@importknig

@importknig

Перевод этой книги подготовлен сообществом "Книжный импорт".

Каждые несколько дней в нём выходят любительские переводы новых зарубежных книг в жанре non-fiction, которые скорее всего никогда не будут официально изданы в России.

Все переводы распространяются бесплатно и в ознакомительных целях среди подписчиков сообщества.

Подпишитесь на нас в Telegram: https://t.me/importknig

Ричард Франклин Бенсел

«Основание современных государств»

Предисловие

В Корнелле все студенты первого курса должны записаться на семинар по письму, который сочетает в себе интенсивное написание и обсуждение определенной темы. Когда я вел эти небольшие семинары, тема, которую я предлагал своим студентам (они могли выбрать свой семинар из более чем сотни различных вариантов), называлась "Утопия" и предполагала построение в течение семестра плана воображаемого общества, которое они считали жизнеспособным и добродетельным. Каждую неделю они добавляли к своему плану такие элементы, как "религия" и "экономическая организация", а затем объясняли своим коллегам, как эти новые элементы можно совместить с тем, что они до этого изложили в своем плане. Но самым важным этапом, как я подчеркивал, и как они с готовностью признавали, был "запуск": то, как это общество, структурированное по созданному ими плану, воплотилось в жизнь. Подавляющее большинство моих студентов представляли себе этот запуск как отделение по обоюдному согласию от остального человеческого общества. Во многих случаях они представляли себе внеземное поселение на Луне, планете или искусственном спутнике Земли. Затем они представляли себе процесс, в ходе которого отдельные люди, изучив рекламный проспект, "добровольно" вступали в новое общество. Хотя они признавали, что их общество (которое почти всегда представлялось как "демократическое") будет эволюционировать после того, как оно будет приведено в движение, они всегда утверждали, что их проект обеспечит глубокий, неизменный консенсус по широкому кругу вопросов. Этот консенсус, помимо прочего, гарантирует соответствие между организацией власти и волей народа.

При этом они почти всегда не осознавали, что способ, которым они представляли себе запуск, также позволяет избежать дилеммы, которая в противном случае сопровождает основание всех демократий.

Их общество достигло максимального соотношения между демократической волей и государственной формой, поскольку самые основные вопросы управления были решены еще до того, как люди начали управлять собой. Однако и в теории, и слишком часто на практике демократическая дилемма "не уходит в спокойную ночь". Создавая новое государство, люди не могут одновременно решать: (1) кому принадлежать; (2) какими будут политические правила; (3) кто будет руководить ими, пока они решают, кому принадлежать и какими будут политические правила. По крайней мере, они не могут решать эти вопросы "демократически". И эта книга о том, как на практике эта дилемма обходится, встречается или просто игнорируется в реальных обществах, в которых живут реальные люди.

Все современные основы обосновывают право государства править в соответствии с социальной целью, вытекающей из самого существования народа. Эта социальная цель превращает чисто инструментальное выживание государства как гаранта стабильного социального порядка в орган, которому народ обязан подчиняться, поскольку государство выполняет его нормативное предназначение. Посредством основания государство становится агентом, способствующим реализации коллективной судьбы народа, будь то его расовое превосходство в сообществе наций, прославление божества посредством религиозной дисциплины, ответственность за построение пролетарской утопии, создание и сохранение демократических прав и принципов. Как для демократических, так и для недемократических государств это социальное назначение вытекает из подчинения государства коллективной воле народа в момент его основания. Оборотной стороной этого подчинения является мнимое согласие народа на формирование нового суверенитета. Так или иначе, все современные государства, в том числе и те, которые нельзя отнести к демократиям, объединяют суверенитет, волю народа и трансцендентную социальную цель в качестве панциря для обеспечения социально-политического порядка. Этот общественно-политический порядок зарождается и посвящается трансцендентной социальной цели, признанной и воплощенной в жизнь при основании государства.

Воля народа не является объективным фактом, который может быть установлен эмпирическим путем. Напротив, она неразрывно и нормативно связана с понятием "народ" как коллектив; сама причина, по которой народ принимает идентичность как коллективное тело, содержит или, лучше сказать, наделяет его целью или предназначением, которые он обязательно "волеизъявляет". Невозможно независимо установить, действительно ли народ "волит" эту цель или предназначение, поскольку эти два понятия неразрывно встроены одно в другое. Однако связь между элитой, создающей новое государство, и возведением самого государства все равно должна быть, в рамках их собственной логики и идеологических представлений, легитимирована по отношению к воле этого народа. Иначе говоря, и элита, и государство должны каким-то образом продемонстрировать, что народ считает их агентами, воплощающими в своих действиях и решениях коллективную волю. В свою очередь, отношения агентов и созданного ими государства легитимны лишь в той мере, в какой они достоверно соответствуют тому, что народ считает своей коллективной целью и предназначением. Способ, которым народ выявляет это соответствие, подразумевается трансцендентной социальной целью, а способ определения этого соответствия демократичен только в рамках идеологии и логики этой коллективной цели.

Одна из задач этой книги - показать, почему народ не может коллективно участвовать в создании нового государства, не предрешая и не предопределяя результат своего участия. Для этого я сосредоточусь на "стартовой дилемме", с которой сталкивается любое законодательное собрание в момент своей организации. В этот момент должны быть созданы три основополагающих элемента любого законодательного органа: формально определенный состав, председатель и правила процедуры. Дилемма, неизбежно возникающая при созыве конституционного собрания, заключается в том, что ни один из этих элементов не может быть создан, если два других уже не существуют. Например, председательствующий не может быть избран до тех пор, пока члены собрания не будут официально признаны делегатами с правом голоса и не будут приняты процедурные правила, позволяющие выдвигать предложения и принимать решения. По той же причине члены не могут быть официально признаны (обычно это выражается в официальном принятии их полномочий, в какой бы форме они ни были представлены) до тех пор, пока не будет избран председательствующий и не будут приняты процедурные правила. А процедурные правила не могут быть приняты до тех пор, пока члены не будут официально признаны и не будет избран председательствующий. Дилемма, с которой сталкивается любое конституционное собрание в момент его созыва, обусловлена как необходимостью создания этих элементов, так и тем, что они должны быть созданы Оправдание произвольных решений, позволяющих собранию организоваться, вытекает из и, таким образом, выявляет влияние ранее существовавших общественных формаций на то, как представляется воля народа и какова должна быть трансцендентная социальная цель государства.

Иными словами, политический процесс создания государства должен быть опосредован априорными решениями, которые: (1) определить людей, которые должны выразить свое согласие; (2) концептуализировать, как это согласие должно быть выражено; (3) создать процесс, посредством которого это согласие может быть преобразовано в конституцию; и (4) определить политических агентов, которые будут принимать эти три решения. Это практические проблемы, которые необходимо решить. Нормативная проблема заключается в том, что решение должно одновременно создавать и опираться на мифологию, которая окутывает эти априорные решения пеленой исторической неизбежности, утверждающей, что: (1) народ всегда существовал как социальное единство; (2) способ, которым проявляется и должно проявляться согласие, тесно связан с исторической судьбой этого народа; (3) процедура, посредством которой воля народа воплощается в конституции, приведет к документу, соответствующему этой исторической судьбе; и (4) политическая элита, которая фактически решает, как будет разворачиваться этот процесс, обладает способностью правильно предвидеть этот результат. Во всех этих отношениях миф всегда предшествует учреждению (например, в воображаемой отличительной идентичности и единстве народа), сопровождает его во время совершения ритуалов (например, во вплетении исторической судьбы народа в трансцендентную социальную цель нового государства) и сохраняется после учреждения (например, что народ дал согласие на учреждение, поскольку оно должным образом воплощает историческую судьбу и волю народа). Эти проблемы и отвечающие им мифологические элементы присутствуют во всех учредительствах, как демократических, так и недемократических.

Как и большинство книг, эта начиналась как мечта. За последнее десятилетие эта мечта претерпела значительные изменения - настолько значительные, что некоторые из тех, кто когда-то допускал возможность ее осуществления, уже и не помнят, что они это делали. Тем не менее я сердечно благодарю их за это: Джон Брук, Дэн Карпентер, Дуглас Дион, Джейсон Фрэнк, Айра Кацнельсон, Кит Крехбиель, Азиз Рана, Сильвана Тоска, Грег Вавро и Пабло Янгуас. По мере того как шли годы и я начинал писать, я периодически пересматривал проспект, описывающий эту мечту. В этих исправлениях (которые были похожи на корректировку курса) мне помогали Уриэль Абулоф, Иван Ермакофф, Джилл Франк, Изабель Перера и Ник ван де Валле. Нику было поручено прочитать как очень ранние, так и очень поздние варианты плана книги. Несколько человек заслуживают еще большей благодарности за снисходительное отношение к деталям: Дэвид Бейтман (который внимательно прочитал несколько длинных глав и дал мне страницы и страницы комментариев), Джордан Эккер (который кропотливо проработал раздел об основании Америки, как редактируя текст, так и указывая на ошибки) и Юцин Вэн (который, как я подозреваю, часто неосознанно, формировал мое мышление на протяжении многих лет, когда мы обсуждали многие вопросы, как центральные, так и периферийные для этой книги). Элизабет Сандерс, моя коллега и партнер на протяжении почти полувека, вновь воспользовалась своим легендарным острым карандашом. В результате многие из моих самых дорогих сносок были изгнаны из этой книги. Как ни больно это признавать, но в этом она была права. Однако в некоторых отношениях она пошла по стопам рецензентов издательства Кембриджского университета, которые (в более мягкой форме) рекомендовали примерно то же самое. Я благодарю их, а также Рэйчел Блэйфедер, моего редактора в Cambridge University Press. Рейчел вмешалась как раз в нужный момент, и ее предложения, помимо всего прочего, радикально изменили структуру книги. Я очень благодарен всем за помощь. Надеюсь, что за эти годы я научился слушать не только то, что говорят люди, но и то, что они хотят сказать, иногда нечаянно. Последнее часто бывает важнее.

Введение

В книге рассматриваются шесть современных оснований. Три из них связаны с созданием недемократических государств: диктатура пролетариата, возникшая в результате русской революции, фашистский режим, появившийся в Германии в 1933 г., и исламская республика, возникшая в ходе иранской революции. Хотя эти примеры интересны сами по себе, они послужат полезной иллюстрацией для создания трех государств, суверенитет которых полностью или частично основывается на их приверженности тем принципам, которые мы привыкли ассоциировать с традиционными демократическими государствами: неписаная английская конституция как воплощение прав англичан; американская конституция, созданная после того, как в этих правах англичан было отказано колонистам; и Французская революция, утвердившая права человека в качестве оправдания уничтожения монархии и упадочных остатков феодализма. Однако, как станет ясно при рассмотрении этих случаев, различие между недемократическими и демократическими основаниями во многом зависит от нормативных обязательств смотрящего.

Это происходит по двум причинам. Во-первых, во всех современных государствах существует мифологическая концепция воли народа, в том числе вера в то, что эта воля может быть явлена только через правильно задуманную и осуществленную политическую практику. В демократических государствах воля народа выражается более свободно и открыто, чем в недемократических. Но все современные устои в той или иной степени ограничивают ее выражение. Во-вторых, все современные основания опираются на априорные нормативные решения, касающиеся идентичности народа, трансцендентной социальной цели, связанной с его исторической судьбой, и практики, через которую должна проявляться народная воля. Например, при создании советского государства большевистская революционная элита идентифицировала пролетариат как "народ", объявила его судьбой мировую коммунистическую революцию и утверждала, что ее партия является тем средством, через которое, с небольшими оговорками, будет проявляться воля пролетариата.

Несмотря на то, что современная история создания государств кардинально различается в деталях, она, тем не менее, имеет общую форму. Например, все они создают суверенное государство посредством ритуального представления, в котором революционная элита берет на себя исполнение воли народа.2 В этом ритуале основания народ, как представляется, требует создания государства, которое будет осуществлять цель, имманентную самому существованию народа и, таким образом, выходящую за рамки личных интересов, мнений и желаний отдельных людей. Поскольку трансцендентная социальная цель нового государства имманентна самому бытию народа, то способ этого слияния во многом определяется концепцией исторической судьбы народа: Именно эта судьба придает народу коллективную цель и, по сути, саму его идентичность как народа.

Все современные государства утверждают, что они правят на основе народного согласия и что это согласие вытекает из приверженности государства тому, что мы будем называть "трансцендентной социальной целью", требуемой гражданами. Эта "трансцендентная социальная цель" является "трансцендентной" в том смысле, что она выходит за рамки интересов отдельных людей и поколений; "социальной" в том смысле, что она идентифицирует и связывает народ в рамках коллективного существования; и имеет "цель" в том смысле, что она формулирует судьбу этого народа. В то же время, позволяя и выполняя

Если в качестве причины, по которой народ предоставляет суверенитет своему государству, выступает трансцендентная социальная цель, то государство не может просто декларировать эту цель. Напротив, она должна возникать из самого народа как спонтанное и естественное следствие его существования.

Таким образом, основание требует идеологической основы, в рамках которой идентичность народа, его трансцендентное социальное предназначение и наделение суверенитетом могут быть соединены в создании государства. В каждом случае это сочетание во многом определялось ролью истории в концепции основания, в частности, представлением об исторической судьбе народа. Таким образом, центральный вопрос данного исследования состоит в следующем: Как сочетались (1) метафизическая концепция воли народа, (2) ритуальное наделение нового государства суверенитетом и (3) трансцендентная социальная цель при создании современных государств? Например, при создании Третьего рейха в 1933 г. нацистская идеология объединила идентичность немецкого народа (как арийской расы), его трансцендентную социальную цель (как реализацию его исторического предназначения) и суверенную власть (официальное признание Гитлера вождем, воплотившим волю немецкого народа в реализации этого предназначения). Во всех современных основах право государства править заложено в социальной цели, вытекающей из самого существования народа. Эта социальная цель превращает чисто инструментальное выживание государства как гаранта стабильного социального порядка в орган, которому народ обязан подчиняться, поскольку государство выполняет его нормативное предназначение. Таким образом, государство становится агентом, способствующим реализации коллективной судьбы народа, будь то его расовое превосходство в сообществе наций, прославление божества посредством религиозной дисциплины, ответственность за построение пролетарской утопии, создание и сохранение демократические права и принципы.

В период, предшествующий моменту основания, конкурируют между собой альтернативные представления о трансцендентном социальном предназначении нового государства. Как мы увидим, эта конкуренция неизбежно принимает форму альтернативных практик, через которые проявляется воля народа. Предшествующий период создает сцену, на которой революционная элита совершает то, что можно назвать "очарованием", в котором сливаются воедино трансцендентная социальная цель, воля народа и вновь создаваемое государство. Это очарование требует искренней веры со стороны колдунов, и поэтому данная книга посвящена тому, какими были эти убеждения и как они определяли формы, в которых основатели осуществляли это соединение.

