданы напрямую, обычно устно. Эти два вида памяти обычно не противоречили друг другу: культурная память хранила ур-стории, создавшие цивилизацию, а коммуникативная память представляла собой индивидуальные рассказы о настоящем.

Коммунистическая партия, однако, смешивает эти два понятия, используя мифы для объяснения недавнего прошлого. Это вступает в противоречие с коммуникативной памятью людей - другими словами, с реальностью, которую они знают как правду, либо благодаря собственному непосредственному опыту, либо благодаря опыту людей, которые еще живы и говорили с ними. До недавнего времени это не было серьезной проблемой для партии, поскольку создавало лишь очаги разобщенности. Хотя миллионы людей знали о том, что партия применила крайнюю силу при освобождении площади Тяньаньмэнь, контроль партии над учебниками и средствами массовой информации позволял этим группам оставаться изолированными и не связанными друг с другом. В результате большинство людей поверили правительственной версии событий. По мере того как свидетели катастрофы старели и угасали, их память испарялась, и оставалась только версия правительства. Это привело к состоянию амнезии, которое описал Фанг.

С тех пор изменились две вещи. Первая заключается в том, что спустя долгое время после смерти человека его воспоминания могут быть сохранены и переданы новым поколениям, даже тем, у кого нет доступа к средствам массовой информации. Другое дело, что изолированные группы теперь имеют возможность объединяться. Это позволило большим группам людей понять, что они не одиноки в своем несоответствии между официальной версией реальности и их жизненным опытом. Именно это имела в виду китайский критик Цуй Вэйпин в конце главы 4, когда поняла, что существование журнала Spark означает, что она и другие люди не одиноки.

Этот переломный момент вызван цифровыми технологиями. Это не означает "интернет" в том смысле, в каком люди думали о нем поколение назад. Тогда Сеть воспринималась как неконтролируемая, почти магическая сила, способная обойти цензуру и распространить правду по всему миру. Как вскоре выяснилось, авторитарные государства быстро смогли контролировать онлайн-контент с помощью цензоров и программного обеспечения.

Но цифровые технологии все еще могут позволить людям делиться своим опытом так, как раньше это было невозможно. Хорошим примером может служить Spark. Вскоре после выхода журнала его закрыли и конфисковали все экземпляры. Когда Культурная революция закончилась и горстка выживших смогла заглянуть в свои личные дела, они увидели полицейские копии журнала и сфотографировали материалы. Но он оставался в их личном распоряжении или распространялся лишь среди нескольких десятков выживших.

Эти группы, которые в исследованиях памяти называют "группами-носителями", могли бы оказать непосредственное влияние в Китае, если бы имели доступ к средствам массовой информации. В большинстве своем они этого не сделали, но, тем не менее, их знания распространились благодаря развитию цифровых технологий. В случае с Spark это позволило членам организации сканировать журнал в формат PDF и отправлять его по электронной почте другим людям. Медленно, но верно этот процесс превратился в снежный ком, пока журнал не стал широко известен. Воспоминания, которые когда-то были личными, стали коллективными - не для всех китайцев, но для значительного числа людей в стране, многие из которых были высокообразованными и влиятельными.

Именно так другой теоретик памяти, Алейда Ассманн, называет разницу между "хранимой" и "функциональной" памятью. Цифровые технологии позволяют хранить предметы, защищая их от естественного разложения временем или цензурным уничтожителем бумаги. Но функциональными они становятся только тогда, когда их можно использовать. Ассманн сравнивает это с музеем, который переносит экспонаты из своих хранилищ в витрины. Государственные архивы и, позже, работа групп жертв позволили сохранить память об Искре, но она оставалась хранимой памятью, к которой общественность не могла получить доступ. Цифровые технологии сделали ее функциональной, позволив тысячам и даже миллионам людей узнать о ней через фильмы, книги и статьи.

Благодаря этим технологическим преобразованиям некоторые китайцы могут легко видеть, как правительство излагает историю в своих корыстных целях. Правительственные пропагандисты могут наводнить СМИ своей версией реальности или затормозить нежелательную информацию. Эта изощренная форма цензуры означает, что большинство людей все равно согласятся с правительственной версией событий. И все же сейчас достаточно людей имеют доступ к альтернативным интерпретациям прошлого, чтобы вопросы стали широко распространенными и настойчивыми, несмотря на все более жесткие репрессии.

Подъем китайских контр-историков важен, поскольку он происходит в жестко контролируемой политической среде и бросает вызов легитимности Коммунистической партии. Но это также часть глобальной тенденции. Если мы посмотрим на наши страны - Африку, Америку, Азию или Европу, - то увидим, что все мы переживаем бум памяти - постоянно растущее число книг, фильмов, выставок и произведений искусства, которые пытаются осмыслить настоящее через прошлое. И чаще всего об этом прошлом рассказывают очевидцы.

В западных странах эта тенденция началась после Первой мировой войны. Массовая грамотность, дешевые издания и новая киноиндустрия помогли миллионам людей понять эту травматичную войну через концепцию шока от раковины. Даже люди, не участвовавшие в боевых действиях на фронте, чувствовали, что их поколение пережило своего рода боевую травму. Такое слияние идентичности и травмы стало нормой во всем мире. За последние несколько десятилетий общая травма стала определять не только поколения, но и группы людей и даже нации: Холокост для Израиля, Нанкинская резня для Китая и геноцид для Армении.

Некоторые из этих воспоминаний происходят в материальной сфере - на полях сражений, в музеях, романах, поэзии и письмах. Однако сегодня это воспоминание происходит и в том, что ученый Джей Уинтер называет "театрами памяти" - в виртуальном мире кино, телевидения или видеозаписей судебных процессов по делам о военных преступлениях. Чаще всего предпочтение отдается устным историям, которые многие считают более достоверным рассказом о событиях прошлого, чем научные реконструкции.

Однако память - понятие неоднозначное. Как мы знаем из собственной жизни, с возрастом память меняется. Эта изменчивость особенно характерна для понятия "коллективная память". Иногда его используют для обозначения чего-то вроде неизменных воспоминаний о страданиях, заложенных в коллективной психике нации. Однако в том виде, в котором этот термин был первоначально задуман в 1920-х годах французским философом Морисом Хальбваком, он имеет более точное и полезное значение: когда люди вспоминают группами, они образуют коллектив, состоящий из индивидов, иногда исчисляемых миллионами, но каждый из которых имеет свою собственную направленность и интерпретацию прошлого. По мере того как эти люди вымирают, коллективы могут распадаться, а воспоминания угасать. Эти группы не обязательно должны включать в себя все или большую часть общества; меньшие группы тоже могут иметь коллективную память.

В этом смысле этот термин применим к китайским подпольным историкам. С помощью цифровых технологий они сформировали коллективную память и как свободная, изменчивая группа людей пытаются переписать историю Китайской Народной Республики. Возвращаясь к аналогии Алейды Ассманн, можно сказать, что эти воспоминания теперь не в хранилище, а в музейных витринах, даже если большинство китайцев не могут попасть на выставку. Этот процесс происходил медленно, в течение десятилетий. Один из способов понять, как Китай переходит от молчания к речи, - рассмотреть одного из величайших китайских писателей последних полувеков, романиста Ван Сяобо.

На протяжении конца 1970-х и 1980-х годов китайские писатели боролись с травмами эпохи Мао. Как и в императорскую эпоху, большинство писателей были слугами государства, лоялистами, которые могли лояльно критиковать, но никогда не стремились свергнуть систему. И все же они подвергались преследованиям со стороны Мао, их заставляли работать в поле или разгребать навоз за высказывание даже самых робких мнений. Многие из них писали то, что стало известно как литература шрамов, рассказывая о страданиях таких же образованных людей, как они сами. Почти вся эта литература была жалкой и бессодержательной: это были произведения людей, обиженных, но не задумывающихся о том, что они служили системе, которая убила миллионы людей.

Затем, в 1992 году, неизвестный писатель по имени Ван Сяобо опубликовал странную новеллу, пародирующую эти ранние произведения. В ней рассказывалась уморительная и абсурдная история двух молодых влюбленных, сосланных во время Культурной революции в отдаленную часть Китая неподалеку от бирманской границы. Там они вступают во внебрачную связь, их ловят чиновники, заставляют писать бесконечные признания, гастролировать по сельской местности в менестрельном шоу, воспроизводящем их греховное поведение, сбегать в горы, возвращаться для нового наказания, и так до тех пор, пока в один прекрасный день их не отпускают, нераскаявшихся и слегка растерянных.

Роман сразу же стал популярным благодаря сексу, который был вездесущим, смешным и фарсовым. После секса самым шокирующим было то, как изображены интеллектуалы. В романе Ванги они почти так же плохи, как и управляющие ими партийные хаки. Герой романа затаскивает в постель свою любовницу, затевает драки с местными жителями, бездельничает на работе и оказывается таким же хитрым, как и его мучители. Название романа усиливает ощущение абсурда. Его называли "золотым веком", и многие задавались вопросом, как это могли быть лучшие годы для кого-либо или для какой-либо страны.

Не меньшее недоумение вызвал и автор. Он жил и работал в Пекине, но не состоял в государственной ассоциации писателей. Его роман даже не был издан в Китае. Но после публикации на Тайване "Золотой век" был издан в Китае и сразу же стал хитом. Вслед за ним Ван выпустил целый поток новелл и эссе. Он был особенно популярен среди студентов колледжей, которые восхищались его цинизмом, иронией, юмором и, конечно, сексом.

На Ванга сильно повлияла его жена, Ли Иньхэ, которая известна как ведущий китайский эксперт по вопросам сексуальности. Она занималась исследованиями и писала о китайском движении геев и лесбиянок, а в последние годы выступала в защиту трансгендеров и бисексуалов.

Они познакомились в 1979 году и поженились в следующем году, опираясь в своих работах на опыт Культурной революции. Ли принадлежал к новому поколению социологов, получивших образование после запрета этой дисциплины в годы правления Мао, и пара поступила в Питтсбургский университет, где Ли получил докторскую степень. Вернувшись в Китай, они стали соавторами новаторского исследования "Их мир: Исследование мужского гомосексуального сообщества в Китае. В итоге Ли занял должность в Китайской академии общественных наук, а Ван преподавал историю и социологию в Ренминском и Пекинском университетах.

Студенческое движение 1989 года пришло и ушло. Ван дружил с Ай Сяомином, ученым-феминистом и режиссером-документалистом, которого мы встретили на съемках в трудовом лагере Цзябяньгоу, и они оба молча смотрели на протесты. У обоих были шрамы от Культурной революции, и они не были уверены в аморфном студенческом движении. Кто его возглавлял? Каковы его цели? Как и многие представители их поколения, они с опаской относились к большим, порой хаотичным движениям.

Молчание стало темой его самого известного эссе "Молчаливое большинство". 8 Ван описывает, как эпоха Мао заставила людей молчать из-за вездесущности великого лидера: его мысли, его идеи и его слова сыпались на них днем и ночью. Это оставило шрам, который для Ванга означал: "Я не мог доверять тем, кто принадлежал к обществам слова". Борьба за право голоса стала личным поиском и аллегорией для Китая в целом.

Именно это привлекло Ванга к геям в Китае. Неблагополучные группы населения молчали. Они были лишены права голоса. Общество иногда даже отрицало их существование. Затем Ванг прозрел: большая часть китайского общества была лишена голоса - не только люди с другой сексуальной ориентацией, но и студенты, фермеры, мигранты, шахтеры, жители старых частей китайских городов, подлежащих сносу, и так далее. Это были не просто несколько групп с особыми интересами, а огромная часть китайского общества.

Позже меня посетило еще одно внезапное осознание: я принадлежу к самой неблагополучной группе в истории - молчаливому большинству. Эти люди молчат по разным причинам: одни - потому что у них нет способности или возможности говорить, другие - потому что они что-то скрывают, третьи - потому что по какой-то причине испытывают отвращение к миру речи. Я отношусь к этой последней группе, и, как один из них, я обязан рассказать о том, что видел и слышал.

Самый известный исследователь идей Ванга, парижский историк Себастьян Вег, считает, что Ванг был потрясен бойней на Тяньаньмэнь в 1989 году и усомнился в том, что не поддержал протестующих. Он понял, что протестующие, какими бы благородными они ни были, представляли старый образ действий, который он больше не мог поддерживать. Они считали себя классическими интеллектуалами, которые хотели повлиять на государство, и были возмущены тем, что их игнорировали. Ван видел общество иначе. Его основная проблема заключалась в том, что оно было раздроблено на группы, которые были слишком слабы, чтобы противостоять государственной власти. Именно поэтому Китай молчал. Наконец он понял, что должен написать.

В 1991 году Ван закончил работу над "Золотым веком", над которым он трудился с момента возвращения из Юньнани в 1972 году. Не зная, как ее опубликовать, он отправил копию профессору Чо-юн Хсу, известному историку, который был его консультантом в Питтсбурге. Профессор Хсу отправил ее в United Daily News, известную китайскоязычную газету на Тайване, которая спонсировала ежегодную литературную премию. Ван выиграл и попал в то, что он назвал "сумасшедшим домом" - мир речи.

Успех "Золотого века" превратил Ванга в выдающегося публичного интеллектуала. Его слава продлилась всего пять лет, потому что он умер от сердечного приступа в 1997 году в возрасте 44 лет. Но за это время он стал одним из первых пользователей Интернета и много писал для китайских СМИ. Прямо или нет, он повлиял на целое поколение людей, таких как его друг Ай Сяомин. Другие, такие как писатели Янь Лянькэ и Ляо Иву, также начали описывать самых уязвимых членов общества, таких как заключенные в тюрьмах или жертвы эпохи Мао. Один из величайших китайских режиссеров Цзя Чжанкэ часто упоминает Вана как писателя, который вдохновил его рассказывать индивидуальные истории, а не коллективные повествования, поддерживаемые государством.

На самого Ванга оказали влияние многие мыслители. В детстве, когда он рос в маоистском Китае, он тайком читал работы Бертрана Рассела и проникся его идеей личной свободы. В Питтсбурге он также прочитал Мишеля Фуко и его описание властных отношений между людьми и государством. Помимо влияния на мышление Ванга, Фуко также полезен для объяснения роли самого Ванга в китайском обществе. Фуко описывает, как интеллектуалы перешли от рассуждений на универсальные темы - свобода, мораль, существование - к конкретным областям, в которых они обладают специальными знаниями. Используя эти знания, они могут эффективно вмешиваться в общественные дискуссии, часто выступая от имени уязвимых групп, таких как бедные, иммигранты или больные ВИЧ/СПИДом.

На Западе это началось в середине XX века, но в Китае это стало возможным только с цифровой революцией. Это позволило китайским мыслителям снимать фильмы и публиковаться независимо от контролируемых правительством студий и издательств. С конца 1990-х годов эти контр-историки выпускают новаторские исторические журналы, документальные фильмы и статьи. Почти в точности следуя описанию Фуко, они вмешиваются в те области, в которых приобрели особый опыт. И, работая над раскрытием забытой или утраченной истории, они также создают новую информацию, которую могут использовать другие.

Не случайно именно среди этих "низовых интеллектуалов" легче всего найти женские голоса, такие как поэт Линь Чжао, режиссер Ай Сяомин или писательница Цзян Сюэ, и голоса меньшинств, такие как находящийся в заключении уйгурский интеллектуал Ильхам Тохти. Их голоса часто исключались из доминирующей мужской конфуцианской традиции интеллектуалов или мачо-мира известных китайских писателей-фантастов.

В своем эссе, описывающем его личный путь, Ван описывает еще одну важную причину, по которой он решил высказаться. Это было сделано не для того, чтобы присоединиться к конфуцианской традиции с ее часто покровительственной заботой о нации или народе, а из эгоистических соображений. "Больше всего я хочу возвысить себя", - пишет он. "Это презрительно, это эгоистично, это также истинно".

Он разделяет эту мотивацию с другими низовыми интеллектуалами. Журналист-историк Ян Цзишэн наблюдал, как его приемный отец умирал от голода во время Великого голода, и решил, что делом его жизни станет документирование этого. Видеоблогер Тигр Темпл работал рабыней на железной дороге и позже решил задокументировать это. Ай видел, как угнетают женщин. Цзян узнала о смерти своего деда. У других экспроприировали дома или они пострадали из-за неправильного обращения правительства с пандемией Ковид-19. Все они по личным причинам решили встать на защиту. Это можно расценить как узкий или парадоксальный подход, но, как признает Ванг, именно так меняются общества: люди пытаются понять и описать свою собственную жизнь.

Память: Особняк помещика

Ангжиагоу - деревня на Лёссовом плато, не похожая ни на одну другую: ее улицы вымощены, пещерные жилища чисты, а жители зажиточны. Причиной такого процветания является Мао, который переехал сюда в 1947 году на несколько месяцев, чтобы заложить основу для победы коммунистической партии в гражданской войне. Воодушевленные статьями в правительственной прессе, красные туристы регулярно приезжают в это место, которое Мао назвал поворотным пунктом в войне, идиллическим периодом в четыре месяца, когда его войска начали продвигаться к полной победе.

Но почему Мао приехал в эту деревню? Одна из причин была стратегической. Янцзягоу находится рядом с Желтой рекой, что давало Мао возможность бежать, если кампания пойдет плохо. Но деревня была привлекательна еще и тем, что здесь находился один из самых впечатляющих пещерных комплексов в Китае - особняк семьи Ма.

Клан Ма переехал в деревню в XVIII веке и тщательно обустраивал свои земельные владения. К началу XX века семья стала богатой, а ее детей отправляли учиться в лучшие университеты Китая и даже за границу. Одним из них был Ма Синьмин, который изучал архитектуру в Шанхайском университете Цзяотун, а затем отправился в Японию для дальнейшего обучения. Он вернулся в родную деревню в 1928 году, его ум был полон прогрессивных идей о модернизации Китая.

Вскоре после его возвращения на землю обрушилась сильная засуха. Наступил голод. В традиционном мироустройстве Ма должен был играть роль благожелательного патриция и помогать своим арендаторам. Он совместил эту обязанность со своей любовью к архитектуре, построив новый семейный дом и заплатив рабочим рисом из своих запасов зерна. Используя элементы западной архитектуры, он построил длинный прямоугольный вестибюль, который объединил под арочными крышами входы в 11 пещерных жилищ. В течение следующего десятилетия новый дом формировался по частям, Ма замедлял проект в хорошие времена и наращивал его, когда местная экономика была слабой.

Тем временем один из братьев Ма завязал тесные связи с коммунистами, которые теперь базировались в соседнем Яньане. Семья прозорливо финансировала партию, которая польстила ему, назвав "просвещенным джентльменом" (kaiming renshi). Это был один из многих титулов, которые партия присваивала людям, которых иначе не терпела. Оно означало не постоянное признание, а тактическое одобрение, которое можно было отозвать, когда партия больше не нуждалась в этом человеке.

Согласно истории, которую рассказывают туристам, когда Мао покинул Яньань и направился на восток в поисках места для ночлега, Ма предложил ему свой новый грандиозный пещерный комплекс. Чтобы доказать, что Ма любит коммунистов, партия показывает туристам песню, которую Ма написал, восхваляя коммунистов, одна из строк которой гласит: Партия - как солнце, а я - цветок, цветок растет, следуя за солнцем". Согласно правительственному сайту, он покинул деревню в 1948 году и поселился в западном мегаполисе Ланьчжоу. Он был "счастлив в старости" и умер от естественных причин, в возрасте 71 года, в 1961 году.

Возможно, неудивительно, что реальность оказалась иной. В начале 1947 года партии еще не хватало двух с половиной лет, чтобы установить контроль над Китаем, но в подконтрольных ей районах Западного Китая она запустила программу земельной реформы. В Янцзягоу партийные чиновники выпустили облигации и выкупили землю у землевладельцев, а затем раздали ее крестьянам.

Эта прагматичная и мирная программа вызвала раздражение одного из самых известных лейтенантов Мао, Кан Шэна. Он руководил внутренней безопасностью и слежкой партии в 1940-х годах и снова займется этим, двадцать лет спустя, во время Культурной революции. Для Канга смысл земельной реформы заключался не просто в перераспределении земли, а в том, чтобы сделать это насильственно. Крестьяне должны были иметь врагов и должны были научиться ненавидеть землевладельцев. Поэтому партия навесила на них ярлык "дичжу", или помещиков, и карикатурно изобразила их кровососущими пиявками, которые довели до нищеты своих соседей. Кое-что из этого было верно, но дело было не в том, чтобы наказать жестоких землевладельцев. Вместо этого нужно было создать общенациональный класс врагов, которых необходимо уничтожить. Это, по мнению радикалов вроде Канга, способствовало бы росту благодарности к коммунистической партии.

Но крестьяне в Янцзягоу хотели не этого. На самом деле они хотели сначала бороться с чиновниками Коммунистической партии, а затем с землевладельцами, потому что партийные чиновники считались коррумпированными и несправедливыми в распределении земли. Но партия настояла на том, чтобы бороться с землевладельцами. С такими людьми, как Ма, "боролись" на показательных процессах и изгоняли с их земель - в случае с Ма - из его недавно построенного пещерного комплекса.

Помимо отъема земли у владельцев, партия также стремилась уничтожить их престиж. Их родовые храмы, которые были эквивалентом деревенской церкви или ратуши, были снесены, как и одна из самых характерных особенностей Янцзягоу - декоративные арки, или пайлоу. Это были церемониальные ворота, построенные над улицами, высотой около двух этажей, богато украшенные резным деревом и каллиграфией специально для того, чтобы отметить успех на императорских экзаменах. Когда-то в Янцзягоу было больше, чем дюжина пайлоу - удивительное количество для одной деревни и знак того, что ее богатые жители помогали другим, строя школы. Все пайлоу были разрушены.

Туристы, конечно, не узнают эту историю, когда посещают Янцзягоу, но китайские контр-историки раскопали большую ее часть в устных рассказах. Самым значительным из этих авторов является Го Юхуа, антрополог из Университета Цинхуа в Пекине. Ее книга 2013 года "Рассказ о страдальцах" написана в Янцзягоу и основана на многолетней полевой работе в этом регионе.

Один из главных выводов Го заключается в том, что голод и голодоморы эпохи Мао не были временными явлениями, как это было, когда Ма строил свои пещеры. Напротив, крестьяне страдали от голода три десятилетия, с конца 1940-х годов и до того момента, когда партия наконец разрешила вернуться к частной обработке земли в конце 1970-х годов.

Го увидел параллели между этой жестокой историей и событиями сегодняшнего дня. Кланы и религиозные организации обеспечивали структуру китайского общества. Цель партии заключалась в том, чтобы разрушить эти старые устои, чтобы ее новые методы социального контроля могли функционировать без каких-либо препятствий со стороны институтов или людей из докоммунистической эпохи.

Кроме того, старые ритуалы, такие как религиозные фестивали и праздники, были заменены ритуалами партии. Вместо мягких наставлений пайлоу о конфуцианских добродетелях из громкоговорителей раздавались объявления. Вместо ритуальных нападений на демонов во время религиозного фестиваля, реальные люди в виде землевладельцев были забиты до смерти. Вместо наследственной власти разросшихся семей и их сложных обязательств партийный аппарат навязывал обществу единообразный свод правил и предписаний, разработанных в отдаленных центрах власти.

Этот процесс не ограничивался заменой одних структур на другие. Дореволюционный Китай был местом эклектичных мыслей и конкурирующих групп. Император и его эмиссары находились далеко, а местное общество основывалось не на идеологии самого правителя, а на конфуцианстве, которое было выше мыслей любого правителя. Это давало возможность для независимых моральных действий, которые могли бросить вызов авторитету, даже если это часто было сопряжено с трудностями. В Китае после 1948 года даже эта слабая возможность была уничтожена. Партия слилась с государством, создав авторитарный уклон, который Народная Республика так и не смогла оставить.

В устных рассказах Го местные жители называли себя "страдальцами", или shoukuren, потому что все, кто занимался сельским хозяйством, страдали от засух и голода. В названии своей книги Го использует это слово для обозначения этих бедных фермеров, но она также использует его метафорически. Подобно романисту Ван Сяобо и его идее "молчаливого большинства" жертв, она рассматривает страдальцев Янцзякоу как символ того, как китайское общество было ожесточено коммунистической революцией.

Ее исследования превратили Го в одного из самых откровенных защитников жертв государственной власти в Китае. Она сохранила свою должность в Цинхуа, но, как и многим другим контр-историкам, ей не позволили подняться до высших ступеней своей профессии. Ей не дали ни стажа, ни жилья для преподавателей, что является существенным преимуществом в таком городе, как Пекин, с высокими ценами на недвижимость. Вместо этого они с мужем купили квартиру в отдаленном пригороде города, и она ездит в университетский городок на работу. Кроме того, ей никогда не давали аспирантов для руководства и разрешали преподавать только базовые курсы. В 2022 году она была вынуждена уйти на досрочную пенсию.

Но на протяжении 2010-х и 20-х годов она оставалась одним из самых влиятельных общественных интеллектуалов Китая. Когда она впервые опубликовала свою книгу в 2006 году, было легко воспринимать кампании, бушевавшие в Янцзягоу, как нечто из прошлого - эпоху Мао, которая уже на поколение или два отдалилась от настоящего. Однако Го всегда настаивала на том, что тоталитарная сторона государства никогда не исчезала. Его легитимность никогда не основывалась на демократической или народной поддержке, а обеспечивалась путем проведения политики через публичные кампании, будь то поддержка Олимпийских игр или дипломатические обиды и претензии. Она много публиковалась и путешествовала по Китаю, выступая на небольших собраниях общественных интеллектуалов-единомышленников, особенно на одном из них в бывшей имперской столице Сиане.

8.

Затерянный город

древняя столица Сиань была построена в паутине водных путей, защищенных самыми суровыми горами Китая. Он расположен к югу от великого Лёссового плато, которое укрыло Сиань от кочевых племен, пришедших с территории современной Монголии. Его, как ладонью, обхватывают горы Чжуннань - легендарное место обитания мистиков и отшельников, разделяющее северный и южный Китай. Он находится далеко от побережья, но его водные пути огибают город, питая и связывая его с остальной частью страны.

В древние времена самой печально известной из этих рек была Ба в восточных пригородах Сианя. Даже сегодня она является синонимом печали: последняя переправа, после которой друг или любимый человек действительно уезжал из столицы в один из дальних форпостов империи, часто уже никогда не возвращаясь. Поэт VIII века Ли Бай писал:

Река Ба течет огромным и величественным потоком.

Вверху древние деревья без цветов

Внизу - грусть весенней травы.

Сегодня этот район представляет собой другую печаль: унылое однообразие китайских городов. Ба по-прежнему течет просторно и величественно, но пространство над ней заполнено 15-этажными жилыми домами, обнесенными бритвенной проволокой, а земля под ней - это сетка разбитых тротуаров и припаркованных автомобилей. Район обслуживает одна линия надземного метро, крыша станции сделана из рифленого железа, которое забивал дождь одним сентябрьским утром, когда Цзян Сюэ приехал навестить друга.

Она проехала на крошечном тришау полмили до жилого комплекса, которому было всего двадцать лет, но старел он неестественно быстро: бетон уже потрескался, а краска обесцветилась. Внешний вид здания наводил на мысль, что всего через несколько лет его снесут, как и фермерские деревни и городки, которые оно вытеснило.

В одной из башен жил мягкий 65-летний мужчина, который, по словам Цзян Сюэ, был ее цяньбэем, или старцем: Чжан Шихэ, новаторский гражданский журналист. Он был наиболее известен, когда жил в Пекине в 1990-х и 2000-х годах, снимая короткие видеофильмы о глубинке. Он был изгнан из столицы во время репрессий 2011 года, вызванных восстанием арабского мира против авторитарных лидеров. Опасаясь, что подобное может распространиться и в Китае, чиновники начали уничтожать яркую сцену независимых писателей, документалистов и художников, которые собирались в Пекине в течение первых 30 лет эпохи реформ. Чжан вернулся в свой родной город Сиань, где также учился в университете и сейчас живет Цзян Сюэ.

В квартире Чжана царил уютный беспорядок. Столы были заставлены переполненными пепельницами, грязными стаканами, а на столах и стульях были разбросаны случайные предметы фотоаппаратуры. Странный застекленный балкон огибал квартиру снаружи, как проходной двор, позволяя посетителям без предупреждения переходить из гостиной в спальню. В коридоре стояли ящики с водой, пивом и потрепанным велосипедом, на котором он ездил по Китаю, снимая и беря интервью. Над диваном в гостиной висел его приз: красный бумажный фонарик с четырьмя иероглифами: gong min she hui, или "гражданское общество".

Еще одно гордое приобретение - ультразвуковой очиститель для очков, который стоял посреди стола, усыпанного пивными бокалами и арахисовой скорлупой. По настоянию Чжана мы сдали свои очки на несколько минут, пока машина творила свое волшебство. После этого его квартира вдруг стала казаться яркой, четкой и сверкающей.

Цзян Сюэ смотрит на Чжана с той любовью, которую можно испытывать к эксцентричному дяде, чья честь заставила его променять привилегированную жизнь на нищенскую. Чжан родился в 1953 году и на самом деле происходит из своего рода аристократии: "красной аристократии", которая основала Народную Республику в 1949 году и чьи дети сейчас в значительной степени управляют страной, а Си Цзиньпин является их главой. Отец Чжана был высокопоставленным чиновником в Министерстве общественной безопасности, и семья пользовалась всеми привилегиями ранней коммунистической эпохи Китая: просторной квартирой, поварами, водителями и прислугой, то есть слугами, как и в докоммунистическую эпоху.

Но в 1966 году власть стала помехой. В тот год Мао начал Культурную революцию, отчасти для того, чтобы не дать новой олигархии окончательно удержать власть. Родители Чжана были заключены в тюрьму, а его формальное школьное образование прекратилось. В итоге его заставили работать, по его словам, в качестве одного из "детей-рабочих Мао" на строительстве опасной железнодорожной линии через горы. Десятки детей погибли: одни считали, что жертвуют собой ради революции, других просто заставляли работать.

Когда десятилетие спустя Культурная революция закончилась, люди, подобные Си, наверстывали упущенное время, яростно карабкаясь вверх, чтобы вернуть себе то, что считали своим законным местом на вершине. Чжан и многие другие, однако, пытались понять и изменить систему, которая привела к власти Мао. В 1980-х годах он руководил одним из первых в Китае независимых книжных магазинов, но резня 1989 года убедила его в необходимости сделать что-то более конкретное. В 1993 году он уехал в Пекин, чтобы присоединиться к растущему сообществу активистов, надеющихся добиться перемен.

К середине 2000-х годов Чжан прославился как гражданский журналист - представитель той разновидности кампаний, которая использует новые цифровые технологии для записи интервью и размещения их в Интернете, обходя традиционные формы цензуры. В Интернете он стал называться "Храм тигра", или laohu miao, и до сих пор большинство китайцев знают его под этим именем.

Пекин стал для Чжана базой для длительных поездок на велосипеде в китайскую глубинку. Однажды он провел пять месяцев, следуя вдоль Желтой реки и создав более 40 видеороликов о повседневной жизни людей, загрязнении окружающей среды и коррупции. Около 30 из них до сих пор можно увидеть в Китае. Остальные подвергаются цензуре, но доступны на YouTube.

"Все хотели путешествовать, но мало у кого было время", - говорит он. "Все были заняты зарабатыванием денег. Я подумал: У меня есть время, но нет денег. Поэтому я решил путешествовать в бедности".

Эти фильмы принесли ему всенародную популярность, но в 2010-х годах подавление интернета сделало такую работу невозможной. Это не остановило Чжана. Здесь, в Сиане, он проводит свои последние годы вне поля зрения, снимая документальные фильмы и устные истории о событиях, которые он видел, - послания в бутылке, которые будут прочитаны в будущем Китае.

Сиань кажется последним местом, где можно встретить таких противоречивых людей, как Цзян и Чжан. За последние два тысячелетия он был столицей десяти династий, включая эпохи, когда он был одним из самых космополитичных городов в мире. Но в последние десятилетия традиции стали казаться скорее бременем: для многих людей средневековые стены, тяжелая промышленность и окружающая пыльная желтая местность стали олицетворением мрачного и отсталого Китая.

Его репутация была закреплена одним из самых известных романов постмаоистской эпохи. Действие книги, опубликованной в 1993 году писателем Цзя Пинва, происходило в тонко выдуманной версии Сианя под названием Сицзин, или Западная столица, которую он описал как некогда великую столицу, превратившуюся в грязное захолустье. Цзя назвал свой роман "Разрушенный город".

Эта история печально известна своими сексуальными сценами, что, как считается, и стало причиной ее быстрого запрета. Но секс был лишь частью общего цинизма, который двигал главными героями, безжалостно использующими друг друга для удовлетворения своей похоти. Герой Чжоу Мина - провинциал, приехавший в большой город в поисках славы. Он подманивает мелкого писателя, который помогает ему, подделывая письмо более известного писателя, рекомендующего Чжоу для работы в известном литературном журнале. Чжоу получает работу, хотя никогда не читает книг. Тогда он решает написать свою первую статью о знаменитом писателе. Он пишет статью, но при этом упоминает о сексуальных похождениях писателя; в какой-то момент он пренебрежительно отзывается о его подруге. Это побуждает женщину, о которой идет речь, подать иск.

Эта судебная тяжба составляет основную сюжетную линию, но в основном мы наблюдаем за тем, как герои предаются сексу, азартным играм и алкоголю. Единственное правило - следить за собой, что, как следует из романа, было вызвано разрушением социальных отношений. На первый взгляд, это может быть связано с "горячими" годами первых экономических реформ, но по мере того, как герои раскрываются, становится очевидно, что они отказались от морали во время насилия эпохи Мао. В то время единственным способом выжить было продать своих друзей за реку, так утверждают их истории. Именно эта аморальная эпоха заложила менталитет сегодняшнего Китая.

Другая ключевая тема - цензура, которая, на первый взгляд, связана с сексуальными сценами в романе. Цзя сообщает читателям, что некоторые части книги подверглись цензуре, используя пустые места - по-китайски они выглядят как квадратики 口口口 - для обозначения символов, которые он добровольно (или нет, он не говорит) вырезал из текста. Использование квадратиков не случайно: во всей китайской письменности XX века писатели использовали их для обозначения цензурных слов. После каждого вырезанного слова Цзя добавил фразу, сообщающую читателям, сколько символов было вырезано: "Автор удалил n символов".

Но эти сокращения, похоже, не имеют отношения к сексу, поскольку обычно следуют за очень откровенными сценами. Вместо этого подразумевается, что вырезается что-то другое. Что именно, остается намеренно туманным.

Действие книги происходит в напряженной политической атмосфере 1980-х годов, когда одна кампания за другой будоражила людей в мире культуры, кульминацией чего стала кровавая бойня 1989 года. Однако этот контекст полностью отсутствует в книге - фактически, политика любого рода категорически отсутствует, хотя обсуждается почти все остальное. Из-за этого трудно отделаться от вывода, что коробки 口口口 - это о политике, а не о сексе.

Затем роман подвергся другой, более коварной форме цензуры. В 2009 году роман был переиздан издательством "Писатели" - престижной организацией, основанной в 1953 году, в которой работают некоторые из самых известных официальных авторов Китая. Это казалось оправданием социальной критики Цзя - наконец-то книга вернулась в печать. Но за это пришлось заплатить. Вместо врезок, которые явно указывают на цензуру, в новой версии используются многоточия, которые в китайском языке не подразумевают цензуру. За ними следуют слова "и здесь автор сделал вычеркивания" без указания количества вычеркнутых слов.

Как утверждает ученый Томас Чен, пустые поля были способом для публики оценить акт цензуры. Графы явно означали цензуру, и Цзя сообщал, сколько слов было вырезано. В новой версии все осталось неясным: что-то было вырезано, но что и почему - теперь неясно: пропуски могут быть просто художественной двусмысленностью. Работа цензора теперь почти невидима.

В то время как большая часть Китая находится во власти вечных репрессий Си Цзиньпина, Сиань все еще кажется более оживленным, чем столица страны. В отличие от Пекина, где уютные кварталы переулков сменились фашистскими гаргантюа, стены и храмы Сианя по-прежнему образуют целостное городское пространство. Здесь одна из самых высоких концентраций университетов и институтов в Китае, но его удаленность от столицы и традиции, казалось, дают ему небольшую свободу действий.

Когда я бродил по квартире Чжана, рассматривая постеры с его фильмами, старые велосипеды и снаряжение, я спросил Чжана, имеет ли смысл это объяснение. Он взял мои очки и снова сунул их в свой ультразвуковой прибор, надеясь, что я наконец-то увижу все ясно.

"Нет!" - сказал он с глубоким смехом. "Причина, по которой мы можем делать здесь что угодно, в том, что это глупый город. Чиновники не понимают, что пытается сделать [центральное] правительство. И полиция глупа. Если бы здешние полицейские тренировались в Пекине, они бы вернулись гораздо более свирепыми!"

Цзян и Чжан спорили часами, обмениваясь историями об эпохе Мао - он как очевидец, а она как одна из ее детей. Я спросил Чжана, делает ли его работа диссидентом. Это слово не имеет простого перевода на китайский. Одно из громоздких приближений - chi butong zhengjian zhe, или "тот, кто придерживается иной политической точки зрения". Более компактный перевод - yiji, где иероглиф yi означает "другой, странный или необычный", а ji - "сам". Значение может быть не только "диссидент", но и "чужак" или "аутсайдер" - тот, кто не принадлежит. Это имеет смысл, когда таких людей, как Чжан, сравнивают с мейнстримом, но это слово ему не нравится.

Вместо этого он видит себя человеком, вдохновленным другим иероглифом, который также произносится как "и", что означает "праведность". Эта концепция двигала людьми в китайском языке на протяжении тысячелетий, включая героев, разбойников и генералов, которые в различных обстоятельствах могут сражаться за правое дело, даже если они также являются несовершенными людьми. Такие люди часто оказывались на задворках китайской географии, что сделало термин "цзяньху" - буквально "реки и озера" - синонимом места, где властвовали праведные разбойники. На протяжении всей нашей беседы Чжан снова и снова возвращался к иероглифу "и", или "праведность", который, как и во многих других культурах, на протяжении веков был одной из самых сильных идей Китая.

"Политика? Не поднимайте эту тему. Но праведность...", - сказал он и замялся, пытаясь определить, что это значит, а затем привел пример: "Потому что я из тех людей, которые очень злятся, когда видят что-то не так. Я должен высказаться".

Один из главных проектов Чжана - помощь местному академику Чену Хунго в создании видеороликов. Чэнь был известным ученым-юристом и публичным интеллектуалом, прежде чем решил бросить преподавание и начать самостоятельную интеллектуальную деятельность. Он основал библиотеку и салон, где проводил публичные дискуссии с известными писателями, учеными и художниками.

В течение шести замечательных лет до 2021 года Чэнь, Чжан и Цзян Сюэ показывали, какую общественную работу могут проделать интеллектуалы в Китае, если им дать хоть немного пространства. С самого начала они понимали, что время их работы ушло. Поэтому Чжан фиксировал каждую их встречу на видео, которое теперь размещено в Интернете, - архив того, как может выглядеть китайское гражданское общество, - послание в будущее о более обнадеживающих временах недавнего прошлого. В 2018 году я посетил это место и провел неделю в кругу социально активных людей.