Аутентичное проявление воли народа при учреждении требует, чтобы никакая другая власть, кроме самого народа, не могла повлиять на это волеизъявление. ("Аутентичное" здесь означает "правдиво раскрытое в рамках определенной логики и идеологического понимания". Ничто в социальной реальности, в том числе и воля народа, не является "универсально аутентичным"). В классической политической теории единственной ситуацией, в которой это условие может быть выполнено, является естественное состояние - первозданное социально-политическое состояние, в котором никогда ранее не существовало никакого правительства. В этом изначальном естественном состоянии люди, никогда не имевшие государства, добровольно собираются вместе, чтобы составить общественный договор, который одновременно создает государство и наделяет его суверенным правом на управление. В современном мире, однако, почти все общества в то или иное время находились под властью государства, некоторые из них - на протяжении нескольких тысячелетий. Для них именно решительный отказ от суверенитета правящего государства возвращает людей к чему-то вроде естественного состояния.

Таким образом, современное учреждение - это событие, следующее за революцией, когда конституционное собрание проводит эту волю в жизнь в форме нового общественного договора, который мы обычно называем конституцией. Однако такое описание преувеличивает различие между государством и народом, поскольку политическая элита одновременно определяет, кто такой народ, что требует народ в качестве трансцендентной социальной цели и как будет создаваться суверенитет нового государства. То, что в ином случае мы могли бы трактовать как общественный договор между государством и народом, на самом деле основательно вплетено в саму идентичность обоих.

Основатели всех современных государств исходили из того, что при выборе институциональной формы и социальных обязательств нового правительства они опираются на волю народа и руководствуются ею. При этом все они утверждали, что народ, которым будет управляться новое государство, дал согласие на его создание. Например, в случае с английской конституцией согласие представлялось как произошедшее глубоко в "тумане истории" и более или менее одновременное с появлением англичан как народа. Точная личность первого короля Англии и точный момент создания парламента были (и остаются) относительно неважными по сравнению с масштабным фактом длительной, непрерывной конституционной традиции, которая оформляет, определяет и документирует согласие народа. Английский случай является примером лишь одного из случаев воображения, причем воображения, которое всегда опирается на некоторую комбинацию торических фактов, культурно-этнической идентичности и мифотворчества. В 1988 г. Эдмунд Морган утверждал, что "народные правительства Великобритании и США опираются на суверенитет в той же степени, что и правительства России и Китая". Он написал этот отрывок как раз перед началом радикальной трансформации социалистических режимов последних, но его замечание было бы не менее обоснованным и более теоретически сильным, если бы он просто сказал: "Суверенитет всех современных правительств покоится на функциях ".

Поскольку трансцендентная социальная цель народа является имманентной частью его природы, народ должен дать свое согласие на то, чтобы эта цель была заложена в новом государстве. В этом смысле все современные основания являются "демократическими", поскольку придают цели народа актуализированную государственную форму. Таким образом, все современные государства претендуют на воплощение воли народа. Однако воля народа категорически не является объективным фактом, который может быть эмпирически продемонстрирован, поскольку во всех случаях она детерминирована мифологической основой, на которой народ появляется на свет. Вместо этого воля народа является мифологической основой. Напротив, воля народа неразрывно и нормативно связана с понятием "народ" как коллектив; сама причина, по которой народ обретает идентичность как коллективное тело, содержит - или, лучше сказать, наделяет его - чем-то (целью или предназначением), что он обязательно "волит". Невозможно установить, действительно ли народ "волит" эту цель или предназначение. Элита, создающая новое государство, должна создать концепцию воли народа, прежде чем она сможет его построить, и эта концепция должна соответствовать логике и идеологическим представлениям о трансцендентном социальном предназначении народа. Их концепция воли народа не является проверяемым утверждением. Например, большевики считали, что пролетариат не может не поддержать коммунистическую революцию, хотя многие рабочие явно не осознавали, что они должны это делать. В свою очередь, то, как революционная элита представляет себе волю народа, обосновывает и легитимирует утверждение о том, что политическая элита представляет и воплощает волю этого народа, совершая ритуалы создания нового государства. Иначе говоря, элита должна каким-то образом продемонстрировать, что народ действительно считает ее агентами, воплощающими в своих действиях и решениях коллективную волю. В свою очередь, отношение агентов к созданному ими государству легитимно лишь в той мере, в какой это отношение аутентифицирует то, что народ считает своей коллективной целью и предназначением. Процессы, посредством которых люди выявляют это соответствие, подразумеваются трансцендентной социальной целью, которую они, как утверждается, принимают. Как следствие, эти процессы могут считаться "демократическими" только в рамках идеологии и логики этой цели.

Поэтому суверенные государства всегда оправдывали свое право на правление во имя чего-то иного, чем они сами, будь то переделка общества в соответствии с Божьим замыслом, решение исторической судьбы класса или народа, реализация свободы и свободы личности. Ни одно государство никогда не оправдывало свое право править исключительно от своего имени, ставя собственное выживание и интересы выше народа, которым оно управляет. Государства, основанные на иных принципах, нежели западное понятие "демократической воли", понимают согласие совершенно иначе. Например, отличительной чертой легитимности теократии является ее соответствие Божьей воле, а все подданные теократии, как можно предположить, стремятся к спасению, то вопрос о том, согласны ли они на создание и управление государством, практически не стоит. Точно так же государство, основанное политической партией, мобилизующей и направляющей пролетариат в качестве авангарда истории, предполагает, что течение времени в конечном итоге подтвердит его суверенные притязания. Таким образом, выявление народного согласия отодвигается на тот момент, когда оно уже не имеет смысла; оно не имеет смысла потому, что никто не задумывается об альтернативе коммунистической утопии после ее установления и никто не отрицает задним числом суверенитет государства, которое сделало эту утопию возможной. В самом деле, как только классовая судьба пролетариата реализована, исчезает сама причина существования государства.

Прежде чем продолжить, необходимо выделить два разных, но в конечном счете взаимосвязанных аргумента. С одной стороны, все современные учредительные собрания, как бы изысканно они ни были поставлены, имеют в своей основе мифо-логические, утопические претензии, хотя эти претензии не всегда очевидны даже незаинтересованному наблюдателю, а уж тем более увлеченному участнику. Современные основания - это, конечно же, не шарада, в которой политические элиты навязывают мифологическое действие несведущему народу. Например, Конституционный конвент 1787 г. в Филадельфии был законодательно оформленным учреждением, которое одновременно остро осознавало формальные требования демократического общественного договора и не осознавало, насколько этот договор уже был предрасположен культурными и личными представлениями, с которыми делегаты вступали в процесс.

С другой стороны, современные учредительные документы не являются логически последовательными даже по своей сути. Как и все законодательные собрания, Конституционное собрание в Филадельфии, прежде чем приступить к обсуждению, должно было создать три организационных элемента: председательствующего, формально определенный состав и свод парламентских правил. Поскольку учредительное собрание должно возникнуть в естественном состоянии (когда народ может свободно признать и действовать на основе принципов, легитимирующих создание нового государства), эти элементы не могут быть продиктованы собранию неким авторитетом, превосходящим его самого. С одной стороны, учредительное собрание должно самосознательно "созывать себя", поскольку оно черпает свои суверенные полномочия непосредственно из воли народа. С другой стороны, учредительное собрание не может формально признавать какие-либо организационные предшественники или предшествующие институциональные отношения, которые могли бы определять, кто может председательствовать.

В соответствии с законом о защите прав человека и основных свобод, он не может руководить своей работой, формировать свой состав или определять правила процедуры.

В результате возникает неразрешимая "дилемма открытия", которая сопровождает все современные учредительные процессы. Эта дилемма возникает в результате сочетания предпосылки о существовании первозданной воли народа и прагматической реальности, согласно которой институциональная форма является необходимым условием для создания конституции. Точнее говоря, открывающаяся дилемма связана с тем, что собрание, разрабатывающее конституцию, должно (1) определить людей, на которых будет распространяться общественный договор, (2) разработать процесс, в рамках которого эти люди назначат представителей (делегатов) для представления их воли, (3) создать процедуру, посредством которой эти делегаты смогут передавать волю народа, и (4) выбрать лидера, который будет председательствовать на собрании. В парламентском понимании эти предпосылки выполняются, когда формально определены члены собрания, формально приняты процедурные правила и формально избран председательствующий.

Таким образом, дилемма начала возникает из-за того, что ни одно из этих предварительных условий не может быть выполнено, если два других еще не выполнены. Проще говоря, нет возможности начать. Например, председательствующий не может быть избран без (1) наличия членов, имеющих право голоса, и (2) формальных правил, определяющих порядок проведения выборов. Правила обсуждения не могут быть приняты в отсутствие (1) председательствующего, который может признать соответствующее предложение, (2) правил, определяющих порядок его принятия, и (3) членов, имеющих право как предлагать, так и утверждать это предложение. И члены не могут быть официально признаны таковыми без (1) председательствующего, который может признать соответствующее предложение, и (2) формальных правил, определяющих порядок его утверждения.

Таким образом, дилемма открытия возникает из-за того, что утопические притязания демократического учредительства исключают саму возможность его осуществления в реальности. Поэтому всем учредительным собраниям приходилось на практике "разрубать гордиев узел", делая произвольный "первый шаг". Этот первый шаг всегда противоречит утопическим принципам, поскольку любой произвольный акт не может быть прослежен до первозданной воли народа. Единственное решение открывающейся дилеммы состоит в том, чтобы некий агент (т.е. революционная элита) принимал эти решения до того, как конституционное собрание соберется на заседание. Хотя эти решения позволяют собранию создать конституцию, которая обязывает государство следовать трансцендентным социальным целям народа, они также предопределяют исход законодательного процесса. Одним словом, открывающаяся дилемма не позволяет ответить на вопрос "с чего начать" и тем самым исключает возможность того, что "народ" свободно определил форму и цель государства, созданного его представителями.

Вопрос о том, каким образом воля народа может быть выражена и, следовательно, известна до организации конституционного собрания, ставит множество проблем, которые могут быть решены только в конкретном историческом и культурном контексте. Однако тот факт, что воля народа может быть известна хотя бы некоторым лицам до организации конституционного собрания, существенно повышает авторитет собрания как интерпретатора и проводника этой воли. Это происходит потому, что предварительное знание воли накладывает ограничения на действия собрания. Например, если воля народа уже известна до созыва собрания, то должна быть известна и личность "народа" (иначе его воля не могла бы быть известна). Если личность "народа" уже известна до созыва конституционного собрания, то собрание не может сделать ничего другого, кроме как признать эту личность. Другие ограничения, например, способ выбора делегатов, более тонкие по своим последствиям. Но и в этом случае дилемма может возникнуть в повседневной политической жизни.

Разум и логика могут лишь сказать, что каждому демократическому основанию должен предшествовать и сопутствовать произвольный акт; разум и логика не могут сказать, какой из множества произвольных актов, способных разрешить открывающуюся дилемму, должен быть выбран. На самом деле, поскольку любой из этих произвольных вариантов неизбежно предопределяет исход современного основания, они неизбежно носят нормативный характер. Поскольку мы не можем устранить исходную дилемму и ее нормативные следствия, все основания, предполагающие в той или иной форме первозданную волю народа, теоретически нелегитимны.

В большинстве случаев участники учредительных собраний даже не осознают, что их законодательная организация полностью обеспечивается произвольными актами, не соответствующими их утопическим притязаниям. Однако именно эти произвольные акты определяют содержание современных учредительных собраний, решительно настраивая собрание на определенный результат еще до того, как оно приступит к обсуждению.

Поскольку основания являются основным философским и культурным инструментом, с помощью которого примиряются воля народа и государственная власть, мы, вероятно, не скоро откажемся от народного празднования этих событий. Не исключено, что и будущие конституционные съезды будут представлять себя не иначе как незапятнанными выразителями воли народа. Но все же следует признать, что суверенитет демократического государства неизбежно дедиктирован на социальную цель еще до его основания. Не только в теории, но и на практике.

Следует подчеркнуть, что открывающая дилемма не "заставляет" основание современных государств окутываться метафизическими предположениями о природе и содержании воли народа. Эти предположения обязательно существуют независимо от дилеммы открытия. Однако открывающая дилемма, тем не менее, выявляет их метафизический статус, поскольку они не могут в рамках собственной логики и понимания обеспечить создание современного государства. Четко определяя решения, которые должны быть приняты революционерами, дилемма открытия становится диагностическим инструментом для исследования современных оснований.

Современные основы хрупки, поскольку опираются на символические действия и ритуалы, которые в конечном счете основаны на мифологическом воображении. Мы верим в основания, поскольку они необходимы для создания и поддержания стабильного социального порядка. Но, в конечном счете, это убеждение ничем не подкреплено, кроме самого убеждения.

Основание современного государства должно опираться на свободное согласие народа. Это очевидно. Но есть и вторая, часто упускаемая из виду причина, по которой основание современного государства должно быть обосновано как воля народа: Цель, которой посвящено государство при его основании, всегда считается чем-то имманентным социальной реальности народа. Однако имманентность этой цели в социальной реальности может быть выявлена и, соответственно, реализована только в том случае, если воля народа проявляется непосредственно, без посредничества. Поскольку воля народа (абстрактное понятие) сливается с учредительной целью государства только в момент его создания, то только выражение первозданной воли народа может надежно закрепить учредительную цель, ради которой государство наделяется суверенитетом. Именно поэтому утопические притязания законодательных оснований абсолютно необходимы для трансцендентного обоснования права государства на власть. Только через такие преднатяжения можно свободно раскрыть коллективную судьбу народа и тем самым обосновать цели, которым будет посвящен суверенитет нового государства.

Однако в действительности в решениях, принимаемых до начала делиберативного собрания, уже реализованы предположения о способах выражения воли народа, ритуальных формах создания нового государства и определении трансцендентной социальной цели, которой будет посвящено новое государство. Допущения, на основе которых принимаются эти решения, носят в основном метафизический характер и опираются на доктринальные обязательства, уникальные для каждого учредителя. Таким образом, каждое основание предполагает уникальное метафизическое понимание отношения государства к принимающему его обществу.

Мифический статус учредительных съездов как первозданного откровения воли народа наделяет эти собрания неограниченным суверенитетом. Например, Конституционный конвент 1787 года в Филадельфии был созван для пересмотра Статей Конфедерации, но сразу же отбросил этот документ как основу для своей работы. Аналогичным образом, после того как Людовик XVI созвал Генеральное собрание с целью сбора доходов для французского государства, этот орган превратился в Национальное собрание Франции и в итоге обезглавил короля. Как оказалось, основание Франции и Америки было гораздо более беспорядочным и откровенно противоречивым, чем другие случаи, которые мы рассмотрим в этой книге. Однако их беспорядок был прямым следствием их (неудачных) попыток разрешить исходную дилемму. В Англии, Советском Союзе, нацистской Германии и Исламской Республике Иран все было проще именно потому, что при их учреждении делались очень сильные предположения о природе и сути воли соответствующих народов, предположения, которые американцы и французы не желали делать.

Народ восстает потому, что государство не привержено той социальной цели, ради которой оно готово уступить суверенитет. Содержание этого неприятия (т.е. способы, которыми народ объясняет свое сопротивление государству), таким образом, подразумевает социальную цель, на которой должно быть основано новое, преемственное государство. Революция решительно отвергает легитимность правящего режима во имя альтернативной трансцендентной социальной цели, а основание соединяет эту цель с правом нового государства на власть. Революции отмечаются как национальные праздники, потому что они и освобождают волю народа, и раскрывают трансцендентную социальную цель, которая должна лежать в основе коллективной политической жизни. Наиболее убедительные риторические формулировки этой цели, такие как право на "жизнь, свободу и стремление к счастью", появляются в ходе революции и становятся дверью, через которую народ переходит в новый политический порядок. Основание государства обычно не празднуется подобным образом, поскольку теоретически оно является лишь формальной ратификацией того, что было открыто в ходе революции. Однако основание все равно должно быть демократическим в том смысле, что воля народа является единственным надлежащим авторитетом для строительства нового государства. Поскольку конституция рассматривается как аутентичное выражение воли народа, согласие становится простой формальностью (хотя от народа часто требуют согласия на то, что, теоретически, уже санкционировано). При всем этом меня больше всего интересуют конкретные формы, в которых эти функции материализуются на практике.

Существует, по крайней мере, три точки зрения на конституции: (1) нормативная точка зрения, которая диктует, "как они должны быть построены", и обосновывает, почему они должны быть построены именно таким образом; (2) социологическая или антропологическая точка зрения, которая описывает, как конституции на самом деле строятся и почему они оказывают особое политическое и культурное воздействие на принимающие их общества; (3) позитивистская точка зрения, которая выявляет и анализирует логические противоречия и эмпирические фантазии, которые должны быть воплощены в конституциях, чтобы оказывать такое политическое и культурное воздействие на принимающие общества (основным интересующим нас эффектом является поддержание социального порядка). Данная книга не интересуется пунктом 1, теоретизирует и анализирует некоторые аспекты пункта 2, но в первую очередь интересуется пунктом 3, где политическая практика (в смысле поведения, построения и функционирования социальных организаций) вступает в прямой контакт с теорией (символическими предположениями и конструкциями, которые дают этим социальным организациям право делать то, что они делают).

Часть 1. Образование демократических государств

Почти все теоретики демократии на Западе либо утверждают, либо предполагают, либо воображают, что все народы желают демократии как политической системы, в которой они живут. Это убеждение, по сути, является самым важным априорным допущением, которое делают основатели демократии, и во многом оно напоминает априорное допущение, которое должны делать и основатели недемократических государств. Например, большевики считали, что российский пролетариат, да и вообще рабочие

Повсюду - желали коммунистической революции, даже если еще не осознавали этого.

И демократические, и недемократические основатели понимают эти разные желания одним из двух способов. Если убеждения и воля народа представляются хорошо определенными и стабильными в начале существования страны, то государство должно быть устроено таким образом, чтобы способствовать выявлению народной воли и ее воплощению в политических решениях. Хотя это и является универсальным идеалом, ни демократические, ни недемократические основатели не представляли себе в полной мере народы своих стран именно в таком виде в момент создания нового государства. С другой стороны, если убеждения и воля народа представляются как если политическая система нестабильна и податлива, то она должна быть направлена на переформирование граждан, чтобы государство могло воссоздать народ таким образом, чтобы его убеждения и его воля были правильно и полно сформулированы. Метрикой, с которой сравниваются убеждения и воля народа, является трансцендентное социальное назначение государства. Таким образом, согласование воли народа с этим трансцендентным социальным назначением, по крайней мере частично, производится государством после его основания.

В западных демократиях процесс такого выравнивания более или менее незаметен, поскольку большинство наблюдателей, участников и теоретиков разделяют базовое предположение о том, что народ должен желать демократии как естественного импульса человеческого состояния. Это предположение скрывает тот факт, что демократия, тем не менее, является фантастическим царством, в котором такие воображаемые духи, как избирательные мандаты, общественное мнение, права граждан, свобода и вольность, взаимно подтверждают и санкционируют существование друг друга (иначе бесплотного). Основание, которое, якобы, создает демократию, является таким же фантастическим, как и все остальное в этом царстве.

Во всех основаниях присутствует неразрешимый парадокс, связанный с тем, что народ не может быть создан без предварительного формулирования трансцендентной социальной цели, имманентно присущей его коллективной социальной жизни. Это легко увидеть на примере недемократических оснований (например, пролетариат для Советского Союза, немецкая раса для нацистской Германии, шииты-богомольцы для Ирана). Но и западные демократии делают такие фундаментальные допущения, поскольку определяют и декларируют трансцендентную социальную цель нового государства как волю народа еще до того, как определят, кто этот народ. Англичане, например, сделали "права англичан" трансцендентной социальной целью английского государства, тем самым неявно заявив, что другие народы не должны консультироваться или включаться в его (весьма расширенное) основание. Основание Америки возникло из жалоб на то, что колонистам не были предоставлены права и лишь позднее и неполно попытались осмыслить трансцендентную социальную цель, которая на самом деле не была глубоко английской по своей сути. Поскольку американские основатели не очень старались, они потерпели неудачу. Героически настаивая на универсальных правах человека, Французская революция началась с утопического принятия этих универсальных прав как общего права всего человечества; затем, прогрессивными шагами, она ограничила их рамками французской нации и тем самым уравняла народ с государством. Попутно политическая элита исключила из состава французской нации подавляющее большинство дворянства и католического духовенства, поскольку они не были привержены трансцендентной социальной цели, сформулированной Национальным собранием. За всеми основаниями скрывается неразрешимый парадокс: народ не может явить через волеизъявление трансцендентную социальную цель своего коллективного существования, не будучи в то же время в корне детерминированным этой целью. Если бы эта материальная реальность не была завуалирована, она бы пробила пузырь, в котором демократия была подвешена вопреки разуму и логике.

Учитывая почти тотемическое положение законодательных собраний как политического проявления воли народа, они занимают центральное место в демократических государствах. В демократическом воображении делегаты, представляющие народ, собираются вместе для выработки конституции, с которой народ впоследствии соглашается, иногда посредством отдельного ритуала (например, референдума), а иногда нет. Конституция объединяет трансцендентную социальную цель народа, суверенитет нового государства и согласие народа и тем самым закрепляет право нового государства на управление.

Все эти законодательные собрания объединяют, по крайней мере, три особенности. С чисто инструментальной точки зрения эти особенности присущи всем законодательным собраниям, поскольку они необходимы для выполнения их основных функций: (1) выдвижения альтернатив; (2) рассмотрения этих альтернатив; (3) коллективного учета этих предложений при принятии решений. С теоретической точки зрения, эти функции лежат в основе действий делегатов, которые как агенты

Народ свободно и коллективно вырабатывает новую суверенную власть. Другими словами, подобная организация совещательного собрания поддерживает с точки зрения нормативной теории утверждение о том, что делегаты точно и правдиво представляют волю народа в процессе обсуждения.

В демократических государствах коллективная воля народа обычно представляется как нечто, выявляемое в процессе обсуждения, поскольку предполагается, что народная воля существует в более или менее полной форме до созыва конституционного собрания. Делегаты, участвующие в конституционном собрании, лишь фиксируют содержание коллективной воли в процессе создания конституции. Недемократические основания более сложны, поскольку коллективная воля представляется частично неоформленной, хотя общий импульс к воплощению трансцендентной социальной цели в новом государстве представляется имманентным социальной реальности. Политическая элита в таких случаях фиксирует, переформулирует и корректирует этот импульс, поскольку обладает специальным опытом или знаниями о том, чего именно должен желать (и несовершенно желает) народ. После создания государства одной из самых насущных задач становится доведение воли народа до совершенства, чтобы она совпала с пониманием политической элиты. В целом можно сказать, что демократические учредители представляют себе, что дискуссии в конституционном собрании "выявляют" коллективную волю народа, а недемократические учредители "создают" эту волю. Хотя это обобщение и излишне, но оно позволяет выявить основное различие между двумя видами учредительства.

Однако всегда следует помнить, что политические элиты всех государств имеют четкое представление о том, какую форму должно принять государство, и это представление, как известно, в большей или меньшей степени отличается от того, что выражает в той или иной форме сам народ.9 Как мы увидим, американские основатели представляли себе, что коллективная воля народа желает ограничений на свое выражение в новом государстве в виде: (1) создания некоторых институтов, которые лишь отдаленно зависели от выборов, если вообще зависели; (2) создания укрытий, через которые индивидуальная воля лишь некоторых людей могла бы формально выражаться в политике; и (3) создания прав, как индивидуальных прав, недоступных коллективной воле народа, так и институциональных пределов, за которыми ни национальные, ни отдельные штаты не могли бы принимать законы. Таким образом, американская элита представляла себе коллективную волю, которая, признавая присущее ей и неустранимое несовершенство, устанавливала пределы своих возможностей.

Французское Национальное собрание, напротив, представляло себе очень мало пределов совершенства простого человека. Хотя существовали процедурные требования, которым должно было соответствовать осуществление государственной власти, не было никаких существенных ограничений для ее деятельности. Сердцем французского государства, как оно было задумано в Декларации прав человека и гражданина и Конституции 1791 года, являлось Национальное собрание, в котором делегаты безошибочно фиксировали коллективную волю французского народа. По крайней мере, в начале революции воля народа была волей Национального собрания, и наоборот. Однако в то же время Собрание прагматично уступило роль короля в своей конституционной конструкции, временно создав конституционную монархию, что противоречило теоретическим предпосылкам нового государства. Когда короля не стало, многие делегаты, как и Руссо, который во многом был их лидером, пришли к убеждению, что народ необходимо правильно воспитать, чтобы он мог реализовать свою идеальность. С этого момента Французская революция приняла гораздо более авторитарное направление, которое вдохновило большевиков чуть более века спустя.

Древнеанглийская конституция не имела этих проблем, поскольку государство (король и парламент) возникло одновременно с самосознанием (а значит, и волей) английского народа. Обычаи и традиции государства, особенно те, которые определяли отношения между королем и парламентом, одновременно являлись продуктом и формировали идентичность английского народа. Между ними не могло быть противоречий или расхождений, поскольку государство и народ взаимно конституировали друг друга. Английское государство могло меняться и менялось.

С течением времени, однако, любое изменение представлялось как постепенное совершенствование системы управления, которая существовала "без учета времени".

В результате Англия не имела писаной конституции, а обладала пастишем из обычаев, прокламаций, постановлений, принципов и традиций, которые накапливались в течение сотен и сотен лет. Однако в современном виде Британия все же имеет конституционное собрание, поскольку парламент за последние два столетия взял на себя односторонние полномочия по "пересмотру" этой неписаной конституции и, по некоторой иронии судьбы, стал в чем-то напоминать французское Национальное собрание, которое Эдмунд Берк так резко осуждал в конце XVIII века. В теории и на практике британская конституционная ассамблея теперь собирается заново каждый раз, когда формируется новая Палата общин.

В следующих трех главах мы подробно рассмотрим каждое из этих демократических оснований, изучим, как основатели английского, американского и французского государств представляли себе волю народа, как, по их мнению, эта воля проявлялась и как они обосновывали свои полномочия по интерпретации этого проявления. На фоне недемократических оснований, которые мы будем изучать далее в этой книге, между этими тремя основаниями можно обнаружить поразительное сходство. Однако если рассматривать их только по отношению друг к другу, то читателя могут поразить и различия. Например, древняя английская конституция была настолько окутана толстым слоем культурных традиций и обычаев, что отчетливая концепция народной воли, независимая от ее встраивания в эти слои, была практически полностью исключена как возможность. Английский народ не мог судить о государстве с точки зрения реализации его трансцендентного социального назначения, поскольку, по сути, он и был государством.

В начале Американской революции колонисты точно так же представляли себе свое отношение к материнской стране, и это представление стало основой их претензий на политическое включение. Когда эти претензии были отвергнуты, основание Америки потребовало отказа от древних английских обычаев и традиций в том виде, в каком они трактовались в материнской стране, и, путем довольно бессистемной и конъюнктурной переделки, их повторного обоснования в качестве основы нового американского государства. По сути, основатели Америки придумали новые обычаи и традиции, которые в большинстве своем были лишь переработкой тех, которые они изначально понимали как "права англичан". Французы были гораздо более оригинальны, чем американцы, и подражали некоторым их формам. Явно отвергая обычаи и традиции во имя "разума".

Декларация прав человека и гражданина была гораздо смелее, чем американская Декларация независимости или Билль о правах. Французы также приняли концепцию воли народа, которая была гораздо более непосредственной и материально ощутимой, чем это делали до них американцы. Хотя обе эти инновации стали эпохальными для мировой истории, они также были фатальными слабостями в отношении политической стабильности французского государства.

Часть 2. "Права англичан" и английская конституция

Хотя Англию принято считать родиной конституционной свободы и демократических прав, в ней не было ярко выраженного момента основания, когда народ дал согласие на создание государства. Такие моменты, как я утверждал, предполагают наличие народа (как тех, кто может и должен дать согласие на создание государства), трансцендентной социальной цели (которая вдохновляет государство во время и после его основания) и лидера (как человека и/или партию, которая одновременно формулирует эту социальную цель и призывает народ к взаимным консультациям). Как это ни парадоксально, но эти элементы зачастую более очевидны при создании недемократических государств, чем демократических. И нигде они не проявляются так неоднозначно, как в основании того, что стало английской демократией. Фактически появление английского народа, признание имманентной социальной цели и создание английской конституции были более или менее намеренно окутаны туманом истории.

Подавляющее большинство национальных государств имеет воображаемую историю, которая одновременно создает идентичность народа и определяет его коллективную социальную судьбу.

В момент основания и эта история, и эта судьба были закреплены в государстве. Поскольку в момент основания история приобретает более или менее определенный смысл, исторические исследования в дальнейшем сводятся к его подтверждению (особенно в недемократических государствах) или превращаются в академическое упражнение по приоткрыванию завесы древности. В последнем случае исследование, как правило, укрепляет легитимность государства, какими бы ни были его выводы. Для англичан же туман истории как окутывает, так и составляет саму суть национальной идентичности и социального предназначения государства именно потому, что не было момента основания, в который значение этих вещей было бы четко определено. В результате английские историки усердно обрабатывают поля предыстории в поисках времени, когда англичане стали народом, правитель стал их монархом, а общее право впервые закрепило их (англичан) свободы. Когда английские историки излагают словами то, что они обнаружили, политические ставки оказываются выше, чем в государствах с четко определенными моментами основания.

В самом конце XIX в. Поллок и Мейтланд писали: "Единство всей истории таково, что любой, кто попытается ее изложить, должен почувствовать, что его первое предложение разрывает бесшовную паутину". У многих английских историков это наблюдение может быть перевернуто с ног на голову: С самого первого предложения начинается создание бесшовной паутины, которая накладывает единство на всю историю. Применительно к английской нации эта бесшовная сеть имеет название "история вигов". Впервые сформулированные как политическая защита парламентских прерогатив, виги создали интерпретацию прошлого, в которой "прогресс английского общества" рассматривался как неумолимое расширение свободы, зарождение национальной идентичности и становление парламента как воплощения народной воли.