Ночью прожектор перед Великим храмом поощрения доброты в Сиане освещает четыре огромных иероглифа: mi zang zong feng, или "Эзотерическое хранилище традиций веры". В период своего расцвета двенадцать веков назад, во времена династии Тан, храм был центром распространения иноземных идей. Здесь жили буддийские миссионеры из Индии, которые переводили тексты с санскрита на китайский и советовали императорам новые идеи их веры о жизни и обществе.

Сегодня храм работает в режиме туристического объекта. Днем посетители щелкают селфи и оживленно молятся об удаче, а вечером в храме темно, за исключением точечно освещенных персонажей. Несколько лет в конце 2010-х годов ярко горело здание через дорогу. Оно было невзрачным, но с необычной вывеской: "Я знаю, что ничего не знаю".

По-китайски этот сократовский парадокс звучит как zhi wu zhi, что является официальным названием самого оживленного общественного форума в Китае в 2010-х годах. Пространство искусства и культуры, "Живучжи" предлагало ежедневные лекции, дюжину кружков чтения, прямые трансляции своих мероприятий (которые до сих пор размещаются в Интернете благодаря Чжану на иностранных сайтах, таких как YouTube). Простые и понятные помещения привлекали людей силой идей.

Однажды дождливым субботним вечером 2018 года я заглянул туда и увидел, как тридцать человек внимательно слушают бывшего университетского профессора, рассказывающего о шекспировском "Короле Лире".

"У короля Лира было три дочери, - сказал Чэнь Хунго. "Две из них говорили ему то, что он хотел услышать. Они не были честны. Он не стал слушать вторую".

Дождь стучал по окнам, машины с визгом проносились по залитым водой улицам. В небольшом помещении, заставленном креслами, диванами и табуретками, стало появляться все больше людей.

Вскоре все места были заняты, и все внимание сосредоточилось на Чене, суетливом 45-летнем человеке с постоянной озорной улыбкой и страстным, слегка хрипловатым голосом, который вбивал в него свои доводы. Он ссутулился в своем кресле на подиуме, дирижируя толпой правой рукой, а левой держал пульт, который запускал слайд-шоу с кадрами из фильмов, шекспировскими цитатами и буллитами.

"Проблема с королем Лиром? Он не послушал свою честную дочь. Да ему и не нужно было. Абсолютная власть: это политическая проблема, с которой столкнулся Лир, но он ее не осознал".

Чен выступал почти два часа, но никто не ерзал и не уходил. Это было в разгар самой репрессивной политической эпохи в Китае за последние десятилетия, но многие по-прежнему жаждали чего-то большего, и в этот вечер они продолжали приходить: журналист, утративший свой идеализм, но узнавший его в Живужи; полицейский, находящийся не при исполнении служебных обязанностей и интересующийся вопросами морали; учительница средней школы, расстроенная апатией своих учеников; успешный предприниматель, чувствующий, что обществу для процветания нужны разные голоса. Никто из них не был знаком с "Королем Лиром", но они знали: какой бы ни была тема, в "Живужи" она станет жизненно важной.

"Я хочу задать вам один вопрос", - сказал Чен, готовясь открыть слово для вопросов. "Является ли политика нашей эпохи "когда безумцы ведут слепых?".

Когда Чэнь приехал в Сиань в 2006 году, это было похоже на изгнание. Уроженец юго-западной китайской провинции Сычуань, он поступил в элитный Пекинский университет. Там он учился у знаменитых профессоров и получил работу в Сианьском северо-западном университете политики и права. Это было неплохо для молодого амбициозного ученого, но в 2000-х годах Пекин был открытым и динамичным, а Сиань - захолустьем. Поэтому Чэнь начал приглашать на свои лекции известных общественных интеллектуалов, таких как профессор Пекинского университета Хэ Вэйфан, экономический и социальный реформатор Мао Юйши, независимый историк У Си и адвокат по гражданским правам Пу Чжицян.

Но он все равно был недоволен. За последнее десятилетие большинство университетов в Китае были переведены в отдаленные кампусы, где больше места, но студенты отрезаны от преподавателей и общества. Преподаватели добираются из города на школьных фургонах, прибывая к началу занятий и уезжая вскоре после них.

Чтобы наладить более тесную связь со студентами, Чен организовал книжный клуб, и они начали читать "Потерянный рай" Мильтона, "Древний режим и Французскую революцию" де Токвиля, а также "Демократию в Америке". Поскольку администрация не предоставила ему классную комнату, студенты собирались в его кабинете. Когда там стало слишком тесно, они стали собираться на лестничной площадке. Вскоре в китайской прессе стали появляться сочувственные статьи о "лестничных лекциях" Чена.

Однако государственная безопасность противодействовала его деятельности. В 2010 году они ненадолго задержали его, когда он пытался отправиться в Гонконг на конференцию. В 2013 году он уволился с работы, что вызвало недоумение всех его знакомых.

"Никто меня не поддерживал", - сказал он мне между лекциями в Живужи. "Моя жена? Забудьте об этом. Мы сидели и плакали об этом. Все переживали, что в китайской системе я не найду работы. Профессор Хэ Вэйфан позвонил мне и сказал: "Не уходите в отставку". Но я ушел".

Позже в том же году Коммунистическая партия выпустила документ номер девять, запрещающий университетам преподавать некоторые иностранные идеи, в том числе конституционализм - как раз ту тему, которую преподавал Чен. "Они бы меня уволили, так что мне повезло, что я все-таки уволился". Ограничения на университетскую жизнь были частью более широкой программы, направленной на то, чтобы свести на нет предварительные шаги к более открытому обществу. Чен задавался вопросом, что делать.

После года, проведенного в Пекине за размышлениями о своем будущем, и шести месяцев, проведенных в Гонконге, Чэнь открыл Zhiwuzhi летом 2015 года. Такие люди, как Чжан Шихэ и Цзян Сюэ, уже находились в Сиане и были готовы помочь. Помимо записи его выступлений, Чжан помогал с рекламой и другой работой в Интернете, а Цзян Сюэ организовывала мероприятия.

Несмотря на то что помещение в итоге закрылось, Чен продолжает читать лекции, а Чжан размещает их в Интернете, где они могут приносить доход. Чен до сих пор уверен, что увольнение и самостоятельная жизнь были правильным шагом.

"В университете я мог читать только несколько лекций в месяц, и власти все равно должны были все утверждать. Если я пытался читать лекции, консультанты студентов пытались убедить их не ходить на них и записывали тех, кто присутствовал. Сейчас мы читаем в среднем десять лекций в неделю".

Я спросил, какую цель он преследует. Иностранцы всегда хотят знать, сколько времени потребуется для "изменения" Китая, и обычно думают о сроках выборов или грантовых программах фондов. Поэтому я спросил его, сколько времени потребуется, чтобы изменить китайское общество в нечто более открытое, как бы он это ни определял.

В Китае есть поговорка: "Чтобы вырастить дерево, нужно десять лет, а чтобы воспитать народ - сто". Настоящие социальные преобразования требуют времени. Один ученый написал четыре иероглифа для описания нашей работы: jing shen chong jian, что означает "духовное восстановление"".

Духовная жизнь Чена включает в себя религию. В 2009 году он обратился в христианство, став частью волны "культурных христиан", заинтересовавшихся этой верой. Многих из них привлекла концепция неизменных прав, данных Богом, а не капризным правительством.

Чен не является постоянным прихожанином церкви, но говорит, что идеи веры лежат в основе его жизни. Одна из них заключается в том, что маленькие поступки имеют большие последствия. Когда я спросил его, что он имеет в виду, он процитировал стих из Евангелия от Луки. Это была притча о человеке, сеявшем семена: некоторые из них упали на камни или были съедены птицами, но несколько упали на богатую землю и проросли.

"Одно семечко может изменить ситуацию", - сказал он. "Кто знает, что из него вырастет?"

Для центра интеллектуальной деятельности Живужи был небольшим. При выходе из лифта слева находился один большой конференц-зал, а справа - небольшой кафе-бар, где продавали аляповатые товары - сумки с рыжебородым Сократом и кружки с логотипом. В главном зале доминировала невысокая сцена с книжными полками и открытой зоной со стульями, табуретами и диванами. На одной стене жирной каллиграфией было выведено название центра - zhi wu zhi, написанное наставником Чена, профессором Хэ из Пекинского университета. Другие стены были заполнены десятками фотографий выступающих, большинство из которых были критиками системы, такими как Го Юхуа, написавший об использовании коммунистической партией ритуала для управления, режиссер Ху Цзе и Ай Сяомин. Среди них были и ксилографии Ху Цзе.

У этого заведения было несколько покровителей, в том числе Ли Тао, бывший журналист, а затем редактор газеты. Когда газета была подвергнута цензуре и потеряла актуальность, он начал вкладывать деньги в недвижимость и добычу угля.

"Я оставил идеализм далеко позади, но Чэнь Хунго все еще продолжает его отстаивать", - сказал мне Ли, погрузившись в раздумья. "Я должен поддержать его".

На каждом мероприятии я встречал худощавого мужчину лет 40, которого звали Цзыцзя.

"Я работаю в службе общественной безопасности, - сказал он мне, когда мы как-то вечером вели светскую беседу.

"Вы имеете в виду частную охрану, как охранники у зданий?"

"Нет, я имею в виду общественную безопасность", - рассмеялся он, указывая на воображаемый значок на своем плече и говоря по-английски: "Полиция!"

"Это работа?"

"Нет. Я многому учусь. Это заставляет меня думать".

"Как?"

"Сегодня в автобусе я увидел человека с большим ножом в сумке. Я мог бы просто арестовать его. Работа сделана, похвала, босс доволен. Понимаете, о чем я? На нем была [мусульманская] тюбетейка". Он многозначительно посмотрел на меня. В Китае в разгаре была кампания против ислама, и мусульман часто бросали в лагеря перевоспитания за малейшее нарушение. "Но потом я решил: нет, давайте поговорим с этим человеком.

"Я поговорил с ним. Он ехал на работу. У него халяльная мясная лавка. Я сказал ему: "Брат, тебе не стоит брать с собой в автобус такой нож, а лучше иди на работу и разделывай ягнят. Оставь нож там и не носи его в автобусе". Мы расстались с улыбками.

"Не знаю. Иногда ты пытаешься поговорить с людьми и понять их точку зрения".

"И вы регулярно приходите?"

"Я думаю, это удивительно, что здесь есть такая вещь. Некоторые люди говорят: "О, это чувствительно", но это просто лекции".

В тот же год, когда Чэнь оставил работу профессора, Цзян Сюэ тоже ушел из журналистики. Оба понимали, что из-за указаний сверху невозможно продолжать работу по прежним высоким стандартам. И обоим повезло, что семья и друзья поддержали их.

С тех пор она тратит свои сбережения на написание длинных очерков о людях, противостоящих системе. Один из них - жена Пу Чжицяна, известного адвоката. Она также написала портрет жены Го Юшаня, мягкого основателя Transition Institute, частного аналитического центра. Еще одна статья посвящена женам адвокатов-правозащитников. Но эти работы почти сразу же блокируются. И, конечно, она провела свое исследование в Spark, сотрудничая с Чжаном, чтобы записать и разместить в Интернете некоторые из своих интервью.

"Я чувствую, что должна их написать", - говорит она. "Раньше вам постоянно говорили, что вы не можете написать то или это. Теперь я могу писать".

Чтобы поддерживать общение с другими людьми, она стала волонтером в "Живучжи". Она предлагала спикеров и иногда заменяла Чена в качестве ведущего на сцене. После закрытия Zhiwuzhi она проводит большую часть своего времени за написанием статей и съемками, несмотря на то, что количество каналов сбыта сокращается.

Чжан также более сосредоточен на себе. Запреты правительства на короткие политические наблюдения, которые он обычно записывал в социальных сетях - например, во время велосипедной прогулки вдоль Желтой реки, - можно расценивать как успех кампании Си против свободомыслия. И все же запрет побудил Чжана обратиться к созданию более глубоких и длинных фильмов - тех, которые могут иметь большее значение для китайцев в будущем.

Его самая амбициозная работа - серия видеоинтервью с теми, кто в детстве также работал в рабстве на горных железных дорогах Мао. Несколько тысяч человек погибли от тяжелых условий труда, но никто из их семей и выживших не получил компенсации или извинений. Каждые несколько недель группа таких людей приезжает в Сиань, чтобы обратиться к провинциальному правительству с требованием возмещения ущерба. Они часто заходят в квартиру Чжана, чтобы поесть и выпить бутылку зернового спирта.

Чжан знает, что его видеоролики об этих людях никогда не будут показаны в современном Китае. Но он надеется, что создает запись для будущих поколений, ковчег, который сможет пережить нынешний потоп.

"Вы все время спрашиваете меня, почему, но я не очень хорошо разбираюсь в этих теоретических вопросах", - сказал он. "Я просто знаю, что буду продолжать; это моя обязанность перед историей".

Воспоминание: Визит Сноу

камера торопливо дергается за Цзян Сюэ, когда она выходит из такси на главном железнодорожном вокзале Сианя. Холодно и темно. Ее голос перекрывает видео. Она объясняет, что возвращается в свою родную провинцию Ганьсу, чтобы изучить историю журнала.

Искра.

Сорокаминутный фильм был выпущен в 2016 году и переиздан на YouTube в 2022 году. В нем показаны некоторые особенности работы Цзян Сюэ: ее тихие вопросы, терпение, которое лежит в основе ее долгосрочных работ. Большую часть видео она снимала сама, и временами оно очень дерганое, с чрезмерным увеличением и уменьшением масштаба. Но фильм был смонтирован Тигром Темплом, который умело сфокусировал его на одном человеке, Сян Чэнцзяне, одном из молодых студентов Ланьчжоуского университета, печатавших первый и второй номера Spark.

Фильм стал частью нового образа Цзян Сюэ как "независимого регистратора" (独立访问者) событий, который пишет вне основных СМИ. Свои работы, как видео, так и письменные, она размещает под именем Сюэ Фан. "Сюэ, ее имя, означает "снег", а "фан" - "интервью" или "визит". Интимность многих ее работ делает их похожими на социальный призыв, и в данном случае Цзян Сюэ действительно является тихим слушателем, лишь изредка подталкивая старика, когда он вспоминает события своей молодости.

После нескольких разрозненных интервью с другими людьми, причастными к Spark, фильм достигает своего апогея в последние тридцать минут 2 , когда мы остаемся наедине с Сяном. Он сидит на своем диване, его спину поддерживают большие красные подушки. Его руки сцеплены за шеей. Он смотрит вперед, его глаза закрыты.

По кому он больше всего скучает в то время?

Он вспоминает старых друзей, таких как Фэн Чжэцзюнь, Ху Шоуцзюнь и, конечно же, Чжан Чуньюань, харизматичного лидера группы, который был старше остальных.

"Я очень скучаю по ним всем. Иногда я просто думаю о них в своей голове".

"И часто так бывает?"

"Очень часто".

"Вы вспоминаете их голос и улыбку..."

"Да".

"Такими, какими они были в молодости".

"Да. Я никогда их не забуду. До того дня, когда я исчезну с этой земли, я не забуду их".

"Потому что эти люди..."

"Все они были чрезвычайно добросердечны. Они были возвышенны".

"Значит, мы должны их помнить".

"Я хочу, чтобы эта страна извлекла уроки из своих исторических трагедий и не повторяла их. Мы должны использовать эти уроки. Я надеюсь, что молодые люди смогут развить в себе чувство справедливости и нести вперед добродетель чувства справедливости".

"Люди должны осмелиться действовать?"

"Но не приносите ненужных жертв. Люди должны дорожить своей жизнью, но быть храбрыми, когда это необходимо. Иначе ты не настоящий человек".

Сян кладет руки на голову и закрывает глаза. Он вздыхает, а затем повторяет стихотворение Лу Ю, написанное в XII веке, - стихотворение, в котором признается неизбежное поражение и в то же время возлагается надежда на окончательную победу. Поэма начинается с того, что рассказчик признает буддийскую идею о том, что жизнь пуста и земные дела не имеют большого значения. Но он все еще сожалеет, что девять провинций традиционного Китая разделены монгольскими завоевателями. Он уверен, что знаменитый полководец объединит центральную часть страны, но знает, что это произойдет не при его жизни. Поэтому поэт обращается к сыну и просит, чтобы после его смерти мальчик в своих молитвах рассказал ему об окончательной победе.

Я знаю, что все вокруг пустое,

Но мне грустно от того, что Девять Провинций не воссоединились.

Однажды армия Ван Шибэя будет контролировать Центральные равнины;

Не забудьте рассказать об этом отцу, когда будете совершать семейные жертвоприношения.

Это стихотворение знает большинство образованных китайцев, и Сяну достаточно начать читать его, чтобы Цзян Сюэ вздохнула. Услышав его, она задумалась: Возможно, при жизни этого старого джентльмена Китай уже не будет целым, но будет ли это при моей жизни?

9.

Шлюз

В 1938 году битва за Китай была в самом разгаре. Япония разгромила правительственные войска под командованием Чан Кайши в Шанхае, а затем в Нанкине, что привело к печально известной резне и исходу миллионов людей вглубь страны. Большинство сторонних наблюдателей ожидали, что Китай капитулирует в течение нескольких месяцев.

Затем произошло маленькое чудо. Силы Чанга закрепились за городом Сюйчжоу, расположенным на центральной равнине, и продержались целый месяц. Нанеся японцам огромные потери, защитники предприняли продуманный отход более чем трехсоттысячной армии к горам Даби, одной из многочисленных горных цепей, которые тянутся с севера на юг, как естественные защитные сооружения внутренних районов страны. Китайские солдаты вели арьергардные бои, соединяясь с другими войсками. Их цель - отстоять ворота в обширные внутренние районы Китая, промышленную метрополию Ухань.

Стратегическое значение Уханя уходит корнями в глубь тысячелетий. Он расположен в месте слияния величайшей реки Китая, Янцзы, и важнейшей реки страны с севера на юг, Хань, которая берет начало почти в тысяче миль к северу от Сианя. В прошлом Ухань состоял из трех городов: Учан, древняя политическая и экономическая столица центрального Китая на южном берегу Янцзы, и расположенные по обе стороны реки Ханькоу и Ханьян. В императорские времена губернатор этого региона был одним из самых могущественных чиновников в Китае, контролируя сложную сеть водных путей и болот. На протяжении веков его называли jiusheng tongqu, или проход в девять провинций.

К 1938 году эти три города были объединены в Ухань - самый важный город, который все еще находился под контролем Китая. Большую часть того года он также был примером того, каким ярким может быть Китай, когда его жители свободны. Отчаявшись объединить страну, партия Чанга Гоминьдан разрешила свободную прессу и свободное художественное самовыражение. Его цензоры и тайная полиция отступили, позволив городу ожить. Появились газеты, которые стали сообщать о проблемах в правительстве и потоке беженцев. Писатели, такие как романист Лао Шэ, приехали из Пекина, чтобы спастись от японской оккупации и вести хронику китайского сопротивления. К ним присоединились известные фотографы, кинематографисты и писатели со всего мира, прибывшие, чтобы стать свидетелями надвигающейся битвы. Среди них были фотограф венгерского происхождения Роберт Капа, датский кинорежиссер Йорис Ивенс и два британских писателя - поэт У. Х. Ауден и романист Кристофер Ишервуд. Испания только что была потеряна для фашизма, и теперь на очереди был Ухань - по запоминающемуся описанию Одена и Ишервуда, это был переломный момент для эпохи и оракул для будущего.

Это настоящая столица Китая военного времени. В этом городе живут самые разные люди... генералы, послы, журналисты, иностранные морские офицеры, солдаты удачи, летчики, миссионеры, шпионы. Здесь спрятаны все подсказки, которые позволили бы эксперту, если бы он только смог их найти, предсказать события следующих пятидесяти лет.

Когда-то в Ухане было двести озер - остатки гигантского доисторического моря, которое до сих пор полностью не засыпано. Хотя все озера, кроме 30, были заасфальтированы, его прозвали "городом-губкой": воронки, которые появляются во время строительства, дороги, которые затапливает, и парки, которые часто заливает водой. Когда идет дождь, капли воды, падающие с небес, смешиваются с заводским дымом, поднимающимся от земли, окутывая город смогом.

Именно в один из таких поздних летних дней я отправилась в гости к Ай Сяомин. 1 Она жила в холодном Пекине и субтропическом Гуанчжоу, но всегда тяготела к родному городу в центре Китая - история ее семьи, рожденная войной, переселением и государственной властью. Ее жизнь состоит из жонглирования разными домами, в которых она живет в разных образах: послушной дочери, внимательной матери, плодовитого ученого, общественного активиста, подпольного историка.

Каждая роль сосредоточена в разных местах. С 1995 по 2012 год она большую часть года жила в Гуанчжоу из-за своей преподавательской работы. Там жили ее студенты и многие активисты, которых она знала. Там же были сняты ее первые фильмы: Монологи вагины", который она сняла вместе с Ху Цзе, и ее фильм 2005 года "Деревня Тайши", в котором рассказывается о том, как власти систематически отказывают сельским жителям в их правах. Ее дом был полуобщественным пространством, куда активисты и посетители могли прийти, чтобы посмотреть фильмы или переночевать, если им негде было остановиться. Она была чем-то вроде курицы-матери: утром она отвозила гостей на рынок за продуктами, днем возвращалась для обсуждения или работы, а вечером готовила большой ужин, который часто становился центральным событием дня.

В 2008 году в возрасте 55 лет она ушла на пенсию из университета. Это был не ранний выход на пенсию, но типичный для той эпохи в Китае, когда талантливых людей отстраняли от работы, часто на пике их способностей, чтобы освободить места для молодых - хитрость, которая позволяла молодым людям работать, а пожилым - оставаться на обочине жизни. Она оставила свою квартиру в Гуанчжоу еще на дюжину лет и продала ее только в 2020 году. К тому времени она уже давно вернулась в Ухань, особенно после того, как в 2012 году ее выпускники покинули университет.

В Ухане у Ай есть три отдельные квартиры для трех совершенно разных ролей: активистки, дочери и жены/матери. Эти квартиры появились благодаря ее младшему брату, Ай Лумину, одному из самых известных частных предпринимателей и филантропов Уханя. Имея степень доктора экономических наук, в 1988 году он основал компанию Wuhan Contemporary Technology Group, которая начинала с биотехнологий, а сейчас является конгломератом, включающим в себя подразделение недвижимости. В 2019 году китайская компания Hurun оценила его личное состояние почти в 1 миллиард долларов.

На юге Уханя, усеянном озерами, недалеко от Третьего транспортного кольца и второй линии метро, Ай Луминг построил микрорайон, в котором живет наша семья. Построенный в 2000-х годах, по сегодняшним меркам он вряд ли можно назвать роскошным, но все же это привлекательный комплекс из двадцати трехэтажных зданий, в каждом из которых, в зависимости от планировки, около четырех квартир. Здания расположены на узкой улице, обсаженной деревьями, и заставлены машинами, припаркованными в отведенных для них местах. И, конечно, здесь есть доски объявлений и баннеры, призывающие людей следовать последней партийной кампании - например, "красное образование" пропагандировалось, когда я посетил его в первый раз. В комплексе, как и в большинстве других китайских комплексов, есть охраняемые входы, которые призваны не пропускать торговцев и прохожих и следить за тем, кто кого посещает.

Один большой дом стал семейным. Мать братьев и сестер скончалась в 1997 году, поэтому они отдали отцу одно крыло дома. Ай проводит в этом доме почти все дни, ухаживая за лежачим отцом и работая в кабинете, отведенном для нее. Сиделка помогает выполнять тяжелую работу, но Ай сама за все отвечает, что она делает с удовольствием, несмотря на стрессы. Ее брат родился в 1957 году, он на четыре года младше, и она его очень любит. Тем более что он еще не вышел на пенсию, и она охотно берет на себя обязанности по уходу за их отцом.

Кроме того, у нее есть дом поменьше для собственной семьи, частную жизнь которой она тщательно охраняет. У них с мужем есть сын, который учился за границей и сейчас работает на своего успешного дядю. В течение многих лет у Ай была еще одна квартира меньшего размера в том же комплексе, где она встречалась с активистами и диссидентами. Идея заключалась в том, чтобы разделить эти три мира и не втягивать в них ни свою нуклеарную семью, ни расширенную. Как и у всех предпринимателей, ее брат - член коммунистической партии, и она понимает, что он не может участвовать в ее работе. Она не берет у него денег, но очень гордится его благотворительной деятельностью и тем, что он создал свою компанию с нуля.

Ее кабинет в доме брата уставлен компьютерными мониторами и экранами, чтобы она могла редактировать свои работы и быть в курсе событий в своем четвертом пространстве - виртуальном мире социальных сетей, электронной почты и коммуникационных приложений.

Все эти миры кружатся вокруг нее, соревнуясь за ее время. Мы сидели в ее кабинете и болтали часами, прерываясь только тогда, когда ей нужно было спуститься вниз и навестить отца. Несмотря на то что ее публичный образ - суровый защитник прав и угнетенных, при личной встрече она рассказывает анекдоты и смеется - особенно над собой. Глядя на разные этапы своей жизни, она видит абсурдность стольких поворотов: фанатизм юности, аполитичные академические занятия в 30 лет, медленный поворот к феминизму и активизму с возрастом, когда большинство людей движутся в другом направлении.

В других отношениях ее жизнь тоже прошла полный круг. Первые двадцать пять лет прошли в эпоху Мао, когда ничего не разрешалось. Затем наступил период реформ и расширения возможностей китайцев определять свою жизнь. И вот теперь ее снова ограничивают, когда политика снова стала главенствовать. Во всем этом неизменным остается одно - ее родословная, семейная история, которая направила ее на путь конформизма и осторожности, который она смогла покинуть лишь с большим трудом.

Несмотря на внимание всего мира, Ухань пал в конце 1938 года. Однако эта битва изменила ход Второй мировой войны. Япония рассчитывала на быструю победу, которая позволила бы ей переключить свое внимание на остальную Азию. Вместо этого Чан остановил продвижение Японии на запад, что позволило ему основать постоянную столицу военного времени в Чунцине, расположенном дальше по течению. Его солдаты связывали сотни тысяч японских войск до конца войны.

Однако в то время потеря Уханя казалась очередной в бесконечной череде китайских поражений. Конечно, человеческие жертвы были невообразимы. Число погибших и перемещенных лиц быстро исчислялось десятками миллионов, а катастрофическое решение замедлить продвижение Японии путем подрыва речных дамб уничтожило сотни деревень и обширные сельскохозяйственные угодья. Но что придало катастрофе человеческий облик, так это сотни тысяч сирот. Агентства по оказанию помощи развернули кампании в стране и за рубежом, чтобы найти им новые семьи.

Китайские правительственные чиновники старались подавать пример, среди них был и Тан Шэнчжи. Это был генерал, который одно время был соперником Чанга. За год до этого Чан поручил ему безнадежную задачу по обороне Нанкина. Как и надеялся Чан, Тан взял вину за неудачу на себя и удалился в сельскую местность провинции Хунань на юге Китая, чтобы изучать буддизм и сосредоточиться на семье. Но у него был только один ребенок - дочь по имени Тан Ренкун, которая уже была замужем за инструктором ВВС. Генерал откликнулся на призыв и усыновил одиннадцать детей, которые жили и учились рядом с семейным комплексом в академии, которую он основал в южной китайской провинции Хунань.

Вскоре после этого зять Танга погиб в авиакатастрофе. Овдовевшая дочь генерала с месячной внучкой вернулась в семейный дом и познакомилась со своими приемными братьями и сестрами. Одним из них был Ай Ренкуан, 13-летний подросток, который был на шесть лет младше ее. К концу 1940-х годов Ай стал военным курсантом, и они тайно полюбили друг друга.

Их роман осложнялся тем, что правительство грозило проиграть коммунистам. У семьи была возможность бежать на Тайвань, но генерал имел дело с Мао в 1930-х годах и не участвовал в правительственных кампаниях против коммунистов. Он чувствовал себя в безопасности и решил остаться. Коммунисты щедро вознаградили его, провозгласив "демократическим деятелем" и предоставив ему во многом почетную должность заместителя губернатора провинции Хунань.

Как и подобает патриарху, решение генерала распространялось на всех членов семьи, включая его дочь. У Ай Ренкуана была возможность бежать на Тайвань, но он остался из-за любви к Тан Ренкуну. Они поженились в 1950 году. Ай получил разрешение вступить в Народно-освободительную армию, а затем в Коммунистическую партию Китая, и его грехи молодого правительственного офицера, казалось, были прощены. Его перевели в Ухань, а через несколько лет демобилизовали. Он устроился на работу в городской отдел торговли, а затем стал учителем начальной школы. Благодаря образованию, полученному в частной школе генерала Тана, его английский был выше среднего, поэтому он прошел тест на лучшую должность учителя английского языка в средней школе.

В 1953 году у супругов родился первенец - непоседливая дочь, которую они назвали Ай Сяомин. Это было шаблонное имя той эпохи, призванное продемонстрировать преданность новому режиму. Слово "сяо" означает "рассвет", а "минг" - "яркий". При коммунистах в Китае начинался новый яркий день.

Ай Сяомин, ее 14-летняя сводная сестра от первого брака матери, а через несколько лет и ее брат, росли как "внуки генерала". Это была спокойная жизнь с небольшими привилегиями: они меньше, чем другие, страдали от пайков, и люди с уважением относились к их семейному происхождению. Но семья понимала, что их положение шатко. Миллионы людей, связанных с прежним правительством, были вычищены или убиты во время первых кампаний коммунистов. Их существование зависело от доброй воли партии.

Когда Ай росла в Ухане в 1950-60-е годы, она вспоминает, что ее окружала тишина. Ее мать, Тан Ренкун, была психологически неустойчивой и склонной к приступам шизофрении. Ее пол стал центром сложной семейной жизни генерала. Ранее он уже был женат, но когда его жена смогла родить только Тан Жэньцюнь, генерал развелся с ней - ему нужен был сын для продолжения рода. После развода Тан Жэньцюнь жил с генералом и его новой женой. Поскольку его вторая жена также не родила ему детей, супруги одевали Тан Жэньцюнь как мальчика, выдавая ее за желанного сына. Когда ей исполнилось 10 лет, Тан Жэньцюнь сломалась и стала кричать о своей матери. Ее отправили жить к матери, а затем выдали замуж за первого мужа, пилота ВВС. После его смерти, возвращения домой и брака с Ай Ренкуаном она наконец-то обрела любимого мужчину. Она была психологически стабильна. И все же социальное давление снова давило на нее. И снова в центре семейных проблем оказалась кровная связь.

Ее родители знали, что их личные биографии тесно связаны со старым режимом. Поэтому они старались дистанцироваться от своих детей, надеясь уберечь их от чувства вины по ассоциации. Они сказали Аи и ее братьям и сестрам, что не могут посоветовать им, как стать хорошими гражданами. Их главный совет - не привлекать к себе внимания и вписываться в окружающее общество.

"Мой отец был очень строг с нами, но эта строгость была направлена не на то, чтобы мы продвинулись в жизни или сделали карьеру", - вспоминает Ай. "Напротив, он не хотел, чтобы мы создавали проблемы или мыслили независимо. Он хотел, чтобы семья и дети были в безопасности".

В 1966 году опасения ее отца оказались верными, а годы осторожного конформизма - неадекватными: началась Культурная революция. Генерала Танга арестовали и отправили в тюрьму, где он умер в 1970 году в возрасте 81 года. Ай Ренкуан подвергся нападкам за то, что был приемным сыном (и зятем) гоминьдановского генерала. Его называли не только "историческим контрреволюционером" - на коммунистическом жаргоне он обозначал человека, совершившего какую-то ошибку до 1949 года. Его также называли "нынешним контрреволюционером ", то есть активно выступавшим против правительства с тех пор.

В качестве доказательства партия привела примеры из его урока английского языка. Его обвинили в том, что он написал на доске по-английски "Мао Цзэдун родился в Китае", а также "Лэй Кай - снайпер". В своем признании Ай Ренкуан написал, что эти две фразы не имеют ничего общего друг с другом. Первое предложение было взято из учебника. Во втором речь шла о бывшем ученике, который теперь стал снайпером и пришел в школу, чтобы рассказать о том, как изучение Мао привело его к тому, что он стал отличным стрелком. Никакого скрытого смысла или подразумеваемой угрозы в адрес Мао не было.

Несмотря ни на что, Ай Ренкуана уволили с работы, избили и обрили налысо; следующие годы он провел, убирая туалеты. Позже, поскольку он так хорошо владел руками, ему разрешили ремонтировать тракторы, часы и другое оборудование. Он также работал на кухне поваром.

Его жену Тан Жэньцюнь, дочь генерала, тоже избивали, держали под стражей и заставляли писать самокритику. Помимо обличения отца, она также подробно разобрала ошибку, которую совершила в средней школе, где работала библиотекарем. Желая приготовить соус чили, она использовала свои продовольственные купоны, чтобы купить чили в школьном буфете. По ее словам, это была серьезная ошибка. Она смогла позволить себе чили только потому, что у нее были лишние талоны на питание, ведь ее отец был известным генералом. Ее готовность использовать продовольственные талоны для приобретения такой роскоши свидетельствует о плохом понимании своего привилегированного положения.

Ей пришлось писать и переписывать самокритику, пока ее отец и муж сидели в тюрьме, а Ай Сяомин и ее младший брат остались дома без родителей. (Их старшая сводная сестра, чей отец был погибшим инструктором ВВС, вышла замуж и ушла из семьи). В конце концов ее выпустили, но перевели на новую работу - подметать на туристических объектах. Ее шизофрения снова вспыхнула, и она иногда выбегала к соседям и стучалась в их двери, спрашивая, почему ее семья была уничтожена.

В тот же день, когда был разоблачен ее отец, 12-летняя Ай Сяомин стала мишенью. Она направлялась в школьную столовую. Двое учеников преградили ей дорогу, сказав, что она должна отдалиться от отца. Она не знала о происходящем и почувствовала себя пораженной молнией. В оцепенении она бросилась домой.

В тот вечер она взяла газету и написала жирными каллиграфическими штрихами донос на отца, обвиняя его в том, что он был тираном в доме. Это не было серьезным обвинением, и ее плакат не был огромным, но это был единственный известный ей способ разорвать связь с семьей. На следующий день она вернулась в столовую, забралась на стул и повесила плакат на стену.

Внутри нее царило смятение. Она по-прежнему ходила на занятия, но была похожа на робота. Ее отец исчез, а мать проводила дни, исповедуясь о своих преступлениях, связанных с перцем чили, или ездила на работу в туристический центр и целый день подметала. Аи и ее младший брат были предоставлены сами себе.

Однажды учительница позвала ее к себе.

"Что ты написал в тетради для сочинений?"

"Просто пишу".

"Вы писали об Ай Ренкуане?"

"Я не делал этого!"

"Мы знаем все о твоем отце. Вы не смогли отрезать. Почему? Что ты помнишь? Думай!"

Учитель достал учебник по сочинению Аи и перевернул его. На обороте было написано: "Ай Ренкуан - молодец". Это было написано от руки карандашом. Написано было криво, но четко. В тот день ученики слушали пропагандистскую передачу, транслировавшуюся через школьные громкоговорители, которые стояли в каждом классе. Она вспомнила, что, несмотря на грохот, держала голову на руках и почти дремала. Неужели она написала это?

Учительница написала отчет и занесла его в личное дело девочки: Ай Сяомин писал контрреволюционные лозунги.

Но Ай все равно боролась за то, чтобы стать хорошим гражданином нового Китая. Она попыталась вступить в Красную гвардию, ей отказали, потому что она не была из хорошей семьи, но в итоге она вступила в другую группу, когда правила приема были смягчены. Она выучила революционный танец. Она изменила свое имя. Вместо Сяомин она выбрала Вэйдун, что означает "защищать восток", а восток - это Мао. Когда ее группа красногвардейцев собиралась встретиться с председателем Мао на площади Тяньаньмэнь в Пекине, она написала в своем блокноте: "Мои родители дали мне жизнь, председатель Мао воспитал меня".

В 1969 году она закончила начальную и среднюю школу. Но затем наступила реальность: ей было отказано в поступлении в среднюю школу из-за ее родословной. Политические проблемы семьи означали, что ее образование закончилось. На следующий год она сменила имя на Сяомин и вместе с миллионами других городских молодых людей была отправлена работать в поле и учиться у крестьян.

Вспоминая об этом, она смеется над абсурдом. В подростковом возрасте она занималась посевами и читала труды Мао. Однажды, когда мы разговаривали об этом, она не могла не воскликнуть: "Это была пустая трата времени!"

Тогда ее спасла родословная. В 1974 году до окончания Культурной революции оставалось еще два года, но партия уже начала восстанавливать высшее образование. Вступительные экзамены в университеты были восстановлены только в 1978 году, но маоистский университет был открыт для детей высших чиновников, даже тех, кто был убит маоистами. Именно так Си Цзиньпин получил университетское образование, и именно так Ай поступила в университет без аттестата о среднем образовании. Ее дед был генералом Тан Шэнчжи. Этого было достаточно.

Но в отличие от таких людей, как Си, которые использовали этот старт как ступеньку к могущественной карьере, Ай постепенно преображалась благодаря учебе. Ее приняли в Центральный китайский нормальный университет - вуз в Ухане, который, как и многие другие высшие учебные заведения, был вынужден переехать в сельскую местность. Так что она все еще оставалась вдали от дома, а занятия в основном сводились к чтению стихов Мао. Но она и другие студенты находили романы зарубежных авторов, таких как Толстой и Стендаль, и распространяли их. Они также читали классические китайские произведения с их глубокими идеями о морали и мышлении.

Послания доходили до нее медленно. Когда Мао умер в 1976 году, Ай умоляла о вступлении в партию, написав свое заявление кровью. Ей отказали из-за черной метки в ее личном деле - за то, что она написала "контрреволюционный" лозунг о том, что ее отец был хорошим. Но она упорствовала и в конце концов в 1984 году вступила в партию. Позже она описала свои мысли: членство в партии было "сейфом" - способом защитить себя в будущем.

В 1985 году она переехала в Пекин, чтобы получить степень доктора философии по китайской литературе в Пекинском нормальном университете. Ей понадобилось всего два года, чтобы закончить диссертацию по левой литературе - первая женщина, получившая докторскую степень по литературе после Культурной революции. Она начала работать в Китайском молодежном университете политических исследований. Эта школа находилась в ведении Лиги коммунистической молодежи, которая является одной из важнейших организаций партии и служит проводником новых молодых талантов в систему. Это была работа, которая, вероятно, была бы невозможна без членства в партии.

Это могло бы обеспечить ей беспроблемную карьеру в качестве чиновника от образования. Однако Ай медленно менялась изнутри. Она подружилась с аутсайдерами, такими как романист Ван Сяобо, прислушиваясь к его идее о "молчаливом большинстве" людей, которых заставляет молчать китайская коммунистическая партия. Ай с симпатией писала о Ване и помогала редактировать том, который вышел после его ранней смерти в 1997 году от сердечного приступа. Когда его труп положили в гроб в крематории, Ай вложила ему в руки только что опубликованный сборник его эссе.

В 1988 году она провела год в Гонконге, работая над идеями Милана Кундеры, переводя его работу "Искусство романа". Она вернулась в 1989 году, как раз когда начались студенческие протесты. Но ее работа по-прежнему была в основном академической, а жизнь вращалась вокруг ее новорожденного сына. Как и Ван Сяобо, она не знала, что делать с хаотическими сценами на площади Тяньаньмэнь и неясными требованиями студентов.

"Те из нас, кто прошел через Культурную революцию, хотели держаться подальше от политических движений. Поэтому в 89-м году, когда возникло студенческое движение, я в глубине души отвергла его", - говорит она, смеясь над тем, как забавно это звучит сегодня - она, политическая активистка, отвернувшаяся от крупнейшего политического протеста в современной истории Китая. "Сейчас у меня другие взгляды, но тогда я думала именно так. Я поддерживала демократию, но мы прошли через множество движений. Поэтому мне не нравилось ни одно движение".

Но Ай защищала право студентов на свободу слова. Многие люди покинули площадь после того, как коммунистическая партия объявила военное положение - решение, которое ясно дало понять, что она намерена применить силу, чтобы очистить площадь, но именно тогда Ай показала свое истинное лицо.

"Может быть, на меня повлиял Кундера. Нельзя использовать такие методы против студентов. Я должен был выстоять".

Она ходила на площадь, чтобы посмотреть на протесты, и приносила одеяла голодающим. Однако резня застала ее врасплох. "Мы никогда не думали, что они так поступят. Это было немыслимо".

После массовых убийств в ее учебном заведении началась чистка против всех, кто участвовал в протестах. Она избежала критики, но поняла, что у нее нет будущего в университете, который был так тесно связан с политической структурой Коммунистической партии Китая. Устав от политики, в 1994 году она устроилась на работу в Университет Чжуншань в Гуанчжоу, крупном китайском городе недалеко от Гонконга. Она устроилась на кафедру китайской литературы, а позже переключилась на сравнительное литературоведение. Ее внимание было сосредоточено на женских проблемах. Она рассказала мне, что всегда чувствовала, что на ее кафедре есть что-то странное.

"Например, на научных конференциях было мало женщин-ученых, особенно высокого уровня. На нашем факультете было очень мало женщин-профессоров. И даже отличные ученые [женщины] не могли стать заведующими кафедрами или администраторами. Это заставило меня понять, что все, о чем мы говорили в связи с женскими проблемами, проявилось в школе".

Переломный момент наступил в 1999 году, когда она провела учебный год в Южном университете в Теннесси.

"Американские университеты занимались не только исследованиями. Они служили обществу и меняли его. Это оказало на меня большое влияние. Я впервые задумалась об этом. Мне очень понравилась демократическая, равноправная форма образования.

"Я посещала много мероприятий в кампусе. Школа подчеркивала плюрализм. Было много мероприятий, например, выступления афроамериканских музыкальных групп и празднование памяти Мартина Лютера Кинга-младшего. Это заставило меня задуматься о том, что университет должен быть таким".

Она также использовала этот год, чтобы научиться разбираться в кино. Она брала по две-три видеокассеты почти каждый день, иногда приходя за фильмом в 7:30 утра и возвращая последний только ночью.

В Америке она посмотрела "Монологи вагины" - пьесу о сексуальных переживаниях, репродукции, калечащих операциях, менструации и других темах, связанных с женщинами, которые часто замалчиваются как неуместные или маргинальные. Вернувшись в Китай в 2000 году, она перевела пьесу на китайский язык и предложила своим студентам исполнить ее.

Это был новый период интенсивного интеллектуального брожения в Китае. Сообщения о социальных проблемах стали обычным делом, включая случай Хуан Цзин в 2003 году, женщины, которая умерла после того, как ее бойфренд принудил ее к сексу. Ай выступила с речью о деле Хуанг, которая привлекла внимание всей страны. Ее также вдохновила смерть в 2003 году в полицейском участке молодого человека Сунь Чжигана. Этот случай заставил изменить отношение полиции к трудовым мигрантам. Внезапно стала возможной более нефильтрованная политика.

Решение Ай снять столько фильмов на столь деликатные темы привлекло к ней внимание правительства задолго до прихода Си к власти. В 2008 году она одной из первых подписала "Хартию '08" - призыв к умеренным политическим правам, составленный и распространенный будущим лауреатом Нобелевской премии мира Лю Сяобо. В следующем году она написала письмо в Коммунистическую партию о том, что хочет отказаться от членства в партии. С тех пор она чувствует, что больше не является членом партии, хотя партия не позволяет людям выходить из нее, и невозможно узнать, считают ли они ее членом партии.

Примерно с тех пор она также не может покинуть Китай. В 2010 году она и адвокат-феминистка Го Цзяньмэй были удостоены премии Симона де Бовуара за свободу женщин. Она была приглашена в Париж для получения награды, но полиция отклонила ее заявление на продление паспорта - такую тактику они использовали в отношении многих людей в последующие годы, в том числе большинства китайского населения во время пандемии Ковид-19.

В одном из своих ранних фильмов Ай познакомила зрителей с Тан Цзуореном, активистом из Чэнду, который первым установил четкую связь между некачественным строительством и гибелью тысяч детей, чьи школы обрушились на них во время землетрясения в Бэйчуане в 2008 году. Около двадцати тысяч человек погибли в Бэйчуане и еще сорок девять тысяч по всему региону. Тан написал знаменитое эссе под названием "Гора Лунмэнь", в котором описал, что землетрясение было фактически второй техногенной катастрофой, постигшей Бэйчуань.

Первая случилась в 1935 году, когда Красная армия совершала свой "Долгий марш", направляясь на север к своей конечной базе в Яньане. Пробыв в Бэйчуане сто дней и набрав в свои ряды пятнадцать сотен местных жителей, армия ушла, оставив город уязвимым для правительственных войск, которые пришли сюда, чтобы отомстить. Хуже того, Красная армия проводила политику выжженной земли, уничтожив дюжину деревень, бесценный храм династии Тан, а также большинство дорог и мостов, которые местные жители с таким трудом вырезали из горного ландшафта. В итоге погибло более половины населения, составлявшего 46 000 человек.

Тан исследовал строительные проекты и размещал свои результаты в Интернете. Он назвал эту работу "Движение новых граждан" - идея в том, что люди в Китае должны стремиться быть гражданами, а не подданными. Ай сделала таких людей, как Тан, центром внимания многих своих фильмов, особенно в 2000-х годах. Это были люди, защищающие свои права, такие как "адвокаты-правозащитники", которые верили правительственным законам на слово и пытались отстаивать права, закрепленные в конституции и законах Китая.

Ай говорит, что проблема этой стратегии в том, что она основана на толерантном правительстве, которое будет реагировать на мирные протесты. Это было идеалом после Культурной революции, когда люди говорили о "наведении порядка из хаоса". Возможно, какое-то время это было разрешено, но постепенно это стало табу. К 2010-м годам, по словам Аи, многие из тех, кто пытался проводить такие умеренные реформы, были "размазаны и наказаны, один за другим, и правительство изменилось - вернулось к тому, что было в эпоху Мао".

"Жесткое политическое давление, развязанное 8 реакцией правительства, дало ему понять, что оно непоколебимо, его не нужно слушать, оно само себя боготворит. То, что происходило в прошлом, - демонизация тех, кто критикует правительство, - происходит снова".

Ученый Цзэн Цзинянь много писала об Ай, в том числе написала докторскую диссертацию в 2016 году. Она отмечает, что Ай прошла через несколько этапов стигматизации. Сначала она была дочерью политически преследуемого человека, то есть ее детство прошло под знаком страданий от насилия и остракизма, организованных государством. Затем, после короткого периода вживания в общество в конце 1970-х и 1980-х годов, она стала ученым, которого многие считали слишком радикальным из-за его внимания к феминизму, который в Китае является спорной темой. Несмотря на уважение в феминистском сообществе, ее работа не нашла поддержки в университете, который не предложил ей преподавать после обязательного пенсионного возраста в 55 лет, как это иногда делают с учеными, которые пользуются популярностью или приемлемостью.

Третий этап наступил, когда она начала снимать документальные фильмы, которые часто считались слишком радикальными. До того как их закрыли в начале 2010-х годов, подпольные фестивали документального кино часто не приглашали Ай к участию. Многие из них предпочитали более эстетизированные фильмы и опасались, что пропагандистская направленность их картин приведет к большим неприятностям. Цзэн, например, пишет в своей докторской диссертации, что ее пригласили выступить на феминистском кинофестивале, но организатор предупредил ее, чтобы она не говорила об Ай.

Чтобы избежать политического риска, мы не стали приглашать учителя Ай (Сяомин). Если ваша речь будет посвящена ей, это может быть неуместно ..... Лучше говорить об исследованиях (других) китайских женщин-режиссеров. Учительница Ай (Сяомин) слишком чувствительна, (разговор о ней) может привести к закрытию (мероприятия).

Конечно, ирония заключается в том, что эта осторожность не спасла ни этот, ни другие независимые кинофестивали. Ай рано осознала бессмысленность попыток пойти на компромисс, что привело к одной из самых известных ее акций. В 2013 году она хотела выразить протест против сексуального насилия над детьми в одной из школ Китая. После того как правительство арестовало активиста, раскрывшего факт насилия, Ай попросила Цзэна сфотографировать ее топлес, с ножницами в руках и с телом, покрытым каллиграфией в знак протеста против бездействия правительства. Она опубликовала снимок в своем китайском микроблоге, который тут же был заблокирован, и в Twitter.

Это изображение стало одним из самых известных протестов последних десятилетий, но также и признаком отчаяния, которое испытывают люди, подобные Ай, пытаясь добиться социальных перемен. Если их книги и фильмы о текущих событиях запрещены, как изменить систему?

К 2014 году Ай все больше интересовало прошлое. Ее фильмы всегда были посвящены самым насущным проблемам: изнасилованию женщины, протестам сельских жителей за демократию или разоблачению коррупции. Следующим ее проектом стал эпический документальный фильм о трудовом лагере Цзябяньгоу. Этот взгляд в прошлое занял большую часть следующих нескольких лет, параллельно с растущим интересом китайских социальных сетей к той прежней эпохе, и особенно к одному из самых проницательных ее эссеистов, Ю Луоке.

Память: Bloodlines

Как и юность Ай Сяомина, жизнь Юй Луока определялась кровным родством. Он родился в Пекине в 1942 году в семье родителей, которые изучали инженерное дело в Японии и были осуждены как правые в 1957 году. Через два года Юй окончил среднюю школу с высокими оценками, но ему было отказано в поступлении в университет, поскольку он происходил из запятнанного класса. Он переехал в пригород Пекина, чтобы заниматься сельским хозяйством, и заметил, что в сельской местности дискриминация была еще хуже: там детям одной из пяти черных категорий отказывали даже в начальном образовании.

С помощью друга он получил читательский билет в главную библиотеку Пекина и погрузился в самостоятельный курс по философии свободы. В то время иностранные авторы не были запрещены, и он читал европейских мыслителей эпохи Просвещения, особенно Руссо. В 1964 году он вернулся в Пекин, но не смог найти постоянную работу. Вместо этого он временно работал учителем в начальной школе и жил дома.

Это был знаковый момент в интеллектуальной истории Китая XX века. Один из самых значимых историков современного Китая, У Хань, написал дерзкую пьесу, которая стала первым выстрелом в Культурной революции. Как и дед Ай Сяомина, Ву поддержал коммунистов, когда они пришли к власти, и получил почетную должность вице-мэра Пекина. Пьеса называлась "Отстраненный от должности Хай Руй" и рассказывала о министре XVI века, которого вынудили покинуть пост за критику императора. Намерения У Ханя неясны, но он начал работать над проектом в 1959 году, в разгар Великого голода. Многие сразу же увидели в нем аллегорию на отстранение Мао от должности честного генерала Пэн Дэхуая, который осмелился предупредить Мао о его губительной политике.

К 1965 году Мао стремился очистить партию от другого умеренного деятеля, своего заместителя Лю Шаоци. Один из последователей Мао написал эссе с нападками на пьесу У Ханя, заявив, что она была задумана как нападение на Мао. Идея заключалась в том, что нападение на У Ханя ослабит мэра Пекина Пэн Чжэня, который сам был приверженцем Лю. Стратегия сработала, и к 1966 году Культурная революция была в самом разгаре. Все три человека были очищены, а У Хань и Лю Шаоци умерли в тюрьме в 1969 году.

Такая высокая политика делала участие Юй Луоке еще более примечательным. Сразу после того, как в 1965 году аколиты Мао напали на У Ханя, Юй написал опровержение, заявив, что аргументы были поверхностными. Поскольку "Культурная революция" еще не была запущена, ему удалось опубликовать его в шанхайской газете. Но это стоило ему работы, и в итоге он стал работать на фабрике.

По мере того как разворачивалась Культурная революция, Юй потерял возможность публиковаться и обратился к своему дневнику. Он отмечал, что рабочие, крестьяне и солдаты, которые якобы стояли за партией, были просто порождением пропагандистского аппарата. Он также отметил, что красногвардейцы были детьми высокопоставленных чиновников. В то время люди начали писать свои мысли на "плакатах с крупными символами" - в основном на рукописях, которые расклеивали на досках объявлений или стенах зданий - как Ай Сяомин, обличавшая своего отца. Юй сделал то же самое, воспользовавшись нарастающим хаосом для распространения своих идей.

Изучая проблему государственного насилия, Юй узнал о резне, произошедшей в уезде Даксин - том самом, где он работал фермером после того, как ему отказали в поступлении в университет. Используя свои связи, он узнал, что сотни людей были убиты, и все они принадлежали к "пяти черным категориям": помещикам, богатым фермерам, контрреволюционерам, правым и общей группе, известной как "плохие элементы".

Разгневанный расправой, Юй написал одно из самых известных сочинений эпохи Мао: эссе в десять тысяч иероглифов (около тринадцати тысяч слов) под названием "Чушэнлунь", или "О семейном происхождении" (иногда переводится как "О классовом происхождении"). В нем он предупреждал, что "пять черных категорий" превращаются в постоянный низший класс, а правители Китая - в хунвулей, или "пять красных категорий": бедные и ниже среднего крестьяне, рабочие, революционные солдаты, революционные чиновники и революционные мученики, включая членов их семей, детей и внуков. Он предупреждал о появлении нового правящего класса, основанного на кровном родстве. Его эссе было красочным, с множеством ярких примеров того, как коммунистическая партия неправильно управляет Китаем. Но где его опубликовать?

Решение пришло далеко от Пекина. Его брат, Юй Луовэнь, присоединился к миллионам молодых китайцев, которые, воспользовавшись анархией того времени, отправились по железной дороге в дальние концы страны. Он оказался на юге Китая, недалеко от Гонконга. Рядом со школой, где остановилась группа его друзей, находился печатный станок. Однажды он увидел, как рабочие с помощью простого метода вытравливают иероглифы на вощеной бумаге и печатают рекламные проспекты - тот же метод, который десятилетием раньше использовали студенты при издании "Искры". Он взял с собой эссе своего старшего брата, сократил его до трех тысяч знаков и напечатал сотни экземпляров. Он и его друзья расклеили его на оживленных перекрестках, вызвав жаркие дебаты на углах улиц. Он отправил копию статьи своему старшему брату в Пекин, приложив к ней краткое описание того, как он ее напечатал.

Юй Луоке сделал несколько копий и распространил их по Пекину. Другие стали обращать внимание. Два студента заняли 500 юаней, небольшое по тем временам состояние, и помогли братьям Юй напечатать эссе в нормальной типографии. В типографии сказали, что эссе займет три страницы формата А4, причем последняя будет пустой. Два студента сразу же решили превратить пустую страницу в обложку. Они назвали ее "Журнал культурной революции средней школы". В январе 1967 года было напечатано около тридцати тысяч экземпляров, и молодые люди начали распространять их по столице, продавая по два цента за экземпляр. Они были распроданы за несколько часов. В феврале они напечатали еще восемьдесят тысяч экземпляров.

Вскоре на почту Юй Луока стали приходить сотни писем - так много, что ему пришлось забирать их лично. В письмах подробно рассказывалось о том, как страдала политика коммунистов. Люди приезжали со всего Китая, чтобы навестить их у них дома, радуясь тому, что кто-то наконец раскрыл, как правит китайская коммунистическая партия. Редакционная коллегия была расширена до двадцати человек, группа организовывала дебаты и семинары.

Эти знаменательные события стали очередным звеном в цепной реакции подобных подпольных публикаций, начиная с Spark десятилетием ранее, движения "Стена демократии" десятилетием позже Ю, восстания на Тяньаньмэнь десятилетием позже, подъема интернет-блогов в 2000-х и начале 2010-х годов и гражданской журналистики в эпоху Covid-19 2020-х годов.

Как и в других случаях, братьям Ю помогали сочувствующие чиновники. В данном случае кое-кто в правительстве считал, что коммунистическая партия не должна полагаться только на пять красных элементов и создание дворянства. Поэтому, по крайней мере, на несколько месяцев братьям разрешили публиковаться, читать лекции и вести дискуссии. Кроме того, как и в более поздние эпохи, они пользовались новыми технологиями или временным хаосом, пока правительство не взяло ситуацию под контроль. Но, как и в те эпохи, несколько месяцев свободомыслия Юсов внезапно оборвались. Журнал был закрыт в апреле 1967 года. Юй Луоке остался на свободе и начал писать об экономическом неравенстве, которое тогда, как и сейчас, было серьезной проблемой, которую партия преуменьшала. В январе 1968 года он был арестован.

В тюрьме он продолжил свои исследования врожденных проблем коммунистического Китая. Он заимствовал различные издания работ Мао, анализируя, как разные издания радикально отличаются друг от друга, подразумевая, что Мао рассуждал от случая к случаю, к которому он позже вернулся и исправил. Его вывод: Мао и коммунистическая партия "очень запутались в своей политике. Они антимарксисты".

Два года спустя, 5 марта 1970 года, Юй был казнен через расстрел на Пекинском стадионе трудящихся в модной ныне части города Саньлитунь.

Юй Луовэнь написал несколько рассказов об истории семьи. В 2016 году он открыл приложение WeChat и обнаружил, по его словам, "ураган" людей, отмечающих задержание его брата, - то, что повторится четыре года спустя во время подавления Ковида в годовщину его казни. В своем эссе он попытался объяснить, почему люди все еще беспокоятся о его брате.

Многие люди в Китае попадают в ловушку своей семейной истории, пишет он. Фермерам разрешено работать в городах, но нельзя отправлять туда своих детей в школу. Неравенство в доходах велико как никогда, а вступительные экзамены в колледж построены таким образом, что дети бедняков имеют огромные преимущества при поступлении в университет. Кровные линии по-прежнему имеют значение.

"По сей день имя Юй Луоке запрещено к публикации в официальных китайских изданиях", - пишет он на сайте . "То, что люди не знают о Юй Луоке, показывает, что теория родословных все еще полезна для власть имущих".

10.

Память

На последнем отрезке равнинной местности к северу от Пекина, перед тем как город упрется в монгольские предгорья, расположен город-спутник Тяньтунъюань. Построенный в преддверии Олимпийских игр 2008 года, он был задуман как современный жилой район в гонконгском стиле на триста пятьдесят тысяч человек, с множеством магазинов и линией метро, соединяющей его с городом. Но проект был выполнен в спешке, и проектировщики не предусмотрели ни парков, ни открытых пространств, ни чего-либо еще для населения, кроме одной линии метро и кошачьей колыбели дорог. Строительство велось в темпе, и район старел сверхъестественно быстро. Его башни, склоненные к северным ветрам, крошились и трескались, напоминая наспех набранную армию, спешащую на отдаленный фронт.

В этом безлюдном пригороде находится Remembrance, подпольный журнал, состоящий из семидесяти-девяностостраничного PDF-файла, рассылаемого по почте раз в две недели. У Remembrance нет ни адреса, ни шумных редакций. Но если у него и есть дом, то он находится здесь, в одной из бетонных квартир Тяньтунъюаня, в темном помещении на первом этаже, заставленном книжными шкафами и заваленном коробками с книгами - вполне анонимный дом для издания, которое официально не существует.

За последние десятилетия китайские контр-историки выпустили еще полдюжины самиздатовских изданий, исследующих прошлое через призму личного опыта, многие из которых выходили на протяжении многих лет. Среди них "Шрамы прошлого" (Wangshi Weihen), "Анналы Красного Крага" (Hongyan Chunqiu) и "Вчера" (Zuotian). Но если большинство из них по разным причинам закрылись, то "Память" продолжает издаваться как часы, в том числе благодаря китайским ученым, живущим за границей, которые помогают с форматированием и распространением.

Однажды в субботу несколько постоянных авторов "Памяти" заглянули в квартиру на Тяньтунъюань, чтобы выпить чаю пуэр и побеседовать с соучредителем журнала, историком кино на пенсии Ву Ди. Они приходили по частям в течение всего утра, и Ву, откинувшись в кресле, давал развернутый комментарий каждому. Среди них были специалист по компьютерным данным в техническом университете ("величайший специалист по Линь Бяо!"), редактор флагманской газеты Коммунистической партии People's Daily ("очевидно, ему приходится держаться в тени") и растерянный профессор, которому пришлось трижды звонить Ву, чтобы узнать дорогу ("что за яйцеголовый, он знает все о насилии во время Культурной революции, но не знает, как вызвать такси по телефону").

Ву родился в 1951 году, он подтянут и энергичен, предпочитает джинсовые рубашки, кожаные куртки и черные бейсболки - образ где-то между отставным полицейским и стареющим хипстером. Его некрашеные волосы все еще черные, лишь с небольшими вкраплениями седины, оттеняющими его темные глаза, которые мерцают и искрятся. Но он также осторожный человек, который позиционирует себя как регистратор истории, фиксирующий только факты.

"Я просто пишу правдивые вещи", - сказал он мне, пока посетители подтаскивали стулья к большому деревянному столу, наливали себе чай и хрустели семечками. "Никто не говорит, что вы не можете сидеть у себя дома и проводить небольшие исторические исследования".

Группа начала обсуждать свою неоднозначную попытку побудить людей извиниться за насилие, совершенное ими во время Культурной революции. Некоторые считали, что "Память" проделала хорошую работу, опубликовав статьи и даже организовав конференцию, но другие говорили, что понимают ее критиков, которые утверждали, что издание заняло чью-то сторону в одном конкретном случае, когда толпа девочек забила до смерти заместителя директора средней школы в 1966 году. В течение дня эта тема еще не раз будет подниматься - деликатный вопрос, который разделил интеллектуалов в Китае и за рубежом. Но сначала группа обсудила потенциальных участников, и настроение разрядилось, когда были предложены имена.

"Он хороший - если пьет, то много говорит".

"Он в отставке".

"Мертв".

"Это значит, что он не может попасть в беду - хороший псевдоним!"

"Один парень из нашей рабочей группы каждый вечер гуляет во дворе в одиночестве. Он опубликовал книгу о (бойне) 4 июня (1989 года на Тяньаньмэнь) в Гонконге под названием "Правдивая история 4 июня". После этого никто не осмеливался с ним разговаривать".

Все неловко рассмеялись. Ву сгладил неловкость, объявив, что договорился об обеде в странном маленьком ресторанчике, который стремится пропагандировать традиционные китайские ценности. Перед тем как мы ушли, Ву отозвал меня в сторону: "Возможно, вы интересуетесь политикой, но я - нет. Я просто историк".

По сравнению с такими контр-историками, как Ай Сяомин, "Remembrance" более академически ориентирован. Его статьи снабжены сносками и стремятся к объективности. Он стремится взаимодействовать с международными учеными, которые работают над схожими темами. Но, как и Ай и другие люди, живущие в Китае, его авторы руководствуются личным опытом.

Для Ву Ди это случилось, когда ему было 17 лет, в 1968 году. Как и большинство других молодых людей той эпохи, он был сослан в сельскую местность, что позволило Мао восстановить управление после анархического раннего этапа Культурной революции. Ву был отправлен во Внутреннюю Монголию и жил среди пастухов и всадников в великих степях к северу от Пекина. Однажды одного человека в его палатке ограбили, а другого ложно обвинили в этом. Ву выступил в защиту обвиняемого и был немедленно арестован.

Его бросили в тюремную камеру длиной с гостиную, заполненную двадцатью мужчинами. Их обвинили в организации заговора за независимость Монголии, центром которого был лидер коммунистов этнических монголов Уланху. Через месяц Ву перевели в камеру, где было всего два человека. Этих людей также обвинили в участии в заговоре, но сочли их самоубийцами. Ву было приказано следить за тем, чтобы эти люди не покончили с собой.

"Сначала я был просто рад оказаться подальше от переполненной камеры, и мне не было дела до мужчин", - говорит он. "Но потом я начал разговаривать с ними и начал узнавать о Культурной революции во Внутренней Монголии".

Вернувшись в Пекин, он получил университетское образование, стал преподавателем и изучал окружающий мир через иностранные фильмы, что стало его специализацией. Он много публиковался на эту тему, в том числе выпустил забавную книгу о зарубежном и китайском кино, которую можно перевести как "Восток-Запад: Яблоки и апельсины".

Однако воспоминания о юности остались с ним. Он знал, что стал свидетелем истории, и провел 1980-е годы, тщательно записывая услышанное и подтверждая информацию очевидцами. Ключевым открытием стала степень этнической ненависти, которая лежала в основе насилия. Согласно официальным данным, во время Культурной революции во Внутренней Монголии погибли 22 900 человек, а 790 000 были заключены в тюрьму, но не было ни искупления, ни обсуждения того факта, что большинство преступников были этническими китайцами, ни того, что жертвами в подавляющем большинстве были монголы. Ву пришел к выводу, что эта неразрешенная эпоха по-прежнему лежит в основе этнической напряженности в регионе.

Но рукопись оказалась неопубликованной, и не было никакого "Памяти", чтобы опубликовать хотя бы ее суть в Китае. Она лежала в ящике стола Ву, как угасающее воспоминание о продуваемых ветрами монгольских степях.

Передвигаться по Тяньтунъюаню можно только на машине, поэтому мы поехали в ресторан по мрачным северным улицам и оказались в одном из роскошных комплексов пригорода. Дома внутри назывались виллами, но они представляли собой не более чем готовые бетонные блоки с синими тонированными окнами, защищенными ржавыми решетками. Снаружи стояли BMW и Land Rover - дорогие везде, но в Китае непомерно дорогие из-за высоких тарифов. Здесь жили богатые люди, но они казались запертыми в своих маленьких домах, как будто купились на образ жизни, который не понимали, а может, и не хотели.

После полумили петляний по окрестностям мы добрались до небольшой парковки. Я ожидал увидеть грандиозный ресторан, но это было простое сборное здание с большими окнами. Внутри два волонтера стояли за карточным столом и разливали еду из двух ведер из нержавеющей стали. На выбор предлагалось овощное рагу или рагу из тофу, а основными блюдами были пшенная каша или остывшие булочки, приготовленные на пару. Было 12:15, но по китайским меркам уже поздно, и мы были одни.

На одной стене висел большой портрет Конфуция над алтарным столом с фруктами и цветами. Напротив него стояли элегантные китайские книжные шкафы с полками разной длины и высоты. Они были завалены книгами и DVD-дисками, которые можно было взять бесплатно и которые восхваляли традиционные китайские религии. Одна из них называлась "Лекции о конфуцианстве, буддизме и даосизме, прочитанные в отеле "Дворец золотых лошадей" в Куала-Лумпуре". Другая называлась "Скрытая истина: видеть истину, сокровище жизни". Простота ресторана и бесплатная литература свидетельствовали о том, что это центр прозелитизма традиционных ценностей. Я спросил Ву, кто им руководит.

"Это бизнесмен", - сказал он. "Он делает это в качестве благотворительности. Это акт благожелательности".

Ничто не бывает бесплатным, и мы заплатили за это тем, что были вынуждены слушать DVD с лекциями человека, читающего лекции с огромного плоского телевизора на полной громкости. Он был одет в серый пиджак без воротника и стоял на фоне неба и поля карикатурно ярких цветов. Темой была буддийская классика, но он свободно рассуждал о смерти, морали и национальных делах.

"Как вы можете определить состояние страны?" - сказал он. "По добродетели ее лидеров".

Добродетель, по его словам, означает отсутствие коррупции. Если лидеры не коррумпированы, они добродетельны. Если они добродетельны, их следует уважать.

Редактор "People's Daily" рассмеялся и пожал плечами, как будто слушал одну из циркулярных редакционных статей своей газеты.

"Обычная линия китайской традиции - все должны быть уважаемы и добродетельны", - сказал он. "Но что делать, если лидеры не добродетельны?"

Мы быстро поели и поехали обратно в квартиру. Мужчины снова собрались за большим деревянным столом, чтобы поговорить, а я отправился в дальнюю комнату, чтобы пообщаться с Дай Вэйвэй, одним из редакторов и авторов "Памяти". Как и Ву, она волонтер, но работает в журнале более или менее полный рабочий день.

Дай родилась в 1964 году, это высокая северянка с короткими вьющимися волосами и мягким голосом. Ее родители были старшими редакторами в информационном агентстве "Синьхуа", поэтому она выросла в жилом комплексе с другими детьми элиты, благодаря чему обладает почти энциклопедическими знаниями о том, кто на ком женат или с кем связан. Она присоединилась к организации Remembrance в 2011 году, через три года после ее основания.

"Это шанс для нас заглянуть в собственную историю", - сказал мне Дай. "Память - это обычные люди, которые смотрят на историю, а не правительство".

Идея Ву заключалась в том, чтобы найти издание, которое позволило бы публиковаться таким людям, как он сам. Его собственная рукопись о Внутренней Монголии пролежала в ящике стола до 1990-х годов, когда он познакомился с одним из выдающихся западных исследователей Культурной революции, Михаэлем Шенхальсом из Лундского университета в Швеции. Он опубликовал ее в англоязычной монографии в виде серии отрывков под псевдонимом "В. Вуди". В 2000 году Ву опубликовал книгу в Гонконге.

В 2008 году вместе с историком из Чунцина Хэ Шу он выпустил книгу "Память". В первом издании они написали, что большинство исследований о Культурной революции было проведено за рубежом, такими учеными, как Шенхальс или Родерик Макфаркуар из Гарвардского университета. Теперь настало время китайцам обратиться к собственной истории и опубликовать свои выводы в Китае. В 2011 году они полюбовно расстались, и Хэ сосредоточился на своем собственном неофициальном издании, специализирующемся на юго-западном Китае. Ву нужна была помощь в редактировании, и Дай вызвался помочь.

В 2012 году журнал изменил свою шестнадцатисимвольную миссию, перейдя от изучения Культурной революции к изучению большей части XX века. Однако Ву и Дай придерживаются правила, согласно которому история останавливается в 1978 году, когда к власти пришел Дэн Сяопин и установил нынешнюю политическую систему государственного капитализма и жесткого политического контроля. Это означает, что Remembrance избегает таких чувствительных современных тем, как бойня на Тяньаньмэнь в 1989 году - тема, которая гарантировала бы редакторам задержание и закрытие Remembrance.

Тем не менее, "Remembrance" публикует статьи на самые противоречивые темы коммунистической эпохи. Среди них - статьи о до сих пор неясном заговоре любимого генерала Мао, Линь Бяо, с целью свержения диктатора; рассказы о политических кампаниях; истории забастовок 1950-х годов - предполагаемой золотой эры коммунистического правления, когда партия, по ее словам, пользовалась массовой поддержкой.

Я спросил Дая, есть ли у "Памяти" "канхао" - государственная регистрация, которую должны получить все периодические издания, чтобы быть легальными.

"Нет, но мы не являемся изданием", - сказала она. "Мы просто PDF-рассылка, которая рассылается всего 200 людям".

Согласно заумным правилам, о происхождении которых никто не знает, но которые все принимают, государственная безопасность Китая классифицирует электронные письма, адресованные менее чем 200 людям, как частный список рассылки; все, что больше, является публикацией, что означает цензуру и надзор. Так что официально авторы Remembrance - всего лишь историки-хоббисты, время от времени рассылающие электронные письма заинтересованным друзьям. Не их вина, если "Память" каким-то образом дойдет до многих представителей китайской образованной элиты и будет с жадностью прочитана и собрана исследователями за рубежом. Пересылка не зависит от Ву.

Снаружи было слышно, как мужчины спорят. Их голоса повышались, и обсуждение звучало почти гневно; один мужчина, казалось, кричал. Речь шла об извинениях перед жертвами Культурной революции - теме, которая в 2010-х годах будоражила китайские социальные сети. Никто не мог прийти к единому мнению, хорошо это или нет. Я приготовился подойти и послушать. Дай поднял глаза.

"Они разгорячаются, но это шанс освободиться. Они преподают в университетах, но не могут научить этому своих студентов. Подумайте об этом".

В центре Пекина, чуть более чем в миле к западу от Запретного города, находится одна из самых прославленных средних школ страны. Ее выпускники регулярно поступают в лучшие университеты Китая или уезжают учиться за границу, а иностранные лидеры и руководители компаний совершают паломничество, чтобы увидеть будущую элиту страны. Школа, основанная в 1917 году, была щедро перестроена за последние несколько лет, с новым спортивным залом, столовой и классными комнатами - памятник поднимающейся, устремленной в будущее стране. Но у многих китайцев определенного возраста Экспериментальная средняя школа при Пекинском нормальном университете вызывает другой образ - группы фанатичных девушек, до смерти замучивших своего заместителя директора.

В течение многих лет это событие было почти мифическим для иностранных исследователей Культурной революции, как история о Повелителе мух, которая привлекает ученых, изучающих женское насилие, документалистов, исследующих менталитет красногвардейцев, и исследователей, пытающихся собрать воедино, сколько людей было убито, кем и как. В Китае эта история более завуалирована. В официальных отчетах она упоминается только как пример хаоса, которого страна должна избегать, и подвергается жесткой цензуре, чтобы вырезать ключевые элементы - например, то, что многие из преступников были детьми коммунистической элиты, а сегодня являются видными членами общества.

Под руководством организации "Память" рассказы о насилии - в том числе об убийстве директора - записываются, публикуются и горячо обсуждаются. Что еще более примечательно, в 2010-х годах в течение некоторого времени люди публично извинялись за свои действия, положив начало давно назревшим дискуссиям о том, как Китай должен относиться к своему жестокому прошлому. Как следует относиться к прошлому, особенно когда многие из жертв мертвы? Лучше ли забыть, что страна в основном и сделала, или есть смысл покопаться в прошлом? И возможно ли катарсическое примирение с прошлым в стране, где нет настоящей общественной сферы? Хотя эти публичные дискуссии в конечном итоге были подавлены партией, они показывают актуальность истории и влияние подпольных историков Китая.

В это время, в основном в 2013 году, извинения приходили стремительной чередой. Один человек в Цзянсу написал в журнале о том, как он донес на свою мать, что привело к ее казни. В Пекине один из редакторов написал о том, как он избил крестьянина, который, по его мнению , не проявил достаточного энтузиазма по отношению к идеям Мао. А в Шаньдуне один человек дал небольшое объявление в журнале, в котором рассказал, что бил и плевал на учителей, но теперь, приближаясь к старости, "не могу забыть, что я сделал плохого". 5

Самым громким стало извинение Чэнь Сяолу, 6 сына известного генерала. Чэнь заявил, что возглавлял полицейское подразделение в стиле Красной гвардии, но не смог защитить учителей в своей школе от унижений и жестоких избиений со стороны учеников. Чэнь получил множество похвал за свои извинения, но примерно через месяц цензоры закрыли обсуждение, поскольку вопрос был слишком деликатным. В интервью Чен сказал, что одной из причин, побудивших его высказаться, является опасение, что многие модели поведения в Китае не сильно изменились.

"В 2011 году людей избивали во время антияпонских протестов", - сказал он мне. "В людях все еще живет эта жестокость, этот гнев".

Ни одно из извинений не затронуло более глубокий нерв, чем то, которое принесла в 2013 году 67-летняя женщина - одна из тех, кто стоял в стороне, когда ее заместителя директора садистски пытали до смерти. Сун Бинбин была одним из лидеров учеников школы во время Культурной революции, начавшейся в мае 1966 года. Дочь знаменитого генерала Сун Рэньцюна, она стала инициатором написания ядовитых "плакатов с большим характером", обличающих учителей и администрацию школы, в которой тогда учились одни девочки. Взяв пример с богоподобного лидера Китая Мао Цзэдуна, она и другие одноклассники сосредоточили свои нападки на авторитетных личностях, которые, по словам Мао, предали партию.

В школе для девочек главным подозреваемым был заместитель директора школы и секретарь партии Бянь Чжунъюнь. 50-летняя мать четверых детей, Бянь была убежденной коммунисткой, вступившей в партию в 1941 году и работавшей на партизанской базе до прихода к власти коммунистов в 1949 году.

В начале лета Биан был избит, но насилие ослабло. Мао покинул Пекин, и умеренные пытались взять ситуацию в свои руки, отправляя "рабочие группы" на фабрики и в школы, чтобы восстановить спокойствие. Но когда Мао вернулся в июле, он отозвал рабочие группы и призвал студентов возобновить нападения на власть. 4 августа Бянь была сильно избита. Вечером она сказала мужу, что девушки убьют ее. Он убеждал ее как-то сбежать, но она была горда и уверена, что является хорошей коммунисткой. На следующий день, уходя в школу, она официально пожала мужу руку, как бы прощаясь с ним.

Бянь пытали весь день. В трогательном и подробном документальном фильме об этом убийстве, снятом подпольным режиссером Ху Цзе, свидетели рассказывают, что девушки писали лозунги на ее одежде, брили ей голову, кололи скальп ножницами, выливали на голову чернила и били ее до тех пор, пока ее глаза не закатились в голову. Когда у нее пошла пена изо рта, они рассмеялись и приказали ей заниматься ручным трудом - мыть туалеты. Она упала и умерла там, ее одежда пропиталась кровью и фекалиями. Спустя несколько часов студенты увезли ее на тачке. Когда студенты рассказали о смерти Бянь партийным чиновникам, те отмахнулись от нее, сочтя это не противоречащим приказам Мао.

Непосредственная роль Сонг в убийстве Бьян неясна. Ее никогда достоверно не связывали с избиением, но, поскольку она была одним из лидеров студенческого движения, многие полагали, что она должна была, по крайней мере, знать об этом. Тем не менее все говорят о том, что день был неспокойным и сумбурным, и она могла поступить не хуже, чем десятки других девушек, которые были в школе в тот день, но ничего не сделали, чтобы остановить насилие.

Случай Сун - особенный, поскольку то, что произошло в следующие несколько недель, и то, как она справлялась с этим в последующие десятилетия. На массовом митинге красногвардейцев 18 августа она встретила Мао на трибуне площади Тяньаньмэнь, прикрепив красногвардейскую повязку на рукав 72-летнего лидера. Мао заговорил с ней и спросил, что означает ее имя. Сун ответила, что Бинбин означает "утонченная", "нежная" или "элегантная", и Мао предложил ей сменить его на "Яову", что означает "будь воинственной". На фотографиях и фильмах видно, как Сун сияет во время разговора с Мао, в восторге от того, что ее так близко подпустили к великому вождю.

На следующий день под заголовком "Сун Яову" вышла статья, в которой потворствовали экстремизму, утверждая, что "насилие - это правда". Школы по всему Китаю были переименованы в "Яову", а Сун стал одним из самых известных лидеров Красной гвардии, как раз когда начался один из самых жестоких этапов хаотического десятилетия. Только в Пекине в августе того года было убито 1 772 человека, причем убийство директора Бяня обычно считается первым. Многие считали, что Сонг убил не только Бяня, но и других.

Как и другие красногвардейцы, Сун в конце концов была отправлена на сельские работы, когда Мао решил, что хаос зашел слишком далеко. Однако благодаря семейным связям она пострадала не так сильно, как другие. Большинство городских подростков смогли вернуться домой только после окончания Культурной революции в 1976 году. Но, как и другие дети высших коммунистических чиновников, таких как китайский лидер Си Цзиньпин, Сун вернулась в Пекин в начале 1970-х годов, чтобы поступить в университет.