История вигов, с одной стороны, настаивает на том, что настоящее постепенно и неизбежно вытекает из прошлого, а с другой - что это вытекание, несмотря на несколько обходных и побочных путей, постепенно совершенствовало английское государство и нацию. Уильям Блэкстон, например, заявил, что "История наших законов и свобод" включала в себя "постепенный прогресс среди наших британских и саксонских предков, вплоть до их полного затмения во время норманнского завоевания; из которого они постепенно вышли и поднялись до того совершенства, которым они обладают в настоящее время". Далее он отметил, что "основополагающие максимы и нормы права... совершенствовались и совершенствуются с каждым днем, и в настоящее время они наполнены накопленной веками мудростью". В результате Англия имеет "конституцию, столь мудро придуманную, столь сильно поднятую и столь высоко законченную, [что] трудно говорить о ней с той похвалой, которая справедливо и строго ей причитается". Блэкстон пришел к выводу, что английская конституция является "самым благородным наследием человечества" . Эта точка зрения вигов одновременно объясняет, как возникла Англия (ныне Великобритания), и закрепляет легитимность государства в тусклых глубинах прошлого.

В связи с отсутствием дефинитивного момента основания многие английские историки углубляли свои исследования в туман доисторических времен. В ходе этих поисков то, как свидетельства пережили течение времени, часто определяло аргументы, которые они приводили. Например, Поллок и Мейтланд признали "соблазн, представляющий определенную практическую опасность, - переоценить как надежность письменных документов, так и важность вопросов, о которых в них идет речь, по сравнению с другими вопросами, для которых непосредственный авторитет документов недостаточен". Например, мы знаем гораздо больше о гардеробах монархов и придворных, об оружии и боевых доспехах рыцарей, о замках и поместьях знати, чем об их отношении и понимании политической идентичности и надлежащей роли правительства.

Большая часть ранней английской истории, не только опыт жизни народных масс, но даже наиболее значимые факты формирования государства, навсегда утеряны. Даже там, где свидетельства сохранились, их форма и содержание иногда разочаровывают тех, кто хотел бы спроецировать "английское" существование в самые отдаленные области прошлого. Дэвид Хьюм, хотя и был одним из самых смелых и настойчивых историков, не пытался восстановить древнюю родословную саксонских королей и народов, которыми они правили до своего вторжения в Британию в середине IV века:

Мы не будем пытаться проследить более глубокое происхождение этих князей и народов. Очевидно, что в те варварские и неграмотные века было бесплодным трудом искать летопись народа, когда его первые вожди, известные в достоверной истории, считались четвертыми по происхождению от баснословного божества или от человека, возвеличенного невежеством в этот образ. Темная индустрия антикваров, руководствуясь воображаемыми аналогиями имен или неопределенными традициями, тщетно пыталась бы проникнуть в ту глубокую неизвестность, которая покрывает далекую историю этих народов.

Английские ученые с разной степенью смелости пытались "проникнуть в эту глубокую неизвестность". Уильям Стаббс, например, считал, что ему ясно видна схема, по которой англичане развивали свою цивилизацию, хотя и признавал, что многие детали были утеряны.

Каким бы ни было качество доказательств, причина упорства всегда была очевидна. Б. Уилкинсон, например, "остро осознавал непрерывность истории" как принцип и мотивацию исследования.

Сегодня мы, пожалуй, более остро ощущаем преемственность истории. Мы ценим Средневековье как не только фундамент, но и образец нашей цивилизации. Мы больше ценим то, что в основе нашего образа жизни в ХХ веке лежит тождество с образом жизни наших средневековых предшественников. Мы должны изучать Средние века не только как фундамент, но и ради них самих. Это был период, когда просто и энергично выражались наши собственные конституционные идеалы и традиции, которые сохраняются до сих пор и без которых наша цивилизация не может жить.

Одна из причин, по которой настаивают на исторической преемственности, заключается в том, что она придает легитимность настоящему.

К 600 г. н.э. "большое количество германцев, называемых англичанами, было плотно заселено во всех частях нынешней Англии".

Таким образом, по крайней мере в некоторых вариантах стандартного исторического повествования "английский народ" существовал еще до прибытия в Британию. По мере того как "англичане" обживали остров, их язык начал отходить от исконных германских языков и превратился сначала в древнеанглийский, а затем в современный просторечный. Эволюция языка во многом совпадала с развитием английской нации. Фактически эта нация, если рассматривать ее как сознание единого народа, возникла более или менее синхронно с ростом самобытности языка. Если же рассматривать нацию как народ, желающий иметь государство, которое объединило бы его сообщество под единым правительством, то английская нация возникла несколько позже и народа, и языка. Все это предполагает, что народы, населявшие Британию до вторжения, не сыграли значительной роли в формировании английского народа и нации.

Британия была заселена кельтами, когда в 55 г. до н.э. Юлий Цезарь вторгся на остров. Хьюм сообщает, что бритты, как их называли, были "военным народом", разделенным на множество племен. Их "единственной собственностью было оружие и скот", и в своей простоте "они приобрели вкус к свободе", что не позволяло "их князьям или вождям установить над ними какую-либо деспотическую власть". Хотя Цезарь наглядно продемонстрировал способность Рима покорить этот народ, он не стал захватывать остров. Однако в 43 г. н.э. римляне пришли на остров окончательно. После того как римляне захватили Британию, бритты, "разоруженные, подавленные и покорные", потеряли "всякое желание и даже представление о своей прежней свободе и независимости". В течение последующих 400 лет они были включены в состав Римской империи. Когда в первой половине IV века римское владычество закончилось, вместе с ним закончилась и история бриттов.

Единственное, что известно наверняка (да и то весьма несовершенно), - это то, что бритты не смогли или не захотели поддерживать институты и материальную инфраструктуру (например, дороги и города), созданные римлянами. Некоторые историки утверждают, что римское влияние постепенно ослабевало еще до конца IV в. и что кельты вновь стали доминировать. Другие утверждают, что римские и кельтские институты, верования и практика слились в нечто вроде "гибридной" культуры. Третья возможность заключается в том, что восточная часть острова оставалась более или менее римской по своим институтам и культуре, в то время как в западных районах они вернулись к более кельтским. Но большинство подобных интерпретаций просто пытаются объяснить, в какой степени ослабло влияние римлян и как долго оно сохранялось до своего исчезновения. Почти все историки признают, что римляне в конечном итоге не оставили после себя ничего, кроме каменных курганов и разрушенных дорог.

Так, например, Поллок и Мейтланд утверждают, что "нет никаких реальных доказательств" того, что "римские институты сохранялись после того, как Британия была оставлена римской властью". Как "язык и религия Рима были стерты", так и "от законов и юриспруденции императорского Рима не осталось и следа". По их мнению, полное исчезновение римского влияния позволило впоследствии возникнуть "нашему германскому государству" после англосаксонских вторжений.

В отсутствие веских доказательств английские историки не без оснований пытаются восполнить пробел интерпретациями, которые поддерживают их собственные великие повествования о развитии. Одна из наиболее распространенных версий описывает приглашение саксонских "искателей приключений" бриттами в середине IV века, вскоре после того, как римляне окончательно покинули остров. К этому времени, как отмечает Стентон, Британия вступила в период, "выходящий за рамки зафиксированной истории", и рассказы о приглашении зависят от недостоверных "британских традиций". Однако нас больше интересует то, как построено повествование, а не его точность как исторического факта. В связи с этим, Стентон сообщил, что саксонский вождь по имени Хенгест переправил своих людей через Северное море и поступил "на службу к британскому королю". Впоследствии Хенгест поднял восстание и провел несколько сражений, которые подготовили почву для оккупации саксами территории, ставшей Кентом.

Поскольку Хенгест служил английскому королю, пусть и нелояльно, вместо того чтобы править самостоятельно, Стентон пришел к выводу, что он "принадлежит скорее к истории Британии, чем к истории Англии", поскольку история "Англии" начинается с вытеснения бриттов саксами. Однако саксы стали "англичанами" так скоро после своего первоначального прихода, что эти два события произошли практически одновременно. Например, обсуждая саксонское происхождение географических названий в Сассексе, Стентон сообщает, что многие из них обозначали "группы людей" и были "знакомы английским народам до их переселения в Британию" в начале VI века. Берк также называет саксов "англичанами" с самого момента их вторжения в Британию. Энн Уильямс, писавшая примерно через 200 лет после Берка, также описывает период с 400 по 600 гг. н.э. как "период английского заселения Британии". Похоже, что саксы были "англичанами" либо до, либо вскоре после их прибытия в "Англию".

Хьюм описывает саксонских захватчиков как "жестоких завоевателей", которые "отбросили все", что бритты унаследовали от римлян, "назад в древнее варварство", приступив к "полному истреблению" коренных жителей. Он заключает, что "мало было завоеваний более разрушительных, чем завоевания саксов".25 Лойн аналогично описывает саксонские вторжения как "один из действительно регрессивных периодов британской истории". Поначалу саксонские захватчики, как считается, сохраняли "связи со своими родными землями и более широким северо-западным германским миром". Однако со временем возникла "изолированная германская культура", поскольку "самосознательные англосаксонские" королевства обеспечили культурный субстрат, способствовавший как последующему обращению населения в христианство, так и распространению "национального мифа", в котором саксонская миграция стала интерпретироваться как приход "избранного народа".

Избранный народ" был однозначно германским. Поллок и Мейтланд, например, настаивали на том, что правовая культура, организовавшая англосаксонское общество, опиралась на "чисто германское право" вплоть до Нормандского завоевания. Они не нашли никаких свидетельств того, что "древние британские обычаи" или какой-либо "кельтский элемент" сформировали то, что становилось английской правовой традицией. Стаббс писал, что саксы принесли с собой "общую цивилизацию", которую они разделяли со "своими германскими сородичами". Так, например, в их социальной структуре существовала трехуровневая система сословий: дворяне, свободные и "лаэты" (последние занимали положение, среднее между свободным и рабом). Следуя немецкой традиции, они делили свои территории на общинные волости, использовали "марковую систему землевладения", опирались на родственные связи как источник юридических прав и обязанностей, а также избирали своих управляющих. Этот акцент на германском наследовании как источнике английского права и культуры создает, согласно традиционному изложению, прочную основу для английской идентичности, но, как я буду говорить далее, он также утверждает, что никакие другие элементы (например, валлийцы, шотландцы или ирландцы) не оказали существенного влияния на происхождение и развитие английского общества. Англия была ядром того, что стало Соединенным Королевством, и это ядро было германским.

Вскоре после вторжения саксы стали называть себя "англичанами" и "англисками". Позже, в начале VII века, папа Григорий Великий "ввел" термин "gens Anglorum ... для обозначения германских жителей юго-восточной Британии" и использовал термин "Anguli (или Angli), для обозначения жителей юго-восточной Британии".

Беда, пожалуй, самый известный современный летописец, считал, что "англосаксонские народы... были объединены" как общим языком, который отличал их "от соседей-британцев, ирландцев и пиктов", так и "общей христианской верой в единый gens Anglorum в глазах Бога. Беда хотел, чтобы Церковь не только создала, но и назвала эту новую общинную идентичность и таким образом сделала gens Anglorum народом с заветом, подобно Израилю". В течение столетий после создания архиепископской кафедры в Кентербери Римско-католическая церковь последовательно выступала за политическую унификацию как средство продвижения "идеала единой английской (фактически единой британской) церкви". Таким образом, амбиции церкви и саксонских королей совпали, и в IX в. король Альфред "принял жаргонное название "англсины" для обозначения народа с общим христианским прошлым, объединенного под властью западных саксов", что означало, что "английское самосознание" должно признавать "общее христианство с центром в Кентербери".

Британская энциклопедия, пожалуй, является главным авторитетом в этом вопросе. В девятом издании энциклопедии сообщается, что "сами тевтонские поселенцы не давали своей стране общего названия, пока не достигли некоторой степени политического единства; но когда они дали ей название, это название, естественно, было Англия. Короче говоря, Англия как политическое единство начала формироваться в IX веке, а свое название она получила в X веке". К началу XVII века королевство и народ стали полностью единым целым в соответствии с английским законодательством. Любой ребенок, родившийся в месте, где король Англии осуществлял свой суверенитет, считался "прирожденным подданным", в то время как, за редким исключением, любой ребенок, родившийся в любом другом месте, был "иностранцем", независимо от национальности его родителей. Этот принцип основывался на прямой связи между королем и подданным: Рождение в месте, где король осуществлял суверенитет, автоматически давало право на защиту короля и обязывало к верности короне. За исключением редких случаев, положение родителей не определяло статус ребенка. Чтобы стать англичанином, нужно было быть подданным короля, а не гражданином государства.

Хотя народ, язык и нация обычно отделяются друг от друга, стандартное историческое повествование, тем не менее, представляет их как различные аспекты одного и того же процесса, в ходе которого народ становится нацией. Это понятие нации затем закрепляет концепцию коллектива, который постепенно соглашается с формированием английского государства. Происхождение народа является "естественным", поскольку никто не проектировал и не диктовал его появление. Однако превращение народа в нацию произошло по воле самого народа. Так, одним из наиболее значимых событий стало взятие королем Альфредом Лондона в 886 г.; это вызвало спонтанное признание его политического лидерства и, по словам Стентона, "ознаменовало собой достижение нового этапа в продвижении английских народов к политическому единству". В рамках телеологической концепции Стентона о становлении английской нации это "признание главенства Альфреда выражало ощущение того, что он отстаивал интересы, общие для всей английской расы". Иначе говоря, был ли он первым монархом, который мог возглавить народ, пришедший к признанию и реализации своих естественных прав и свобод?

Большая часть истории периода между XV и XI веками рассматривается как неизбежное движение к объединению англичан под властью одного короля. С этой точки зрения большинство историков рассматривают первого короля Англии как правителя, который впервые политически объединил нацию. Политическая унификация, в свою очередь, по-разному определяется как всеобщее признание личного первенства в системе королевств (с незначительной или отсутствующей формальной институциональной интеграцией между ними), прочные узы семейного союза после начала консолидации этой системы (опять же с незначительной или отсутствующей формальной институциональной интеграцией) или формальная политическая интеграция (включая ритуальное признание в церемониях коронации и обмене документами). Как бы ни определялась политическая унификация, она идентифицирует начало непрерывной линии монархов, которые правят Англией вплоть до настоящего времени. Исключение из этой непрерывной последовательности произошло в середине XVII в., когда Оливер Кромвель управлял большей частью страны. Но это исключение обычно рассматривается как подтверждение телеологического развития взаимосвязанных судеб короны и государства.

Другое возможное исключение произошло в 1689 г., когда Вильгельм Оранский был приглашен парламентом занять престол после отъезда Якова II во Францию. В то время конвент (так назывался парламент, поскольку только король мог созывать его на заседания) получил "возможность, которой мы никогда больше не будем иметь в мире", переделать форму государства и его отношение к народу, которым оно управляет (цитата взята из трактата, опубликованного в тот период). Однако Эдмунд Морган отмечает, что большинство писателей того времени "сходились во мнении, что наилучшей формой является древняя конституция, отличающаяся разделением власти между наследственной монархией, наследственным дворянством и всенародно избранным органом представителей". Морган также отмечает, что к "1760-м годам" общепринятым мнением о Славной революции было то, что она "восстановила первоначальную конституцию, установленную народом в те времена, о которых не помнит человеческая память".