В 1980-х годах она эмигрировала в США, сменила фамилию на Янь (что означает "камень"), получила степень доктора философии в Массачусетском технологическом институте, работала государственным служащим в Бостоне и вышла замуж за богатого бизнесмена. Расследование Bloomberg News 2012 года показало, что ее расширенная семья за последние десятилетия стала сказочно богатой, что типично для аристократических кланов, происходящих от поколения основателей коммунистических лидеров. В 2003 году она вернулась в Китай.

Сун оставалась знаменитой; она упорно отказывалась давать интервью, но все же дала несколько намеков на свои взгляды на прошлое. В фильме 2003 года "Утреннее солнце" американского режиссера Кармы Хинтон она согласилась дать интервью, изобразив себя невольной девушкой, которую чуть не обманули, заставив встретиться с Мао на трибуне. Она также заявила, что не писала статью, оправдывая экстремизм, и не приемлет насилие. Хинтон, выросшая в Китае и участвовавшая в качестве красногвардейца в другой пекинской школе, была мягким интервьюером: в фильме она не спрашивает Сонг об убийстве Бянь и разрешила снимать Сонг в темной комнате, чтобы ее лицо было скрыто. Вместо этого о смерти Бянь рассказала одна из одноклассниц Сон, которая в тот день не присутствовала в школе. Она начала свой рассказ с того, что у Бьян было плохое здоровье, подразумевая, что это было важной причиной ее смерти.

В том же году Сонг пригрозил подать в суд на издательство Калифорнийского университета за книгу "Китайские женственности, китайские мужественности: A Reader", в которой содержалось несколько утверждений об убийстве Бянь, в том числе, что Сонг "руководила" студентами, пытавшими Бянь до смерти. Стороны пришли к соглашению: Сонг не подает в суд в обмен на то, что пресса выпустит опечатку к книге и пообещает внести исправления в последующие издания. Редакторы и авторы также принесли извинения за то, что представили Сонга "ответственным за насильственные действия, произошедшие в начале Культурной революции". Включение этих утверждений в книгу было серьезной ошибкой в суждениях".

Через несколько лет Сон снова появилась в СМИ. В честь своего 90-летнего юбилея школа выпустила фотоальбом со знаменитыми выпускниками, в том числе и Сун, и на видном месте поместила фотографию ее встречи с Мао на трибуне. Как ни странно, на противоположной странице была помещена фотография Бянь, без какого-либо упоминания о связи между этими двумя женщинами. На фотографиях, сделанных во время мероприятия и распространившихся в Интернете, видно, что Сонг смотрит на книгу без видимого шока или раскаяния. На других снимках виден баннер, который ее одноклассники сделали для нее и который развевался у школы. Он украшен фотографиями ее юности, включая изображение Мао. Фотографии были широко распространены в Китае, вызвав презрение и гнев у многих жертв насилия эпохи Мао.

Но друзья, близкие к Сонг, говорят, что она переживала из-за того, что ее ассоциировали с насилием, особенно со смертью Биан. Это привело к тому, что в дело были вовлечены "Память" и Ву Ди.

Однажды Ву и несколько писателей, участвующих в издании Remembrance, встретились в офисе журнала в Тяньтунъюане, чтобы обсудить извинения. Они собрались за большим деревянным столом, пили чай и щелкали семечки, пытаясь понять, как эти извинения вызвали такие эмоции. Они вызвали такой взрыв гнева и сочувствия , что правительство в итоге запретило эту тему в государственных СМИ.

Ву рассказала мне, что Сонг давно хотела высказаться о насилии, но ее отговаривал муж. Когда он умер в 2011 году, она приняла участие в круглом столе, который был перепечатан в журнале Remembrance. Позже, в том же году, журнал опубликовал ее статью 8 под названием "Слова, которые я хотела произнести в течение сорока лет". В ней она рассказала об обстоятельствах смерти Бьян, объяснив, как призывала одноклассников не проявлять насилия и узнала о смерти Бьян только позже, после чего попыталась оказать ей медицинскую помощь. В статье подробно рассказывалось о том, как Сонг ненавидела данное ей имя "Яову" (быть воинственной) и страдала от того, что ее ассоциировали с насилием. Чтение этой статьи вызывает тревогу. Чувствуется, что чувства Сонг искренни, но запутаны, это ошибочная попытка приравнять ее страдания к атмосфере террора и насилия, которую она помогла создать.

Статья Сонг была раскритикована как попытка Сонг обелить свою роль в смерти Биана. Ву и "Память" тоже подверглись критике за то, что предоставили Сонг платформу. Однако Ву сказал нам, сидящим за столом, что именно это и было его целью. Предоставив Сонг возможность высказать свое мнение, он надеялся подстегнуть дискуссию об ответственности.

"Я надеялся на момент Вилли Брандта", - сказал Ву группе, и писатели кивнули, вспомнив бывшего канцлера Западной Германии, который в 1970 году упал на колени перед памятником восстанию в Варшавском гетто времен нацизма, что стало сигнальным моментом покаяния в послевоенном восстановлении Германии. "Но все оказалось сложнее, чем я думал".

Как и надеялся Ву, после 2012 года дискуссия разгорелась. Ву призвал Сонг сделать следующий шаг и самой принести официальные извинения. Несколько одноклассников заявили, что присоединятся к ней, а несколько учителей той эпохи, которым сейчас за 90, согласились принять участие.

В начале следующего года Сон вернулась в свою старую школу, где в конференц-зале на пьедестале стоит бронзовый бюст Биан. Склонившись перед ним вместе с несколькими другими одноклассниками, Сон достала написанное на сайте извинение, в котором говорилось, что она испытывает "вечное сожаление и скорбь" за свои действия. Сначала Сонг в основном повторила свою статью 2012 года, сказав, что она пыталась, но не смогла разогнать девочек.

Но потом она пошла дальше, пытаясь объяснить свои действия в тот день. Она сказала, что была напугана. Людей, которые встали на сторону умеренных, обвинили в том, что они не придерживаются правильной политической линии. Беспокоясь о последствиях для себя, она "последовала за теми, кто совершал ошибки ....". [За это я несу ответственность за печальную смерть директора Биана".

На следующий день Ву организовал конференцию, чтобы обсудить насилие в школе для девочек. Сонг сидела, сгорбившись над MacBook Air, и снова рассказывала о случившемся, как и многие другие участники. Спустя несколько недель Ву посвятил убийству Биан выпуск журнала Remembrance, в который вошли эссе Сонг и некоторых ее одноклассниц, описывающие их переживания тем летом, насилие и то, как это произошло.

В некоторых отношениях извинение было замечательным. В отличие от заявления сына генерала, извинения Сонг более подробны. Она описывает свои действия и то, что, по сути, она была слишком труслива, чтобы защитить своего учителя, - вполне правдоподобное объяснение, учитывая ее возраст и тоталитарную атмосферу.

Но Сонг была не совсем убедительна. В частности, она не объясняет, почему предположила, что девочки не будут бить Бьян, если они уже однажды ослушались ее, и как она могла не знать, что Бьян избивают после того, как она ушла от девочек - кампус не такой большой, и другие очевидцы говорят, что атмосфера была настолько напряженной, что люди прятались во время пыток Бьян. В сущности, она объясняет эти моменты, ссылаясь на страх, который владел ею, и можно прочесть между строк и понять, что она, вероятно, знала, что происходит, но бездействовала. Тем не менее ее осторожность оставила многих наблюдателей недовольными, особенно учитывая ее предыдущую историю избегания обсуждения смерти Биан и даже празднования той эпохи.

Овдовевший муж Бянь, например, отверг извинения. Китайские СМИ напечатали приписываемое ему заявление, в котором он назвал извинения "пустыми". Многие либеральные интеллектуалы в Китае и за рубежом выступили с комментариями, в первую очередь подвергнув сомнению утверждения Сун о том, что она умоляла успокоиться. Некоторые интернет-карикатуристы создали пародии. Одна из них, не содержащая прямого упоминания Сонг, но распространившаяся в сети после ее извинений, изображала карикатуру на крокодила, проливающего слезы, в форме красногвардейца. На другой - полицейский спрашивает группу людей, почему они признаются в пособничестве пыткам и убийствам: они пришли, чтобы сдаться? "О нет", - отвечают они. "Мы пришли сюда извиниться".

С точки зрения правительства, это была нежелательная огласка того, кто и чем занимался во время Культурной революции - не такая уж и непонятная тема, учитывая, что китайский лидер Си Цзиньпин и другие руководители достигли совершеннолетия в ту эпоху и что некоторые из них могли участвовать в насилии. Сам Си не был причастен к насилию; из-за преследований его отца он был сослан в деревню на западе Китая. Однако одна из дочерей Дэн Сяопина была одноклассницей Суна, как и дочь другого бывшего лидера, Лю Шаоци. После короткого шквала сообщений правительство выпустило циркуляр для редакторов, запрещающий новости об извинениях Суна и предписывающий веб-сайтам удалить сообщения об этом. То, что начиналось как способ успокоить совесть Суна, имело обратный эффект, превратившись в публичную дискуссию, которую правительство должно было подавить.

Ву рад возникшей общественной дискуссии, но не тому, как Сонг подвергся нападкам. "Я думал, что либеральные интеллектуалы будут аплодировать нам за то, что мы пытаемся развернуть дискуссию", - сказал он нашей группе. "Но после всей этой критики Сон Бинбина, кто будет извиняться в будущем?"

Писатели, собравшиеся за столом, сразу же заговорили. Одни поддерживали Ву, говоря, что он сделал все, что мог. Другие говорили, что понимают нежелание некоторых принять извинения Сонг, отмечая, что Сонг и ее друзья до сих пор не могут сказать, кто из них на самом деле побил заместителя директора. Группа спорила снова и снова.

"Дело в том, что если они были красногвардейцами, то находились под контролем Сонга".

"Они знают, кто это сделал, почему же они не говорят?"

"К чему бы это? Это закончится самоубийством".

"Китайское общество может принять только извинения, но не объяснения".

"Она оправдалась, но извинилась".

"Высшие уровни не хотят этого, потому что считают, что это вызовет конфликты. Вот почему никто больше не сообщает об извинениях".

"Не забывайте, что Бьян был высшим чиновником коммунистической партии в школе. Если сказать так - они забили до смерти высшего чиновника коммунистической партии в школе - ха-ха, если так рассуждать, то Запад может это принять. Люди, которые забили ее до смерти, были героями-антикоммунистами!"

Все остановились и посмотрели на того, кто произнес эту мрачную шутку. Он немного смущенно опустил глаза. "Это была шутка, простите".

После нескольких часов обсуждения встреча была почти закончена. Чайные листья были израсходованы, и никто не стал добавлять больше воды. Скоро люди разойдутся по домам и вернутся из этого безликого подразделения в город, туда, где почти полвека назад началась Культурная революция.

Но сначала выступил Инь Хунбяо. Он - специалист по международным отношениям Пекинского университета, который также пишет о студенческом насилии. Как и почти все, кто участвует в "Памяти", Инь не занимает официальной должности в этой области, поскольку университеты, даже такие известные, как Пекинский, не поощряют или запрещают исследования и преподавание новейшей истории Китая. Но он много писал на эту тему, и остальные внимательно слушали. Инь напомнил им, что такие люди, как Сун, были в то время подростками.

"Дети могут совершать преступления, но нужно спросить, кто их воспитал?" Он говорил медленно и смотрел на остальных, собравшихся вокруг деревянного стола. "Кто их поощрял?" - продолжил он. "Мы хотим, чтобы они извинились, но не должны ли извиниться и другие?"

В комнате воцарилась тишина, все погрузились в раздумья. Затем они заговорили, бессвязно, но страстно и настоятельно: прошлое Китая столкнулось с его будущим.

Память: Кафе Ти Лю

Уанг Зеронг находится в изгнании, живет в горах, где содержит небольшой постоялый двор для путешественников. Это описание может вызвать в воображении мечтательную картину, написанную китайской тушью, с несколькими крошечными фигурками, пробирающимися по крутой тропинке, над которой возвышаются покрытые соснами вершины, клубящиеся облака и стремительные реки.

Реальность Хуанга несколько иная. Он живет в центре туристической ловушки - "древнего города" Цзецзы. Он расположен в 50 километрах к западу от Чэнду. К северу от него находится одна из самых священных гор в Китае - гора Цинчэн, считающаяся местом зарождения единственной коренной религии Китая - даосизма. Близлежащие холмы покрыты сосновыми лесами и усеяны небольшими храмами. Но все исторические сооружения, которые когда-то были в Цзецзы, перегружены шаблонами китайских туристических мест: недавно вымощенные кирпичом улицы, фонари в китайском стиле из пластика и стали, оставшийся храм с потрепанным священником, продающим входные билеты и благовония, и оккупационная армия торговцев, управляющих закусочными, барами и домиками.

Одна из таких гостиниц принадлежит Хуангу. Он купил ее в 2015 году, когда в возрасте 82 лет вышел из тюрьмы за ведение нелегального бизнеса. Этим бизнесом был один из самых известных неофициальных исторических журналов в Китае: Small Scars of the Past, или wangshi weihen. Каждый месяц в течение десяти лет он и команда добровольцев публиковали воспоминания об эпохе Мао. Экземпляры "Маленьких шрамов" бесплатно рассылались подписчикам через курьера, поскольку почта не справлялась с публикацией. По его подсчетам, он потратил более 1 млн юаней, или около 150 000 долларов, из собственных средств на оплату доставки. Когда топор неизбежно опустился, он был наказан за то, что журнал выпускался без номера kanhao, или номера издания, который правительство присваивает книгам и периодическим изданиям; без него они считаются незаконными.

Падение Хуанга было предопределено. В нем не было ни академического лоска Remembrance, ни цифровой смекалки фильмов Ай Сяомина, ни "кошки-мышки" журналистики Цзян Сюэ. Она была такой же откровенной, как и все работы молодых людей, но без защит и уловок, возможных в цифровых изданиях. Напечатанные на бумаге формата А4 и скрепленные степлером, они рассылались по почте в четыре конца Китая, каждый выпуск представлял собой обвинительный акт в адрес отца-основателя Народной Республики Мао Цзэдуна. Это было так же тонко, как и псевдоним Хуанга: Тие Лю, или "расплавленное железо". На каждом номере красовался девиз журнала: "Отказаться от забвения. Смотреть в лицо истории. Поддерживать реформы. Продвигайте демократию".

Хуанг часто фокусировался на Антиправой кампании и последовавшей за ней цепной реакции катастроф, но он включал в свой рассказ и события вплоть до эпохи Си Цзиньпина. Хуан работал журналистом в газете Sichuan Daily, которая, как и все газеты в Китае, является государственной. За высказывания на вполне безобидные темы он был объявлен правым в 1957 году и отправлен в трудовой лагерь. Как и другие представители той эпохи, его имя было очищено в 1980 году, когда секретарь реформистской партии Ху Яобан попытался исправить некоторые ошибки эпохи Мао.

Хуанг покинул газету в возрасте 52 лет, в 1985 году, и стал предпринимателем. Он вкладывал деньги в компании и вел журналы о частном предпринимательстве, рассказывая о некоторых первых магнатах страны. Как и Тигровый Храм, он переехал в Пекин, где стал частью оживленной сцены скептически настроенных мыслителей, художников, писателей, журналистов и ученых. Это было еще до Тяньаньмэнь, когда многие люди внутри системы еще не полностью потеряли веру в нее, поэтому его выбор был необычным - особенно когда на горизонте замаячил выход на пенсию. Но это был умный шаг. Его журналы в стиле Business Week хорошо продавались, и он стал богатым. Его самого прославили как человека, который "прыгнул в море" частного предпринимательства.

Но он никогда не забывал о своей потерянной молодости и внимательно следил за политикой. В 1987 году великий китайский журналист Лю Биньян призвал отметить 30-ю годовщину Антиправославной кампании. Хуан охотно поддержал эту идею, но Дэн находился на пике своего могущества, и именно Дэн осуществил план Мао по подавлению интеллигенции. В 1997 году было проведено 40-е празднование, но оно было небольшим.

В 2007 году 50-летний юбилей также подвергся нападению. Хуанг решил, что ждал достаточно долго. Он обратился к своему другу Се Тао, бывшему правому и университетскому преподавателю. По словам Хуана, Се подсказал ему принципы, которые помогут журналу пережить политическую оппозицию.

"Он предложил нам не отрицать руководство коммунистической партии, не упоминать военных, не говорить о национальной обороне и дипломатии, не затрагивать чувствительные темы. Это наш принцип. Мы говорили только об истории. Вот почему это продолжалось довольно долго. Полиция ее читала, она не была реакционной. Наша вещь не продается (поэтому не нужны лицензии). Налоговое бюро - мы не продаем, поэтому нам не нужно платить налоги. Так мы продержались семь лет".

Это не значит, что власти не пытались запретить публикацию. По словам Хуанга, Центральный отдел пропаганды выпустил два официальных документа, объявляющих его незаконной публикацией, но они не смогли принять никаких мер. Поэтому Хуанг продолжал публиковаться. Каждый номер представлял собой калейдоскоп статей: подробный анализ Культурной революции, воспоминания о прошлом, портреты людей или мест, а также собственные воспоминания Хуана о той эпохе.

К 2012 году осторожность Хуана стала ослабевать. До прихода Си к власти в конце того же года Хуанг написал статьи, осуждающие Мао и призывающие демонтировать его мавзолей в центре Пекина. Он также запустил петицию, призывающую судить Мао за преступления против человечности.

Хуанг, как и многие другие, неверно оценил Си. Он знал, что отец Си пострадал из-за того, что его назвали правым. Конечно, Си будет сочувствовать. Хуанг ошибался. Он поддержал призыв Си к "верховенству закона", не понимая, что Си имел в виду "верховенство по закону". Он писал антикоррупционному куратору Си Ван Цишаню, поддерживая его в кампании по борьбе с коррупцией, не понимая, что борьба с коррупцией - это еще и инструмент для подавления инакомыслия.

Начиная с 2011 года, с выпуска 65, Хуанг решил сократить расходы и публиковаться только в электронном виде. К середине 2014 года журнал Small Scars of the Past выпустил 113-й номер, когда Хуанг был задержан за "разжигание ссор и создание проблем" - всеобъемлющее обвинение, используемое для того, чтобы заставить замолчать любого, кто не нравится партии. Через месяц обвинение было заменено на "участие в незаконной экономической деятельности". В феврале 2015 года его оштрафовали на 30 000 юаней, или около 5 000 долларов, и приговорили к 30 месяцам тюрьмы с отсрочкой на четыре года, если он обязуется не писать о политике.

Тогда он впервые за 40 лет вернулся в Сычуань. У него есть квартира в Чэнду, но большую часть времени он проводит в Цзеци. У него еще были деньги, и он купил домик, выходящий окнами на реку, протекающую по окраине города. Первый этаж домика находится под открытым небом и чист, а для посетителей приготовлены чай и еда. Он украшен каллиграфией, написанной поклонниками, и статьями о его выдающемся прошлом. Наверху находится спальня, которую он до сих пор делит со своей женой, прожившей с ним пятьдесят лет, кабинет и величественный балкон, где он принимает частных гостей. Он смотрит на деревья и наблюдает за течением реки.

За ним присматривает команда из восьми человек. По его подсчетам, содержание команды обходится государству в 1 млн юаней, или около 150 000 долларов в год.

"Я стал дороже панд", - шутит он. "Теперь я более сдержан, и они не следуют за мной повсюду. В основном они приходят поговорить и выпить чаю".

Соседи решили, что он, должно быть, высокопоставленный чиновник, попавший в ловушку антикоррупционной кампании Си. "Они боялись спрашивать. Я был загадкой. Позже они узнали, что я просто политический заключенный", - со смехом говорит он.

Я провел с ним два дня, гуляя по городу, покупая лапшу для завтрака в его любимом ларьке и обсуждая его прошлое на балконе. Он был живым, острым и энергичным, но несколько измотанным жизнью, в которой он бился головой о стену партии.

"Я потерял из-за них двадцать семь лет своей жизни, больше четверти", - сказал он. "Не думаю, что они могут сделать со мной что-то еще".

Антиправая кампания и Мао продолжают его беспокоить. Я спросил его, не является ли это немного устаревшим - ведь прошло уже почти 70 лет. Имеет ли это значение?

Он много думал об этом и подробно изложил свои взгляды. Антиправая кампания означала подавление критического мышления внутри и вне партии. Это позволило Мао свободно проводить свою катастрофическую политику, которая привела к гибели десятков миллионов людей. Он также увидел параллели с правлением Си Цзиньпина после отмены ограничений на срок полномочий.

"Без антиправой кампании не было бы Великого скачка; без Великого скачка люди не умерли бы с голоду. Если бы люди не умирали от голода, не было бы Культурной революции. Без Культурной революции не было бы Тяньаньмэнь".

Тяньаньмэнь? Я задумался, правильно ли это. Но потом он напомнил мне, что именно оправдание Ху Яобаном жертв антиправой кампании, таких как он сам, заставило Дэнга избавиться от него. Его увольнение так разозлило людей, что после смерти Ху в 1989 году они вышли на улицы, начав протесты.

Больше всего, помимо потерянного времени, он скучает по своим книгам. Когда он вышел из тюрьмы в 2015 году, то обнаружил, что все его старые экземпляры "Малых шрамов прошлого" были конфискованы, как и огромная библиотека работ о прошлом. Некоторые из них были опубликованы легально в прошлые десятилетия, когда интеллектуальная жизнь была более открытой. Другие он присылал по почте из Гонконга. Теперь все это исчезло. На месте его кабинета - пыльная, пустая комната.

Все, что у него осталось, - это мобильный телефон. С помощью функции рукописного ввода он пишет микроблоги объемом 500 слов, которые ежедневно публикует в WeChat. Как обычно, он не может обойтись без комментариев о политике, в том числе о протестах в Гонконге (он считает, что демонстранты 2019 года зашли слишком далеко и облегчат правительству задачу по подавлению протестов, что является провидческим анализом).

В основном он встречается с друзьями, которые приходят в Цзецзы подышать свежим воздухом. Потом он пишет небольшие эссе о цветах, реке, друзьях. Но в его сердце нет ничего, кроме ужаса перед политической системой, созданной Мао.

"Чтобы завершить антиправую кампанию, мы должны в корне осудить Мао Цзэдуна. Мы должны убрать его портрет с Тяньаньмэнь. Пока портрет Мао Цзэдуна висит на Тяньаньмэнь, в Китае никогда не будет ни свободы, ни демократии. День, когда портрет исчезнет, станет днем, когда Китай продвинется к свободе и демократии, и начнется верховенство закона. До тех пор пока мы будем вешать там портрет Мао, Китай будет оставаться трагедией".

Я спросил его, как это связано с сегодняшним днем. Конечно, это было что-то отдаленное, что-то эзотерическое, представляющее интерес только для историков.

"Тело Мао умерло, но его идеи - нет. Коммунистическая партия по-прежнему отстаивает его идеи, считая его великим вождем. Но все преступления компартии идут от Мао Цзэдуна, включая те, что совершили Си Цзиньпин, Цзян Цзэминь и Ху Цзиньтао. А также Дэн Сяопин. Вот как возникли бедствия Китая".

11.

Отложите свой мясницкий нож

Река Сяо устремляется с гор южного Китая на узкую равнину с полями и деревнями. Сначала это был просто сердитый ручеек, но по мере того, как в него впадают шестьдесят три другие речки и ручейка, он начинает меандрировать и расти. К тому времени, когда она снова входит в горы в 50 милях к северу, она становится достаточно большой и мощной, чтобы перевозить баржи и паромы.

Пятьдесят лет назад эти течения перевозили другой груз: раздувшиеся трупы. В течение нескольких недель в августе 1967 года в этом регионе было убито более девяти тысяч человек. Эпицентром стал уезд Дао, который река Сяо пересекает на своем пути на север к Сиану, а затем к Янцзы. Около половины жертв были убиты в этом уезде с населением 400 000 человек: одних забили до смерти дубинками и сбросили в известняковые ямы, других бросили задыхаться в погреба со сладким картофелем. Многие были связаны в пучки вокруг заряда взрывчатки в карьере. Этих жертв называли "самодельными самолетами", потому что части их тел летали над полями. Но большинство жертв просто забивали до смерти сельскохозяйственными инструментами - мотыгами, шестами и граблями, а затем выбрасывали в водотоки, впадающие в Сяо.

В уездном городе Даочжоу наблюдатели на берегу насчитали 100 трупов, проплывающих мимо в час. Дети бегали вдоль берега, соревнуясь, кто больше найдет трупов. Некоторые из них были связаны проволокой, пропущенной через ключицы, их раздутые туши свивались в маргаритки вниз по течению, их глаза и губы уже были съедены рыбой. В конце концов продвижение трупов было остановлено плотиной Шуанпай, где они засоряли гидрогенераторы. Потребовалось полгода, чтобы прочистить турбины, и еще два года, чтобы местные жители снова могли есть рыбу.

На протяжении десятилетий это убийство было малоизвестным событием в Китае. Если о нем вообще упоминали, то, как правило, объясняли это индивидуальными действиями, вышедшими из-под контроля в разгар Культурной революции. Уезд Дао изображался как отдаленный, отсталый и бедный. Присутствие некитайского меньшинства яо иногда упоминалось как расистский способ объяснить случившееся: меньшинства в любом случае цивилизованы лишь наполовину, и кто знает, чем они занимались, когда власти не смотрели.

Все эти объяснения неверны. Уезд Дао - оплот китайской цивилизации, родина великих философов и каллиграфов. Преступники почти все были китайцами, которые убивали других китайцев. И эти убийства не были случайными. Напротив, это были акты геноцида, направленные на уничтожение класса людей, объявленных недочеловеками: мнимых помещиков, несуществующих шпионов и выдуманных мятежников - "пяти черных элементов", которые составляли низший класс в Китае Мао. Убийства не были делом рук обезумевших крестьян, их организовывали комитеты коммунистической партии в городах региона, которые отдавали приказы о совершении убийств, а затем отправляли своих подчиненных в горные города и деревни, чтобы те следили за их исполнением. Чтобы отомстить было сложно, чиновники приказывали убивать целые семьи, включая младенцев.

То, что мы знаем правду об уезде Дао, - заслуга одного человека: словоохотливого, упрямого и эмоционального редактора, который наткнулся на эту историю в 1980-х годах и провел последние сорок лет, исследуя и сочиняя о ней, опубликовав свои выводы в 2011 году и обновив их в 2016-м. Его зовут Тан Хэчэн, и в течение нескольких лет я сопровождал его, когда он продолжал свой жизненный поиск в пышных, суровых горах южного Китая.

Для путешествий по уезду Дао нужны машина и водитель, а Тан Хечэн никогда не испытывает недостатка ни в том, ни в другом. Он делит свое время между Пекином, где живет его дочь, и Чаншей, своим родным городом. Но когда он приезжает в уезд Дао для проведения исследований, он становится подпольной знаменитостью и преступником в одном лице. Он изложил в письменном виде то, о чем слышал любой местный житель старше 50 лет, но о чем мало кто осмеливается говорить. Некоторые ненавидят его за то, что он раскрывает убийственное прошлое их семей, а правительство пытается блокировать его работу. Но многие другие относятся к нему с благоговением, как к человеку, описавшему возмутительное преступление, которому способствовала политическая система Китая - та самая, которая управляет страной сегодня.

И поэтому Тан не испытывает недостатка в добровольцах, которые помогают ему ориентироваться на местности. И это, наверное, хорошо, потому что трудно найти человека, который бы больше путался в географии, чем Тан. Он родился в 1948 году - возраст, который не мешает многим людям, даже таким пожилым, как Хуанг "расплавленная сталь" Зеронг, использовать картографическое программное обеспечение, чтобы провести посетителей по извилистым дорогам. Но Тан не просто возится со своим телефоном; он не может понять, как читать бумажную карту, в какой стороне находится север или в какую сторону течет река Сяо. Вместо этого его мозг перегружен ужасными образами. С возрастом они захлестывают его, становясь все более реальными: женщина, заживо погребенная вместе со своими детьми, учитель, казненный на мосту, люди, привязанные к камням и сброшенные в реки. Они поглощают его, не оставляя места для мелочей. И поэтому, к счастью, у нас были местные гиды, которые знали те места, которые он имел в виду, и могли привести нас туда.

Это не значит, что Тан не методичен. Он тщательно документировал убийства в 600-страничном опусе под названием "Мифы крови". Пересмотренное издание 2016 года, опубликованное в Гонконге, содержит более 700 000 китайских иероглифов, что эквивалентно 1 миллиону слов. Как и эпический труд Ян Цзишэна о Великом голоде "Надгробие", книга Тана представляет собой скорее базу данных официальных документов, интервью и описаний, нежели повествовательную историю. Как и "Тумстоун", она была отредактирована и переведена на английский язык командой ветеранов - Стейси Мошер и Го Цзянь. Они опубликовали ее под названием "Убийственный ветер" в более доступном объеме 500 страниц.

Теперь, когда трудная работа по документированию убийств завершена, Тан все еще находится в раздумьях над изображениями и их последствиями для современного Китая. Некоторые из его мыслей - это тонкие размышления, например, о злоупотреблениях необузданной государственной власти или о неправильном использовании истории. Но его мысли снова и снова возвращаются к одной графической эмблеме буддизма: окровавленному мясницкому ножу, который убийца не может опустить. В самом начале я попросил его объяснить, но он настоял на том, чтобы мы сначала отправились в округ Дао.

Как и большинству людей, Тану пришлось испытать на себе произвол партии, прежде чем он смог его понять. Он родился в 1948 году, за год до основания Народной Республики, и был первым поколением, которое не знало ничего, кроме Народной Республики, и не имело доступа к внешней информации. Это означало, что он вырос в объятиях партии и был воспитан на ее версии истории.

Как и у Ай Сяомина и Цзян Сюэ, его семейное происхождение наложило отпечаток на его воспитание. Он вырос в Чанше, столице провинции Хунань, расположенной на южной окраине района Великих озер, который начинается в Ухане. Его отец был генералом в правительственной армии, что было проблемой, но он героически сражался против японцев. А вот его мать была настоящей проблемой семьи. Она родилась от родителей, участвовавших в революции 1911 года, и была делегатом национального парламента Китайской Республики. С самого начала она стала объектом нападок как контрреволюционерка. Красногвардейцы сделали ей стрижку "иньян", выбрив одну сторону головы, и избили ее так сильно, что она не могла двигаться. Когда Тан нашел ее обездвиженной в постели, единственным ее советом было уехать из города как можно быстрее.

"Она сказала, что если я буду спорить, они изобьют ее еще сильнее. Она просто сказала, чтобы я уходила, уходила быстро, уходила".

Тан присоединился к группе красногвардейцев, путешествующих по Китаю. Позже он обучался плотницкому делу, и казалось, что у него есть будущее в качестве ремесленника. "Мои руки были быстрыми и проворными!" - говорит он о своей юности. "И мне нравилось работать".

В 1978 году, когда вновь начались экзамены в университеты, Тан поступил в Научно-технический университет Чанши, где у него появился интерес к писательству. В то время все выпускники колледжей получали работу, и его отправили на фабрику. У него был талант к тому, что в те времена называлось baogao wenxue, или "репортажная литература", - вид нон-фикшн, в котором использовались реальные истории из жизни для социальной критики. Он получил приз и привлек внимание редакторов литературного журнала Furong, или "Гибискус", издававшегося в Чанше в поисках новых талантов.

Его новая работа совпала с попыткой лидера партии реформаторов Ху Яобана ответить за прошлое. Помимо реабилитации миллионов несправедливо обвиненных людей, таких как его родители, Ху решил в 1986 году направить 1300 чиновников в уезд Дао для расследования убийств. Их выводы: 3 было убито 9 093 человека, в том числе 4 519 в уезде Дао. Самое шокирующее: 15 050 человек были вовлечены в убийства, в основном государственные чиновники. Более того, 37 процентов всех местных членов коммунистической партии участвовали в убийствах.

Тан считался надежным писателем. Он с энтузиазмом поддерживал политику реформ Дэн Сяопина. Многие люди имели трудное прошлое в эпоху Мао, но теперь были реабилитированы. Тан не был исключением. А поскольку СМИ в Китае по сути контролируются государством, его присутствие не было чем-то необычным - он был частью системы. В уезде Дао люди открыто говорили с ним о событиях. У него был полный доступ к десяткам тысяч страниц документов, которые раскопали чиновники. Но к концу 1986 года политическая ситуация изменилась в сторону отказа от учета прошлого.

"Когда первый раунд интервью закончился, политическая атмосфера уже омрачалась. Силы в партии выступали против того, что называлось "буржуазной либерализацией". Поэтому моя статья не могла быть опубликована. И чем больше времени проходило, тем невозможнее становилось. Становилось все теснее и теснее".

Разумнее всего было бы отказаться от проекта. У Тана была семья, и ему нужно было думать и о ней. Но что-то в округе Дао не давало ему покоя. Он должен был представить произошедшую там резню как ошибку - как несколько плохих яблок, вышедших из-под контроля, а именно так партия обычно объясняет свои ошибки. Если бы ему разрешили опубликовать некоторые из своих выводов, возможно, он написал бы именно это. Но теперь, когда он не мог ничего опубликовать, он был избавлен от необходимости идти на компромисс и оказался перед суровым выбором: бросить дело или продолжить его полностью. Он выбрал последнее, потому что понял одну ужасную вещь: ни один из примерно девяти тысяч убитых не планировал контрреволюционных событий. И дело не в том, что некоторые были убиты несправедливо - все они были убиты.

"Когда я понял это, у меня сжалось сердце. Я начал понимать, что у партии была история насилия. Уже в 1928 году она организовала жестокие крестьянские восстания, в которых погибли массы людей. А земельная реформа [вскоре после прихода партии к власти в 1949 году] была невероятно жестокой. Это было одно массовое убийство за другим. Внезапно все стало ясно. Тому, что произошло, не было оправдания. Это был просто террор".

Именно тогда Тан почувствовал свое призвание. Он подумал о выживших, о членах их семей и о чиновниках, настроенных на реформы, которые предоставили ему информацию. Он пообещал им, что делает это не ради личной выгоды, а ради их потомков - потомков всех китайцев, чтобы подобное насилие под руководством государства не повторилось.

Он вернулся к своим редакторам. Они оказались приятными людьми. Один из них предложил ему подождать двадцать или тридцать лет. Может быть, в 2000 или 2010 году ее можно будет опубликовать, сказал он Тану, не представляя, что потом все будет еще сложнее. Тан поблагодарил его, но было ясно, что он не согласен.

Стало известно, что он самостоятельно отправился в округ Дао, чтобы провести допрос. К тому времени Тан был признан нарушителем спокойствия. Его не уволили, но сделали маргиналом. Продвижение по службе, конференции и премии ему не светили. Но ему было все равно.

"Знаешь, я умею целовать задницу не хуже других", - сказал Тан. "Я действительно хорош в этом. На самом деле, я отлично целую задницу! Я могу сказать людям то, что они хотят услышать. И я могу написать статью так, как вы захотите. Но у меня есть минимальные моральные стандарты: Я не могу превращать черное в белое. Почему-то я просто не могу этого сделать.

Когда они сказали, что не будут ее публиковать, я подумал: "Ладно, это ваши проблемы", но моя жизнь изменилась. И я подумал: "Вот и все. Так или иначе я это опубликую"".

Когда я путешествовал по уезду Дао вместе с Таном, это было похоже на катание на американских горках с легкой маниакальностью. Буйный человек с мягкими чертами лица, непокорной бровью и неуемным юмором висельника, Тан постоянно сыпал фактами, цифрами, проклятиями и комментариями о местах и людях. Когда мы проезжали мимо какой-нибудь деревни, он мог начать перечислять подробности того, кто был убит или застрелен, но потом обрывал себя, восклицая: "Черт, в этом месте убили много людей!". Мы, несмотря на себя, начинали смеяться, а потом решали: стоит ли нам проезжать мимо этой сцены резни? Или лучше остановиться. Поскольку их было очень много, мы часто ехали дальше, но в нескольких местах Тан настоял на том, чтобы мы остановились.

Одним из таких мест был Вдовий мост. В XVIII веке одна богатая вдова решила помочь людям, пожертвовав деньги на строительство моста через реку Фуши, приток Сяо. Мы приехали сюда в сумерках одним ранним зимним днем, мост был тихим и спокойным, с зарослями камфорных деревьев и ив по берегам.

Тан испытывал такое же умиротворенное чувство, когда приехал сюда в 1986 году. Но потом ему показали следы на балюстраде, где сабли вгрызались в камень, отрубив жертвам головы. Как он рассказывает в своей книге: "Если потереть следы от ножей, то все вокруг превратится в сплошное пятно; это не должно было быть местом, где погибли люди. Я не мог сдержать слез, которые текли по моему лицу".

Его слезы пролились и по одной из самых известных казненных здесь жертв - Хэ Пинчжи, местному учителю, семья которого до прихода к власти коммунистов владела небольшим участком земли. Земельные владения семьи были абсурдно малы - не более половины акра, без наемной рабочей силы и без сдачи земли в аренду, но Мао обязал каждый уезд иметь "помещиков". Поэтому такие люди, как семья учителя, были объявлены членами эксплуататорского класса землевладельцев.

Но это была не единственная причина, по которой Тан плакал у моста. Учитель провел два десятилетия, пытаясь следовать за линией фронта, сочиняя угодливые паясничанья в адрес коммунистической партии и идя на смерть с криками о своей преданности председателю Мао.

"Китайские литераторы, - пишет Тан, - всегда стремились к самосовершенствованию и к тому, чтобы вести свою страну к миру и процветанию, но в конечном итоге они никогда не были чем-то большим, чем подданные, простолюдины и рабы".

Теперь, спустя тридцать лет после его первого визита, мы стояли на мосту и разговаривали с одним из потомков учителя Хэ, Чжоу Шэньляном. Он родился через три года после убийств и испытывал смешанные чувства при обсуждении тех событий. Его семья связана с Чжоу Дуньи, неоконфуцианским философом XI века, который достиг просветления во время рыбалки в одной из местных рек.

Чжоу встретил нас на мосту, потому что Тан хотел рассказать о некоторых фактах, связанных с убийствами в тот день. Он спрашивает о пенсии своей бабушки. Поскольку его дед так и не был признан несправедливо убитым, бабушка так и не получила достойной пенсии. Как будто ее муж покончил жизнь самоубийством. Это типично для большинства жертв, которые часто получали небольшие выплаты и никакого признания того, что произошло. Между тем лишь немногие виновные были наказаны, а их дети управляли округом до начала 2000-х годов, когда они ушли на пенсию.

Чжоу - пузатый сорокалетний человек, управляющий компьютерным магазином в уездном центре. Правительство назначило его членом комиссии по празднованию 1000-летия со дня рождения Чжоу Дуньи. Он вежливо ответил на все вопросы Тана, но выглядел неоднозначно. Я спросил его, не чувствует ли он себя неловко, рассказывая о страданиях своей семьи.

"Дело не только в том, что это неприятный вопрос, но и в том, что партия так и не пришла к четкому решению по этому вопросу", - говорит он. "Это все еще очень чувствительно".

Я понимал дилемму господина Чжоу. Конечно, он хотел прояснить события. Но он также хотел жить. У него были амбиции. У него была семья. Все было не так просто, как в обычных клише, которые иногда можно услышать, например, что жизнь должна продолжаться или что люди должны забыть прошлое. Ему пришлось смириться с тем, что у власти все та же партия. Они назначили его в комиссию. Они выдавали лицензии на ведение бизнеса. Они решали, будет ли ваш ребенок учиться в университете.

Пока мы разговаривали, Тан стоял в стороне и начинал монолог. Проведя с ним несколько дней, я привык ожидать этих вспышек, которые обычно случались, когда он был крайне взволнован. Это была своего рода терапия. Он доводил себя до исступления, рассказывая о том, как партия погубила столько людей, а также о том, что китайский образованный класс несет частичную ответственность за это, поскольку идет на поводу у системы. Когда он писал, то использовал очень взвешенные формулировки, но здесь, на мосту, он не мог сдержать себя. Интеллектуалы были трусливы. Они не встали на защиту. Они заслужили это. Учитель написал пьесу, восхваляющую партию, и все равно подвергся гонениям.

"Он написал сценарий с целованием задницы, но его все равно убили!" сказал Тан с громким смехом. "Он не верил ничему из того, что писал, но все равно целовал задницу партии! И даже тогда они убили его! Ха!"

Чжоу стоял рядом со мной и хмурился. Для него Тан был чудом и загадкой. Семья Чжоу страдала, а Тан мог объяснить все так четко и громко, прямо у вас на глазах. У него были все факты и цифры. У него были документы. Он все записал и опубликовал за границей. Он привел иностранца, чтобы тот узнал об этом. Вы должны были уважать все это.

Но Чжоу также опасался, что Тана могут арестовать. Такое стремление, такая страсть - это ненормально, думал он. Это не то, что поощряет система. Но Чжоу уважал его. Это его трогало. Поэтому он слушал, а через некоторое время положил руку на плечо Тана и, используя почетное обращение в знак искреннего уважения, сказал:

"Спасибо, учитель Тан. Приехать сюда нелегко. Мы ценим это. Наши предки ценят это. Наши будущие поколения тоже будут это ценить".

Тан замолчал, его глаза увлажнились от слез. Он повернулся к воде и непонимающе уставился на нее. Спустя тридцать лет после приезда сюда он все еще не мог понять, что произошло.

Гора Кленовый лес - это дань диктатуре развития, которая управляет Китаем. Когда Тан впервые посетил эту деревню тридцать лет назад, в ней не было дорог. Машина довезла его до соседнего городка, а оставшиеся три мили в гору ему пришлось преодолевать пешком. Местность была настолько бедной, что даже простые наручные часы были немыслимой роскошью, не говоря уже об электричестве или водопроводе.

Теперь тропинка расширена и покрыта бетонными плитами. Поднимаясь в гору на своем внедорожнике, мы проехали мимо бригады рабочих, превращающих дорогу в нормальное асфальтированное покрытие с ограждениями. Электричество, вода и 4G-связь теперь были обязательными условиями. Многие семьи отправляли своих детей в школы-интернаты в соседнем городке, но для самых бедных государство выделило однокомнатную школу. Когда мы пришли, одиннадцать детей в возрасте от 5 до 10 лет сидели под пропагандистскими плакатами Коммунистической партии и учили математику.

Позади школы стоял еще один памятник этому слишком могущественному государству: каменная стела с двустишием, которое переводится так:

Отец и дети, покойтесь с миром

Тем, кто в этом мире, - мирная жизнь

Еще несколько строк поясняли ее смысл. В них перечислялись имена умершего отца и троих детей, а также того, кто воздвиг эту стелу, - того, кто еще живет в этом мире и нуждается в покое, - его жены и матери Чжоу Цюнь.

Пока мы стояли и рассматривали надгробие, в Тане произошла перемена. В течение двух предыдущих дней мы с маниакальной скоростью носились по округе, он брал новые интервью, а для моей пользы старался показать мне все основные поля убийств и поговорить с как можно большим числом выживших. Но на этом хребте, перед этим надгробием, он вдруг замедлил шаг, так как воспоминания о прошлом захлестнули его. Он покачал головой, не в силах пересказать мне эту историю. Он извиняюще посмотрел на меня, закрыл глаза и посмотрел вниз, на могилу семьи Чжоу Цюня.

26 августа 1967 года Чжоу Цюнь и ее троих детей вытащили из постели деревенские старосты. Она уже несколько лет работала там учительницей начальных классов, но всегда жила под облаком. Ее отец был дорожным полицейским во времена правления националистического правительства в Китае, и этого было достаточно, чтобы причислить ее к отпрыскам контрреволюционеров. Это означало, что ее семью причисляли к черному элементу.

В течение восемнадцати лет государство лишало чернокожих элементов вроде Чжоу их собственности. Оно назначало им плохую работу с низкой зарплатой или скалистые участки земли для земледелия. А на китайцев обрушился шквал пропаганды, которая промыла многим мозги, заставив поверить, что черные элементы - это опасные и жестокие преступники.

Во время Культурной революции Мао еще больше усилил пропаганду, заявив, что эти враги готовят контрреволюцию. В уезде Дао стали распространяться слухи о том, что черные элементы захватили оружие. Правительство уезда решило нанести упреждающий удар и убить их. Когда деревенские чиновники возражали - а во многих частях Китая многие из них были родственниками своих жертв, - высшее руководство направляло "закаленные в боях" отряды убийц, часто бывших преступников и хулиганов, чтобы подтолкнуть местных чиновников к действиям.

Убийства распространялись из городов и поселков со скоростью пешехода. Тан описал это как старомодную моровую язву, разносчики которой распространяются из одного места в другое пешком. В то время транспорт не был развит, а телекоммуникации практически отсутствовали. Распространение чумы зависело от того, что чиновники пешком добирались до места и передавали сообщение. Когда чиновник прибывал с приказом, начинались убийства. После первых смертей местные жители освободились от моральных ограничений и обычно действовали спонтанно, даже в отношении членов семьи.

Это не было чем-то исключительным. В большинстве работ, посвященных Культурной революции, основное внимание уделяется Красной гвардии и насилию в городах. Но все большее число исследований показывает, что геноцидные убийства были широко распространены. Недавние исследования, а также глубокие тематические исследования, как у Тана, показывают, что убийства носили систематический характер, а не были сенсационными единичными случаями. Один из обзоров местных справочников показывает, что в подобных инцидентах погибло от четырехсот тысяч до 1,5 миллиона человек, то есть, возможно, в это время произошло еще сто массовых убийств в уезде Дао.

Чжоу связали и на лягушачьих тележках отвезли на молотильный двор рядом со складом. Там же находились еще тринадцать человек, включая ее мужа, которого схватили днем раньше. Группе было приказано отправиться в поход. В последний момент один из руководителей вспомнил, что у Чжоу и ее мужа дома трое детей. Их собрали и вместе с остальными отправили в пятимильный полуночный поход через горы.

Измученная, группа оказалась на горе Кленовый лес, на том самом месте, где мы сейчас стоим. Из толпы был сформирован самопровозглашенный "Верховный народный суд бедных и средних крестьян", который немедленно вынес смертный приговор всей группе. Взрослых били мотыгой по голове и сбрасывали в известняковую яму. Дети Чжоу плакали, бегали от взрослого к взрослому, обещая быть хорошими. Но взрослые бросали в яму и их.

Некоторые упали на 20 футов вниз, на уступ. Чжоу и один из ее детей приземлились живыми на груду трупов на более высоком карнизе. Услышав их крики и рыдания, банда стала швырять большие камни на уступ, пока он не обрушился, посылая вниз остальных. Каким-то образом все члены семьи поначалу выжили. Но шли дни, и каждый из них умирал, пока Чжоу не осталась последней в яме с тридцатью одним трупом вокруг нее.

Через неделю, когда был отдан приказ прекратить убийства, несколько жителей ее родной деревни ночью пробрались в пещеру и спасли Чжоу. После этого руководство деревни, где она жила, вернуло ее и задумалось о том, чтобы убить. Вместо этого они заперли ее в свинарнике и запретили надзирателям кормить ее. Но несколько отважных жителей деревни подбрасывали по ночам в ее камеру сладкий картофель, и она прожила еще две недели, пока отряд жителей из ее родного города снова не освободил ее.

На следующий день мы навестили Чжоу. После убийств она снова вышла замуж, у нее родилась дочь, которая отказывается говорить с матерью о прошлом. Но в этот день мы застали ее одну и расспросили о тех событиях.

Большинство людей, с которыми мы общались во время нашего визита, сдержанно относились к обсуждению тех дней. Они часто называли их бессмысленными - коммунистическая партия по-прежнему правит Китаем, и эта тема была закрыта. Одна женщина, ставшая жертвой группового изнасилования, совершенного убийцами ее семьи, даже прямо сказала г-ну Тану, что его стремление написать эту историю бессмысленно. Что касается следующего поколения, то они были настроены неоднозначно. Некоторые приветствовали Тана как провозвестника правды, но многие другие хотели забыть прошлое - у них была своя жизнь и надежды на то, что их дети поступят в университет, купят дом или поедут за границу. Страдания как-то удешевляли этот мир новообретенного процветания, напоминая о том, что он был построен на насилии. Мало кто хотел об этом слышать.

Но Чжоу была совсем другой. Ей уже 81 год, но она все еще была стройной и ходила с прямой осанкой, ее лицо было точеным, а глаза запавшими. Она спокойно рассказывала о событиях прошлого. Когда она становилась эмоциональной, мистер Тан нервно отходил в сторону, не желая повторно травмировать ее. Но она настаивала, чтобы другие знали, что произошло.

"Каждый раз, когда я вижу ребенка по телевизору или своих внуков, я думаю о трех драгоценных детях, погибших в пещере. Каждый день я думаю об этом".

"Но прошло пятьдесят лет, и у вас есть семья. Должно же быть хоть какое-то утешение в том, что произошло с тех пор?"

"Нет, никогда".

Мы посетили столько других мест в округе Дао, что через четыре дня у меня голова шла кругом. Мы подъехали к плотине, которая была завалена трупами. Мы навестили двух братьев, которые выжили после того, как их бросили в воду. Мы говорили об отсутствии справедливости. Неужели расследования, проведенные партией, ничего не дали? Да, сказал мне Тан, но результаты были крайне неадекватны.

"По данным комиссии, к убийствам были непосредственно причастны 15 050 человек, в том числе половина кадровых работников и членов партии в уезде. Но только пятьдесят четыре человека были осуждены за свои преступления, а еще 948 членов партии понесли дисциплинарное наказание. Кроме того, семьи получили всего по 150 юаней за каждого убитого. Это было эквивалентно примерно 5 000 или 6 000 юаней [около 1 000 долларов] в сегодняшней валюте".

Мы говорили о том, что истинное признание прошлого стало менее вероятным, чем когда-либо. Правительство при Си Цзиньпине ностальгирует по прошлому. Критиковать эпоху Мао невозможно. Но, по мнению Тана, это временно. Система прогнила, и правительство это знает - отсюда и бесконечные, бессмысленные кампании по обелению прошлого. Однажды настоящая история выйдет наружу, и он знал об этом, читая истории Сыма Цяня, Су Дунпо и других древних правдоискателей. Документирование этого не было квиксизмом. Он твердо рассчитывал, что это окупится - не для Тана лично, а для его страны.

Мы уже подходили к концу нашего пребывания, и я снова спросил его, что он имел в виду, говоря о мясницком мече. Это было идиоматическое выражение: fang xia tu dao, di li cheng fo. Буквально это означает: "Отложи свой мясницкий нож и немедленно стань Буддой". В буддийской теологии это можно прочитать как призыв немедленно прекратить свои дурные поступки и стать лучшим человеком. Что он имел в виду?

"У меня три намерения. Первое - как говорит Будда, чтобы люди опустили свои мечи для убийства. Только тогда им будут отпущены грехи. Второе - я хочу, чтобы коммунистическая партия действительно опустила свой меч для убийства и начала реформы. И в-третьих, дело не в ноже в руке. Дело в ноже в сердце. Ван Янмин (неоконфуцианский философ, живший с 1472 по 1529 год) говорил, что легко победить бандитов в горах, но трудно победить бандитов в сердце. Это относится ко всему населению. Это не относится к Коммунистической партии, это относится ко всем нам: мы должны сложить ножи в наших сердцах. Только тогда мы сможем двигаться по демократическому пути. И тогда в будущем, если у нас возникнут проблемы, нам не придется решать их путем резни и убийств или столкновений кулаков, или кто сильнее, тот и победил".

Но, конечно, государство уже не так жестоко, как в прошлом?

"Государственная власть по-прежнему опирается на ствол пистолета. Сейчас Коммунистическая партия уже не может никого обмануть, потому что она [идеологически] обанкротилась. Раньше они полагались на обман и насилие. Сейчас они полностью полагаются на насилие. Подумайте обо всех арестах и задержаниях. Это единственный способ правления. Бросьте нож и покайтесь!"

Память: Видеосъемка китайских деревень

Международный университет коммуникаций Китая в Пекине - это версия Колумбийской школы журналистики, элитная площадка для подготовки будущих журналистов. Разросшийся кампус в восточной части Пекина раньше находился за много миль от города (что позволяло держать назойливых писателей на расстоянии), но теперь он поглощен городским разрастанием Пекина, и до него легко добраться на метро или по шоссе.

Одна из его школ - Центр устной истории имени Цуй Юнъюаня, названный в честь известного ведущего Центрального телевидения Китая, который присоединился к факультету в 2012 году. Цуй Юнъюань был одним из самых любимых людей на CCTV, юморным, самокритичным ведущим нескольких передач, особенно ток-шоу "Говори все как есть", которое он вел с 1996 по 2002 год. Цуй покинул шоу после приступа депрессии, вернулся в другое шоу, а затем в популярный сериал о сражении Китая с Японией во время Второй мировой войны. В конце концов он ушел с телевидения, чтобы преподавать в школе.

С точки зрения партии, Цуй, должно быть, изначально казался надежной фигурой для руководства центром. Его серия передач о Второй мировой войне давала ему безупречную репутацию - кто может найти недостатки в журналисте, который хочет вести хронику борьбы Китая с Японией на протяжении всей жизни и смерти? И его причины преподавать устную историю также были безупречно патриотичными: во время подготовки сериала он обнаружил, что японские ученые провели больше устных интервью с китайскими ветеранами, чем китайские ученые. Он решил, что к устной истории нужно относиться серьезно, и партия согласилась с этим, особенно если она должна прославлять китайскую нацию. На свет появился Центр устной истории Цуй Юнъюань, в центре которого были семинары, призванные обучить простых людей ремеслу интервьюирования пожилых членов их общин.

Однако Цуй - сложная личность. Он родился в 1963 году, но его не удовлетворила ни высокая должность в государственной телерадиокомпании Китая, ни руководство исследовательским центром. Вместо этого он стал писать в социальных сетях о проблемах китайского общества, часто попадая в горячую воду. Он поставил под сомнение стремительное распространение в стране генетически модифицированной кукурузы, спросив, почему не были проведены исследования ее долгосрочного воздействия на человека и экологию. Изначально он пытался снять телесериал на эту тему и ездил в западные страны, чтобы узнать, как там обсуждают генетически модифицированные организмы (ГМО). Однако шоу было отменено еще до начала производства, и тогда Цуй обратился к социальным сетям. Там он вступил в длительную дискуссию с Фан Чжоуцзы, американским развенчателем суеверных мыслей, который был ярым сторонником ГМО-культур. Дискуссия на сайте была непопулярна у правительства, в результате чего Цуй был временно запрещен в социальных сетях.

Он также написал о том, что китайские актеры не платят налоги, из-за чего одной из крупнейших китайских кинозвезд, Фан Бинбину, запретили появляться на экране. Это больше соответствовало приоритетам правительства, но также выявляло двойные стандарты для богатых и бедных китайцев. Каждые пару лет он выступал с новым крестовым походом, иногда терпимым со стороны правительства, а иногда заслуживающим предупреждения.

Аналогичным образом центр Цуй стал чем-то большим, чем предполагало правительство. Его семинары были направлены на то, чтобы помочь обычным людям записывать устные истории населения. Предполагалось, что это будут позитивные истории - о том, что сейчас все гораздо лучше, чем в прошлом, или о том, как партия вела страну от силы к силе. Но государство не могло контролировать, что люди будут делать с этими новостными навыками - что они найдут, когда начнут брать собственные интервью о последних семи десятилетиях коммунистического правления?

В 2016 году я принял участие в одном из таких семинаров, проведя неделю с восемьюдесятью одним человеком почти из каждой провинции или региона Китая. Это число было вдвое больше запланированного и отражало растущую популярность темы.

Сам Цуй не читал лекций. Вместо этого главным событием нашего трехдневного семинара стало послеобеденное общение с Ву Венгуаном, одним из самых известных китайских режиссеров-документалистов. В то время как такие люди, как Тан Хэчэн или Ху Цзе, работали почти полностью вне системы, Ву умудрялся оставаться в ней. Для этого он позиционировал себя как художник, а не как политический документалист, что давало ему больше свободы для исследования неспокойной истории Китая.

Ву родился в 1956 году в южнокитайской провинции Юньнань, в конце 1970-х годов изучал литературу в Юньнаньском университете, а затем стал работать на местном телеканале. В то время документальные фильмы назывались zhuanti pian, или "фильмы специальной тематики", и представляли собой тщательно написанные и контролируемые материалы. В 1988 году он бросил работу и переехал в Пекин, где начал следить за развивающейся в стране сценой андеграундного искусства.

Это было время бойни на Тяньаньмэнь, но Ву не стал напрямую затрагивать политические события того времени. Вместо этого он уловил более глубокую социальную тенденцию: способность людей в Китае эпохи реформ бросать учебу. Раньше люди получали работу, которую им назначало государство, но реформы позволили создать свободное предпринимательство. Это позволило людям, как и самому Ву, преследовать свои собственные интересы.

В результате в 1990 году был снят фильм "Бездельники в Пекине: Последние мечтатели" (Liulang Beijing), положивший начало тому, что с тех пор стало фирменным стилем независимого кино в Китае. В отличие от тщательно организованных государственных "специальных тематических фильмов", в работах Ву использовались ручные камеры и интервью без сценария. 7 В результате фильмы часто получались меандрирующими, длинными и почти нарочито отрывистыми - как бы говоря, что это не государственный продукт.

Он назвал этот стиль jishi pian, что можно перевести просто как "документальный", но буквально это означает "фильмы, записывающие реальность". Этот термин немного отличается от стандартного термина для документального кино, jilu pian, который больше похож на "делать запись", возможно, подразумевая, что реальность была более беспорядочной, чем дидактическая запись прошлого.

Сняв дюжину документальных фильмов на такие разные темы, как "Красная гвардия", сельскохозяйственные рабочие и свободные 1990-е, Ву почувствовал, что даже его независимые фильмы наталкиваются на стену. В своем фильме 2005 года "К черту кино" он беседует с режиссером, который говорит, что даже если вы можете что-то снять, перерабатывающие компании слишком обеспокоены государственной цензурой, чтобы делать отпечатки.

Его и других документалистов спасло распространение дешевых цифровых технологий. Это позволило обойтись без дорогостоящего оборудования и сторонних специалистов, таких как печатники пленки. Вы снимали, и все - вы могли сразу же воспроизвести это на своей камере или на компьютере.

В том же году он запустил проект "Деревенская документалистика". Он набрал десять рабочих-мигрантов в Пекине, обучил их пользоваться цифровыми видеокамерами и отправил в свои деревни, чтобы они рассказали истории своих родных мест.

Пять лет спустя, в 2010 году, он начал свою самую влиятельную работу - проект "Народная память", в рамках которого десятки молодых людей вернулись в свои родные деревни, чтобы исследовать Великий голод и установить мемориалы погибшим. За десять лет проекта его студенты посетили 246 деревень, взяли интервью у более чем 1300 человек и сняли десятки фильмов. Эти фильмы хранятся в Университете Дьюка, на сайте, где перечислены 657 фильмов, от полнометражных до коротких интервью.

Проект Ву был сосредоточен в пекинской деревне художников Цаочанди, где участники часто ели, спали и даже танцевали вместе под руководством его тогдашнего партнера, хореографа Вэнь Хуэя. Это превращало проект в искусство и позволяло оградить Ву от обвинений в том, что он раскрывает скрытое прошлое Китая.

Вживую Ву выглядел как монах-автор: у 60-летнего бритоголового человека была всклокоченная борода, очки с черепаховой оправой, брюки-карго, традиционные черные хлопковые туфли и черная футболка с надписью:

100% жизни

Искусство нулевого процента

Он был физически компактным и уверенным в себе, его энергия нарастала по мере того, как продолжалась вторая половина дня. Он говорил низким, требовательным голосом, заставляя нас наклоняться вперед на наших тесных пластиковых стульях, чтобы услышать его. Он вовлекал студентов в обсуждение их проектов, подбадривая их и постоянно задавая один главный вопрос: каковы их намерения?

Пухлый парень из Сианя с серебряными висками и очками в стиле глэм-рок хотел запечатлеть смерть своей деревни.

Один нервный мужчина из Шаньдуна сказал, что хочет описать психические заболевания в сельской местности.

Одна женщина показала ролик, в котором ее мать рассказывает о насилии во время Культурной революции.

Ву давал советы каждому, добавляя припев, который вбивался в наши головы:

"Вы должны знать, зачем вы это делаете. Почему вы хотите снять этот фильм? Каковы ваши цели? Не существует такого понятия, как просто запись истории. Вам нужна цель".

Еще один момент, который Ву вбивал в голову, - это необходимость не торопиться. Он показал фильм Чжана Мэнци, одного из своих звездных студентов, который пришел на занятия вместе с ним. Фильм был снят на юге Китая, и люди говорили на диалекте, непонятном для носителей мандаринского языка. Один из мужчин спросил, вырос ли Чжан на этом диалекте. Ву прервал его и резко ответил.

"Вы изучаете диалект. Вы думаете, студенты могли говорить на их диалекте? Они не могли. Но они выучили его, вернувшись на несколько лет назад".

Мужчина сглотнул. "О, хорошо, я не знал..."

Другой спросил, в чем разница между этим и журналистикой.

"Время. Мы тратим время. Мы проводим недели и месяцы. Мы возвращаемся снова и снова".

Он смешивал свои жесткие высказывания с юмором.

"Ты должен говорить, говорить и говорить! Тебе нравится говорить?"

Все смеялись и аплодировали.

"Итак, вы поняли. Говорите и слушайте, говорите и слушайте, но в основном слушайте".

Ву настроил камеру, поставив ее на штатив перед своим лицом.

"Это разговор, основанный на равенстве. Мы равны. Мы не лучше тех, у кого берем интервью. Камера - это продолжение вашего лица или вашего нутра".

Ассистент Ву взял камеру и установил ее позади него, выводя изображение на большой экран. На экране было видно, как Ву разговаривает со студентами, оценивая их работы. Кто-то спросил, какую камеру купить, и Ву порекомендовал популярную и недорогую цифровую камеру. "Приобретите внешние микрофоны. У вас должно быть хорошее качество звука".

Один человек спросил его о Ян Куйсоне и его интервью с людьми в трудовом лагере Цзябяньгоу.

"Вам нужны файлы. Вам нужна подготовка. Сделайте домашнее задание. Не просто принимайте на веру то, что вам говорят люди. Это не серия случайных разговоров. Это может выглядеть так, но это не так".

Политика витала на заднем плане. Ву ловко справился с ней. Он спросил свою 25-летнюю ассистентку, почему в ее фильме затронута тема голода.

"Это сделало моего отца таким, каким он был. Он рос под ее воздействием. И я стал таким, какой я есть".

"Вот почему прошлое имеет значение. Оно могло произойти до вашего рождения, но все равно повлияло на вас. Вы просто не осознавали этого, потому что не знали о нем".

Чтобы доказать свою точку зрения, Ву воспроизвел сцену из фильма. В ней показан старик. Он глухой. Это может быть любой старик, который не может понять нас и которого не можем понять мы - из тех, от кого мы можем отмахнуться. Интервьюер спрашивает его, что он ел в 1960 году.

"Я тебя не слышу. Я глухой".

"Что ты ел?"

"Я вас не слышу".

"Что ты ел?"

Зрители рассмеялись.

"ЧТО ТЫ ЕЛ?"

Старик наконец услышал вопрос. Его ответ заставил толпу замолчать.

"Мы ничего не ели. Мой брат умер от голода".

Клип закончился. Люди засуетились. Затем кто-то спросил, не являются ли подобные вопросы неправильными. Не беспокоят ли они людей, которые, возможно, хотят забыть прошлое?

Ву яростно ответил.

"Ты не мешаешь людям. Вы участвуете в проекте. Они - его часть. Вы не лидер, вы просто участник. Они рассказывают свои истории. Они рассказывают истории Китая".

Часть

III

.

БУДУЩЕЕ

Причина, по которой я продолжаю жить, заключается в том, что я с горечью думаю о том, что в моем сердце есть вещи, которые я не смог полностью выразить, и мне стыдно думать, что после моей смерти мои записи не будут известны потомкам.

Сыма Цянь, "Письмо Жэнь Аню", ок. 90 г. до н. э.

12.

Вирус

Подобно зелёным лесам Северной Европы, болота Китая издавна были убежищем тайн и воспоминаний. Окруженные сельскохозяйственными угодьями и городами, эти районы были известны как цзяньху - буквально "реки и озера", в которых прятались разбойники и бандиты, но также были домом для мифического мира рыцарей-отступников, сражающихся за праведность и справедливость - глубокие ценности китайской культуры, которые до сих пор являются резервуарами стойкости в тяжелые времена.

В регионе вокруг Уханя эта политическая борьба была подкреплена экологическим кризисом. В древние времена люди заметили, что рис процветает на влажных полях, образующихся после весенних наводнений. Они попытались воссоздать эту экосистему более предсказуемым способом: поселились на постоянное и ненадежное место рядом с бурлящими водами Янцзы и ее притоков, используя дамбы и плотины для ограничения наводнений и создавая миниатюрные водно-болотные угодья в виде рисовых полей. Государства поощряли такой оседлый образ жизни, поскольку он создавал богатое население, которое было легко контролировать, призывать в армию и облагать налогами - если, конечно, оно не сбегало, чтобы жить в качестве цзяньху.

Но с ростом населения Китая за последние 250 лет этот хрупкий баланс нарушился. Люди все чаще перебирались ближе к рекам, застраивая болота, которые действовали как естественные губки, провоцируя все большие наводнения, потоки беженцев и вспышки холеры - цикл, который историк китайской гидрологии Крис Кортни называет "современным режимом бедствий". Экономика процветала, но и отсталые слои населения жили по правилам цзяньху.

Современная инженерия ограничила эти наводнения, но люди продолжают находить новые способы победить природу. Лучший пример тому - один из недавних кризисов здравоохранения в мире, возникший в Ухане, - современная версия режима политико-экологической катастрофы.

На этот раз толчком послужило то, что коронавирус, распространенный среди животных, перешел на людей в 2019 году. Точная причина неясна - возможно, люди употребляли в пищу диких животных, которых продавали на грязных и плохо регулируемых рынках. А может быть, попытки исследовать коронавирус пошли не по плану и произошла утечка из лаборатории. В любом случае, кризис усугубила политическая система Китая. Если раньше она поощряла сидячий образ жизни вблизи опасных водных путей, то теперь игнорирует передовой опыт в области общественного здравоохранения. Почти двумя десятилетиями ранее аналогичные условия привели к распространению коронавируса от животных к людям. Эта болезнь, тяжелый острый респираторный синдром, или атипичная пневмония, высветила ряд решаемых проблем, таких как ограничение торговли дикими животными, улучшение гигиены на рынках и совершенствование структур общественного здравоохранения.

Однако в итоге были усвоены лишь некоторые уроки. Государство создало новые бюрократические структуры для контроля за здоровьем населения и построило лаборатории с высокотехнологичным оборудованием. Но в глубине души государство по-прежнему ориентировалось на узкий круг целей, в первую очередь на экономический рост и политический контроль. Поэтому у него не хватало потенциала для борьбы с гигиеной на рынках (или, тем более, в китайских больницах, где часто бывает грязно). Ему также не хватало смелости препятствовать потреблению экзотических животных, которое оставалось популярной практикой среднего и высшего классов. Когда болезнь обнаружилась, правительство не только замерло, но и усугубило ситуацию, арестовав осведомителей и опубликовав вводящие в заблуждение заявления. Когда оно наконец отреагировало, прошло уже четыре недели, и вирус успел закрепиться.

Неправильное обращение правительства с "Ковид-19" сопровождалось возрождением "цзяньху". На этот раз контр-историки, журналисты и кинематографисты бросили вызов железной руке государства, задокументировав, как оно создало очередной кризис. Они заставили правительство признать ошибки и показали, что, несмотря на сообщения об их гибели, они продолжают существовать в современных китайских захолустьях, готовые начать действовать, когда государство ослабит бдительность.

16 января 2020 года Ай Сяомин вернулась в Ухань после короткой поездки к старым друзьям в Гуанчжоу. На следующий день она услышала о вирусной простуде, но отмахнулась от нее: была зима, и вирусы не были редкостью. Главное внимание она уделяла своему отцу, которому сейчас было 95 лет и он был прикован к постели. Ему нужна была новая сиделка, потому что прежняя переехала, и она посетила несколько больниц, чтобы найти такую. Ничто не показалось ей необычным. 19-го числа до нее снова дошли слухи о новом виде пневмонии, но она не придала этому значения. Вдруг на следующий день все заговорили о странной болезни, распространяющейся среди населения. Но государственные СМИ предлагали лишь информационный вакуум. Ухань охватила паника.

Через три дня, 23 января, правительство внезапно ввело драконовские ограничения. Примерно 57 миллионов человек в Ухане и пятнадцати близлежащих городах останутся запертыми в своих домах до 8 апреля, что Всемирная организация здравоохранения назвала "беспрецедентным в истории общественного здравоохранения". Люди не получили никакого предупреждения, и у многих не было еды и других предметов первой необходимости. Ухань быстро превратился в город-призрак. Многие люди были охвачены паникой и страхом - когда же это закончится? Каков был план?

Как и миллионы других людей в Ухане, Ай в первую очередь заботилась о своей семье. Она отправилась в аптеки, чтобы купить необходимые вещи для ухода за отцом: ватные тампоны, дезинфицирующие средства и слабительные. Дезинфицирующие средства уже были в дефиците, поскольку люди считали (как выяснилось позже, ошибочно), что вирус может легко передаваться на поверхностях. Как и в других частях света, маски быстро раскупались, а аптеки взвинтили цены. До китайского Нового года оставалось всего два дня, 25-го числа, но огромный поток людей, приехавших на воссоединение семей, остановился. Впервые с момента своего открытия более века назад главный железнодорожный вокзал в деловом районе Уханя Ханькоу закрылся.

Ай быстро подключилась к местным волонтерским организациям. 29-го числа она присоединилась к команде, которая доставила шестьдесят пять сотен комплектов средств индивидуальной защиты в больницы и общественные центры. Они также собрали 600 000 юаней (почти 100 000 долларов) в качестве пожертвований. Ай облачилась в белый защитный халат, надела двойную маску и присоединилась к команде, чтобы своими глазами увидеть ситуацию.

То, что она увидела, повергло ее в шок. Ее команда передавала оборудование сотрудникам общинного центра, у которых не было никакой защиты, кроме хлопчатобумажных масок. Комплекты защитной одежды были желанными, но недостаточными; Ай сказали, что одноразовые халаты будут использоваться повторно.

Ай не знала, что делать с этой информацией. В прошлые годы она взяла бы с собой цифровую камеру и попыталась бы заснять катастрофу, как она разворачивается. Но ей нужен был как минимум один помощник, и она не хотела рисковать, заражая его. Кроме того, ей нужно было думать об отце. Если бы она занялась дальнейшим расследованием, то рисковала бы принести вирус домой. Поэтому Ай поступила так же, как тысячи других китайцев: она опубликовала свои нефильтрованные мысли в Интернете. И, к ее удивлению, эта статья не прошла цензуру. Ай начала писать больше, присоединившись к потоку критики в адрес правительства.

Первая статья Аи была посвящена судьбе довольно малоизвестного офтальмолога по имени Ли Вэньлян. Он был маловероятным центром гнева китайцев на правительство, но, возможно, в этом и был смысл. Он был обычным, аполитичным человеком. Но в конце декабря 2019 года друг из Уханьской центральной больницы передал ему карты пациентов, страдавших, как казалось, от новой разновидности атипичной пневмонии. Их поместили в карантин, но болезнь, похоже, распространялась.

Ли поступил так, как поступили бы многие китайцы: он не стал выступать с призывом в своих публичных социальных сетях. Он не развернул плакат в центре Уханя и не написал открытое письмо властям. Именно так поступил бы диссидент. Вместо этого он воспользовался приложением WeChat, чтобы связаться с группой друзей и предупредить их о новой болезни. В доказательство своих слов он приложил диаграммы и компьютерную томографию грудной клетки пациента.

"Карантин в отделении неотложной помощи", написал он о семи пациентах, заболевших загадочным недугом. "Членам семей и родственникам следует принять меры предосторожности".

Этого оказалось достаточно, чтобы привлечь внимание службы общественной безопасности, которая следит даже за частными дискуссионными группами WeChat. В тот же день, 29 декабря, полиция доставила его на допрос. Через три дня они заставили его подписать заявление о том, что его поведение было "незаконным". Его заставили написать ming bai le, или "я понимаю", и поставить отпечаток большого пальца красными чернилами.

Затем 31 декабря правительство ввело общественность в заблуждение, заявив в своем заявлении, что вспышка пневмонии произошла на рынке диких животных, но ее "можно предотвратить и вылечить". Заявление было позднее удалено (но его можно найти в интернет-архиве).

Предупреждение Ли было одним из многих, которые просочились в то время. Еще семь человек были задержаны, и всем им были предъявлены обвинения в распространении слухов. В одном из самых распространенных интернет-мемов телевизионные выпуски новостей по всему Китаю 3 января повторяли одно и то же: распространители слухов вводят население в заблуждение и будут жестоко наказаны.

Точная последовательность событий будет обсуждаться еще долгие годы, но ясно, что местные лидеры скрывали существование вируса около месяца. Вероятно, они опасались, что признание факта такой вспышки может подорвать их карьеру. На январь было назначено важное заседание правительства, а праздники были не за горами. Поэтому власти замалчивали новости, надеясь, что на самом деле все не так серьезно и все пройдет само собой.

Но цензура имеет свои пределы, когда все знают правду. Так было в Ухане, где тысячи людей заражались и сотни умирали. Ухань большой, но узнать о больных людях или услышать о переполненных больницах было несложно. Как только была введена блокировка, правительству пришлось признать, что что-то не так. Поэтому в течение нескольких недель и даже месяцев государственная цензура была неравномерной и неустойчивой. Это дало историкам Цзянху возможность публиковать видео- и печатные расследования.

Доктор Ли стал ключевой фигурой, потому что журналисты Цзянху раскрыли, что он - врач с конкретными доказательствами - был одним из тех, кого осудили за распространение слухов. Мало того, 1 февраля он написал на своей странице в Weibo, что болен Covid. С января он был госпитализирован с высокой температурой, легочной инфекцией и другими симптомами. К третьему дню он находился на кислороде. Несмотря на эти симптомы, 27 января он дал анонимное интервью китайским СМИ, рассказав, как его отчитали за то, что он поднял тревогу. Теперь он решил раскрыть свою личность. Это был разоблачитель, который умирал от болезни, о которой ему не дали предупредить общественность. Он стал точкой опоры для народных волнений.

Понимая, что его смерть станет сенсацией для общественности, больница, где он лечился, начала выпускать бюллетени о его состоянии. Но его состояние ухудшалось. Он начал давать интервью китайским и иностранным СМИ. Он опубликовал в социальных сетях свою фотографию: его лоб и волосы, покрытые потом, , к лицу пристегнута кислородная маска, а глаза смотрят в камеру. Внезапно правительство столкнулось с крупнейшей катастрофой в области связей с общественностью со времен землетрясения 2008 года в провинции Сычуань.

Когда 7 февраля доктор Ли умер, социальные сети взорвались. Известные общественные интеллектуалы, такие как Ай, отреагировали на это онлайн-посланиями. Она написала каллиграфическую работу, в которой один иероглиф повторяется четыре раза: xun xun xun xun. "Сюнь" означает учить, тренировать или наставлять. Ай имела в виду два значения: она имела в виду xun jie shu, или "письмо-наставление", или признание, которое его заставили подписать, а также Ли как человека, который предложил стране jiao xun, или моральное наставление за то, что он говорил правду.

Она добавила красным цветом ставшие печально известными иероглифы ming bai le, или "Я понимаю", которые Ли написал в нижней части признания. Разместив каллиграфию в Интернете, она объяснила, что эти три символа относятся не только к унизительному признанию доктора Ли. Для политически сознательного человека быть ming bai означает понимать правду о политической ситуации в Китае и быть готовым открыто говорить о ней.

Многие другие отреагировали, написав сообщение на аккаунте Ли в Weibo. Это социальная медиаплатформа, похожая на Twitter, где каждый может следить за другими и отвечать на их сообщения. Миллионы людей оставили свои комментарии, особенно к его сообщению от 1 февраля о том, что он болен. Хэштеги, такие как "правительство Уханя должно извиниться перед доктором Ли" и "мы хотим свободы слова", стали вирусными. Его аккаунт в Weibo стал безопасным местом, где люди могли высказаться или рассказать о своих тревогах. Некоторые приходили пожелать ему доброго утра или доброго вечера. Когда через несколько недель после его смерти наступила весна, они сообщили ему, что распускается сакура. Другие шептали, что скучают по нему.

Один политический карикатурист взял самую известную его фотографию в хирургической маске и превратил ее в маску из колючей проволоки. Некоторые комментаторы благодарили его за храбрость, другие извинялись за обращение с ним властей. Многие повторяли цитату, которую он привел в интервью китайским СМИ: "В здоровом обществе должно быть больше одного голоса".

Для Аи кризис наступил в конце января, когда у ее отца поднялась температура. В обычное время она бы вызвала скорую помощь и сразу же отвезла его в больницу. Но больницы были опасным местом: вирус быстро распространялся как среди пациентов, так и среди персонала. Она приняла разумное, но болезненное решение оставить его дома. Она понимала, что это означает, что он умрет, но решила, что лучше пусть он уйдет из жизни в окружении семьи и друзей, чем в одиночестве в комнате с сигнальными лампами.

Она охлаждала его, переворачивала каждые два часа, кормила через носовую трубку и мыла его тело. Через три дня, 2 февраля, он перестал дышать. На следующий день его тело перевезли в крематорий, и семья провела небольшую прощальную церемонию под руководством буддийского монаха. Оглядываясь назад, можно сказать, что им повезло: 5 февраля город объявил о запрете похорон. По официальным данным, к этому времени от Covid-19 умерло 1770 человек. Такие люди, как ее отец, стали побочным ущербом.

Забота об отце была лишь одной из ее задач в управлении делами расширенной семьи. Будучи феминисткой, она знала, что некоторые люди могут счесть это несправедливым, но она так не считала. Если она вела хозяйство, то ее любимый младший брат мог тратить свое время на то, чтобы направить ресурсы своей компании на помощь обществу. Ее сын тоже работал на него, и в эти месяцы конгломерат перераспределял свой персонал, помогая пополнять запасы в больницах, общественных центрах и доставлять еду нуждающимся. Ей казалось, что это справедливое разделение труда, хотя она с трудом справлялась с повседневными обязанностями. Ей приходилось надеяться, что ее отпустят в магазин за продуктами. Ей приходилось стоять в очереди. Она видела, как эти мелкие проблемы множатся по всему огромному мегаполису, приводя к упадку общественного духа. После смерти отца у нее появилось время, чтобы опубликовать свои мысли.