Поскольку она вернула Англию к тому состоянию, в котором она находилась до 1688 г., Славная революция могла быть "Славной", но не "Революцией". Но даже в этом случае низложение Якова II и коронация Вильгельма и Марии, по крайней мере технически, выглядели как государственный переворот. Несмотря на это, стандартное историческое повествование не испытывает особых трудностей с тем, чтобы соотнести смену правителей с "естественным" развитием английской нации. Как выразился Чарльз Диккенс:

[Все, кто состоял в любом из парламентов короля Карла Второго... постановили... что трон освободился в результате поведения короля Якова Второго; что несовместимо с безопасностью и благосостоянием протестантского королевства быть управляемым папистским принцем; что принц и принцесса Оранские должны быть королем и королевой в течение их жизни и жизни оставшегося в живых из них; и что их дети должны наследовать им, если у них таковые имеются. Если у них их не будет, то наследниками должны стать принцесса Анна и ее дети; если у нее их не будет, то наследниками должны стать наследники принца Оранского.

Таким образом, "в Англии утвердилась протестантская религия", и в то же время престолонаследие было разделено таким образом, что в 1702 г. на престол в итоге взошла Анна, дочь Якова.

Хотя религия играла центральную роль, Ричард Кей подчеркивает, что "это была революция, якобы предпринятая для спасения закона [принципов древней английской конституции]". Однако "каждый шаг процесса, в результате которого Вильгельм и Мария стали королем и королевой, был несанкционированным в соответствии с любой правдоподобной концепцией английского права". Для того чтобы разрешить это противоречие, революционеры 1688-89 гг. ...втискивали нерегулярные решения в регулярные формы, описывали незаконные действия юридической терминологией. Словом, симулировали. Но в их условиях трудно представить, что можно было поступить иначе. Подобные уклонения были повсеместны во время и после революционных событий. В обществе, где царило трепетное отношение к закону и страх перед беспорядками, характерные для Англии конца XVII века, смену режима можно было оправдать только запутыванием.

Кей цитирует Эдмунда Берка, который в своем труде "Reflections on the Revolution in France" спустя столетие после событий писал, что, "несомненно", имело место "небольшое и временное отклонение от строгого порядка регулярного наследственного престолонаследия". Однако Берк продолжал: "Пожалуй, ни разу суверенный законодательный орган не проявлял более нежного отношения к этому основополагающему принципу британской конституционной политики, [чем] когда он отклонялся от прямой линии наследственного престолонаследия... Когда законодательные органы меняли направление, но сохраняли принцип, они показывали, что держат его в неприкосновенности".

Поскольку историки расходятся во мнениях о том, когда произошло политическое объединение Англии, они также расходятся во мнениях о том, кто первым объединил нацию.40 Дэвид Юм высказался в пользу относительно ранней даты и, по крайней мере, неявно, предложил критерии, по которым мы могли бы оценить политическое объединение.

Таким образом, все королевства Гептархии были объединены в одно великое государство спустя около четырехсот лет после первого прихода саксов в Британию; удачное оружие и разумная политика Эгберта наконец-то осуществили то, что так часто тщетно пытались сделать многие князья. Кент, Нортумберленд и Мерсия, которые последовательно претендовали на всеобщее господство, теперь были включены в его империю, а другие подчиненные королевства, казалось, охотно разделили ту же участь. Его территория почти сравнялась с той, что сейчас называется Англией, и перед англосаксами открылась благоприятная перспектива создания цивилизованной монархии, спокойной внутри себя и защищенной от внешних вторжений. Это великое событие произошло в 827 году.

Далее Хьюм описывает праздничные настроения, с которыми английский народ встретил свое политическое объединение. Королевства Гептархии... казались скрепленными в единое государство под властью Эгберта; жители нескольких провинций потеряли всякое желание восставать против этого монарха или восстанавливать свои прежние независимые правительства. Их язык был везде почти одинаков, обычаи, законы, гражданские и религиозные институты; а поскольку род древних королей полностью исчез во всех подвластных государствах, народ с готовностью перешел на сторону принца, который, казалось, заслуживал этого блеском своих побед, энергичностью управления и высшим благородством своего происхождения. Объединение в управлении также открывало перед ними приятную перспективу будущего спокойствия.

Несмотря на некоторые расхождения в датах, Хьюм считает, что решающими событиями, приведшими к унификации, стали военная победа Эгберта над соперничающим королевством Мерсия, в результате которой это королевство перешло под его власть, и ритуальное подчинение Нортумберленда в том же году (827 г.). В результате Эгберт перестал быть просто королем Уэссекса, а стал королем Англии. Несмотря на то, что Хьюм описывает королевство Эгберта как "одно большое государство", на самом деле оно представляло собой в основном лоскутное одеяло личных союзов. Единое королевство Эгберта просуществовало всего год, после чего Мерсия вновь стала независимой.

Возможно, признав слабость притязаний Эгберта, Хьюм позже пошел на попятную и заявил, что король Альфред (871-99 гг.) "был, более правильно, чем его дед Эгберт, единственным монархом англичан", поскольку он "установил свой суверенитет над всеми южными частями острова, от Английского канала до границ Шотландии". Подкрепляя притязания Альфреда, Хьюм также писал, что этот монарх "создал свод законов", который положил начало общему праву Англии. Блэкстон также утверждал, что "мы обязаны" королю Альфреду объединением государственной власти "под властью и управлением одного верховного судьи, короля... это мудрое учреждение сохранялось в неизменном виде почти тысячу лет".

Таким образом, король Альфред во многих отношениях является наиболее важным действующим лицом в этом повествовании об унификации. Во-первых, Альфред отразил натиск датчан, захвативших северо-восточную Англию в конце IX века. Хотя Альфред не был достаточно силен, чтобы изгнать датских захватчиков, эта борьба стабилизировала границу между датчанами и англичанами и, что еще важнее, укрепила английскую идентичность и более или менее сформировавшееся к тому времени стремление к созданию единого королевства. Альфред также стал первым английским королем, которого признали "владыкой" все валлийские короли. Хотя Альфреду не удалось политически интегрировать Уэльс в свое западносаксонское королевство, тесное родство этих двух регионов в дальнейшей английской истории связано именно с его владычеством.

Наконец, помимо значительных военных способностей, Альфред изучал и покровительствовал искусствам, превратив свой двор в мощный интеллектуальный центр, укреплявший и углублявший нравственную культуру королевства. По словам Берка, Альфред привез в Англию "людей, образованных во всех отраслях, со всех концов Европы" и, помимо многих других культурных достижений, основал Оксфордский университет. Во многом это культурное созревание можно отнести к католической церкви, которая обеспечила большую часть грамотных и ученых талантов, служивших короне. Так, например, католические клерки перевели на письменный язык обычные законы саксов и привнесли в них принципы канонического права. Духовенство также участвовало в разработке законодательства и отправлении правосудия в саксонских судах.

Тем не менее Лойн считает "маленькое христианское королевство" Альфреда не более чем "трамплином для создания Английского королевства". Этот трамплин положил начало правлению сына Альфреда, короля Эдуарда Старшего, который затем укрепил и расширил владения своего отца. В результате Эдуард стал править всем к югу от Хамбера, а Уэльс и большая часть земель под Шотландией на севере признали его господство. По словам Кирби, Эдуард, таким образом, "занял положение, равного которому не было ни у одного предыдущего короля Англии".

В книге "Англосаксонская Англия" Эдуард Старший и его сыновья считаются первыми "королями Англии".50 Но главенство короля в Англии не сделало Эдуарда королем Англии. Большинство историков отдают эту честь Этельстану, сыну Эдуарда, поскольку он смог добиться "реального контроля" над Нортумбрией, где его отец получил лишь ритуальное подчинение. Это завершение формирования английского королевства в 927 г. сделало Этельстана "королем англичан". После правления Этельстана династии поднимались и падали, но всегда существовал английский трон.

Развитие английского государства шло по пути политической унификации. Важнейшим событием стало расширение и повышение единообразия шира, который постепенно приводился в соответствие с осуществлением королевской власти. В результате Англия превратилась в более или менее единообразную сеть местных органов власти, которые, по крайней мере теоретически, были напрямую ответственны перед королем. Ширы также стали важнейшим институтом, через который "королевское правосудие" в конечном итоге вытеснило сеньориальные суды маноров.

Уже "в XIV веке" юристы иногда считали, что английские законы возникли в результате "изречения какого-то божественного или героического человека". Таким образом, правовые институты являлись творением "божественного или канонизированного законодателя", такого как король Альфред, чьи деяния и решения считались "особенно национальными и превосходными". Таким образом, сама концепция английской конституции требовала разделения между королем и сводом законов, регулирующих жизнь королевства.

Это разделение имеет несколько аспектов. Например, король как "законодатель" отрицает существование конституции до тех пор, пока король продолжает издавать законы.

В этом смысле король Альфред был "законодателем". Однако последовавшие за ним короли все больше подчинялись конституции, созданной не ими самими. Второй аспект связан с представлением о короле как "стоящем над законом". Пока английский закон является "законом короля", нельзя говорить о существовании конституции. Однако возникновение английского государства потребовало отделения короля от короны, и даже к XIII веку в английском праве мало что указывало на то, что "король не является физическим лицом". Как отмечают Поллок и Мейтланд: "Ни у одного средневекового короля не возникает соблазна сказать: "Я - государство", поскольку "Ego sum status" было бы нонсенсом".

Блэкстон назвал Англию "возможно, единственной [страной] во вселенной, в которой политическая или гражданская свобода является целью и сферой действия конституции". Хотя большинство современных историков сейчас бы уточнили это утверждение, трансцендентная социальная цель английского государства традиционно рассматривалась как защита "прав англичан" и сохранение "английской свободы". Об этих трансцендентных социальных целях свидетельствует их исторический переход к современности, в ходе которого развивающаяся английская конституция создала основу для одновременного становления и развития английского народа, английской короны и английского общего права как отдельных органов и институтов. Хотя эти процессы обычно описываются как взаимосвязанные и взаимосозидающие, английская "свобода" всегда была имманентной. Другими словами, эти политические институты и идентичности просто реализовывали идеал, который всегда существовал в английском сознании. Соответственно, существует английская конституция, которая существует столько, сколько ходит по земле английский народ, но у этой конституции нет ни письменного текста, ни единого момента основания, в который она была бы официально принята.

Английская Конституция берет свое начало в англосаксонском праве, которое историки часто рассматривают как "основу ... английской свободы. Оно было древним, а древность принадлежала народу". С этой точки зрения "англосаксонское право было ... уделом не королевской власти, а народных свобод", и в таком виде оно оставалось практически неизменным на протяжении 500 лет, с VII по XI век58. Таким образом, саксонские законы заложили основу для будущего развития английской правовой системы, в том числе: "создание парламентов"; "избрание народом своих магистратов"; "происхождение короны" по "наследственным принципам"; относительная редкость "смертной казни"; суд присяжных59. "Специфически английская" идея королевского мира также восходит к германским традициям, связанным с "усадьбой свободного человека", которые сначала распространялись на "особую неприкосновенность королевского дома", а затем на королевскую свиту и всех остальных, кого монарх желал защитить.

Будучи американцем, Генри Адамс с энтузиазмом прослеживал обычаи и традиции, послужившие основой саксонского права, в "целой германской семье", которая "на самой ранней из известных стадий своего развития передала управление правом, как и политическое управление, в руки народных собраний, состоящих из свободных, трудоспособных членов содружества". Когда саксы, принадлежавшие к "чистейшему германскому роду", поселились на территории Англии, они принесли с собой еще более "твердую независимость" и "упорный консерватизм по отношению к своим древним обычаям и свободам", чем другие "германские расы" того времени. Признавая, что о столетии, последовавшем за саксонским нашествием, "почти ничего не известно с достоверностью", Адамс пришел к выводу, что закон тогда "применялся в народных судах, теоретически как акт свободных людей". По его мнению, "философская преемственность" английских институтов была надежно приостановлена "тонкой нитью политической мысли", прошедшей через века, через "путаницу феодализма" - и еще дальше, на "широкие равнины Северной Германии".

Хьюм также проследил этику, которая легла в основу этой субкультуры, на континенте, где "правительство немцев... всегда было чрезвычайно свободным; и эти люди, привыкшие к независимости и привыкшие к оружию, больше руководствовались убеждением, чем властью". ...всегда было чрезвычайно свободным; и эти люди, привыкшие к независимости и приученные к оружию, руководствовались скорее убеждением, чем авторитетом". По его словам, Европа обязана своими ценностями "свободы, чести, справедливости и доблести... семенам, заложенным этими великодушными варварами". Даже когда дворянство стало доминировать в англосаксонской политической власти, "все еще значительные остатки древней демократии" зачастую эффективно защищали "общую свободу".

Однако "тонкая нить политической мысли" Адамса запуталась в социальных институтах, что ставит под сомнение такую трактовку исторической преемственности. Например, трудно идентифицировать "свободнорожденного англичанина" в ордонансе начала X века, изданном королем Этельстаном, который объявляет "безлорда" "подозрительным, если не опасным человеком; если у него нет лорда, который за него отвечает, его родственники должны найти ему лорда". Если же они не могут найти ему господина, то с таким человеком "можно поступить... как с изгоем и бродягой". Основополагающим организационным устройством этого феодального общества была торжественная церемония подношения, в ходе которой в Англии, как и на континенте, крепостной или подчиненный дворянин клал "свои руки между руками лорда" в символическом признании того, "что человек пришел беспомощным к лорду и был принят под защиту лорда". Этот ритуал навязывал общинные и иерархические узы, явно несовместимые ни с индивидуальной свободой, ни с социальным равенством.

Как проблема для мнимой преемственности "свободнорожденного англичанина", эти феодальные отношения меркнут перед английским опытом рабства. В VI и VII вв. английские рабы продавались покупателям по всей Европе и на Ближнем Востоке; эта экспортная торговля была настолько процветающей, что Д.П. Кирби пришел к выводу, что она "должна была стать одной из экономических основ зарождающихся англосаксонских королевств". Когда Вильгельм Завоеватель высадился в Англии в 1066 г., он попал в общество, в котором покупали и продавали рабов.

И рабство, и крепостное право сыграли важную роль в истории Англии, поскольку, как отмечают Поллок и Мейтланд, "превращение вещи в человека - это подвиг, который невозможно совершить без помощи государства". Таким образом, английская корона была необходимым посредником в процессе превращения рабов в крепостных. А крепостные, со своей стороны, могли участвовать в собственном освобождении, поскольку человек, "который уже свободен по отношению ко всем", кроме своего господина, может использовать другие отношения против отношений с господином. Таким образом, крепостное право содержало в себе стимул для собственной отмены. Однако судьи королевского суда способствовали этому процессу, "открыто ... склоняясь в пользу свободы". Юридический принцип, согласно которому "все свободные люди в основном равны перед законом", независимо от того, являются ли они дворянами или нет, облегчал этот процесс. Хотя лишь меньшинство населения было как "свободным", так и "мужским", принцип сохранялся, поскольку "свободный" становился все более всеобъемлющей категорией.