Паника приводит к проблемам и кризисам, более страшным, чем сама эпидемия, потому что она приводит к изоляции между людьми и обострению эгоизма, возникающего быстро и в массовом масштабе. Мы видим подлость, самозащиту и отношение к соседям как к врагам. Это варварское поведение, вызванное паникой, равносильно гуманитарному кризису, который является более опасным вирусом.

Как и многие люди, пережившие события начала 2020 года, Ай сразу же поняла, что большую роль сыграло недобросовестное поведение правительства. Она не стала исследовать вопрос о том, могла ли более быстрая реакция правительства остановить распространение вируса. Об этом предстоит спорить будущим поколениям. Но ей и миллионам других китайцев было ясно, что правительство скрывало существование вируса около месяца. Оно закрыло город только после того, как болезнь начала неконтролируемо распространяться, причем делало это со свирепостью, которая пугала людей почти так же, как и сам вирус.

"Изначально жесткий контроль за информацией сделал распространение вируса неизбежным", - пишет она. "Многие меры, принятые впоследствии, не стали предметом достаточного общественного обсуждения, а были навязаны".

Другие пришли к такому же пониманию, наводнив общественную сферу критикой и репортажами о кризисе. Некоторые обратились к подпольным историкам полувековой давности, чтобы понять суть кризиса. Одним из них был Юй Луоке, о котором мы читали в начале книги. Это был молодой человек, которому не разрешили поступить в университет из-за его родословной - его родители служили гоминьдановскому правительству в незначительном качестве, что превратило всю семью в неприкасаемых в Китае Мао. Когда началась Культурная революция, он написал классическое эссе под названием "Кровные линии", десятки тысяч экземпляров которого продавались на улицах в виде памфлета. В 1970 году он был казнен.

Запрет на въезд в Ухань совпал с 50-й годовщиной его смерти от расстрела. Ай и другие писали о нем в WeChat. Эссе его брата, написанное в 2016 году к 50-й годовщине его задержания, стало вирусным. Эта история о произволе государственной власти вызвала резонанс, который стал началом трехлетней череды блокировок.

Другие дублировали давно известные методы подпольных историков, публикуя материалы за пределами китайского брандмауэра на таких сайтах, как YouTube и Twitter. Как и многие другие, они нашли способы получить необходимые для этого VPN, показав, что такая возможность существовала всегда. Эта связь между инакомыслием внутри и за пределами Китая станет отличительной чертой будущих протестов.

Самым смелым и недолговечным был видеограф по имени Чэнь Цюши. Чэнь уже рассказывал о протестах в Гонконге в 2019 году, самостоятельно путешествуя туда и снимая видео о протестующих. Он оспорил описания государственными СМИ протестов как насильственных с мирной реальностью, свидетелем которой он стал, и опубликовал свои репортажи на своем аккаунте в Weibo.

23 января Чэнь прибыл в Ухань и приступил к съемкам. К тому времени его аккаунты в Weibo и WeChat были заблокированы, поэтому он выкладывал материалы на YouTube и в Twitter. 30 января он отправился в уханьскую больницу, которая была переполнена больными. В одной из самых известных трансляций, сделанных во время блокировки, Чэнь сказал: "Я боюсь. Передо мной - болезнь. Позади меня - юридическая и административная власть Китая. Но пока я жив, я буду говорить о том, что видел и что слышал. Я не боюсь умереть. Почему я должен бояться вас, коммунистическая партия?"

Несмотря на то, что большинство китайцев не могли видеть эти сообщения, они были настолько порочащими, что он проработал всего две недели, прежде чем был задержан. Его задержание также показало, что YouTube и Twitter легко доступны большему числу китайских интеллектуалов, чем принято считать. Это означает, что изображения могут быть перепощены в китайских социальных сетях. Конечно, они могут быть заблокированы, но их также можно отформатировать таким образом, чтобы их было сложнее подвергнуть цензуре.

Еще более влиятельным, чем Чэнь, был 36-летний бывший адвокат и гражданский журналист по имени Чжан Чжань, который публиковался в течение двух месяцев, прежде чем был задержан. Чжан была дипломированным юристом, которого лишили лицензии за ведение дел о правах человека. Как и Чэнь, она была задержана в 2019 году за протесты в поддержку гонконгского продемократического движения.

1 февраля она отправилась из родного Шанхая в Ухань. Первой ее остановкой была встреча с Ай Сяомином. Ай был наслышан о Чжан благодаря ее работе в качестве адвоката по правам человека. Как и в старые добрые времена, Ай приняла Чжан и разрешила ей пожить в своей маленькой квартире за пределами семейного комплекса. Она ознакомила ее с планировкой города, а затем Чжан переехала в гостиницу. Она одолжила велосипед и стала ездить по Ухани, прихватив с собой трясущуюся камеру для съемки ключевых сцен вспышки.

На ее видео запечатлены пустые магазины, отрыжки крематориев, переполненные больницы и Уханьский институт вирусологии - место, которое, по предположениям некоторых людей, могло быть местом происхождения вируса. Она сняла общественный медицинский центр, сообщив, что с мужчины взяли деньги за тест на Covid, хотя правительство утверждало, что он бесплатный. Она обвинила правительство в сокрытии истинного числа смертей и цензуре новостей. Она также показала, как многим людям, потерявшим близких, не разрешалось оплакивать их - любые публичные собрания были запрещены.

"Сейчас 12:40 ночи. Звук крематория похоронного бюро", - говорит она в одном из своих фирменных нервных видео. "Они работают день и ночь".

Ни один из этих репортажей не был шедевром журналистского расследования. Все журналисты ясно дали понять, что они могут лишь описать то, что видели. Интересно, что большинство из них старались представить точку зрения правительства, как будто надеялись, что эти репортажи могут быть допущены в китайские социальные сети. Чэнь, например, ответил на распространенную критику о том, что правительство должно было открыть пустующие гостиницы города для размещения пациентов, объяснив, что их системы циркуляции воздуха могли бы распространить болезнь. Вместо этого сила этих хроникеров заключалась в том, что они показывали реальное положение дел на местах, которое резко контрастировало с правительственной трактовкой событий.

Это была журналистика с передовой. В то время как официальные СМИ подавали интервью с чиновниками и изображения благоустроенных больниц, эти журналисты показывали реальное положение дел. Эти репортажи вскоре будут подвергнуты цензуре, но они напомнили о днях недавнего прошлого, когда такие люди, как Цзян Сюэ, работали в государственных СМИ. Они показали, что во время этого национального кризиса были слышны и другие голоса, кроме правительственного рупора.

Возможно, еще более шокирующим было то, что социальные сети внутри брандмауэра были переполнены жалобами и сообщениями. Одним из самых популярных способов распространения идей была публикация дневников. По своей природе они являются личными, а значит, могут быть представлены как просто мысли и чувства. И все же их размещали в Интернете, делая публичными. Американский ученый Ян Гуобинь собрал более двухсот онлайн-дневников, в которых описывается панический страх, охвативший Ухань в начале 2020 года. "Осознавая беспрецедентный характер блокировки Уханя, авторы дневников считали себя свидетелями истории и были полны решимости оставить личные записи в дневниках", - отметил Ян в своем исследовании.

Ай была одним из самых ярких и популярных онлайн-дневников, но самой известной была уханьская писательница Ван Фан, более известная под псевдонимом Фан Фан. Она была романисткой, наиболее известной своими суровыми произведениями о докерах, хулиганах и заводских рабочих Уханя. Этот вид социалистического реализма был сопряжен с критикой, но был приемлем для правительства. Фан Фан был членом государственной ассоциации писателей и вел безбедное существование.

Однако в последнее время 64-летняя писательница стала занимать более противоречивые позиции. В 2016 году она опубликовала роман "Мягкое погребение", в котором описывала кампанию земельной реформы 1940-50-х годов, используя пожизненную амнезию главного героя в качестве аллегории того, как китайцы забыли жестокие годы основания Народной Республики. Теперь, в своей собственной размеренной и народной манере, она рассказала о своем шоке от того, как распространился вирус.

Отчасти сила дневника Фан Фан заключалась в том, что она отражала жизнь многих китайцев, живших в рамках системы. Она не была диссидентом и не высказывалась открыто, как, например, Ай Сяомин. У нее была квартира, предоставленная государством. Чиновники коммунистической партии приходили к ней в гости перед китайским Новым годом с подарками, потому что она была местной знаменитостью. Никто не мог обвинить ее в радикализме.

Поэтому ее образ Уханя в те дни имеет вес. Она описала пять дней "полнейшей паники" в Ухане: три дня до блокировки, когда все знали, что страшный вирус на свободе, но ничего не предпринимали, и два дня после нее, когда местное правительство не могло объяснить, что оно делает. Неужели они должны были остаться одни? Поможет ли кто-нибудь Ухану? Ее записи в дневнике стали набирать десятки тысяч просмотров и комментариев.

Она рассказала, что только 25 января, когда из Шанхая прибыла команда специалистов, люди наконец поняли, что страна позади. Но почему все закончилось именно так? В своей дневниковой записи за 26 января она написала, что дело не столько в некомпетентности чиновников в Ухане. Напротив, вспышка вируса была типичным результатом авторитарной системы правления в Китае.

Запрет людям говорить правду и средствам массовой информации сообщать о ней приводит к катастрофе, и теперь мы вкушаем плоды этих бедствий один за другим. Ухань всегда стремится быть первым во всем, но теперь он первый в очереди, чтобы вкусить эти страдания.

Фан Фан использовала свою известность, чтобы помочь людям узнать о докторе Ай Фен, которая возглавляла отделение неотложной помощи в Центральной больнице Уханя. Ее порицали за утечку информации о вирусе и обвиняли в попытке уничтожить развитие Уханя. Это заставило ее молчать до марта, когда она наконец высказалась и дала интервью государственному журналу Renwu, или People. Доктор Ай рассказала, что именно она передала доктору Ли информацию, которую он разместил в социальных сетях. Интервью было озаглавлено "Свистун".

В статье отразился сдерживаемый гнев доктора Ай, и она шокировала читателей, используя нецензурную лексику: "Если бы я знала, что дойдет до этого, меня бы не волновало никакое порицание. Я бы, блядь, говорила об этом везде, верно?"

Статья была немедленно подвергнута цензуре, но Фанг Фанг перепостил ее. К нему присоединились другие, используя эмодзи, азбуку Морзе и латинизированные китайские иероглифы, чтобы обойти цензуру. Читатели участвовали в так называемой "онлайн-эстафете", чтобы сохранить статью, опередив власти. В сообщении от 11 марта, получившем более десяти тысяч комментариев, Фанг Фанг написал:

В ходе этого процесса сопротивления сообщения удаляются, а затем публикуются снова и снова. Сохранение этих удаленных постов постепенно становится священным долгом этих нетизенов. Эта священная обязанность проистекает из почти подсознательного понимания, которое постоянно говорит им: Защищай эти сообщения, потому что защита их - единственный способ защитить себя. Когда дело доходит до этого, я хочу спросить моих дорогих интернет-цензоров: как вы думаете, вы действительно можете удалить все это?

С одной стороны, ответ на риторический вопрос Фанг Фанга - да, конечно, может. И это происходит по-разному. Одним из особенно эффективных способов заставить замолчать таких людей, как Фан Фан, было использование сайта, где собрались националисты. На следующий день после своего поста об Ай Фен Фан Фан отметила, что теперь она подвергается нападкам со стороны "ультралевых" и националистов.

Ее критики отмечали, что многие другие страны не справились с вирусом. В отличие от этого, если китайское правительство и проявило излишнюю жестокость, то разве это не спасло множество жизней? По официальным данным, в Китае на тот момент от вируса умерло всего 5 226 человек. Даже если умерло вдвое больше, на душу населения это было гораздо меньше, чем в любой другой стране. После блокировки китайские дети пошли в школу, рестораны и бары в основном открылись, и жизнь в основном вернулась в нормальное русло. По крайней мере, в течение первого года после вспышки это было вполне оправданной позицией.

В течение следующего года или около того это стало главным выводом для большинства людей: правительство было твердым, даже суровым, но люди оставались в безопасности. Вопрос о том, что правительство позволило существовать рынку диких животных и не отреагировало на него в декабре, был похоронен лавиной плохих новостей из остального мира - переполненные морги в Италии, 1 миллион погибших в США, учебные классы по всему миру, опустевшие на целый учебный год.

В этом контексте первоначальная поддержка критики правительства постепенно ослабевала. Такие люди, как Фан Фан, становились безобидными чудаками или истуканами Запада. Многие работы дневников были постепенно стерты.

Что касается более откровенных людей, то правительство устроило на них облаву. Чэнь Цюши уже находился под стражей - он появился лишь 600 дней спустя, чтобы опубликовать загадочный, но показательный комментарий на своей странице в Twitter: "За последние год и восемь месяцев я пережил много всего. О некоторых из них можно говорить, о некоторых - нет, но я верю, что вы меня понимаете".

В мае Чжан Чжань был задержан, объявил голодовку, а в декабре 2020 года был приговорен к четырем годам тюрьмы за "разжигание ссор". Ай Сяомин не забыла свою подругу. Выйдя в Twitter, поскольку ее канал WeChat снова заблокировали, она сфотографировала себя в маске с иероглифами "Чжан Чжань невиновен и должен быть освобожден!".

Она также написала каллиграфическим почерком письмо в шанхайский суд, который рассматривал дело Чжана. Проведя параллель с Линь Чжао, шанхайским поэтом, который был посажен в тюрьму и казнен в 1968 году за участие в журнале Spark, Ай воспроизвела письмо, написанное Линь:

Для вас,

Мой прокурор, ваше превосходительство

Я с уважением предлагаю розу.

Это самый политичный протест.

Без единого звука,

Нежный и вежливый.

В сопроводительном письме Ай написал:

Человеческая кровь - не вода/течет в реку

С посмертным стихотворением Линь Чжао в тюрьме, к прокурору по делу Чжан Чжаня в Шанхайской прокуратуре нового района Пудун и председательствующему судье суда нового района Шанхай Пудун:

Чжан Чжань не виновен и должен быть освобожден!

Ученый, независимый режиссер-документалист

Гражданин Уханя: Ай Сяомин

Ночь с 27 декабря 2020 года

Все это можно рассматривать как свидетельство того, что китайский авторитаризм бесконечно силен. Граждане могут ненадолго освободить пространство, но в конечном итоге терпят поражение. И в то же время это свидетельствует о непреходящей силе китайских контр-историков. При более внимательном рассмотрении последовательности событий становится ясно, что правительство потеряло контроль над тем, как писалась история вспышки вируса, и даже сейчас кажется маловероятным, что оно когда-либо полностью его восстановит.

Вспомните разоблачителя доктора Ли Вэньляна. После его смерти правительство, пытаясь сбить с толку его славу, сделало из доктора национального мученика, изобразив его доблестным борцом с вирусом. Оно сделало из доктора национального мученика, представив его как доблестного борца с вирусом. На самом деле, конечно, Ли был офтальмологом, который умер после того, как его пациент заразил вирусом. Его слава не имела ничего общего с борьбой с вирусом. Напротив, он прославился потому, что его заставили замолчать за предупреждение о вирусе.

Это настолько очевидно, что даже самая популярная китайская онлайн-энциклопедия Baidu Baike, признает, что правительство не справилось с делом Ли. В записи Ли точно сообщается, что правительство позже сняло обвинения с Ли и наказало местный полицейский участок за неточное обвинение Ли в распространении слухов. Цензура представила дело как вызванное несколькими плохими яблоками - стандартный способ правительства справиться с ошибками, которые невозможно скрыть, - но это ясно показывает, что Ли стал жертвой. Это победа китайских гражданских журналистов, благодаря которым все это стало известно.

Ли остается настолько сильным символом, что правительство не удалило его страницу в Weibo. Спустя два года комментарии не прекратились, люди пишут на ней так, словно Ли - это лекарство от проблем современного Китая.

"В строительной отрасли происходят массовые увольнения", - написал мужчина, который заявил, что беспокоится о своих карьерных перспективах. Другие сообщения носили более явный политический характер. Несколько комментаторов процитировали письменные извинения, которые полиция заставила доктора Ли подписать после того, как ему сделали замечание. Другие упоминали недавние события, вызвавшие гнев общественности, в том числе вялую реакцию властей на случай с психически больной женщиной, которую нашли прикованной в сарае. "Они игнорируют гнев людей", - написал один из пользователей.

Пожалуй, самое важное, что события в Ухане показывают потенциальный гнев, недовольство и критическое мышление, которые лежат под поверхностью. Такие люди, как Ай Сяомин, Цзян Сюэ, Тигровый храм и Тань Хэчэн, представляют меньшинство китайцев. Но их хорошо сформулированная критика находит отклик, когда люди встряхиваются от своей вялости. Вот почему на уханьскую вспышку можно смотреть как на пример государственной власти. Но более убедительное объяснение состоит в том, что это был классический пример повторяющихся вспышек против бесконтрольной власти правительства.

Память: Мягкое погребение

На дворе 2015 год, и к пожилой женщине начинает возвращаться память. Ей 85 лет, но вот уже шестьдесят пять лет она не может вспомнить, что произошло до 20 лет, когда она наполовину утонула на берегу реки. С тех пор она построила свою жизнь, но всегда была слегка встревожена, беспокоясь о какой-то надвигающейся катастрофе.

Женщина овдовела, а ее сын уехал в один из прибрежных бум-городов Китая, чтобы заработать свое состояние. Но теперь он вернулся работать в их родной город, Ухань. Он преуспевает и покупает бунгало в элитном районе, чтобы они могли жить вместе. Она в восторге от того, что после стольких лет разлуки может быть вместе с сыном. Но новый дом не дает ей покоя: простор, пейзажные картины, цвет стеганых одеял, богатство, которое он олицетворяет. Оказавшись наконец в достатке, она обнаруживает, что ее прошлое начинает возвращаться.

"Они придут и отберут это", - говорит она сыну, который уверяет ее, что заработал все честно и справедливо. Им не о чем беспокоиться. Но в голове начинают всплывать имена, и она произносит их, не понимая, что они означают.

Медленно она уходит в себя. В своем сознании она видит восемнадцать ступеней и понимает, что они представляют собой восемнадцать уровней ада в буддизме. Она начинает спускаться по ступеням, вспоминая одну часть своего прошлого за другой: утопление первого ребенка, убийство семьи и погребение собственными руками - поспешное "мягкое" погребение, когда тела бросают в яму без гроба и засыпают землей.

Таков примерный план романа Фан Фанга 2016 года "Мягкое погребение", захватывающей, жутко спокойной книги, которая разворачивается как серия взаимосвязанных тайн. Воспоминания женщины, Дин Цзитао, параллельны попыткам ее сына, Цин Лина, исследовать ее погребенную жизнь.

Архитектор по образованию, Цин Линь отправляется в западные районы Хубэя вместе с другом, который изучает затерянные усадьбы сельского Китая, некогда населенные классом землевладельцев, которые, с его наивной точки зрения, таинственно исчезли в середине прошлого века. Постепенно Цин Линь осознает, что его семья происходит из этого класса людей, и узнает, что коммунисты уничтожили их примерно в то время, когда в 1949 году была основана Народная Республика.

Роман Фан Фанга был опубликован издательством "Народная литература", одним из крупнейших и наиболее коммерчески ориентированных издательств страны . Цензоры - а в Китае большинство цензоров являются внутренними - вероятно, посчитали, что события остались достаточно далеко в прошлом, чтобы не иметь значения. Кроме того, Фан Фан - один из самых известных в Китае писателей, одобренных государством. И поначалу инстинкты издателя казались верными: Книга "Мягкое погребение" стала бестселлером. В апреле 2017 года книга получила независимую китайскую литературную премию, названную в честь покойного автора Лу Яо.

Тогда она впервые в жизни осознала, какой ценой дается вызов правительственной истории. В тот же день, когда она получила премию Лу Яо, группа под названием "Уханьская рабоче-крестьянская читательская группа" осудила Soft Burial как "ядовитое антикоммунистическое растение". К началу 2017 года на нее набросились отставные высокопоставленные коммунистические чиновники. 25 мая издательство остановило производство, а книжные интернет-магазины прекратили продажи. С тех пор книга была запрещена. Через год Фан Фан подал в отставку с поста главы хубэйского отделения ассоциации писателей, а в 2021 году был исключен из национального руководства группы.

Проступок Фан Фанга заключался в разоблачении первородного греха Китайской Народной Республики: жестокой кампании земельной реформы конца 1940-х - начала 1950-х годов, когда миллионы крестьян были убиты за то, что владели, как правило, небольшими участками земли. Их называли помещиками, изображали злыми и уничтожали.

Мало кто сомневается в том, что в Китае необходимо провести земельную реформу - десяткам миллионов фермеров не хватает земли, в то время как некоторые имеют огромные земельные владения. Многие международные наблюдатели, в том числе направленные Организацией Объединенных Наций, говорили, что земельная реформа срочно необходима для модернизации сельского хозяйства Китая. И действительно, когда в 1949 году партия Гоминьдан отступила на Тайвань, одним из первых ее действий стало проведение там земельной реформы.

Но главной целью коммунистической партии была не социальная справедливость. Вместо этого она хотела уничтожить людей, которые составляли основу докоммунистического общества Китая: мелких землевладельцев, которые строили школы и дороги, управляли религиозной жизнью, собирали ополчение для борьбы с бандитами и платили налоги. Уничтожение этих людей, как обнаружила Го Юхуа в ходе расследования дела о семейном особняке Ма, было необходимо партии для установления тоталитарного контроля над китайским обществом.

Об этом свидетельствуют многочисленные примеры земельной реформы, когда фермеры были рады получить землю, но не затаили зла на помещиков. Многие из них были доброжелательны или, по крайней мере, безобидны. Некоторые имели социальную совесть и даже поддерживали революцию. Поэтому партии пришлось послать активистов, которые подстрекали крестьян, чтобы те осудили помещиков и жестоко расправились с ними. Это привело к миллионам смертей, зачастую их заживо закапывали в землю, которой они обвинялись в несправедливом владении. Это показано в романе "Мягкое погребение", где семья героини поддерживала революцию, а местные крестьяне ополчились на них только после подстрекательства активистов.

Земельная реформа остается в Китае запретной темой. В 2021 году Администрация киберпространства Китая опубликовала список из десяти "исторически нигилистических" слухов, которые не могут быть приняты. Один из них гласил, что многие помещики на самом деле хорошие люди и что земельная реформа - по крайней мере, насильственный способ ее проведения - была ошибкой.

Одна из причин, по которой эта тема остается актуальной, заключается в том, что партия сама пытается оправдать ее столь неуклюже. Партия опиралась на официальных авторов, таких как Дин Линг и Чжоу Либо, которые писали упрощенные романы, изображающие хороших фермеров против плохих помещиков. Им помогали иностранные писатели левого толка, в первую очередь Уильям Хинтон, чей широко читаемый рассказ "Фаньшень" обеляет кампанию, превращая ее в дело сурового, но справедливого перераспределения богатства.

Этот роман стал для Фан Фан отступлением. Большинство ее романов были гиперреалистичными изображениями жизни в Ухане эпохи реформ. Но она не могла забыть историю, которую услышала в детстве. Подруга ее матери все время беспокоилась, что ее семья устроит ей "мягкие похороны", как ее родственникам, которые были причислены к помещикам. Без гроба тело будет скручено и сломано землей, и умерший никогда не сможет перевоплотиться. Повзрослев, Фан Фан решила, что должна заняться этой темой. Она начала много читать об этой кампании, отправившись в западные провинции Хубэй и Сычуань для написания книги. Архивы были под запретом, но она брала интервью и обращалась к книгам неофициальных историков, таких как Гао Хуа. Используя эти источники в качестве основы, она воспользовалась своим воображением, чтобы заполнить пробелы.

Роман примечателен прекрасными описаниями сельской местности и скромных, изысканных дворовых домов, в которых когда-то жили зажиточные фермеры. В отличие от других ее романов, этот написан медленным, ровным голосом, и читателя увлекает загадка героини - кто она и в чем ее страшная тайна?

Как и ксилографии и картины маслом Ху Цзе, роман - это способ дать голос обездоленным, использовать искусство, чтобы заполнить дыру в архиве. Но вместо того, чтобы осветить Великий голод, как Ху Цзе, Фан Фан отправляется на еще более опасную территорию земельной реформы.

Конечно, роман также является аллегорией мягкого погребения прошлого в самом Китае. Хотя героиня слишком стара и дряхла, чтобы противостоять прошлому, у ее сына есть выбор. Путешествуя по сельской местности со своим другом, он натыкается на новые сведения о семейном доме. Его друг призывает его следовать этим подсказкам и узнать больше. Но юноша отказывается. Он должен жить в этом обществе. Он боится узнать слишком много.

Позже ему звонит друг и говорит, что он продолжает свой проект по документированию старых усадеб. Он напишет, что на самом деле произошло с их обитателями. Он решил вспомнить. Разговаривая с другом, молодой человек понимает, что путь, который, как он думал, он мог выбрать - забыть - больше не возможен. Если кто-то помнит, то другие уже не могут забыть. Одного воспоминания достаточно, чтобы побороть амнезию.

Он подумал: "Я решил забыть, а вы решили помнить. Но раз вы решили записать эти случаи, то как же я могу их забыть?

13.

Империя

Династия Цин была, пожалуй, самой могущественной в долгой истории царств и государств, возникших на землях, которые сегодня составляют Китайскую Народную Республику. Основанная в 1636 году кочевым народом маньчжурами, Цин завоевала китайскую династию Мин восемь лет спустя. Используя военную доблесть маньчжуров вместе с экономической и культурной мощью Китая, Цин превратились в мегадинастию с территорией, вдвое превышающей территорию Мин 1 и больше, чем у любой другой династии, которую сейчас, в соответствии с исторической терминологией, мы считаем китайской.

Цин была настолько успешна, что поглотила земли, которые редко (если вообще когда-либо) находились под контролем Китая - в том числе Тибет, Синьцзян, Монголию и Маньчжурию - и, конечно, не все одновременно. Когда в 1911 году Цин распалась, новое национальное государство, построенное на ее фундаменте, Китайская Республика, унаследовало большую часть ее территории. Самой значительной потерей для нее стала Внешняя Монголия, или то, что сегодня является независимой страной Монголия, и часть Сибири. В остальном же разгромленные границы Цин достались Китайской Народной Республике, когда она была создана в 1949 году.

Это наследие заставляет некоторых людей описывать сегодняшний Китай как современную империю. Но при этом упускается ключевое различие. Империи состоят из центра (метрополии, как ее называют в колониальных исследованиях) и колоний, которые обычно управляются через колониальную администрацию - вспомните Великобританию как метрополию и Индию как колонию. Колонии почти никогда не считались частью родины империи. Китай, напротив, не делает различий между этническим китайским государством и колониями, населенными завоеванными народами. Вместо этого он включает завоеванные Цин земли в границы современного национального государства, делая их неотъемлемой частью китайской нации.

Это важно, потому что современные национальные государства рассматривают свои границы как жесткие, фиксированные и вечные. Они священны и неприкосновенны. И если часть территории теряется в результате войны или другого катаклизма, то идентичности страны наносится серьезный урон. Для Китая это означает, что земли цинских завоевателей никогда не могут быть сданы и должны быть мифологизированы как всегда бывшие частью китайской нации, как будто китайский народ (как бы ни определять этот термин) жил на этих землях всегда - и что все эти народы, когда-либо жившие там, всегда были китайцами. Так, монгольский монарх Чингисхан прославляется как великий человек китайского народа , а школьники из числа меньшинств изучают классическую китайскую поэзию, как будто это их культурное наследие, а не наследие соседней страны.

В результате сегодня целые регионы и народы присвоены Китаем. С 2011 года правительство утверждает, что Тибет является частью Китая с древнейших времен, хотя это противоречит любому историческому пониманию взаимодействия двух земель на протяжении веков. Аналогичным образом он утверждает, что Тайвань и Гонконг всегда были неприкосновенной частью родины, хотя эти территории то переходили под контроль Китая, то нет. Самое главное, что в этих претензиях нет никаких уступок тому, чего хотят для себя люди, живущие там сегодня, - идея самоопределения никогда не применяется к территориям, которые Китай считает своими.

Вместо этого государство рассматривает их как основные интересы, не подлежащие обсуждению. Оно делает это не демократическими методами - например, проводит опрос, хотят ли уйгуры, тибетцы или гонконгцы быть частью Народной Республики, - а, как пишет профессор религиоведения Майкл Дж. Уолш, устанавливая "связь между территорией и святостью, тем самым ссылаясь на неприкосновенность". Китайская территория освящена; она не может быть оспорена ни на каких основаниях и ни при каких обстоятельствах. Она есть и всегда была китайской.

Несмотря на то что Цинская империя распалась более века назад, завоеванные ею земли до сих пор беспокоят китайских лидеров. Они прислушиваются к международным нормам, поэтому многие территории называют "автономными районами" или обещают некое самоуправление. Но на самом деле они управляются из Пекина. В результате почти половина территории Китая, включая большинство приграничных районов, - это районы проживания меньшинств, но они сильно милитаризированы и управляются ядром этнических китайских чиновников. Некоторые из этих мест, такие как Синьцзян, Тибет и Гонконг, десятилетиями находились в состоянии беспорядков, которые заканчивались репрессиями. Для Тибета и Синьцзяна это означает принудительную ассимиляцию, чтобы их народы приняли китайскую культуру и нормы. Для Гонконга это означает отказ от пятидесятилетней автономии, которой он должен был пользоваться до 2047 года.

Все эти регионы являются очагами напряженности, которые будут продолжать беспокоить Китай в ближайшие десятилетия. И все они являются точками сосредоточения для китайских контр-историков, включая многие этнические меньшинства, которые в противном случае не имеют права голоса в современном Китае.

Тибетская писательница Церинг Восер получила образование в китайских школах, пишет на китайском и живет в Пекине; ее произведения переводятся на английский язык через иностранный сайт High Peaks Pure Earth. Это сделало ее популярной персоной для иностранных СМИ и привело к тому, что некоторые люди считают ее в какой-то степени неаутентичной, продуктом культурной ассимиляции и иностранного очарования.

И все же ее история - это классическая история внутреннего изгнания и сопротивления. Она живет под пристальным наблюдением в Пекине, но при этом умудряется писать язвительные критические статьи о системе. Ее судьба знакома многим меньшинствам в нерефлексивно доминирующей культуре; ей пришлось пойти на компромисс, чтобы выжить, но она сохранила целостность и достоинство.

Неизвестная многим людям, знакомым в основном с ее работой в Интернете, Уозер также создала одну из самых важных контр-историй по истории Тибета. Запрещенная в Китае, она рассказывает о том, как Тибет был опустошен во время Культурной революции, что помогает объяснить непрекращающиеся волнения в регионе.

Я несколько раз беседовал с ней, но в течение 2010-х годов становилось все труднее попасть в ее дом в восточной части Пекина, который она делит с мужем, писателем Ван Лисионом. За их квартирой велось круглосуточное наблюдение, и это абсурдное положение дел запечатлено в фильме 2014 года "Досье" независимого режиссера Чжу Рикуна. Он рассказывает историю Восер ее собственным голосом, читая из полицейского досье.

Однажды я попал к ней только через пару черных ходов, которые Бюро общественной безопасности не потрудилось охранять (Уозер внимательно следит за полицией и в последнюю минуту дал мне указания, в какую дверь войти). Благодаря этому я провел долгий день в богато украшенной квартире супругов, узнав о ее работе, бросающей вызов партийной истории Тибета, а также о работе Ванга по переосмыслению политики в Тибете и Синьцзяне.

Необычный статус Уозер обусловлен историей ее семьи. Ее отец, Церинг Дордже, был завербован в Народно-освободительную армию в 1950 году, когда ему было всего 13 лет. Он остался в армии и поднялся по карьерной лестнице, создав привилегированную жизнь для своей семьи. Это дало Уозеру возможность получить образование на китайском языке. Семья жила неподалеку от армейской базы в тибетском городе Дарзедо (также известном под китайским названием Кангдинг). Она училась в средней школе только на китайском языке, предназначенной для детей китайских оккупационных войск и тибетцев, таких же, как ее отец.

Когда я пошел в школу, первое, что мы говорили, было "Да здравствует коммунистическая партия!" и тому подобные вещи. Поэтому у меня не было никаких знаний об истории Тибета. Я ничего не знал. В школе ничего не говорили о том, что у нас есть история или что мы являемся народом. Но я знал об истории Китая и о таких людях, как Цюй Юань [поэт III века до н. э., который был принят в качестве национального патриота]".

Ее осведомленность возросла после того, как она переехала в Чэнду, западный китайский мегаполис в соседней провинции Сычуань. Там она изучала китайскую литературу в Юго-Западном университете для национальностей. Этот университет был создан в 1950-х годах как учебное заведение для подготовки представителей меньшинств к работе на китайской государственной службе - таких людей, как ее отец, которых приняли в современную империю страны. Но там же она познакомилась со многими другими пятьюдесятью пятью меньшинствами Китая. Всех их объединяла одна общая черта - дискриминация. "Так внезапно появилось... это осознание себя меньшинством".

После окончания университета она вернулась в Тибет и год жила в Кангдинге, работая журналистом. В это время она получила самиздатскую копию книги "В изгнании из страны снегов" Джона Ф. Аведона, которая была написана в 1984 году и рассказывала о бегстве Далай-ламы из Тибета. По словам Уозер, она считает, что книга была переведена на китайский язык с целью ее критики. Однако, осознав, насколько взрывоопасным является материал, власти быстро изъяли книгу - правда, слишком поздно, поскольку тибетцы сделали с нее фотокопии и распространяли по городу.

Книга опровергла все, что она знала о Тибете. В ней рассказывалось о том, как Народно-освободительная армия вторглась в Тибет в 1950-х годах, нарушив соглашение с Далай-ламой. Тысячи людей были убиты, многие бежали в Индию, в том числе и Далай-лама. Не в силах поверить в прочитанное, она отдала книгу отцу.

"Мой отец был очень лаконичен. Он не любит много говорить. Но он сказал, что на 70 процентов все верно. И тогда я понял, что в основном все верно, и подумал: боже, они убили столько тибетцев! Я перечитывал эту книгу несколько раз".

После Кангдинга она переехала в Лхасу, родной город своей семьи, чтобы работать редактором и писателем в "Тибетской литературе", правительственном журнале. Там она стала свидетелем дискриминации, которой подвергались даже те, кто пытался вписаться в общество. Она жила с братом своей матери, который вступил в коммунистическую партию в юном возрасте. Но каждый раз, когда он переступал порог своего дома, даже ему приходилось носить с собой удостоверение личности и предъявлять его на контрольно-пропускных пунктах. "Это глубоко трогало его. К нему, мужчине средних лет, приставали солдаты-подростки".

Уозер оставили одну, потому что у нее была светлая кожа и она выглядела как китаянка. Но ее жизнь изменилась, когда в 1990 году ее отец вернулся в Лхасу и умер через год в возрасте 54 лет.

"Я уже осознавал, что я тибетец, но когда он умер, я отправился в монастыри в поисках утешения. Там я познакомился с монахами. После того как они доверились мне, они начали рассказывать о том, что произошло на самом деле. Они рассказали мне о насилии над тибетцами в марте 1989 года [во время восстания]. Я начал думать, что должен это записать. Тогда я начал писать эссе. Я писал их истории".

Более аполитичные статьи, например, о жизни в монастырях, публиковались в китайских литературных журналах. Она также писала стихи на китайском, постепенно осваивая тибетские символы и образы. Как писательница, Вузер становилась все более тибетской, но в то время ее смещение можно было принять за некую экзотику, которую китайские читатели находили привлекательной.

Но отец оставил ей и нечто недвусмысленно политическое. Он был страстным фотографом, и она помнит, как он проводил много свободных часов, организуя коробки с негативами. После смерти он оставил ей эти папки. Она думала, что его фотография была просто хобби и что он оставил ей не более чем любительские снимки. Но когда она поднесла их к свету, то обнаружила, что на самом деле это жестокие снимки Культурной революции - люди, подвергающиеся унижениям и избиениям, или фанатики, разрушающие тибетские храмы. Он использовал Zeiss Ikon, самую дорогую камеру того времени, и снимки явно принадлежали профессионалу. В те времена мало у кого были фотоаппараты. Да и кому бы позволили делать такие снимки, а потом еще и аннотировать их заметками? Она начала понимать, что он, должно быть, был официальным фотографом, документирующим разрушение Тибета.

Что с ними делать? Она не могла опубликовать их в Китае и была слегка напугана ими. Они пролежали в ее квартире в Лхасе несколько лет, пока она не прочла книгу Ван Лисьонга "Небесное погребение: Судьба Тибета". В то время они не были знакомы друг с другом, но она сразу же была впечатлена. Перед ней был этнический китаец, который потратил десятилетие на изучение Тибета. Книга была высоко оценена Далай-ламой как честный рассказ о регионе и его перспективах в условиях китайского правления. Она была опубликована в 1998 году, когда для некоторых пекинских лидеров еще представлялось возможным договориться с Далай-ламой. Ванг была достаточно мудра, чтобы понять, что делать с фотографиями ее отца. Она отправила ему коробки по почте. Как позже написала Ванг:

"Я надел перчатки и изучил негативы под лампой.

"Почти сразу я понял, что не могу принять ее подарок. Негативы были слишком ценными".

Ванг написал ей в ответ, что готов помочь, но как чужак для ее народа он не должен выполнять основную работу. Это должна сделать она. Так началась новая жизнь Уосера в качестве подпольного историка.

В коробках было более четырехсот фотографий, что делает их крупнейшим известным тайником с изображениями Культурной революции в Тибете. Возможно, в правительственных архивах хранится больше, но если они и существуют, то запрещены. В эпоху, когда мало кто владел фотоаппаратами, они радикально увеличивают количество снимков, посвященных этому важнейшему десятилетию.

Что еще более важно, фотографии углубляют наше понимание разрушений, причиненных Тибету. Благодаря их количеству и тщательным записям ее отца, они позволяют получить конкретные данные о том, когда происходили нападения. Это редкость, потому что о Культурной революции в Тибете существует так мало документации любого рода. Например, База данных культурной революциицифровой архив, редактируемый историком из Калифорнии Сонг Йонги, содержит более десяти тысяч записей, но только восемь посвящены Тибету. Аналогичным образом, из более чем трех тысяч писем, опубликованных в "Новой коллекции публикаций Красной гвардии", 9 , только четыре - из Тибета.

И все же, судя по разрушению тысяч храмов и десятков тысяч рукописей во время Культурной революции, очевидно, что в Тибете насилия было даже больше, чем в этнически китайских районах страны - то же самое можно сказать и о Синьцзяне и Внутренней Монголии. Это объясняется тем, что кампания носила также расовый характер, и этнические китайцы выплеснули свои предрассудки: если коммунистическая партия ставит под сомнение китайскую культуру, то насколько хуже были изначально отсталые культуры полуцивилизованных народов этих пограничных районов? Поэтому уничтожение традиционной культуры и элиты здесь было более систематическим и тщательным, чем в других местах, что заметили во Внутренней Монголии такие контр-историки, как У Ди, с которым мы познакомились в главе 10.