При саксах, когда кого-либо обвиняли в измене королю, виновность или невиновность иногда определялась "испытанием". В одном из вариантов обвиняемый должен был держать в руках "раскаленное железо" разного веса. В другом - "рука должна была быть погружена по локоть... в... кипящую воду". Менее тяжкие преступления рассматривались примерно так же. Будучи иррациональными попытками "вызвать Божий суд", мытарства свидетельствовали о том, что английское общество все еще обращалось "к сверхъестественному для доказательства сомнительных фактов". Ордалии постепенно исчезли, когда корона расширила свой суверенитет и стала настаивать на материальных доказательствах.

Одновременно с этим эволюционировало и понятие "преступник". Понятие "вне закона" первоначально имело целью заставить человека сдаться суду. В противном случае его имущество могло быть отобрано королем, а сам он мог быть безнаказанно убит. С одной стороны, эта концепция имела современное качество, заключавшееся в том, что вся община (а не только родственные связи) имела общую ориентацию на закон. С другой стороны, эта концепция признавала, что эффективная власть государства еще не охватывает все слои общества, и поэтому от его имени необходимо привлекать местную общину.

Однако в рамках традиционного повествования о прогрессе в Англии также развивались правовые и институциональные механизмы, которые обычно трактуются как, по крайней мере, обходные пути на пути к современному государству. Наиболее важными из них были сеньориальные суды, в которых отправление правосудия неизбежно осуществлялось под руководством крупных и мелких лордов. Кроме того, ужесточение феодальных отношений привело к превращению "крестьянства, состоявшего в основном из свободных людей", в крепостных, чье место и выживание в общественном устройстве зависело от взаимных прав и обязанностей с лордами. Таким образом, в течение столетий, предшествовавших нормандскому завоеванию, "общий ход английской крестьянской жизни" был направлен от "свободы к подневольному состоянию". Фактически, возникновение феодальных отношений часто рассматривается как почва, на которой норманны закрепили свое господство.

Вторжение норманнов в 1066 г. ставит перед традиционным повествованием ряд сложных вопросов. Возможно, наиболее общий из них заключается в том, прервало ли нормандское завоевание непрерывность английской истории. Этот вопрос обычно модифицируют, спрашивая: В какой степени и какими способами Нормандское завоевание изменило траекторию развития саксов? Ответ на этот вопрос, в свою очередь, часто делится на две части. На уровне элиты, где речь идет об устройстве и полномочиях короля, особенно по отношению к дворянству, Нормандское завоевание обычно рассматривается как укрепление английской короны за счет централизации и рационализации власти. Рассматривая Завоевание как прерывание в повествовании о развитии национальной политики и правительства, английские историки часто интерпретируют его как необходимое для появления короны, достаточно сильной для реализации модернизационных проектов, таких как создание системы государственных доходов и эффективной системы национальной обороны. Однако на уровне крестьян и простого народа жизнеспособность народной культуры создавала подпольное общество, в котором английские ценности не только сохранялись, но и укреплялись благодаря осознанию того, насколько они отличались от ценностей захватчиков. Таким образом, с точки зрения индивидуальных прав и национальной идентичности преемственность английского нарратива связана с народными классами, которые сопротивлялись навязыванию чужой культуры и ценностей до тех пор, пока норманны сами не стали "англичанами".

Укрепление монархии в результате Нормандского завоевания не было результатом радикальной реформы саксонского управления. Так, например, не было "резкого перелома в английских административных устоях", поскольку Вильгельм Завоеватель и его преемники в основном переняли большинство институтов, существовавших до вторжения. Более того, Сейлз утверждает, что английские институты на всех уровнях управления оказались для норманнов "гораздо более совершенными", чем те, которые управляли Нормандией. Приживаемость этих английских институтов у норманнов позволила централизовать власть, что, в свою очередь, "сделало возможным появление идеи "сообщества королевства" как соединения нации и королевства". Эдвард Кок и Мэтью Хейл, два наиболее авторитетных английских историка, охарактеризовали Завоевание как "величайшую очевидную травму в истории Англии", но, тем не менее, пришли к выводу, что оно "почти не вызвало сотрясений в истории английского права".

В 1069 г. вспыхнуло "народное восстание", в ходе которого "англичане повсюду, раскаявшись в своей прежней легкой покорности [норманнам], казалось, были полны решимости совместными усилиями восстановить свои свободы и изгнать угнетателей". После подавления восстания Вильгельм заменил немногих оставшихся английских лордов верными норманнами и еще более укрепил власть короны. К 1086 г., когда была составлена "Судная книга", 96% земель в Англии контролировалось самыми высокопоставленными норманнскими лордами. Возникшая в результате завоевания "чрезвычайно сильная королевская власть", а также унаследованная норманнами английская правовая система и изоляция Англии от континента впоследствии позволили и способствовали возникновению мощного центрального государства, которое впоследствии смогло навязать нации единую систему законов. Кроме того, навязанная норманнами континентальная теория и практика сделала короля верховным лордом и, соответственно, конечным "владельцем" всех земель королевства. С течением времени этот принцип косвенно позволил "королевскому правосудию" стать основой национального права.

Хотя норманнский феодализм укрепил корону, размывание границ между частной и государственной властью ограничило степень этого укрепления. В результате централизующее воздействие почти полностью ограничилось высшей политикой, касающейся отношений лордов с королем и таких вопросов, как налогообложение. Феодализм оказывал сильное влияние и на корону, поскольку в нем король и государство были более или менее слиты воедино: Король был не более чем "верховным лордом" в государстве, состоящем исключительно из лордов. В Англии уже существовали некоторые феодальные порядки и традиции, но, как утверждают многие историки, вторжение значительно укрепило их.

Один из способов минимизировать нарушение стандартного повествования - рассматривать Вильгельма как одного из претендентов на престол в кризисе престолонаследия, вызванном смертью короля Эдуарда Исповедника. В такой интерпретации битва при Гастингс в 1066 г. становится событием, в ходе которого Вильгельм успешно противостоял Гарольду, шурину Эдуарда. С точки зрения феодальных традиций и практики Вильгельм Завоеватель имел законные, хотя и не окончательные, права на престол и в этом смысле был вполне "английским королем". Многие английские лорды приняли его в этом качестве, хотя бы потому, что прагматично подчинялись реалиям военной власти. С этой точки зрения консолидация нормандского правления привела лишь к минимальным разрывам с феодальными традициями, даже если впоследствии вызовы короне привели к массовой замене английских лордов нормандцами.

Однако норманнский феодализм был несовместим с предвестниками английского национализма, который, по мнению историков, развивался в предзавоевательные века. С этой точки зрения норманны, включая Вильгельма Завоевателя, были просто пришельцами, которые "были французами, французами по языку, французами по закону, гордились своей прошлой историей... которые рассматривали Нормандию как члена государства или группы государств, обязанных служить... королю в Париже". В самом последнем отрывке своей книги Стентон пишет:

Норманны, вошедшие в состав английского наследства, были суровой и жестокой расой. Из всех западных народов они были наиболее близки к варварам в континентальном строе. Они не создали ничего в искусстве или образовании, ничего в литературе, что можно было бы поставить в один ряд с произведениями англичан. Но в политическом отношении они были хозяевами своего мира.

Хьюм осуждал норманнов как "настолько развратный народ, что его можно назвать неспособным ни к какой истинной или регулярной свободе, которая требует такого совершенствования знаний и нравов, которое может быть только результатом повторного изучения и опыта, и должна дойти до совершенства в течение нескольких веков устоявшегося и установленного правления". По мнению Юма, "повторное изучение и опыт" веков сохранялись в местных органах власти, где, по словам Стентона, "каркас древнеанглийского государства пережил завоевание", а "привычный курс" управления продолжался более или менее так же, как и всегда. В этой интерпретации устойчивая подструктура общества состояла из английского народа и народных традиций и практики местного управления.

Эти институты, созданные английским народом в течение шести веков после саксонского вторжения, были полностью адаптированы к ценностям и нормам народного общества (более того, являлись их синонимами). Таким образом, в рамках своих общин и институтов простые люди поддерживали очаг английской свободы, даже будучи подчиненными норманнской власти силой оружия.

Например, сохранение английского языка в качестве языка народа часто приводится в качестве доказательства того, что норманнское влияние так и не проникло в культурное ядро нации, несмотря на то, что Вильгельм приказал во всех школах королевства использовать французский язык в качестве средства обучения. Французский также стал языком королевского двора и, соответственно, был взят на вооружение теми англичанами, которые притворялись в вежливом обществе "преуспевающими в этом иностранном диалекте". Хотя французский язык во многом стал идиомой, английский язык широко использовался городским и сельским населением, а также предпочитался большинством тех, кто умел читать и писать. Сохранение английского языка среди простого населения обеспечило и подтвердило сильную идентичность и культуру нации в течение примерно столетия после Нормандского завоевания.

Хотя французский язык был языком судов и юридических документов, норманны принесли с собой мало письменного права, поскольку, по словам Хьюма, вторжение "произошло в самую полночь правовой истории Франции; действительно, они принесли эту полночь с собой". В отличие от этого, английское право уже было доступно в сводах законов и трактатах и в таком виде оказывало влияние на норманнских судей, поскольку в противном случае они централизовали и адаптировали судебную практику к своим потребностям. Таким образом, основные положения и конструкции национального права оставались английскими, даже если судопроизводство велось на французском языке. Английский язык обеспечивал как грамматику, так и общую структуру права, в то время как французский вносил лишь технические термины.

В 1362 г. был принят статут, в котором официально признавалось, что "французский язык мало понятен" английскому народу, и, соответственно, предусматривалось, что впредь юридические документы и разбирательства должны быть "заявлены, показаны, защищены, отвечены, обсуждены и рассмотрены" на английском языке. Этот статут лишь признавал, что по мере того, как нормандские преемники Вильгельма все больше вливались в английскую культуру и охватывали ее, английский язык становился неотъемлемой частью официальной государственной практики и языком королевского правления.

Даже после того, как вся власть в высших эшелонах английского государства "перешла из рук туземцев в руки пришельцев", сами норманны все больше одомашнивались английским обществом.97 Наиболее важным событием в их одомашнивании, возможно, стало то, что вскоре после вступления на престол в 1100 г. Генрих I женился на Матильде. Поскольку она была далекой "наследницей саксонского рода", этот союз резко повысил популярность Генриха среди английских подданных, которые, вспоминая "с крайним сожалением о своей прежней свободе", надеялись на лучшие времена теперь, когда "кровь их родных принцев должна смешаться с кровью их новых государей". Однако процесс интеграции нормандских лордов с коренными англичанами шел медленно.

Согласно стандартному историческому описанию, Нормандское завоевание сформировало "характер и конституцию англичан" несколькими способами. Пожалуй, самым важным является то, что "норманнское владычество оживило всю национальную систему", поскольку навязывание сильного лидерства народу, который до этого томился в изоляции от остальной Европы. В той мере, в какой норманны "стали англичанами", они "придали нерв и силу" национальной системе. С другой стороны, в той мере, в какой норманны оставались пришельцами, их зачастую деспотичное правление высвобождало "скрытую энергию англичан" и тем самым "стимулировало рост свободы и чувства [национального] единства". Хотя Нормандское завоевание, таким образом, укрепило монархию и единство английской нации, оно практически не повлияло на английскую идентичность. Таким образом, во многих отношениях Нормандское завоевание было лишь временным катализатором развития Англии.

К концу XII в., чуть более чем через столетие после завоевания, Хьюм описывал обе "нации" - норманнов/французов и англичан - как действующие "в управлении, как если бы они были одним и тем же народом". В высших слоях общества "более домашние, но более разумные нравы и принципы саксов" были "заменены на рыцарские аффекты", а "романские настроения в религии... полностью завладели народом", поскольку католическая церковь укрепила свои позиции. Однако нормандские лорды и их семьи "теперь пустили глубокие корни" и "полностью влились в английский народ". В результате лорды стали разделять "память... о более равном правлении по саксонским принципам" и "дух свободы". Бароны были готовы "потакать" этому духу среди своего народа и желали "большей независимости" для себя. Таким образом, Нормандское завоевание подготовило почву для принятия Великой хартии вольностей.

Если бы мы были вынуждены назвать дату основания английского государства, то, вероятно, ею стал бы 1215 г., когда была подписана Великая хартия вольностей. Блэкстоун, например, почитал Великую хартию вольностей за то, что она "защищала каждого члена нации в свободном пользовании его жизнью, свободой и имуществом, если только они не были объявлены лишенными их по приговору равных или по закону страны". Хьюм привел более подробный контекст, рассматривая подписание Великой хартии вольностей как обновление и развитие "свобод, пусть несовершенных, которыми пользовались англосаксы в их древнем правительстве". Таким образом, Хартия освободила английский народ от "состояния вассалитета", в котором он находился.

Берк также считал, что бароны "всегда хранили память о древней саксонской свободе" и что Великая хартия вольностей не была "обновлением... древних саксонских законов", а, наоборот, "исправлением феодальной политики" нормандских королей. Тем не менее, он по-прежнему называл войско, поднятое баронами, которое поставило короля Иоанна на колени, "армией свободы". Поллок и Мейтланд более тщательно исследовали смысл пунктов Великой хартии вольностей, включая "все ее недостатки", но, тем не менее, они утверждали, что бароны создали то, что "по праву становится священным текстом, ближайшим приближением к незыблемому "фундаментальному статуту", который когда-либо был в Англии... Ибо вкратце он означает следующее: король есть и должен быть ниже закона".

Называя Великую хартию вольностей "договором между королем и его подданными", Стаббс с восторгом называл ее "первым великим публичным актом нации, после того как она осознала свою самобытность: завершением работы, над которой неосознанно трудились короли, прелаты и юристы на протяжении целого столетия". С одной стороны, это был "итог целого периода национальной жизни". С другой стороны, это была "точка отсчета нового периода". Всего шестьюдесятью годами ранее, по словам Стаббса, английская "нация" "едва ли осознавала свое единство", но в Руннимеде она смогла "заявить о своих претензиях на гражданскую свободу и самоуправление как целостное организованное общество". Закрепив эти требования в словах, Великая хартия вольностей тем самым признала "права и обязанности, которые становились все более признанными, пока нация росла в сознании". Затем Стаббс сделал вывод, что "вся конституционная история Англии - это не более чем комментарий к Хартии".

Хьюм признавал, что великие лорды, заставившие короля Иоанна подписать Великую хартию вольностей, сами были норманнами и что они преследовали свои личные интересы, когда обуздывали алчного монарха. Тем не менее, он восхваляет этих великих лордов как "галантных и высокодуховных баронов", которые намеревались "отстаивать честь, свободу и независимость нации с тем же пылом, который они сейчас проявляют при защите своих собственных интересов". Эти бароны, утверждал Хьюм, были "охвачены национальной страстью к законам и свободе; благословениям, к которым они сами рассчитывали приобщиться". Когда король Иоанн "угрожал разрушить церковь и государство, бароны были готовы стать патриотами и возглавить конституционный прогресс нации". По мнению Стаббса, именно "коллективный народ" был автором Великой хартии вольностей, поскольку требования баронов не были самообманом, вымогательством привилегий для себя... [Народ, в интересах которого они действовали, также был на их стороне. Народ в целом, жители городов и деревень, общинники более позднего времени, англичане, сражавшиеся в битвах нормандских королей против феодалов, теперь перешли на сторону баронов.