С 1999 по 2006 год Уозер посвятила себя заполнению пробелов, которые оставили фотографии. Она провела семьдесят устных интервью и включила их в книгу, опубликованную на Тайване под названием "Шацзе" - тибетское слово, которое означает "революция", но на китайском звучит как "убийство и грабеж". В этой книге содержится триста фотографий ее отца, а устные истории помогают их объяснить. Она также опубликовала сопроводительный том "Тибет помнит" (Xizang jiyi), в который вошли полные стенограммы устных историй.

Это уникальные ресурсы. Когда появились ее книги, единственным академическим исследованием о Культурной революции в Тибете была одна глава книги Церинга Шакья "Дракон в стране снегов" - окончательного отчета на английском языке о первых четырех десятилетиях после 1950 года в Тибете. Позже монография о Культурной революции в Тибете была опубликована на английском языке зарубежными учеными Мелвином Голдштейном, Бан Цзяо и Танзеном Лхундупом.

В 2020 году книга Уосера была расширена и переведена на английский язык под названием "Запретная память". В нее вошли новые интервью и фотографии, сделанные Уозером в тех же местах, которые фотографировал ее отец. Контрасты порой поражают: на фотографии ее отца молодые китайские красногвардейцы позируют перед тибетским монастырем. На снимке Уосера китайские туристы стоят на тех же местах, уставившись в свои телефоны.

На другой фотографии изображена молодая тибетская женщина с мотыгой, которая разрушает золотой карниз дворца Джокханг в Лхасе. Уозер опознает эту женщину и пишет:

На фотографии она выглядит молодой, как будто ею овладела какая-то огромная страсть, заставившая ее предпринять действия, которые сегодня шокируют тибетцев. Что двигало этой страстью? Почему эти места - монастыри и храмы, насыщенные религиозной энергией, историческим смыслом и художественным вдохновением для тибетской нации, - в ее представлении казались лишь кучей мусора, состоящей из "четырех стариков", которые, следовательно, должны быть стерты без колебаний? Почему она, похоже, верила, что превращение прошлого в руины даст начало новому светлому миру?

Фотографии вызывают множество вопросов, например, почему их сделал ее отец. Власти, вероятно, думали, что он документирует позитивные действия - уничтожение отвратительной формы правления и отсталых культурных традиций. Возможно, таково было и его намерение, хотя он мог быть просто солдатом, выполняющим свой долг. Его работы остались без комментариев, хотя его признание ей в китайских зверствах и часы, проведенные за каталогизацией негативов, указывают на более сложные эмоции.

Для современного зрителя эти холодные кадры преломляют абсолютный ужас. Для некоторых членов семьи они являются катарсическим опытом. Уозер пишет в тексте, что в 2012 году она показала сыну фотографию, на которой его отец унижен и избит. Сын, теперь уже среднего возраста, долго смотрел на нее. Затем он начал беззвучно плакать, обхватив за плечи сидящего рядом с ним человека. Его тело сотрясалось. Вузер тоже начал плакать.

Но наконец, задыхаясь, он сказал: "Мой отец сказал мне, что видел, как кто-то фотографировал его, когда против него боролись", - сказал он. "Меня тогда еще не было в Лхасе. Я никогда не думал, что однажды увижу, как это было".

Вузер намеревалась опубликовать книгу на Тайване анонимно. Однако в 2003 году она опубликовала в Китае сборник своих эссе под названием "Заметки о Тибете" (Xizang biji). Книга была быстро запрещена - то, что в прежние годы было приемлемо для публикации, теперь стало слишком чувствительным. Вузер внезапно стала диссиденткой. Временами ей казалось, что весь аппарат безопасности Лхасы сосредоточен на ней.

В том же году она переехала в Пекин, где была в большем пруду и поэтому привлекала меньше внимания. В следующем году они с Ваном поженились и переехали в свою квартиру. Она начала писать в Интернете на тибетские темы, в основном для иностранных сайтов. Это решение отрезало ее от Тибета. Как пишет режиссер Чжу в фильме "Досье", ей запретили даже въезжать в Тибет. Во время поездки туда с китайскими друзьями их две машины были остановлены на границе. Семерым китайцам, включая ее мужа, разрешили въехать в Тибет. Уозеру, единственному тибетцу, было отказано во въезде.

В своей книге "Шептуны" о советских гражданах, живших в сталинскую эпоху, ученый Орландо Фигес сделал популярной идею о том, что все, что люди могут делать в жестко контролируемом обществе, - это "шептать" воспоминания о прошлом. В большинстве районов Китая это не так - цифровые технологии позволяют вести разговоры, - но это отражает реальное положение дел в приграничных районах Китая. Даже такие образованные и привилегированные люди, как Уосер, узнали о катаклизмах в ее стране только благодаря удаче и упорству. Почти полное отсутствие исторической памяти означает, что то, что мы сегодня считаем возрождением памяти о коммунистическом захвате власти, больше похоже на "постпамять", где отсутствуют традиционные формы свидетелей первого поколения (книги, свидетельства, документы). Таким образом, художественная литература остается важным способом сохранения памяти о травмах прошлого.

Одной из самых популярных тем этих работ были события 1958-1959 годов. В восточных пограничных районах Амдо восстание, начавшееся в 1958 году, в следующем году перекинулось на Лхасу. Это привело к полномасштабному вторжению Китая, резне десятков тысяч тибетцев и бегству Далай-ламы в Индию. В этнических китайских районах страны события той эпохи, такие как Великий скачок вперед и Культурная революция, могут обсуждаться (хотя и со все большей осторожностью). Но на тибетском плато то, что называют просто "58" - nga brgyad по-тибетски, - почти полностью табуировано. До сих пор это остается белым пятном в исторической летописи.

Возможность говорить об этой эпохе настолько ограничена, что зачастую тибетские голоса сохраняются только благодаря зарубежным ученым и публикациям. Один из примеров - чрезвычайно амбициозная книга под названием "Противоречивые воспоминания: Пересказ истории Тибета при Мао". В ней под редакцией трех западных ученых - Роберта Барнетта, Бенно Вайнера и Франсуазы Робин - собраны новые исследования о Тибете, а также оригинальные тексты, впервые переведенные на английский язык, причем все они были запрещены в Китае.

Один из примеров - рассказ Ало Ринчена Гьялпо "Путь странствий". Он родился в 1960-х годах в богатой семье. В начале 1980-х годов он учился в Шанхайской школе драмы и искусства, специализируясь на сценографии для традиционной тибетской оперы. Сюжет переключается между судебным процессом 1980-х годов, восстанием 1958 года и последующими годами, включая Культурную революцию.

Возможно, самым значительным произведением художественной литературы является "Красный воющий ветер" Церинга Дондру. Это обширное произведение с огромным историческим охватом, которое, возможно, когда-нибудь будет полностью переведено на английский язык. Она начинается с "ужасного дня" в 1958 году, когда большинство мужчин в общине были убиты или захвачены в плен, и заканчивается смертью Мао в 1976 году. В качестве компенсации за страдания правительство выдало каждому жителю по два кирпича сухого чая, который они "бросили, как камни, чтобы подтереть задницу".

Кто-то может возразить, что границы Цин являются проблемными только тогда, когда на этих землях доминируют некитайские народы, такие как тибетцы, уйгуры или монголы. На самом деле границы этнических китайцев зачастую не менее беспокойны. В Гонконге универсальный подход Китая к управлению вызвал два десятилетия протестов, которые были подавлены с помощью насилия только в 2019 году, а затем погашены принятием драконовского закона о национальной безопасности в следующем году. По словам гонконгского ученого Чинг Кван Ли, китайское правление превратило "рай для покупателей и капиталистов в город протестов на переднем крае глобального противостояния Китаю".

Когда в начале 1980-х годов начались переговоры с Великобританией, Китай пообещал Гонконгу автономию. Казалось бы, это был новый способ управления территорией, которая не находилась под контролем Китая почти сто пятьдесят лет, он предложил сделку под названием "одна страна - две системы". Гонконг должен был сохранить свои законы и свой образ жизни с момента передачи 1997 года до 2047 года. Это, казалось, опровергало идею о том, что все, что находится внутри границ Китая, должно быть идентично основным территориям. Другими словами, колонии могут быть автономными от метрополии.

На самом деле концепция "одна страна - две системы" не была новой. Точно такой же термин - "игуо ляньчжи" - использовался китайскими переговорщиками в 1950-х годах как способ вовлечения Тибета в национальное лоно. Это соглашение, реализованное в 1951 году, позволило Тибету сохранить свои институты, включая Далай-ламу, но оставило за Китаем такие вопросы, как оборона и внешние сношения. Ответственным за эти переговоры был Дэн Сяопин. Он руководил юго-западным бюро партии, которое вело переговоры с тибетцами, а во время переговоров с британцами был верховным лидером Китая.

Главное отличие заключалось в свободе действий, предоставленной Гонконгу. Автономия Тибета просуществовала всего восемь лет, прежде чем была подавлена, в то время как Гонконг продержался более двадцати. Возможно, это объясняется тем, что его населяют этнические китайцы, или тем, что он был временно защищен договором, подписанным с Великобританией. Более вероятно, что Гонконг какое-то время был слишком важен как мировой финансовый центр, что (по крайней мере, до 2020 года) имело решающее значение для стратегии Китая по размещению акций компаний на международных рынках капитала. В любом случае Гонконг два десятилетия существовал в "серой зоне". Это позволило зародиться культуре протеста, требующей большей демократии (которую Китай обещал в рамках соглашения с Великобританией) и лучшей защиты прав граждан.

Британцы не даровали Гонконгу полной демократии, но оставили ему частично избираемый законодательный совет, достаточно свободную прессу и независимую судебную систему. Без этих институтов многие гонконгцы опасались, что Гонконг станет еще одним китайским регионом, жители которого будут страдать от цензуры, произвольных арестов и других проявлений необузданной власти правительства. Бизнесмены также опасались, что утрата прав подорвет их процветание, поскольку политизирует деловые споры и нанесет ущерб финансовой индустрии города мирового класса.

Эти опасения объясняют, почему поддержка протестующих была столь широкой. В 2019 году большинство задержанных были молодыми людьми, но в рядах протестующих были также врачи, пилоты авиакомпаний и бухгалтеры. Опросы общественного мнения показали, что жители постоянно винят правительство в эскалации конфликта, несмотря на пропагандистский шквал, обвиняющий протестующих.

Самой большой ошибкой Пекина в попытке подчинить Гонконг было использование того, что социолог Хо-Фунг Хунг называет "расистским национализмом". По сути, именно это использовала империя Цин для контроля над огромными территориями, которые она приобрела в XVIII веке. Цинские власти поощряли эмиграцию ханьцев и внедряли китайскую культуру в этих регионах, делая китайскость эталоном правильной ассимиляции. Гонконг, казалось бы, отличается от этих регионов, потому что, согласно современному расовому дискурсу, он "китайский" в том смысле, что его жители исторически были частью того же культурного мира, что и Пекин или Шанхай.

Но такие районы, как Гонконг, долгое время находились на периферии основной китайской культуры, в зонах убежища и сопротивления, более близких по духу к миру преступников цзяньху, чем к устоявшимся, стабильным центрам китайской цивилизации. Они говорят на языке, отличном от северокитайского диалекта, принятого Народной Республикой в качестве стандартного китайского. И, конечно, они более ста пятидесяти лет находились под властью Великобритании, что породило иные культурные и политические ожидания. Это одни из основных причин, по которым многие люди там не ощущают себя частью священного проекта воссоединения с родиной.

Таким образом, у Пекина остается только один способ объяснить скептиков Гонконга: они некитайцы. Один из самых известных общественных деятелей Гонконга, государственный служащий, а затем политик Энсон Чан Фан Он-сан, подвергся нападкам как "предатель расы Хань" (hanjian) и за "забвение своих предков" (shudian wangzu). Быть некитайцем - значит не быть частью родины и, следовательно, быть отстраненным от власти. И так, систематически, Пекин потрошил гонконгскую элиту, которая пыталась сохранить некое подобие автономии.

До середины 2010-х годов особое положение Гонконга делало его бастионом китайского контр-исторического движения. Многие из тех, с кем мы встречались в этой книге, знали, что если их работы запрещены в Китае, они могут опубликовать их в Гонконге. Именно там Тан Хэчэн, с которым мы познакомились в главе 11, опубликовал свой рассказ о геноцидной кампании в Хунани, а Тан Чансюэ - свои воспоминания о журнале Spark, о котором мы читали в главе 4. Там же Цзян Сюэ опубликовала свою пространную статью о журнале Spark, а Ай Сяомин получила приз за документальный фильм о трудовом лагере Цзябяньгоу.

В Гонконге также располагается Центр обслуживания университетов, который в свое время был центром изучения материкового Китая. Основанный в 1963 году, центр начал свою работу с опроса огромных потоков беженцев, пытавшихся спастись от коммунистического захвата власти в Китае. В следующем году он открылся для ученых со всего мира, стремящихся заглянуть в Китай. Однако с 1980-х годов многие иностранные ученые просто приезжали на материк и пользовались библиотеками своих родных учреждений.

Центр сохранял свое значение благодаря обратному потоку ученых из Китая, стремившихся получить доступ к неподцензурному архиву прошлого своей страны. Именно здесь Гао Хуа нашел материал и передышку от профессиональных преследований в Нанкине, что позволило ему закончить "Как роза красного солнца". Так же поступил и Хэ Шу, который стал одним из основателей журнала Remembrance. Все они написали воспоминания о своем пребывании там, которые были опубликованы на сайте центра "Архив народной истории" , где собрано около пятисот воспоминаний о коммунистической эпохе, часто написанных контр-историками и либеральными мыслителями.

Поток ученых и материалов в Гонконг начался вскоре после захвата власти коммунистами в Китае в 1949 году. Одним из самых известных был Сыма Лу,директор библиотеки на военной базе коммунистов в Яньане, а затем директор местного отделения газеты "Синьхуа дейли". Покинув Яньань, он руководил продемократическими изданиями в Чунцине и Гонконге. Однако самой важной его работой является четырнадцатитомная "История Коммунистической партии Китая и избранные документы" (Zhonggong dangshi ji wenxian xuecui), опубликованная в Гонконге в 1973 году.

Именно в Гонконге свергнутый секретарь партии Чжао Цзыян смог опубликовать свои мемуары, находясь под домашним арестом. Даже его преемник Ли Пэн (или члены его семьи) опубликовал свой дневник в Гонконге. Другие мемуаристы рассказывали о своей службе в высших эшелонах власти, политологи пытались проанализировать, почему коммунистический Китай постоянно возвращается к авторитаризму, а литературоведы писали о личной стороне травм коммунистической эпохи. В одной из книг рассказывались истории любви супружеских пар, которые упорно отказывались быть уничтоженными трудовыми лагерями и ссылками.

После 2010 года этот оживленный издательский мир начал приходить в упадок. Ключевой причиной стало осознание правительством того, что китайцев отравляют контр-историей.

Это беспокойство началось вскоре после того, как в 2003 году простым китайцам разрешили ездить в Гонконг. К 2010 году 36 миллионов жителей материка ежегодно посещали территорию. Многие из них стали привозить в Китай книги. В том же году власти запустили кампанию под названием "Южный холм", имея в виду воображаемый сторожевой пост, возвышающийся над неспокойной южной территорией страны. Граждане Китая, возвращающиеся из Гонконга, подвергались рентгеновскому досмотру багажа. Книги были конфискованы, а люди оштрафованы. Экскурсоводов поставили в известность и обязали предупреждать посетителей, чтобы они не покупали книги в книжных магазинах. Местные органы власти по всему Китаю начали сообщать о том, как они нацелены на гонконгские книги.

Кампания вышла на новый уровень в середине 2010-х годов, когда начали исчезать издатели и книготорговцы, живущие в Гонконге. Первым исчез 72-летний издатель Иу Мантин, после короткого визита через границу в 2013 году. Издательство Иу "Морнинг Белл Пресс" публиковало либеральных мыслителей и писателей и собиралось выпустить критическую биографию Си Цзиньпина, написанную эссеистом Юй Цзе. В следующем году Иу был приговорен к десяти годам лишения свободы.

За этим драконовским наказанием последовала серия задержаний и похищений. В 2014 году во время визита в Шэньчжэнь были арестованы два гонконгских журналиста, которые вели журналы о политических событиях и подвергали сомнению приход Си к власти. Пробыв под стражей более года, оба признали себя виновными в ведении незаконного бизнеса и распространении журналов для связей на материке.

Самым громким стало дело пяти человек, связанных с издательством Mighty Current Publishing и его книжным магазином Causeway Bay Books. Китайские агенты похитили их, перевезли через границу и заставили дать признательные показания. Все пятеро дали признательные показания по национальному телевидению. Одним из них был Гуй Минхай, гражданин Швеции, похищенный из своей квартиры в Таиланде. В 2020 году Гуй был приговорен к 10 годам тюрьмы после того, как его судили за "предоставление разведывательной информации за границей".

Мысли правительства можно увидеть в том, как китайские СМИ описали книжный магазин как угрозу национальной безопасности. Одна из официальных партийных газет заявила, что магазин "выживает, создавая проблемы в материковом обществе". Он воспользовался большим количеством жителей материка, въезжающих в Гонконг и покидающих его после передачи власти, и стал заметным источником "запрещенных книг" на материк. Следует сказать, что он замаскированно вмешивается в дела материка и наносит ущерб основным интересам материка по поддержанию гармонии и стабильности."

До 2020 года результатом этих мер была в основном самоцензура. Публикации были рискованными, но законными. Но новый закон о национальной безопасности означает, что теперь это незаконно.

Под давлением оказались и университеты. Особенно сложным оказался Центр обслуживания университетов Китайского университета Гонконга - мекка для подпольных историков материка. Университет, по сути, ликвидировал центр, но оставил его книги в виде отдельной коллекции в библиотеке. Выступления, форумы и независимые исследовательские проекты были прекращены. Особенно сложной проблемой стал Архив народной истории. Его коллекция, состоящая из сотен интервью и статей, включала мемуары и воспоминания некоторых из самых известных представителей китайской общественной интеллигенции. В 2022 году университет объявил, что больше не будет обслуживать этот сайт, и появилась перспектива, что его могут отключить в любой момент.

Перед издателями встал более конкретный вопрос: что делать с тысячами выпущенных ими книг. Даже если книги были запрещены, многие из них все еще оставались на складах. Неожиданно стало ясно, что эти книги придется перерабатывать.

Память: Утраченные хранилища

В феврале 2022 года друг прислал мне срочное сообщение через зашифрованное приложение для обмена сообщениями. Это был Бао Пу, один из самых известных в городе издателей неофициальных историй. В свое время его издательство New Century Press регулярно публиковало мемуары самых известных китайских диссидентов, мыслителей и активистов, а также фотокниги и сборники официальных документов, опровергающие правительственные версии ключевых событий. С 2019 года ему было трудно публиковаться, в том числе потому, что типографии боялись прикасаться к его рукописям. Он пробовал печатать на Тайване и отправлять книги в Гонконг, но на таможне возникали проблемы. После принятия нового Закона о национальной безопасности в 2020 году он практически сдался и задумался о новых проектах, а возможно, и о переезде за границу.

Теперь возникла более насущная проблема: склады, где он и другие издатели хранили свои книги, требовали освободить их от запасов. Названия книг были настолько чувствительны, что даже их хранение стало потенциальным нарушением закона. Владельцы складов выдвинули ультиматум: немедленно вывезти книги, иначе все они будут уничтожены. Бао Пу прислал мне фотографию, чтобы показать масштаб проблемы. На длинных металлических книжных полках хранились тысячи книг. Все они должны были уйти.

Его просьба была простой, но срочной: не мог бы я принять партию книг - немедленно? За доставку заплатит местный предприниматель, так что стоимость не имела значения. Главное, чтобы они нашли достойный дом. У меня были контакты с исследовательскими библиотеками; не мог бы я помочь?

Я сразу же согласился. Шесть недель спустя мой офис был заполнен 380 запрещенными книгами - примерно по пять экземпляров каждой из 79 книг, посвященных самым разным темам: от политических реформ и мемуаров до рассказов о голоде и любовных историй семей, подвергшихся политическому преследованию. Мы с моей коллегой Кэти быстро распаковали их и расставили на новых полках, которые мы заказали по этому случаю.

Сидящие рядышком книги красноречиво свидетельствовали о несметных часах, проведенных китайцами в попытках самостоятельно разобраться в своей стране. Они были написаны людьми, работавшими в основном в свободное от работы время, по ночам, после многих лет, проведенных в тюрьме, иногда в изгнании, а иногда в квартире под круглосуточным наблюдением. Они документировали, строили догадки, размышляли и писали, как могли. Денег на это не было, но они чувствовали себя обязанными изложить словами проблемы, с которыми столкнулась их страна.

Когда говорят о гонконгских политических книгах, некоторые обращают внимание на горстку пикантных публикаций о жене Си Цзиньпина или любовницах Цзян Цзэминя, но это всегда были исключения. Большинство же всегда были ценными мемуарами, попытками проанализировать Китай или рассказать о запретной истории. Некоторые из них были написаны бывшими высокопоставленными политическими советниками. Другие были написаны относительно простыми учителями или студентами, оказавшимися во власти политических потрясений. Это были те книги, которые в любом открытом обществе являются частью нормального политического дискурса - книги, которые должны были быть представлены в книжном обзоре выходного дня или в телевизионном ток-шоу.

Некоторые из них пронзительны, как, например, "Моя жизнь в тюрьме" Цзян Цишэна, рассказ видного участника студенческих демонстраций 1989 года и впоследствии активиста-ветерана. Как и многие другие мемуары, книга начинается с раздела фотографий: зернистые снимки юности Цзяна, его дружбы, людей, с которыми он встречался, и его самого, постаревшего и исхудавшего. Последняя глава называется "Мой последний день в тюрьме" - это ужасающий рассказ о неопределенности, которую создали для него тюремщики перед тем, как он наконец вышел на свободу.

Обложки некоторых из этих книг напоминали небольшие бульварные газеты, призывая читателей заглянуть внутрь с восклицательными заголовками и ключевыми выводами. В книге Цзяна, например, было написано "Записи из тюрьмы" и "Тайно проведено". К книге прилагались предисловия, написанные матерями, которые потеряли своих детей во время массовых убийств 1989 года, и предисловия самых известных китайских активистов, в том числе Ван Даня.

Держа ее в руках, я задавался вопросом: как такая книга могла попасть в макулатуру? Эти хрупкие произведения были вытеснены на задворки империи, и теперь они снова уходят в прошлое.

Я пролистал книгу покойного Пхунцога Вангьяла Горанангпы, тибетского коммуниста, который порвал с правительством и писал открытые письма, призывая к более справедливой политике в отношении меньшинств Китая. Его книга "Долгий путь к равенству и единству" была опубликована на китайском языке издательством Bao Pu, а на тибетском - тибетским культурным центром Khawa Karpo.

Иногда достаточно было названия и рекламного проспекта, чтобы передать колорит и живость чувств авторов. Объясняя название своей книги "Густое и черное в Чжуннаньхае", Чэнь Поконг пишет: "Китайские коммунисты овладели традиционными темными и тайными искусствами традиционного Китая". Или книга Гао Яоцзе "Китайская чума СПИДа: 10 000 писем", в которой китайская разоблачительница СПИДа размышляет о лавине писем, полученных ею после публикации первой в Китае книги о вирусе. Еще одна книга - "Увядшие саженцы и цветы" Дун Фу, богато документированный рассказ о Великом голоде в западной Сычуани, написанный писателем, который там вырос. Среди других книг - биография третьей жены Мао, Цзян Цин, и ее мужей; сборник, посвященный опыту общения людей с китайскими службами безопасности, под названием "Близкие встречи с китайской службой безопасности"; а также фестшрифт одного из самых влиятельных экономических реформаторов 1980-х годов, Чэнь Ицзы, который впоследствии был отстранен от власти за противодействие военным репрессиям против студентов в 1989 году.

Стремясь отправить книги в библиотеки, я поспешил просмотреть многие из них, но целый день провел, зачарованный "Эмоциональными следами правых" - книгой, в которой рассказывается семьдесят две истории любви пар, разорванных во время антиправой кампании 1950-х годов. Я вспомнил фильм Ай Сяомина "Элегия Цзябяньгоу" и то, как женщины часто преодолевали тысячи километров, чтобы спасти своих мужей или хотя бы достойно похоронить их. Книга написана под редакцией Чжоу Сузи, исследователя классического китайского языка, чей муж был отправлен в трудовой лагерь на двадцать лет.

История Чжоу была типичной для других пар. Она и три ее дочери отправились пешком из южного Китая в коридор Хекси в надежде быть рядом с ним. Позже их выгнали из этого региона, и они пешком отправились на Лёссовое плато, где у них были перспективы получить участок земли. Когда это не удалось, они добрались до Ханчжоу, города в южно-центральном Китае, где она выросла и жила у родственницы. Затем их выгнала полиция, заставив пройти пешком более 1000 миль и вернуться в трудовой лагерь. В конце концов семья воссоединилась через двадцать лет.

Учитывая качество книг, поиск дома не занял много времени. Я позвонил своему научному руководителю в Лейпцигском университете и профессору, который вел программу по наследию маоизма во Фрайбургском университете. Они согласились взять по одному комплекту. Несколько других университетов тоже быстро согласились. Остался один комплект, и я эгоистично решил оставить его себе.

Затем мы стали упаковывать книги и отправлять их в мир, чтобы их открыли новые люди, пока, возможно, однажды их не отправят туда, где им самое место: Китай.

14.

Страна отшельников

Горы Чжуннань когда-то обозначали конец известного китайского мира. Их название означает "самый южный", а зеленеющие вершины когда-то были axis mundi китайской цивилизации, столпом, соединяющим небо и землю. Именно поэтому на протяжении тысячелетий они служили домом для буддийских и даосских отшельников, искавших убежища от придворных интриг, местом, где можно было найти пересечение вечных и временных ценностей. Но, расположенные к югу от имперской столицы Сиань, они были достаточно близко, чтобы живущие там затворники могли в нужный момент вернуться в светский мир.

Отшельников, как и историков-подпольщиков, часто неправильно понимают, считая их одинокими волками. Многие считают, что они живут в изоляции, каждый на своей вершине горы, избегая общения с людьми. Отшельники действительно живут отдельно, но, как правило, в шаговой доступности друг от друга, чтобы в случае необходимости они могли получить помощь. И они взаимодействуют с внешним миром, покупая зерно, масло и другие основные продукты, которые трудно вырастить в горах. Они одиноки, но объединены в сеть, и в китайском обществе они всегда представляли собой один из самых важных контрапунктов против мира государственной политики.

Однажды я отправился исследовать эти горы вместе с Цзян Сюэ. Я вызвался взять напрокат машину и поехать, но она сказала, что нас хочет отвезти ее знакомый. Узнав ее поближе, я понял, что ее прямолинейное письмо привлекло сторонников из среднего класса Китая, которые пытаются помочь ей разными мелкими способами. Одним из них был человек, который должен был стать нашим водителем: старший инженер национальной железнодорожной компании, а также набожный буддист. Однажды утром в 7:00 мы отправились из Сианя на его внедорожнике, стереосистема играла "Kind of Blue" Майлза Дэвиса, а в зеркале заднего вида качались буддийские молитвенные четки.

Независимое мышление имеет множество источников, но в Китае его редко развивают в школе. Вместо этого оно обычно приходит из первых рук - в результате встречи или события, которое открывает глаза. Пробуждение Цзян было связано со смертью ее дедушки. Мы еще раз обсудили его историю, а потом тихо сидели на заднем сиденье и смотрели, как горы поднимаются навстречу нам, пока мы мчались на юг. Вскоре нас окружили покрытые зеленью горы и стремительные ручьи. Температура упала, и над головой собрались тучи, когда мы стали съезжать с шоссе на извилистые дороги.

Наш водитель был очень тронут историей ее семьи и сказал, что хочет добавить кое-что о современном утопизме. Его работа связана со строительством высокоскоростной версии горных железнодорожных линий, которые так дорого обошлись Тигровому храму и его поколению. По его словам, китайская сеть поездов-пулек протяженностью 23 тысячи миль может поразить весь мир, но большая ее часть работает с огромными убытками. Он задавался вопросом, не лучше ли было бы потратить эти деньги на улучшение обычного железнодорожного сообщения.

"Если бы у таких журналистов, как Цзян Сюэ, было больше права голоса, - сказал он, - тогда мы могли бы открыто обсуждать, что нужно нашей стране".

В конце 2021 года Сиань стал крупнейшим китайским городом после Уханя, подвергшимся блокировке. После того как в начале 2020 года вирус бесконтрольно распространился в Ухане, партия пошла на другую крайность, заблокировав любой китайский город, в котором произошла хотя бы крошечная вспышка вируса. Изначально в этом не было ничего необычного: другие страны, такие как Новая Зеландия и Австралия, делали то же самое. Опасения заключались в том, что если передача вируса началась, то остановить ее будет сложно. Лучше затормозить, чем рисковать массовыми вспышками, переполненными больницами и серьезными смертельными исходами среди пожилых людей и людей с ослабленным иммунитетом. Но когда в 2021 году эффективные вакцины стали широко распространены, большинство стран отказались от этой политики.

Китай отказался по причинам, которые поначалу были вполне логичными. Заблокировав вакцинацию в 2020 и начале 2021 года, он избежал массовых смертей, которые сопровождали вялую политику в других странах, например в США. Но по мере того как вакцины становились доступными, а остальной мир - открытым, люди начали разочаровываться. Известная как "нулевой Ковид", эта политика была тесно связана с Си, поэтому правительству было трудно от нее отказаться. В конце 2021 и в 2022 году продолжалась пропаганда неизменности курса: остальной мир был вялым, а Китай - жестким, но заботливым.

Проблема для Пекина заключалась в том, что разновидности вируса было сложнее контролировать с помощью блокировок и закрытия границ, поэтому они постоянно повторялись. К концу 2022 года 1,4 миллиарда жителей Китая находились под коллективной изоляцией почти два года: иностранные поездки были практически запрещены, большинство основных авиамаршрутов отменены, а деловые, культурные и образовательные связи свернуты. Многие посторонние обратили внимание на блокировку Шанхая, которая длилась с марта по июнь 2022 года. Это объясняется не только его продолжительностью, но и тем, что Шанхай является самым космополитичным городом Китая. Блокировка Сианя произошла на несколько месяцев раньше, с 22 декабря 2021 года, но в некотором смысле она была более типичной: в городе не было иностранных СМИ, чтобы сообщить о ней, и 13 миллионов пострадавших страдали в тишине - за исключением голосов подпольных историков Китая.

Как это часто бывает, правительство хорошо справилось с военной стороной дела: выставило охрану перед комплексами, организовало пункты тестирования (в случае Сианя - двенадцать тысяч пунктов тестирования, созданных для месячной изоляции) и опрыскало районы огромными тучами дезинфицирующего средства - бессмысленное (и потенциально вредное) занятие, поскольку вирус не распространяется на поверхностях.

Но, как это часто бывает, китайские чиновники не смогли решить проблемы, связанные с людьми, - возможно, потому, что они были второстепенными по сравнению с политическими задачами, связанными с победой над вирусом. Многие люди сообщали о трудностях с поиском пищи и доступом к основным медицинским услугам. Некоторые люди начали ездить на велосипедах или ходить пешком в сторону гор Чжуннань, надеясь прорвать блокаду, пройдя через них в Ухань.

Цзян Сюэ 4 занималась тем, что у нее получалось лучше всего: писала. В длинном эссе объемом около пяти тысяч знаков (или примерно шесть-семь тысяч слов на английском языке) она описала первые десять дней блокировки. Она рассказала о том, как ее предупредили о блокировке за несколько часов до ее начала, как она помчалась в магазин и обнаружила, что он переполнен другими людьми, до которых дошли те же слухи. Она рассказала о том, как перестали работать онлайн-заказы, в результате чего люди стали зависеть от друзей и связей, чтобы купить еду. Она провела много времени, беседуя с рабочими-мигрантами, живущими в лачугах и общежитиях, которые теперь закрыты. Когда-то они полагались на дешевую еду на вынос, но теперь ее нет.

Подобно тому, как отец Ай Сяомина умер сопутствующей смертью в Ухане, Цзян Сюэ пишет о людях с сердечными приступами, которым отказывают в госпиталях. "В этом абсурдном городе, пока ты не умираешь от вируса, это не смерть".

Раздел, вызвавший наибольшее одобрение - и, вероятно, доставивший ей больше всего политических проблем, - был посвящен описанию друга, который прислал ей записку, повторяющую правительственный лозунг "Сиань может только побеждать!". Она отправила ему заметку о человеке, у которого случился сердечный приступ, и оставила все как есть. Но потом она почувствовала, что должна добавить что-то более резкое:

"Сиань может только побеждать" - типичная хвастливая, клишированная и пустая болтовня. Другой вариант - "мы не должны жалеть денег". Эти слова звучат хорошо, но на самом деле каждый обычный человек должен спросить себя, является ли он тем самым "мы" (принимающим решение о том, чтобы не жалеть денег) или же он является той ценой, которую нужно заплатить".

Статья вызвала огромный резонанс. Она была опубликована 3 января 2022 года и продержалась пять дней, прежде чем ее удалили цензоры. За это время я увидел, как произведение набрало двести тысяч читателей. Его сравнивали с "Уханьским дневником" Фан Фан, в том числе из-за сдержанного тона. Она сопереживает людям и их страданиям. Она лишь косвенно осуждает правительство.

Когда статья была снята с публикации, блогер-националист Ху Сицзинь, который в свое время редактировал правительственный таблоид Global Times, заявил, что он не согласен со всеми ее положениями, но статью следовало оставить в силе. Ее влияние было достаточно велико, чтобы заслужить запись в китайскоязычном издании Википедии (которое запрещено в Китае). Цзян Сюэ рассказала мне, что позже ее вызывали в службу общественной безопасности на три встречи из-за этого. Она начала задумываться о том, сколько еще сможет продержаться в качестве независимого журналиста. Ее дочь училась в средней школе в Канаде. Она начала планировать навестить ее, чтобы отдохнуть от Китая.

Цзян Сюэ разместила свою статью в публичном аккаунте WeChat под названием mocun gewu, или "Молчаливый наблюдатель". Само название - небольшое выражение несогласия. Mocun можно перевести как "молчаливый", но более известно, что оно означает душу, покидающую неподвижное тело и странствующую по другим землям. Оно берет начало в даосской классической книге "Лицзи", где царь сидит на пиру. Маг переносит его в другие царства. После того как прошло, казалось бы, много веков, царь возвращается на пир, просыпается и спрашивает своих приближенных, что случилось. Те отвечают, что он просто сидел там молча (mocun) несколько мгновений. Таким образом, этот термин стал означать "сидеть молча, пока дух путешествует вдаль" - метафора китайского общества.

Сразу же после публикации статьи Цзян Сюэ аккаунт "Молчаливого наблюдателя" был закрыт за нарушение правил пользования интернетом. Вскоре после этого аккаунт был перезапущен под названием "Новая тишина" и возобновлен статьей известного писателя Чжан Шипина, выступающего под псевдонимом Е Фу. Он написал множество эссе и рассказов о жестоких первых годах коммунистического правления в западной провинции Хунань и сейчас живет в изгнании в тайском городе Чиангмай. Его эссе - размышление о цзяньху - благородных бандитах и мошенниках из глубинки, которые стали символом совестливых китайцев.

Е Фу отметил, как трудно перевести jianghu на английский, и сделал собственное предложение: "Там, где есть братья". Е Фу имел в виду, что это более широкое понятие, когда речь идет о любых людях, мужчинах или женщинах, которые объединяются против истеблишмента. Такие люди не говорят много о своей работе, они просто делают ее. А когда им нужна помощь, они обращаются к союзникам, которые оказывают ее, не задавая вопросов. Вспомните Чжан Чжань, прибывшую в Ухань в начале распространения вируса. Кому она позвонила? Ай Сяомину, который приютил ее, пока она не смогла сориентироваться. Это и есть цзяньху.

Е Фу добавил, что цзяньху в современном Китае находятся в осаде. В прошлом они состояли из организаций, таких как ассоциации самопомощи при храмах, которые помогали людям объединяться - другими словами, цзяньху были частью гражданского общества.

"В современном континентальном Китае императорский двор хочет, чтобы все уголки страны почитали его ортодоксию, и для этого ему приходится сокрушать гражданское общество. Осязаемое цзяньху уже давно перестало существовать, но в сердцах людей цзяньху остается нерушимым".

Мы остановились у храма в горах. Над ним возвышается четырнадцатисотлетнее дерево гингко, которое каждую осень покрывает двор плащом из золотых листьев. Мы пообедали у настоятеля, общительного хозяина, который подал нам вегетарианскую еду из десяти блюд вместе с чаем местного производства.

В горах Чжуннань правительство развернуло кампанию по сносу домов. Оно сносило незаконные виллы, хижины отшельников и пристройки к храмам. Снос был частью борьбы с коррумпированной строительной практикой, а также попыткой поставить все религии под жесткий контроль правительства. Кампания направлена в первую очередь на ислам и христианство, которые правительство считает политически опасными. Однако все религии имеют социальную или политическую составляющую. Например, в прошлом веке движение под названием "гуманистический буддизм" призывало своих последователей решать проблемы общества, а не уходить в пиетизм.

Настоятель подтвердил снос. В знак доброй воли он приказал снести недавно построенные туалеты в своем храме. Настоятель был дружелюбен, но ровен и практичен. Это был государственный храм, и он не собирался ссориться с правительством - какой в этом смысл? Действительно ли его туалеты были незаконными? Нет; он обратился за разрешением и получил большинство из них, но, как это часто бывает в Китае, некоторые отсутствовали. Поэтому он признался властям и принес туалеты в жертву. Лучше перестраховаться и сделать символическую попытку умиротворить высшее руководство.

В обычной ситуации никому не было бы дела до хижин отшельников и храмовых туалетов, но здесь была замешана высокая политика. Кампания по сносу храма должна была привлечь к ответственности секретаря провинциальной партии, которого собирались сместить. В этом контексте настоятелю имело смысл показать, что он - командный игрок. Позже он мог бы снова обратиться за дополнительными разрешениями и перестроить туалеты. Никто из нас не мог его винить.

Были и другие способы справиться с государством. После обеда мы проехали два часа до небольшой стремительной реки. По простому стальному мосту мы перебрались в заброшенный лагерь лесорубов. Вход в лагерь охранял огромный валун, на котором красной краской был выбит иероглиф wu - "осознать" или "пробудиться" - высотой в шесть футов. Рядом с ним были четыре иероглифа поменьше - fo huo mao peng, "Будда защищает соломенную хижину", что означало жилище отшельника. Через дорогу стоял еще один валун с четырьмя иероглифами - mi tuo fu, или Амитабха, великий Будда-спаситель. Это была работа человека, у которого были средства - или, что более вероятно, преданные последователи - чтобы отметить вход в свое убежище в величественном стиле.

Внутри ограниченность ресурсов отшельника была еще более очевидной. Мы ехали по небольшой дороге, застроенной полуразрушенными сараями и простыми кирпичными зданиями. В одном из немногих исправных зданий жил отшельник, одетый в темно-желтую хлопчатобумажную одежду, защищающую от холода и сырости. На ногах у него были ботинки из китайской армии, сделанные из мягкого хлопка с резиновыми набойками на носках от грязи. Ему было 70 лет, голова выбрита, улыбка спокойная и постоянная. Он прожил в горах Чжуннань десять лет, а в этой хижине - пять.