Как основание английского государства подписание Великой хартии вольностей имеет несколько недостатков. То, что именно нормандские лорды вынудили короля Иоанна признать английские вольности, уже отмечалось. На это можно ответить, что за полтора столетия, прошедших после вторжения норманнов, великие бароны приобрели аккультурацию и стали ценить "древние вольности", которые они первоначально подавляли, захватив Англию. Когда в 1154 г. на престол взошел Генрих II, "норманны и англичане ... так долго жили вместе, что действительно слились в одну нацию". Объединение ускорилось благодаря тому, что ... они принадлежали к одной расе. И нация, ставшая результатом союза, была не новой норманнской, а старой английской нацией, на которую повлияли, изменили и укрепили норманнская кровь, законы и характер".

Другая проблема связана с текстом самой Хартии. Хьюм, например, утверждал, что документ содержит "все основные положения законного правительства", включая "равное распределение справедливости и свободное пользование собственностью; великие цели, ради которых политическое общество было впервые основано людьми, которые народ имеет вечное и неотъемлемое право повторять, и которые ни время, ни прецеденты, ни законы, ни позитивные институты не должны помешать им постоянно держать в поле своего внимания и мысли". Но при этом он признал, что для достижения этих великих целей реальные положения могут быть "слишком краткими" и узкими. Такое несоответствие между текстом и его значением как основополагающего документа древней английской конституции он объяснил "гением эпохи", в которую он был создан. Действуя в рамках контекста и представлений своего времени, великие лорды, тем не менее, "потребовали возрождения саксонских законов" таким образом, что, по их мнению, "удовлетворили народ" и тем самым вернули английскую историю на ее первоначальную траекторию. Их усилия, по мнению Юма, принесли плоды, поскольку "время постепенно установило смысл всех двусмысленных выражений" в соответствии с ожиданиями и желаниями народа.

Даже если Великая хартия вольностей появилась слишком поздно и слишком несовершенна, чтобы стать основой английского государства, ее роль в объединении норманнских владык с подземной народной культурой английской свободы все равно чрезвычайно важна для стандартного исторического повествования. Созданная нормандскими баронами в ходе борьбы с деспотической властью нормандского короля, "Великая хартия вольностей" считается полностью английским и бесценным наследием, переданным миру.

Генрих VIII и римско-католическая церковь

В самом общем виде стандартное повествование включает в себя три центральных действующих лица: корону, Римско-католическую церковь и парламент. У каждого из них есть моменты, когда они представляют и действуют в соответствии с чаяниями английского народа. Например, влияние римско-католической церкви ощущается уже в самом начале английской истории, когда в 597 г. в Кент прибыл святой Августин и обратил в христианство одного из многочисленных саксонских королей того времени - Этельберта. В течение следующего столетия к Церкви присоединились и другие саксонские королевства. Их обращение, по словам Стаббса, "не только открыло Европе и христианству существование новой нации, но и, можно сказать, заставило эту новую нацию осознать свое единство, чего не смогла сделать общность языка и обычаев под влиянием язычества". В действительности, утверждает Стаббс, папа Григорий, отправляя святого Августина с миссией в Кент, уже представлял себе "всю совокупность племен" как в начале своего существования Римско-католическая церковь признала существование английского народа и способствовала его самоосознанию в качестве такового. Церковь также принесла цивилизацию в Англию, как в плане чувств, так и в смысле церковных провинций, одна из которых находилась в Йорке, а другая в Лондоне. Таким образом, Римско-католическая церковь очень рано признала существование английского народа и способствовала его самоосознанию в качестве такового. Церковь также принесла в Англию цивилизацию, как в виде нравственного чувства, так и в виде материальной формы грамотности.

После обращения католические священники и прелаты играли очень важную роль в государственных делах и отправлении правосудия, настолько важную, что "церковные правители должны были усвоить от духовенства само понятие национального государства". По совершенно иным причинам соперничающие саксонские короли также желали унификации, если только именно их королевство объединяло нацию. В результате интересы и политика церкви и наиболее могущественных саксонских королей обычно совпадали и взаимно сотрудничали вплоть до XI в. После нормандского завоевания "церкви, - по словам Стаббса, - были школами и питомниками патриотов; хранилищами старой традиционной славы и убежищем преследуемых... Они готовили английский народ к тому времени, когда короли должны будут заручиться его поддержкой и купить его приверженность восстановлением свобод, которые в противном случае были бы забыты". Что еще более важно, Римско-католическая церковь воспитывала "растущую нацию для ее далекой судьбы как учителя и глашатая свободы для всего мира". Однако сотрудничество Церкви и государства становилось все более тесным.

Это было очень сложно, так как монархия стала рассматривать папское влияние по меньшей мере как раздражающее, а иногда и как опасное. Например, сложная сага о Великой хартии вольностей продемонстрировала как независимые интересы папства в английских делах, так и растущий национальный характер английской ветви власти.

Римско-католическая иерархия. По словам Брие, отлучение короля Иоанна от церкви папой Иннокентием открыло путь для вторжения на остров французского короля. Подчинение Иоанна папе вернуло корону Церкви, и французское вторжение было отменено. Однако затем английские бароны восстали против короля Иоанна, когда его злоупотребления властью стали невыносимыми. Вынужденный выбирать между королем и баронами, папа Иннокентий поддержал "низкого и дегенеративного" короля Иоанна, поскольку, по мнению Хьюма, опасался, что "доблестные и высокодуховные бароны", если одержат верх, "будут отстаивать честь, свободу и независимость нации с той же пылкостью, с какой они сейчас защищают свои собственные" свободы. А такое отстаивание не отвечало интересам папства.

Однако архиепископ Кентерберийский Стивен Лэнгтон встал на сторону баронов, сначала созвав собрание, на котором призвал их требовать от короля соблюдения своих прав, затем выступив посредником между баронами и королем в переговорах об условиях и, наконец, воплотив эти условия в текст Великой хартии вольностей. Таким образом, ярко проявились различные геополитические интересы папства и национальные чувства архиепископа.

Эдмунд Берк охарактеризовал архиепископа Лэнгтона как "отличающегося ученостью, безупречной нравственностью и свободного от всех канонических препятствий". Когда архиепископ приносил присягу королю Иоанну, снимавшую с него отлучение от церкви, Лангтон проявил эти достоинства, выйдя за рамки церковно-священнических элементов присяги и заставив короля "поклясться изменить свое гражданское правительство, не взимать никаких налогов без согласия Великого совета и не наказывать никого, кроме как по приговору своего суда". В этих условиях мы можем увидеть Великую хартию в миниатюре". Предвосхитив таким образом Magna Carta, Лангтон затем "поставил себя во главе покровителей гражданской свободы" в последующей борьбе с папой и королем. После того как папа Иннокентий отлучил баронов от церкви, Лангтон отказался опубликовать приговор, тем самым аннулировав его действие. Хьюм описывал баронов как людей, "охваченных национальной страстью к законам и свободе", настолько, что "даже сила суеверия" уже не могла их контролировать. С более прагматичной точки зрения бароны также предполагали, что "громовые раскаты Рима, не подкрепленные усилиями английских церковников", ни к чему не приведут. Даже после того, как папа отлучил баронов от церкви, английское "дворянство и народ, и даже духовенство, продолжали защищать свои свободы".

В годы, последовавшие за принятием Великой хартии вольностей, римско-католическая церковь стала более иерархически дисциплинированной, а английское духовенство, как следствие, все больше "не могло быть патриотом из-за своей преданности Папой Римским". В XIV веке король Эдуард III частично восстановил национальную автономию английского духовенства, настояв на праве короны предлагать назначение епископов. По мнению Ранни, это было важно, поскольку папы "почти всегда назначали иностранцев", и в результате "Англиканская церковь все больше и больше теряла свой национальный характер". Еще хуже то, что эти иностранные епископы, "заседая в палате лордов и управляя страной, были склонны служить делу врагов страны". Аналогичное ослабление папской власти произошло, когда преемник Эдуарда, Ричард II, ограничил церковную юрисдикцию в отношении духовенства во всех случаях, когда речь шла о правах короны.

Когда последующие папы пытались обойти эти постановления, английская "нация" стала "более недовольной Папой и подчиняющимся ему духовенством, чем когда-либо". После того как в 1517 г. Мартин Лютер отрекся от власти католической церкви, английское недовольство начало сливаться с тем, что стало Реформацией, а большая часть Северной Европы восстановила отношения с папством. Все это послужило основой для прихода к власти Генриха VIII, который сумел совместить свое стремление добиться развода с первой женой, Екатериной Арагонской, с отменой в 1534 г. Римско-католической церкви. Вместо нее была создана Англиканская церковь, главой которой стал король, и теперь страна была независима от Рима. При этом "король и нация ... работали вместе; то, что делал король, шло на благо нации".

В соответствии со стандартным историческим повествованием, некоторые из этих событий характеризуются как продукты намерений, и, таким образом, правители и подданные рассматриваются как провидцы, предвидевшие последствия того, что они создавали. Другие представляются как случайные результаты случайностей или мелких корыстных интересов. Так, например, разрыв с Римом в период правления Генриха VIII содержал в себе понемногу и того, и другого. С одной стороны, необходимость иметь наследника мужского пола была крайне важна для короны, а приход Реформации стал мощным катализатором освобождения Англии от папского влияния. Однако, порвав с Римско-католической церковью, Генрих также "обеспечил возникновение английской протестантской церкви, от которой он сам бы в ужасе отшатнулся". Генрих также нашел парламент очень сговорчивым, когда просил поддержки в борьбе с Папой. В результате парламент стал "прежде всего законодательным собранием".

Однако случайности и происшествия не являются материалом, из которого государство может легитимировать свой суверенитет. Должен быть момент, когда народ соглашается на свое правление и, как следствие, обязывает государство следовать трансцендентной социальной цели. Этой трансцендентной целью, как ее характеризует стандартное историческое повествование, является создание и защита традиционных "прав англичан" и сохранение "английских свобод".

Во многом развитие отношений короля с законом происходило параллельно с развитием английской конституции. Сначала появление английского короля политически консолидировало английский народ и, таким образом, обеспечило возможность выработки общей конституции. В дальнейшем расширение суверенитета короля совпало с укреплением и централизацией национального права, и король стал проводником или, лучше сказать, главной силой этого укрепления и централизации. В этот период борьба за первенство между королем и феодалами способствовала этому объединению, поскольку "королевское правосудие" постепенно вытесняло суды сеньоров и тем самым, по крайней мере теоретически, распространяло королевское (национальное) право на всю территорию страны. В то же время парламент постепенно превращался в общенациональное собрание, в котором корона соперничала с феодалами за политическое господство.

Взаимоотношения между короной и парламентом оставались преимущественно симбиотическими вплоть до середины XVII века. В этот период парламент стал основным носителем конституционного развития, поскольку, с одной стороны, личная власть короля все более отделялась от власти короны (а последняя становилась главным хранителем государственной власти), а с другой - роль статутного права и судебных решений расширялась по мере институционального развития центрального государства.

Как ничто другое, английская конституция - это ориентация на историю, в которой прошлое рассматривается как хранилище тех обычаев, которые создали и связали воедино английский народ и его государство. Так, в 1784 г. лорды Мансхелд и Лафборо, главные судьи Королевской скамьи и суда общей юрисдикции, соответственно, вынесли решение, согласно которому командир корабля не может быть привлечен к суду за (якобы) злонамеренное преследование подчиненного в открытом море. Они заявили, что "мудрость веков сформировала морской военный кодекс, который в последнее царствование был собран и в виде акта парламента". Хотя, по их мнению, статут все равно не охватывал рассматриваемый случай, для нас важна та часть их решения, в которой говорится, что "мудрость веков" "сформировала морской военный кодекс". Это действие было согласовано с принятым парламентом статутом путем простого допущения, что последний просто кодифицировал то, что уже было известно как закон. Мнимое идеальное соответствие между "морским военным кодексом", созданным "мудростью веков", и парламентским статутом заранее закрепило последний в истории, которая, хотя и не поддается восстановлению, все же может легитимировать суверенитет в настоящем.

Никто лучше Эдмунда Берка не сформулировал эту ориентацию на историю, приписывая эти обычаи решениям, принятым людьми, чьи личности и мнения сегодня затерялись в тумане истории. По его мнению, английская конституция складывалась постепенно, в ходе истории, по мере того как народ и его лидеры сталкивались с вызовами и проблемами, которые сегодня зачастую не поддаются пониманию. Но то, как они решали эти задачи и решали эти проблемы, тем не менее заложило разум и опыт в матрицу древней английской конституции. Из этого хранилища разума и опыта возникли принципы политики и практики суждения, которые отражали коллективную мудрость, далеко выходящую за рамки понимания отдельного человека или абстрактной идеологии. По словам Берка:

Наша конституция - это предписывающая конституция; это конституция, единственным авторитетом которой является то, что она существовала в течение длительного времени... Презумпция в пользу любой устоявшейся схемы управления против любого неопробованного проекта заключается в том, что нация давно существует и процветает под ее управлением... [Нация] - это сознательное избрание веков и поколений; это конституция, созданная тем, что в десять тысяч раз лучше выбора; она создается особыми обстоятельствами, случаями, темпераментом, склонностями, моральными, гражданскими и социальными привычками народа, которые раскрываются только через длительное время... Отдельный человек глуп, толпа на мгновение глупа, когда действует без размышлений; но род мудр, и, когда ему дается время, как род он всегда действует правильно".

Уже в 1600 г., если не раньше, выражение "древняя конституция" обозначало "привычку ума", при которой политические дебаты в Англии часто разворачивались "на предположении, что существует древняя конституция, которая является обоснованием всех прав и сама обоснована прежде всего своей древностью". Например, в 1608 г. сэр Эдвард Коук вынес решение, в котором заявил, что дни наши на земле - только тень по отношению к древним и прошедшим временам, в которых законы мудростью превосходнейших людей.

Мэтью Хейл также настаивал на том, что некоторые из "законов этого королевства приобрели свою силу в соответствии с незапамятными обычаями", даже если они возникли "до того, как память о них сохранилась". Это древнее общее право является

[Это не только очень справедливый и прекрасный закон сам по себе, но он необычайно приспособлен к структуре английского правительства и к нравам английского народа, и такой, который в результате долгого опыта и использования как бы влился в их темперамент и, в некотором роде, стал дополнением и конституцией английского Содружества.

Однако, возможно, Хейл осознавал, что не в полной мере включил ирландцев, валлийцев и шотландцев в это повествование, поскольку добавил отдельные главы "Об установлении общего права Англии в Ирландии и Уэльсе" и "О распространении законов Англии на королевство Шотландия".

Интимная и взаимообусловленная связь между английской конституцией и английским народом решала несколько трудноразрешимых проблем для традиционного изложения. С одной стороны, происхождение конституции, как и происхождение английского народа, было "затеряно в тумане времени". Поиски де-факто начала были одновременно бесплодными (поскольку прошлое практически не оставило записей) и бессмысленными (поскольку коэволюция конституции и народа была очевидной). Такая интерпретационная позиция одновременно объясняла отсутствие отчетливого момента основания и уходила от вопроса об условиях, в которых создавалось английское государство.