Его формальное образование закончилось в средней школе, но он был широко начитан и с удовольствием рассуждал о философии. За неделю до этого группа студентов из двух самых известных университетов страны, Пекинского и Цинхуа, приехала к нему на неделю, чтобы послушать, как он говорит, и полазить по горам.

Американский переводчик, писатель и буддийский ученый Билл Портер, чья книга об отшельниках в горах Чжуннань была переведена на китайский язык и стала знаменитостью в Китае, делает важный вывод об отшельниках. Он называет отшельничество "духовной аспирантурой". Это имеет смысл только для тех, кто уже отслужил в храме и знает основы. Только в этом случае можно приобрести опыт и духовную подпитку, чтобы пережить зиму.

Цзян Сюэ вела большую часть разговора, иногда переводя тяжелый шэньсийский акцент отшельника на более стандартный мандаринский. Мы говорили о его жизненном выборе.

"В храме много правил и предписаний: что делать, когда молиться. Это хорошо, но здесь также шумно. Людей слишком много, даже когда нет туристов. Когда приходится самому добывать себе пищу и хворост, это совсем другое дело. Это тоже своего рода духовная культивация. После того как вы приняли обеты, вы должны жить в храме, чтобы научиться всему. Вы должны знать правила и церемонии. После того как вы научитесь этому, вы сможете уйти в горы".

Он сказал, что люди всегда хотят знать, каково это - быть отшельником, и это напомнило мне о том, как люди часто спрашивают историков-подпольщиков, таких как Цзян Сюэ или Ай Сяомин, каково это - быть вне общества. Каково это - рисковать разозлить людей и оттолкнуть семью и друзей? Брат Ай поддерживал ее, но держался отстраненно. Я вспомнил отца Цзян Сюэ, который гордился ею, но просил избегать откровенно политических тем. Еще один похожий вопрос, с которым сталкиваются отшельники, - как выжить в финансовом плане, с чем постоянно сталкивается Цзян Сюэ.

"Если вы хотите понять отшельников, это не так-то просто", - сказал старик, и Цзян Сюэ серьезно кивнул. "Ты можешь встретить людей. Это легко. Но чтобы понять монахов и монахинь, нужно жить с ними. Поверхностно ты можешь учиться, но это все равно что смотреть на закрытую дверь. Только открыв ее, ты сможешь войти в круг".

В начале дня я спросила Цзян Сюэ, что именно в буддизме ее вдохновляет. Она взяла мой блокнот и выписала стих:

Великое желание бодхисаттвы Дицзан

Если ад не пуст.

Он не станет Буддой.

Только когда все существа освободятся

Сможет ли он достичь Просветления.

"Смысл, - сказала она, - в том, что этот бодхисаттва не достигнет состояния будды, пока ад не опустеет, но ад никогда не будет пуст. Но он продолжает пытаться, хотя это невозможно. Это немного похоже на миф о Сизифе".

Неужели ее жизнь так безнадежна? Она вздохнула и подумала о людях, с которыми работала в Сиане.

"Это как с [Чэнь] Хунго. Какая надежда на успех? Он не окажет немедленного влияния на общество. Его могут задержать или выгнать, как это было с Tiger Temple в Пекине. Но они все равно выходят и делают это. В моих глазах, будь то Лю Сяобо [скончавшийся китайский лауреат Нобелевской премии] или 709 адвокатов [активисты движения за гражданские права, названные в честь месяца и дня, когда они были задержаны в 2015 году], их дух - это дух бодхисаттвы. Они знают, каким будет результат, но все равно делают это".

Посещение храмов заставило нас покинуть мосты и туннели, пронизывающие горы Чжуннань, превратив их из космологического центра китайского мира в одну из бесконечных горных цепей Китая, которую нужно было взорвать, чтобы подчинить себе. Забитые машинами, направляющимися в Сиань и обратно, автострады грохотали над нами, пока мы ползли по проселкам внизу. Казалось, что мы заблудились: Китай мчится вперед, а такие люди, как Цзян Сюэ, остались позади.

Она сказала мне, что постоянно слышит подобное: то, чем она занимается, романтично или интересно, но бессмысленно. Недавно она снова услышала это от своего друга, который был известным журналистом на юге Китая. В свое время он был ярым защитником гражданского общества. Он писал пламенные редакционные статьи, призывая к его созданию. Он организовывал конференции по его развитию.

Затем его привели на допрос и отправили в тюрьму. Его сокамерниками были наркоторговцы и закоренелые преступники. Это было его "у" - духовное пробуждение. Это была тактика устрашения, и она сработала. После освобождения через несколько месяцев он бежал в Гонконг, а затем добрался до Соединенных Штатов. Сейчас он пытался свести концы с концами, управляя рестораном.

Цзян Сюэ познакомилась с ним во время поездки в Нью-Йорк. Он был вежлив, но подверг сомнению ее работу. Он сказал ей, что, возможно, она имеет моральную ценность, но практически не имеет значения. Лучшее, что можно сделать, - это выжить и бороться дальше. Она говорила мне об этом тихо, ее голос прерывался. Потом она остановилась. Она взяла себя в руки и произнесла с удивительной законченностью:

"Но я не согласна", - сказала она. "Важно, если ты стараешься. Я хочу быть нормальным человеком в ненормальном обществе.

"Я хочу иметь возможность говорить правдивые вещи и выражать то, что у меня на сердце".

15.

Заключение.

Учимся ходить под землей

Его книга начинается с цитаты Ханны Арендт, которая может показаться странной для работы о Китае XXI века - за исключением того, что она была использована в статье Цзян Сюэ. Она рассказывала о женах адвокатов-правозащитников и начала статью с вопроса Арендт. Меня поразило, насколько эти строки применимы к любому человеку, который сегодня работает над переменами в Китае: бессмысленна ли его работа, или она является новаторской? Свет свечи или палящее солнце?

Цитата Арендт особенно уместна, потому что она имеет открытый характер. Она не подразумевает, что люди, добивающиеся перемен в темные времена, обязательно победят, потому что добро всегда побеждает зло, или какое-нибудь другое сомнительное клише. Она не дает нам простого ответа. Но подтекст ясен: в темные времена свет ценен, он всегда имеет значение.

Люди, которые считают Китай безнадежно авторитарным - а именно такое мнение сегодня преобладает во многих странах, - обратят внимание на проблемы, с которыми сталкиваются люди, о которых я рассказываю. Они укажут, что Ай Сяомину запрещено покидать Китай, а Цзян Сюэ на момент написания этого заключения в 2023 году покинула страну, чтобы навестить свою дочь в Канаде и, возможно, поработать за границей. Гонконгские издательства были закрыты, а их книги разлетелись по всему миру. А во время блокировки "Ковида" в более чем двадцати городах Китая - Ухане, Сиане, Шанхае, Пекине - восстали люди, в том числе молодежь, рабочие и пожилые. Они помогли ускорить прекращение драконовской политики правительства. Но в конце концов Си по-прежнему правил Китаем с помощью железного кулака, а многие демонстранты были задержаны. Легко утверждать, что левиафан победил.

И все же это было бы выборочным прочтением жизни этих людей или истории этого семидесятипятилетнего движения. Ай Сяомин находится под пристальным наблюдением, но продолжает работать над проектами. Как и Тигровый храм. Чэнь Хунго из сианьской дискуссионной площадки I Know I Know Nothing предлагает онлайн-лекции. Журнал Remembrance по-прежнему регулярно выходит и широко распространяется. Цзян Сюэ по-прежнему пишет, и ее статьи по-прежнему широко читают в Китае. Люди постоянно находят возможность обойти цензуру и опубликовать язвительную критику авторитарной системы Китая. Они пишут дневники и статьи, которые собирают большую аудиторию. Их закрывают. Но они возвращаются, снова и снова, как они и их предшественники на протяжении семидесяти пяти лет.

Я хочу выразить не ложный оптимизм, а реализм человека, который провел более двадцати лет в Китае с середины 1980-х годов, включая все 2010-е годы, когда Си пришел к власти и реализовал свое видение сильного государства. Никогда еще контроль не был таким жестким и продолжительным, по крайней мере, с 1970-х годов. Это темные времена.

Однако эта книга показывает, что это движение не побеждено. Новый, более мускулистый авторитаризм Китая дал этим группам все шансы. Он обрушил на них свои удары. Он закрыл журналы, закрыл издательства, преследует кинематографистов, заключает в тюрьму вольнодумцев и сажает бесчисленное множество других людей под умопомрачительный домашний арест.

Но сейчас, когда лидер страны стареет, а экономика замедляется, она стоит перед людьми, которые приучены воспринимать поражение как временное. Ай Сяомин, Цзян Сюэ, Чэнь Хунго, Тан Хэчэн, У Ди: они видят себя наследниками неофициальных "диких" историков прошлых эпох, заклятыми братьями и сестрами цзяньху, которые знают, что многие падут, но их ряды пополнятся. Они знают, что победят, не каждый в отдельности и не сразу, но когда-нибудь. По сути, враги китайской компартии - не эти люди, а непреходящие ценности китайской цивилизации: праведность, верность, свобода мысли. Как бы ни была сильна партия, разве она сильнее этих глубоких резервуаров стойкости?

Это относится не только к эпохе Си, но и к почти семидесятипятилетней истории Китайской Народной Республики. Тот факт, что люди по-прежнему сопротивляются и делают это в более скоординированной форме, чем когда-либо в прошлом, кажется более значимым, чем банальный тезис о том, что авторитарный режим является авторитарным. Дело в том, что независимая мысль в Китае живет. Она не подавлена.

В связи с этим возникают два фундаментальных вопроса: что это говорит о траектории развития Китая и что это означает для отношения к стране со стороны?

Для будущего Китая наиболее очевидным является тот факт, что государственный контроль имеет свои пределы. Китайское государство слежки реально, но оно не в состоянии полностью подавить независимых активистов, использующих цифровые технологии. Это происходит не потому, что государство ограничено законами или совестью, а потому, что у него нет возможности уничтожить это движение.

И это не потому, что мы не старались. Контроль над историей был одним из главных приоритетов Си Цзиньпина с момента прихода к власти в 2012 году. Вспомните посещение Национального музея истории сразу после прихода к власти, его заявление год спустя о необходимости придерживаться версии истории Коммунистической партии, а также его неоднократные заявления, отождествляющие историю с самим существованием партии. Есть также его резолюция 2021 года об истории партии - чрезвычайно значимое изложение мифологизированной истории китайской компартии - всего лишь третий раз в истории партии, когда она почувствовала необходимость заявить о себе подобным образом. А после апогея Си на двадцатом съезде партии в 2022 году его первым визитом станет посещение мифической базы коммунистов в Яньане.

Это четкие заявления о беспокойстве, за которыми последовали конкретные меры. В качестве примера можно привести великий контр-исторический журнал "Китай сквозь века". Это одно из самых влиятельных изданий в написании подлинной истории Народной Республики. Он был основан в 1991 году при поддержке либерального генерала в Народно-освободительной армии, его публично поддерживал один из личных секретарей Мао, а также отец Си Цзиньпина. И все же в 2016 году он был закрыт. Если бы государство не чувствовало угрозы, зачем бы оно пошло на такой удивительный шаг, как закрытие издания, которое одобрял собственный отец Си?

Но желание не означает возможности. China Through the Ages можно было закрыть, потому что это была, если воспользоваться клише из мира бизнеса, унаследованная организация, построенная по принципу "кирпич и раствор". У нее был штат сотрудников, офис, файлы, и она продавалась по легальным каналам. На нее можно было подписаться на почте или купить в газетном киоске даже в провинциальном городе. Это давало ему огромный охват, но также делало его уязвимым. Стоило отобрать у него лицензию и захватить офисы, как он умирал. Точно так же государство могло закрыть гонконгские издательства, потому что они тоже были традиционным бизнесом.

Для большинства китайских историков-подпольщиков такие меры не работают. В индивидуальном порядке можно преследовать людей до такой степени, что они не смогут работать. Если бы за Тан Хэчэном денно и нощно следили в течение трех десятилетий, он никогда не смог бы исследовать геноцидную политику партии в Хунани. То же самое касается Ху Цзе, Ай Сяомина, Цзян Сюэ и других. Но если они хоть немного свободны, они начинают давать интервью, и тогда все, что им нужно, - это компьютер и подключение к сети, чтобы бросить вызов. Киберреволюция, призванная превратить Китай в цифровую сверхдержаву, также позволяет сопротивляться.

Чтобы помешать этим людям работать, требуются огромные ресурсы. Это не то же самое, что операция по закрытию журнала. Это означает, что на каждого человека, которого нужно остановить, нужно направить десятки агентов 24 часа в сутки 7 дней в неделю. Это можно делать в деликатные периоды, например во время партийного съезда. И это можно делать бесконечно долго в отношении нескольких сотен человек. Но в Китае тысячи людей участвуют в этом движении. Невозможно постоянно воздействовать на всех. И когда недовольство растет, и мобилизуется все большее количество населения, государство может оказаться перегруженным.

Эта борьба уже приносит государству огромные убытки. По самым скромным подсчетам, расходы на внутренние разведывательные службы в Китае превышают бюджет на национальную оборону, причем на каждую из них приходится 10 % государственных расходов. Поскольку большая часть бюджета, как и в большинстве стран, связана с недискретными расходами, огромные расходы на внутреннюю разведку не позволяют правительству вкладывать средства в другие приоритеты, которые важны для благосостояния людей и для роста Китая на мировой арене.

И это только финансовые издержки. Подавление инакомыслия и переписывание истории - приоритетная задача всех государственных чиновников всех уровней, от Си до уездного начальника. Они проводят бесчисленные совещания на эту тему и инструктируют сотрудников всей бюрократии - не только аппарата безопасности - мобилизоваться на ее службу. Эта колоссальная трата времени отвлекает государство от более насущных задач.

Один из примеров - пандемия Ковид-19. Она показала, что в Китае не хватает больничных коек, сельских клиник и запасов лекарств. Среди других недофинансируемых приоритетов - сельское образование, страхование от безработицы и уход за престарелыми. Вместо неудержимого джаггернаута китайское государство начинает напоминать Восточную Германию, которая была скована огромными расходами на аппарат безопасности Штази.

Некоторые спрашивают, не является ли это движение аналогом советской исторической группы "Мемориал", которая получила Нобелевскую премию мира за раскрытие злоупотреблений сталинской эпохи и подрыв советской власти. На данный момент я бы сказал, что нет, потому что мы не находимся на той же стадии развития Китая или, лучше сказать, распада режима, что и СССР в 1980-х годах. Коммунистическая партия Китая все еще энергична, а экономика настолько сильна, что государство все еще может перекричать подпольных историков Китая.

Но процветание не является неизбежным. Для любой страны оно требует постоянного самоанализа и способности придумывать новые решения для новых проблем. Способность китайской коммунистической партии сделать это вызывает сомнения, особенно если учесть ее десятилетнее неприятие значимых экономических реформ и неспособность создать высококлассную систему образования для неэлиты.

Когда эта напряженность начнет сказываться на простых людях, ограничивая рост занятости, повышение заработной платы и положение страны в мире, это может создать условия, при которых альтернативные точки зрения будут более желанными. Таким образом, беспорядки во время блокировки Ковида станут не столько отклонением, сколько предвестником будущих десятилетий. Таким образом, хотя Китай не является Советским Союзом 1980-х годов, в каком-то очень широком смысле он может быть ближе к Советскому Союзу 1960-х годов - периоду, когда он казался стабильным и мощным, но когда были заложены семена склероза режима. Если это так, то люди, с которыми мы познакомились в этой книге, будут играть все более значительную роль в будущем Китая.

Если говорить о том, как посторонние люди должны относиться к Китаю, то бурная деятельность китайского движения за контр-историю должна заставить нас отказаться от некоторых клишированных представлений о Китае. Один из них - тенденция рассматривать его как пример неконтролируемого авторитаризма. Это может быть точным описанием китайской коммунистической партии, но китайские контр-историки на самом деле являются частью глобальных дискуссий о том, как мы относимся к нашему прошлому и создаем наше будущее.

Например, в Соединенных Штатах потомки порабощенных африканцев столкнулись с тем, что в исторических документах мало что известно об ужасах рабства. В архивах отсутствует голос порабощенного человека. Такие люди, как профессор Колумбийского университета Саидия Хартман , стали академическими суперзвездами, восполняя эти пробелы. Метод Хартман заключается в использовании фактов в качестве основы для беллетризованных историй, которые пытаются рассказать об этом стертом прошлом. Это позволяет ей обращаться к самым разным группам общества, от рэперов до политиков.

В Китае существует аналогичная проблема: огромные пробелы, которые не позволяют прочувствовать кризисы прошлых лет. У нас мало биографий землевладельцев, убитых в начале 1950-х годов. Точно так же у нас мало изображений голода в Китае 1950-х годов. Что еще более усугубляет ситуацию в Китае, так это то, что архив не просто скуден, он запрещен.

Это заставило писателей и художников, таких как Фан Фан и Ху Цзе, восполнить пробел с помощью глубоко изученных романов и художественных произведений. То, что Хартман называет "критической фабулой", можно увидеть в романе Фан Фанга "Мягкое погребение": восстановление памяти на основе исторических исследований и скачков воображения.

Другой способ справиться с проблемой стирания можно найти в работе Гао Хуа, который создал свой личный контр-архив бумаг, досье и документов. На основе этого огромного массива материалов Гао смог написать окончательную историю первой крупной чистки китайской компартии, опровергнув миф о годах основания партии в Яньане.

Еще одна тенденция в Китае, которая имеет отголоски в других странах, - это потребность в том, что вьетнамско-американский писатель Виет Тхань Нгуен называет "справедливой памятью". Это означает историю, которая включает в себя множество точек зрения - не только точку зрения победителя. Желание включить множество голосов - это именно то, чего добиваются в своих работах китайские контр-историки.

Наконец, китайские историки-подпольщики разделяют еще одно понимание, которое получило широкое распространение во всем мире. Это идея о том, что травма существует даже тогда, когда воспоминания подавляются. Немецко-британский писатель В. Г. Себальд называет это "воспоминаниями из вторых рук", концепция, схожая с "постпамятью" Марианны Хирш. Это особенно актуально в районах проживания этнических меньшинств Китая.

Единственное существенное различие между проблемами китайских историков-подпольщиков и их более известными зарубежными коллегами заключается в том, что китайские историки в основном избегают жаргона. Такие люди, как Ай Сяомин и Го Юхуа, знакомы с западными трудами по своей тематике, а в случае Го ее этнографическая работа опирается на академические рассуждения о страдании. Но в целом они более прямолинейны и конкретны, чем труды тех, кто работает в основном в академии.

Одна из причин может заключаться в том, что в Китае ставки выше. Некоторые западные ученые - например, Хартман и Нгуен - имеют широкую читательскую аудиторию. Но в большинстве своем они пишут для других специалистов, и их идеи распространяются лишь в узких кругах. Китайские историки-подпольщики сознательно ориентируются на массы. Они пополняют историческую летопись новыми сведениями и рассказами, но их цель - действие: они, без сомнения, активисты, которые стремятся изменить общество. Западные ученые тоже могут видеть себя в таком же свете, но для китайских общественных интеллектуалов это экзистенциальный вопрос. Если западные ученые терпят неудачу, их игнорируют. Если китайские мыслители терпят неудачу, они попадают в тюрьму и иногда умирают там.

Представление о китайских историках-подпольщиках как о части нашего интеллектуального мира также помогает нам думать о том, как включить их в нашу жизнь. Одна из главных тем многих стран - с кем в Китае мы должны общаться? Одним из ответов будет встреча с такими людьми, о которых рассказывается в этой книге. Их следует приглашать выступать на наших кинофестивалях, в аналитических центрах, университетах, библиотеках, книжных магазинах и других общественных форумах. Они должны стать претендентами на стипендии и гранты.

Такое случается слишком редко. Отчасти это невежество, отчасти - язык, а отчасти - политика. Первые два фактора связаны между собой: тот факт, что китайские историки-подпольщики редко говорят по-английски, означает, что за рубежом известны только самые нетипичные или исключительные китайские мыслители. Для большинства из них их книги и статьи редко публикуются за рубежом, а многие испытывают трудности с общением на английском. Это означает, что они мало представлены в качестве приглашенных стипендиатов в престижных университетах и аналитических центрах и редко выступают на книжных ярмарках.

В коммерческом плане трудно утверждать, что эти работы найдут широкую аудиторию. Некоторые работы, например, Тан Хэчэна и Ян Цзишэна, были опубликованы в коммерческих целях, но только потому, что расходы на перевод взяли на себя фонды. Другие, такие как работы Ху Фаюна и Е Фу, были переведены А. Э. Кларком из издательства Ragged Banner Press, что можно назвать лишь трудом любви. А еще есть достойная восхищения работа Дэвида Оунби из Университета Монреаля, чей сайт "Читая китайскую мечту" переводит работы многих публичных интеллектуалов - большую часть из них Оунби перевел в свое личное время и только после того, как получил должность, что позволило ему посвятить время задаче, которая получает мало академического признания. К сожалению, эти усилия остаются исключениями.

Одним из решений могло бы стать привлечение большего числа частных фондов к переводу китайской нехудожественной литературы. Однако фонды руководствуются рыночной этикой, требующей от них измеримых "результатов", которые приведут к каким-то заметным изменениям. Другими словами, они хотят финансировать проекты, которые позволят обучить определенное количество лидеров гражданского общества или юристов, создать неправительственные организации и т. д. Китайская книга, переведенная на английский язык, редко рассматривается как адекватный результат. Возможно, настало время поставить под сомнение эти саморазрушительные приоритеты.

С фильмами еще сложнее. Большинство из них снабжены субтитрами, но многие из китайских подпольных документальных фильмов выходят не совсем обычным способом - например, в определенный год или сезон, чтобы получить награды кинофестивалей. Ху Цзе, например, часто выкладывает свои фильмы на YouTube, а затем продолжает перерабатывать их в течение нескольких лет. В результате трудно определить, когда именно вышел фильм и может ли кинофестиваль считать его актуальным. Он и другие китайские кинематографисты хотят, чтобы их фильмы были в свободном доступе, чтобы их могли скачать жители Китая, что еще больше усложняет задачу фестивалей по продаже билетов. Несмотря на эти проблемы, меня поражает, что такие люди, как Ай Сяомин и Ху Цзе, сняли десятки документальных фильмов и до сих пор не стали объектом ретроспектив.

Одна из причин может быть связана с эстетикой. Режиссер Ван Бин, снявший фильм о Цзябяньгоу, представлен во французской художественной галерее и считается артхаусным режиссером. Однако другие режиссеры, о которых я рассказывал в этой книге, не попали в этот редкий круг. Возможно, это просто невезение, а возможно, и то, что их работы считаются слишком "журналистскими", в то время как большинство зарубежных кинофестивалей предпочитают эстетизированные работы.

И, конечно, возникает вопрос политики. В прошлые годы зарубежные кинофестивали были местом, где китайские кинематографисты, не относящиеся к основной массе, могли получить свою аудиторию. Но для андеграундных фильмов такие возможности существовали редко, а в последние годы и вовсе сократились. Как показали исследования, некоторые зарубежные фестивали не хотят приглашать независимых китайских документалистов, потому что эти фестивали зависят от фильмов, снятых в Китае или финансируемых Китаем.

В совокупности это отсутствие взаимодействия с китайскими критическими мыслителями вредит нашим собственным приоритетам. Мы часто сетуем на отсутствие интереса к Китаю среди молодежи. Все меньше и меньше людей изучают китайский язык или едут туда учиться. Приезд таких вдохновляющих людей в качестве резидентов, наставников и лекторов, а не беженцев, оказавшихся на краю пропасти, приобщил бы наше общество к живым традициям китайской цивилизации.

Я построил эту книгу как движение от прошлого к настоящему и будущему. Последние главы (о вирусе, пограничных территориях и отшельнических стратегиях выживания) указывают на то, как это движение, вероятно, будет развиваться. Позвольте мне обсудить эти сдвиги немного подробнее, особенно потому, что они указывают на будущие изменения в движении

Один из важных сдвигов заключается в том, что центр тяжести частично переместился за границу. После разрушения Гонконга как безопасного убежища Тайвань показался следующей логической базой для китайских общественных интеллектуалов. На острове преобладают этнические китайцы, и большинство людей говорят на мандаринском китайском языке. Он также является оплотом традиционной китайской культуры и ценностей и отличается процветающими религиозными общинами, оживленной прессой и независимой издательской сценой.

Но значение Тайваня ограничено. Хотя когда-то Тайванем правили чиновники Гоминьдана с материка, с тех пор сменилось несколько поколений. По мере того как Китай становится все более авторитарным, многие молодые тайваньцы хотят порвать связи с Китаем и не интересуются его сражениями. Они ищут свою идентичность внутри страны, а не через Тайваньский пролив. Некоторые мечтают о формальной независимости от материка. Другие считают, что у них больше общего с островными государствами региона, такими как Япония, Филиппины и Индонезия. А некоторые тайваньские политики, похоже, опасаются разгневать Китай, предлагая визы или убежище китайским интеллектуалам. Это может измениться, но пока Тайвань не является центральным местом для китайских мыслителей и диссидентов, ищущих зарубежную базу. Многие посещают его, но большинство оказываются в другом месте.

Вместо этого оппозиция сосредоточилась в Северной Америке и Европе, где местные китайские общины, фонды и университеты с большей вероятностью поддержат их работу. В прошлом изгнание такого рода означало неактуальность. Мало что было более отрезвляющим, чем наблюдение за тем, как важные диссиденты, такие как Вэй Цзиншэн, становились маргиналами после того, как покидали Китай. Некоторые из них ухватились за экстремистские идеи и стали чудаками.

Некоторые из них могут быть неизбежной формой культурного шока для людей, которые всю жизнь боролись с авторитаризмом и внезапно оказались брошенными в общество с ограниченными границами. Но некоторые предыдущие поколения изгнанников, возможно, не смогли бы вернуться в Китай. Новое поколение критически мыслящих людей лучше умеет пользоваться цифровыми технологиями, чтобы оставаться в контакте с людьми внутри Китая. Мы видели это на примере блокировки "Ковида", когда люди в Китае выкладывали видео в Twitter или YouTube, чтобы сохранить созданный ими материал, позволяя другим в Китае скачать его, переработать и разместить в китайских социальных сетях.

Это достигло апогея во время протестов "чистой бумаги" в конце 2022 года, когда демонстранты держали в руках чистые листы бумаги в знак протеста против цензуры. Во время этого удивительного излияния гнева и скорби Twitter и Instagram стали местом сбора цифрового сопротивления: люди в Китае одновременно писали в них и черпали из них информацию. Это еще раз показало, что, хотя технология VPN есть у относительно небольшого количества людей в Китае, лишь малой части из них нужен доступ к интернету без цензуры, чтобы оказать влияние на ситуацию внутри Китая.

Именно таким образом Цзян Сюэ продолжает находить свою аудиторию. Ее статья о Новом годе 2023 была размещена на запрещенном в Китае сайте (www.ngocn2.org), но читатели просто преобразовали ее в фотографическое изображение, известное по суффиксу .jpeg в имени файла. Их легче размещать в китайских социальных сетях, поскольку они эквивалентны размещению изображения, что затрудняет блокирующему программному обеспечению чтение файла и вычленение чувствительных слов и фраз. Эти методы, вероятно, устареют, и не стоит романтизировать их как панацею от цензуры. Но трудно игнорировать то, как подпольные историки находят способы достучаться до китайской аудитории в критические моменты национальных дебатов.

В каком-то смысле подпольных историков можно рассматривать как пионеров методов, используемых более широкими слоями населения во время кризисов. Как историки-подпольщики использовали VPN для размещения видео или публикации за рубежом, так и удивительное число участников 2022 протестов против блокировок Ковида. Их способность делать это показывает, что обход брандмауэра не является чем-то ограниченным для нескольких людей с особыми возможностями, а легко осуществим - если в этом есть осознанная необходимость.

Параллельным изменением в движении является более внутренняя ориентация: многие контр-историки рассматривают свои работы как капсулы времени. Такие люди, как Тайгер Темпл и Ай Сяомин, знают, что их работы, вероятно, никогда не будут свободно транслироваться в Китае при их жизни. Но они продолжают верить, что их работы будут иметь значение в будущем. Они хотят, чтобы будущие китайцы знали, что в 2020-х годах, когда ситуация еще никогда не была такой мрачной, китайцы внутри Китая не поддались утешению или страху. Они продолжали брать интервью, по крайней мере, для того, чтобы зафиксировать жертв правления Коммунистической партии Китая до того, как эти люди уйдут из жизни. Но также и для того, чтобы китайцы в будущем увидели, что в эту эпоху были Сыма Цянь и Су Дунпо. Не все сдались.

Отступив на мгновение назад, полезно рассмотреть это в более широком историческом контексте. Когда китайская коммунистическая партия захватила власть в Китае, она управляла страной с помощью ужасающего тоталитарного террора. Вспомните студентов в Тяньшуе в 1960 году. Они думали о себе как об одной искре, способной зажечь огонь в прерии. Так назывался их журнал, но за последующие десятилетия эта искра почти погасла, так как была похоронена в хранилище.

Сорок лет спустя "Искра" была заново открыта контр-историками, оцифрована и выложена в сеть. Это позволило ей, как мы видели в главе 7, перейти от "хранимой памяти" к "функциональной памяти". Другими словами, из артефакта в хранилище она превратилась в объект, выставленный на всеобщее обозрение, где она может вдохновлять людей, живущих сегодня.

Конечно, люди, о которых рассказывается на этих страницах, состарятся, умрут, возможно, будут арестованы или угаснут. Но если история этого движения и научила нас чему-то, так это тому, что оно растет со временем, несмотря на неудачи. Мы можем смотреть на отдельные битвы и видеть поражения. Но мы также видим бесконечный цикл созидания, новые искры, которые вылетают из кремня истории при каждом ударе по нему.

Кажется уместным закончить эту книгу рассказом о том, как один из самых влиятельных подпольных исторических журналов пережил эпоху Си Цзиньпина. Впервые я познакомился с редакторами "Памяти" в 2013 году, сразу после прихода Си к власти. С тех пор важные журналы были закрыты. Но Remembrance продолжает издаваться. Отчасти это связано с тем, что часть редакционной работы была перенесена за границу. Теперь у журнала есть печатная версия с номером ISBN, поэтому его можно продавать библиотекам и заинтересованным лицам. Но авторы и некоторые редакторы по-прежнему находятся в Китае. Это делает "Память" еще одним примером перекрестного оплодотворения, очевидного в протестах Ковида 2022 года: материалы собираются в Китае и получают платформу за рубежом, где они защищены от цензуры, но при этом могут быть доступны значительному числу людей в Китае.

Мне было интересно, что думают сотрудники редакции. К тому времени я уже не жил в Китае и не мог просто поехать на метро в Тяньтунъюань, чтобы увидеться с У Ди. Я также опасался писать ему напрямую, поэтому написал издателям в США.

Через несколько недель я получил ответ с PDF-файлом, озаглавленным fanjiao Jiaozi Zhang: "Пожалуйста, доставьте Пельменю Чжану". Я улыбнулся: моя китайская фамилия Чжан, и во время моих визитов в офис журнала мы часто лепили пельмени, а Ву Ди выступал в роли моего инструктора. Письмо было без подписи, но написано в типично юмористическом стиле Ву и датировано 20 февраля 2022 года.

За последние несколько лет, говорится в заявлении, историческая работа стала сложной. Поэтому журнал придерживается следующей политики: "Чтобы расти далеко и долго, не становиться большим и сильным". Другими словами, чтобы выжить, журнал не пытается стать слишком масштабным. В частности, на сайте журнал вновь посвятил себя изучению Культурной революции и избегает более современных исследований. Во-вторых, статьи должны редактироваться, чтобы не заходить на нежелательную территорию. В-третьих, журнал никогда не взимает плату, чтобы избежать обвинения в "незаконной коммерческой деятельности", которое было использовано для закрытия других подпольных историков.

Остальная часть повествования представляет собой красочную пародию на классический китайский роман, где главы часто заканчиваются обещанием продолжения. Кажется, уместно оставить последнее слово за этими настоящими историками-подпольщиками:

После более чем десятилетнего опыта Воспоминание научилось нескольким вещам. Во-первых, он умеет уменьшать свое тело, как ласточка Ли Сань. fn1 За последние десять лет он умел исчезать, расти и уменьшаться. Когда ему угрожает опасность, он становится крошечным и убегает, делая вид, что перестал издаваться и распространяется только среди нескольких ярых фанатов. Когда кризис миновал, он возвращается и широко публикуется.

Позже он научился "умению ходить по земле" у [бога] Нажа в книге "Инвестиции богов". fn2 С этим заклинанием его не удержит ни один брандмауэр, ибо он может ходить под землей.

Это создает головную боль для чиновников, но у них нет возможности поймать его, потому что он находится за границей. Даже агенты по культуре и красные шпионы не могут его схватить. А его редакторы умеют хранить секреты (этому их научила подпольная работа самой партии).

Если вы хотите узнать, что будет дальше, ждите следующей части.

Приложение: Изучение подземной истории Китая

Тем, кто хочет ознакомиться с оригинальными источниками, я рекомендую "Неофициальный архив Китая" - китайско-английский онлайн-ресурс, который я создал для сохранения замечательных работ китайских историков за последние семьдесят пять лет. Его URL - www.minjian-danganguan.org. Он включает в себя статьи, книги с открытым исходным кодом, фильмы и короткие видеоролики. Я включил англоязычные введения ко многим из этих работ и, по возможности, ссылки на английские переводы.

Для англоязычных читателей ниже я предлагаю выборочный список других книг, статей, видео и фильмов, которые вы, возможно, захотите прочитать или посмотреть самостоятельно. Все это ни в коем случае не является полным, и я буду рад любым отзывам, которые вы можете прислать мне через страницу контактов на моем персональном сайте www.ian-johnson.com.

A. Фильмы и видеоматериалы

Существует два основных источника, где можно увидеть многие из фильмов, о которых идет речь в этой книге. Один из них - через коммерческие дистрибьюторские компании, а другой - через YouTube, который китайские режиссеры часто используют как способ обнародования своих фильмов.

1. dGenerate и Icarus Films

Компания dGenerate Films является самым известным дистрибьютором независимого китайского кино. Наиболее легкодоступными являются фильмы, которые выпустил в прокат ее партнер, компания Icarus Films. Наиболее актуальными для этой книги являются фильмы Ху Цзе, полный список которых можно найти в библиографии этой книги. Я бы начал с его классической трилогии: "В поисках души Линь Чжао", "Хоть я и ушел" и "Искра".

2. YouTube

Многие другие режиссеры используют YouTube. В библиографии перечислены несколько фильмов Ай Сяомина и "Храма тигра" (Чжан Шихэ), найденных на этой платформе. Иногда фильмы удаляют или меняют URL. В этом случае я бы посоветовал искать фильм по названию. Если я обнаружу, что фильмы исчезают, я рассмотрю возможность размещения некоторых из них на сайте minjian-danganguan.com.

Для начала я рекомендую фильмы Ай Сяомина "Центральные равнины" и "Элегия Цзябяньгоу", а также короткометражку Чжана Шихе "В погоне за одной из искр".

Кроме того, чтобы получить представление об истории и масштабах этого движения, я настоятельно рекомендую посетить сайт архива китайского независимого кино https://www.chinaindiefilm.org/, где описана, вероятно, самая важная коллекция китайских независимых фильмов в Университете Ньюкасла.

B. Книги

Уханьский дневник: Dispatches from a Quarantined City" Фан Фанга. Классический рассказ о блокировке Уханя.

Как взошло красное солнце: Истоки и развитие движения за исправление Яньаня" Гао Хуа. Сложная работа из-за ее объема и подробностей, но это стандартный справочник, подробно описывающий жестокое использование истории Мао. Во введении Гао объясняет, как он пришел к написанию книги.

Гао Эртай "В поисках моей родины". Очень читабельный рассказ о жизни в трудовом лагере Цзябяньгоу и о жизни в пещерах Дуньхуана, внесенных в список Всемирного наследия, во времена маоистского Китая.

Кровавые письма: Нерассказанная история Линь Чжао, мученика в маоистском Китае" Лянь Си. Трудно слишком настойчиво рекомендовать этот классический рассказ об одном из авторов журнала "Искра" 1960 года. История жизни Линя невероятно сильна, и профессор Лянь хорошо ее рассказывает.

Книга Тан Хэчэна "Убийственный ветер: впадение китайского уезда в безумие во время Культурной революции" (The Killing Wind: A Chinese County's Descent into Madness during the Cultural Revolution). Эта работа, искусно переведенная и отредактированная Стейси Мошер и Го Цзянь, является немного сложной из-за своего объема. Но эта книга или "Как росло красное солнце" дают представление об амбициях, масштабах и профессионализме китайских историков-подпольщиков.

Книга Ван Сяобо "Молчаливое большинство". Перевод Эрика Абрахамсена. Очень важное эссе, предлагающее идеи, которые лежат в основе движения за подпольную историю. Оно доступно бесплатно на сайте https://media.paper-republic.org/files/09/04/The_Silent_Majority_Wang_Xiaobo.pdf.

Золотой век" Ван Сяобо. Язвительный, уморительный, великий роман. Написанный аутсайдером, который бросает вызов политической системе и ее культурным лакеям, он является свидетельством силы литературы, способной проверить государственное повествование.

Книга "Мягкое погребение" Фан Фанга. Глубоко изученный и очень удобный для чтения пример того, как историческая беллетристика может быть использована для заполнения дыр в китайских архивах, подвергшихся цензуре. Книга уже переведена и должна быть опубликована в ближайшие годы.

Трудная дорога домой" Е Фу. Это сборник рассказов представителя китайского этнического меньшинства - туцзя. Издан Ragged Banner Press, нью-йоркским издательством андеграундной фантастики (http://www.raggedbanner.com/index.html). Е Фу - популярный в Китае писатель-подпольщик, живущий в изгнании в Таиланде. Его произведения часто затрагивают забытые или стертые истории отдаленных районов страны, используя их как размышления о более серьезных проблемах, таких как жестокость и справедливость.

Книга Ху Фаюна "Такой мир" (Such Is This World). Книга Ху, также опубликованная издательством Ragged Banner Press, стала сенсацией в Интернете благодаря легкой беллетризации эпидемии атипичной пневмонии. Сейчас ее темы кажутся еще более актуальными. В настоящее время Ху живет в Вене со своей второй женой, но у него есть дом в Ухане.

Надгробие: The Great Chinese Famine, 1958-1962" и "The World Turned Upside Down: A History of the Cultural Revolution", обе написаны Ян Цзишэном. Как и "Красное солнце" Гао Хуа, обе книги Яна отредактированы и переведены дуэтом Мошер и Го. Обе книги также используют первичные архивы и интервью для объяснения двух самых печально известных событий в истории Народной Республики. К сожалению, сейчас эти архивы закрыты, а сам Ян (р. 1940) практически отошел от писательской деятельности. Тем не менее, было бы неправильно исключить их из этого списка, поскольку это очень амбициозные и влиятельные работы.

3. Статьи

Почти все статьи, цитируемые в этой книге, написаны на китайском языке. Для начала я рекомендую статьи Цзян Сюэ, перечисленные в библиографии. Я использую адреса Интернет-архива, чтобы избежать мертвых ссылок. Машинный перевод статей в вашем браузере (например: Google Translate имеет расширение для браузера, которое позволяет это сделать) далек от идеала, но он даст представление об этих работах.