В остальном подобная постановка вопроса настойчиво подразумевалась в английской политической теории, поскольку в ней акцент делался на первоначальном "общественном договоре" как легитимирующем акте, лежащем в основе создания государства. Общественный договор в этом смысле был не нужен, поскольку конституция и народ были неразрывно связаны между собой и возникали параллельно. Таким образом, ориентация на прошлое превращала отсутствие ярко выраженного момента основания в достоинство. Во-первых, "истоки общества", как и конституции, "теряются в тумане незапамятных времен". Мы не можем восстановить народное согласие на создание Английского государства, кроме как через историческую историю коэволюции, в которой взаимосозидающие отношения между народом и государством возникли рука об руку. В каждый момент времени эти отношения демонстрируют, по крайней мере теоретически, эволюционирующее согласие, которое, таким образом, не дается в один де-факто момент, а предоставляется естественно и почти бессознательно на протяжении всей истории. Фактически, по выражению Эрнеста Юнга, в концепции общественного договора Берка согласие вообще отходит на второй план, вместо этого договор используется как метафора обязательств, связывающих человека с человеком и поколение с поколением. По мнению Берка, индивиды связаны с членами национального сообщества, а также с поколениями, умершими или еще не родившимися, моральными обязательствами, вытекающими из общей истории; сообщество - это постоянное тело, состоящее из преходящих частей... в нем никогда не может быть ни одной изолированной точки во времени, к которому мы можем обратиться, чтобы понять полный смысл наших взаимных обязательств.

Когда в 1307 году Эдуард II взошел на престол, он возглавил английскую конституцию, которая уже была "лучшей из всех, какие когда-либо видел мир".

В этой конституции были заложены "права англичан", и ни одно из этих прав не является более священным, чем суд присяжных. Берк назвал статью Хартии о том, что "ни один свободный человек не может быть схвачен, или заключен в тюрьму, или лишен свободы, или объявлен вне закона, или изгнан, или каким-либо образом уничтожен, кроме как [по] решению его сверстников", главным камнем этого великого документа и заявил, что она "скрепляет все части ткани свободы". Блэкстон также назвал суд присяжных "самым важным стражем как общественной, так и частной свободы". Он утверждал, что "этот институт в нашей стране использовался в течение долгого времени, и, похоже, он существовал вместе с первым гражданским правительством". Хотя Блэкстоун не хотел приписывать британцам создание судов присяжных, он утверждал, что они "были в употреблении в самых ранних саксонских колониях". Как и во многих других отношениях, он рассматривал Нормандское завоевание как прерывание величественного развития и исторического становления английской свободы. В данном случае норманны принесли с собой и навязали англичанам "нечестивый" суд поединком.

Хьюм называл суд присяжных институтом, "наилучшим образом предназначенным для сохранения свободы и отправления правосудия, который когда-либо был придуман человеческим умом", и утверждал, что его происхождение можно проследить еще во времена правления короля Альфреда (871-99 гг.).

Признавая "естественное нежелание англичан признать, что этот "палладиум наших свобод" возник в Нормандии, а не в Англии, и на основе королевского прерогативного, а не народного обычая", они, тем не менее, решительно исключают англосаксонское право как место возникновения суда присяжных.

Независимо от его происхождения, английские судьи давно придерживаются мнения, что автономия присяжных от власти суда является основополагающим принципом английской свободы. Например, в 1670 г. эта автономия была подтверждена в судебном решении, в котором утверждалось, что "освященный временем институт суда присяжных заслуживает защиты". Когда между подданными и короной возникают вопросы, вызванные политической агитацией, - вопросы, решение которых в наибольшей степени затрагивает привилегии одного или прерогативы другого, - то создается впечатление, что человеческая смекалка не позволяет придумать систему, более подходящую для защиты прав отдельных лиц и дающую уверенность и стабильность общественному мнению, чем суд страны, не может быть придумана более надежная система для обеспечения прав отдельных лиц и придания уверенности и стабильности общественному сознанию, чем система суда страны, которая досталась нам от наших предков и которую мы, в свою очередь, если мы правильно ценим наши свободы, должны передать нашим потомкам".

Аналогичная история была и у постановления habeas corpus. Рэнни, например, утверждал, что "заключение любого лица в тюрьму без должного основания противоречило исконным английским законодательным традициям, или общему праву", с "самых ранних времен". Этот давний "иммунитет от произвольного тюремного заключения" был лишь подтвержден «Великой хартией вольностей» и таким образом, вошел в статутное право. В 1679 г. недостатки этого закона были исправлены в Законе о хабеас корпус, который предусматривал: "(1) что любой из судей любого из судов ... может выдать предписание ...; (2) что закон должен применяться к заключенным в колониях или других странах; [и] (3) что тюремщик должен вернуть заключенного в течение двадцати дней "140.

Несмотря на то, что суд присяжных и процедура habeas corpus являются наиболее известными вкладами Англии в развитие западной демократии, историки давно считают "права англичан" продуктом гораздо более обширной политической культуры. С этой точки зрения английские города долгое время считались одним из зачинателей "прав англичан", поскольку они в основном находились вне феодального права, а там, где феодальное право все же применялось, они трансформировали большую его часть в общинные механизмы. Так, возникновение "особого корпоративного характера" этих ранних городов было названо "одним из величайших моральных и правовых достижений средневековья". Как хозяин двора и рынка в этих городах и деревнях, король мог предоставлять разнообразные привилегии и исключения из феодального законодательства, которые со временем превратились в обычные "свободы", ревностно охраняемые городской элитой. Утверждая эти свободы, особенно те, которые приносили доход, города вырабатывали свою "идеальную волю" в виде "постоянной цели", которая одновременно придавала единство их коллективному существованию и отличала этот коллектив от остальных членов королевской семьи. Еще более важным было возникновение и развитие английского общего права.

В 1974 г. Сейлз писал, что "мы помним Афины и Рим не столько по их преходящим империям, сколько по их постоянному вкладу в искусство, философию и юриспруденцию"; точно так же "Англия, ныне лишенная империи, останется в чести за развитие общего права, которое распространилось на полмира"."Общее право, как и английская Конституция, не имеет четко определенного происхождения и во многом рассматривается как возникшее более или менее одновременно с самосознанием английского народа, унификацией английской нации и передачей суверенитета от короны парламенту. Но на этом согласие ученых, по сути, заканчивается.

В целом существуют две противоположные школы взглядов на происхождение английского общего права. Первая рассматривает общее право как почти синоним "духа" английского народа и считает его происхождение в туманной пелене истории. Эта школа рассматривает общее право как возникшее в англосаксонские века. Хьюм, например, утверждал, что "судебная власть" у англосаксов "всегда имела большее значение, чем законодательная". В результате доминирование общего права над статутным правом естественным образом вытекало из истории Англии. Вторая школа рассматривает общее право как формальную правовую систему, в которой при вынесении правовых решений используются сборники прецедентов и прецеденты, а рутинизированные процедуры организуют правовую компетенцию судов.

Эти школы в значительной степени обходят друг друга, поскольку каждая из них по-своему понимает общее право. Сторонники расширительной концепции часто связывают общее право с политическими традициями и историей английской конституции. Например, к началу XVII века общее право уже было связано с "доктриной древней конституции" на основе трех предпосылок, которые юристы и судьи принимали без сомнений: "Во-первых, все право в Англии может быть правильно названо общим правом; во-вторых, общее право - это общий обычай, берущий начало в обычаях народа.

В-третьих, что все обычаи, по де-факто определению, являются незапамятными, что они были обычаем и правом с незапамятных времен, так что любая декларация права, будь то судебное решение или (с не совсем той же степенью достоверности) статут, является декларацией того, что ее содержание было обычаем с незапамятных времен". В совокупности эти предположения формировали интерпретацию истории, которая предполагала, что общее право "существовало с неясных истоков английской истории... с более раннего времени, чем самые ранние исторические свидетельства". В свою очередь, такая ориентация на историю Англии породила "сложный свод мифов, с большим упорством поддерживаемых англичанами XVII века и последующих лет, которые в совокупности образуют культ "древней конституции"".

Этот культ на протяжении столетий поддерживался английскими юристами. Фактически, никто не был более предан делу создания этого культа, чем Блэкстон, который писал:

Древнее собрание неписаных правил и обычаев, называемое общим правом, как бы оно ни было составлено и из каких бы источников ни черпалось, просуществовало в этом королевстве безмерно долго; и, хотя оно несколько изменилось и пострадало от жестокости времени, в значительной степени выдержало грубый удар норманнского завоевания. Это сделало ее более привлекательной для народа в целом, как потому, что ее решения были общеизвестны, так и потому, что она была признана превосходно приспособленной к гению английской нации.

Стаббс также утверждал, что общее право было основано "в гораздо большей степени, чем принято считать... на строго примитивных обычаях" и "устоях", возникших задолго до появления феодализма; даже те элементы общего права, которые носят феодальный характер, были полностью совместимы с англосаксонскими традициями, восходящими к "общегерманским источникам".

Нормандское завоевание, хотя точное происхождение считается утерянным в тумане времени.

Представители второй школы оспаривают эту трактовку по нескольким причинам. Во-первых, если Блэкстон рассматривает Нормандское завоевание как "грубый шок", прервавший преемственность и развитие общего права, то представители второй школы часто считают норманнов главным фактором, повлиявшим на его создание. Однако они также утверждают, что Нормандское завоевание способствовало написанию книг законов в Англии по двум причинам: (1) составление законов стало укоренившейся практикой в Англии еще до вторжения; и (2) "само столкновение двух рас" делало старые книги законов все более устаревшими. В результате пришлось составлять новые сборники законов, в которых феодальные принципы были прописаны в Англии в большей степени, чем на континенте.

Организация власти и управления при нормандском феодализме способствовала развитию общего права еще по нескольким причинам. Во-первых, централизация управления короной способствовала появлению "специализированной судебной системы, что стало важным шагом на пути к созданию все более специализированного права, оторванного от обычной социальной жизни, понимаемого и практикуемого в основном профессиональными юристами". По мере того как отправление правосудия становилось профессией, юристы-практики собирали принципы из "существующих материалов", а затем преобразовывали их в систему "путем рутинного применения". По мере того как королевские суды становились известными благодаря большей предсказуемости их новой марки правосудия, спрос населения на доступ к их постановлениям и решениям повышал их престиж, и в результате королевские трибуналы быстро вытеснили классически феодальные формы, доступные в судах сеньорий.

Во-вторых, установив в Англии полноценный феодальный режим, норманны сделали права и обязанности, связанные с землей, главным объектом правового регулирования.

Как уже отмечалось, здесь существует потенциальная непоследовательность. С одной стороны, феодальные институты часто рассматриваются как враждебные развитию права, а Англия после нормандского завоевания была основательно феодализирована. С другой стороны, быстрое возникновение и развитие общего права после вторжения норманнов привело к тому, что в Англии быстро сформировалась современная правовая система. Одним из вариантов выхода из этого противоречия является предположение о том, что "чем лучше работает феодализм, тем быстрее он порождает политическую структуру, которая уже не является полностью феодальной".

В случае с Англией завоевание установило очень стройный феодальный порядок как потому, что норманны обладали властью для этого, так и потому, что этот порядок фактически позволил им захватить чужое во многих отношениях общество. Однако в рамках этого феодального порядка власть была сосредоточена вокруг короны, поскольку король, теоретически, а зачастую и практически, владел всей землей королевства. Большая часть этих земель, в свою очередь, была распределена между теми, кто был обязан ему данью; они, в свою очередь, оказывали короне военную поддержку. Впоследствии эти бароны и графы передавали права на свои земли мелким лордам, которые делали то же самое. И так далее по цепочке. Права и обязанности, связанные с этими отношениями и с землей, а также тот факт, что земля была главным источником богатства королевства, естественно, с этой точки зрения, стали центром английского управления и права. Непомерная власть и авторитет короны допускали и поощряли перемещение тяжб по правам и обязанностям, связанным с землей, в королевские суды. Таким образом, общее право возникло как административная надстройка для глубоко феодального порядка, преждевременно современного по своей системе принципов и централизации и фундаментально предсовременного по своей сути и цели.

В своем, вероятно, наиболее авторитетном изложении норманнской версии Ван Каенегем утверждает, что "английское общее право фактически началось как англо-норманнское право, которое было общим для одного и того же феодального общества по обе стороны Ла-Манша" и стало "английским" только после того, как норманнские короли были изгнаны из своего первоначального дома на континенте.

Аргументация в пользу "англо-норманнской" трактовки происхождения общего права зависит от некоторого сочетания следующих моментов: (1) дефиниция общего права, которая в значительной степени ориентирована на официальные акты короля и королевских судов в противовес неписаным обычаям и традициям; (2) отсюда использование французского и латинского языков в качестве языка права вместо английского; (3) навязывание норманнами Англии феодализма; (4) идентификация Генриха II как "норманнского", а не "английского" короля.

Историки обеих школ высоко оценивают Генриха II как английского монарха, внесшего наибольший вклад в развитие общего права. Те, кто относит зарождение общего права к далекому прошлому, считают Генриха II скорее англичанином, чем норманном, и рассматривают его правление как период, когда английские обычаи и традиции вновь были закреплены за короной. Те же, кто настаивает на более формальном понимании общего права как хранилища прецедентов, решений и статутов, считают Генриха II родоначальником общего права. Для них вопрос о том, был ли Генрих больше англичанином, чем норманном, в значительной степени несущественен, поскольку важно, что он смог благодаря своему "гению" примирить сильную нормандскую монархию с формами права, защищавшими и расширявшими английские свободы.

Даже если признать, что общее право возникло у норманнов, роль, которую оно сыграло в формировании самобытной английской идентичности и привязке этой идентичности к английскому государству, остается чрезвычайно важной. По словам ван Каенегема, общее право "стало настоящей визитной карточкой английской жизни", хотя "изначально оно вообще не было английским". Хотя вместо этого общее право было "разновидностью континентального феодального права, развитого в английскую систему королями и судьями континентального происхождения... эта экзотическая инновация [вскоре] приобрела защитную окраску вполне местного вида".

Хотя Берк считал, что отличительная природа английского народа и нации была порождена и раскрыта их взаимодополняющей историей, он также утверждал, что историческое хранилище политических принципов и практики в общем праве защищало англичан, когда они прокладывали свой путь.

Норманны и англичане слились в единую нацию. Только тогда "общее право, связывавшее свободных людей любого происхождения, стало истинно английским, отличным от континентального права и частью самобытности страны". Далее ван Каенегем добавляет, что "бесчисленные поколения английских юристов впоследствии превратили его в поистине английский памятник".

Как хранилище, в котором хранилась и систематизировалась непостижимая мудрость веков, английский народ опирался на общее право, приспосабливая его к материальным особенностям современности. По словам Хейла, общее право было подобно "кораблю аргонавтов", который, проходя через века, мог заменяться по одной доске за раз, пока не осталось ни одного из "его прежних материалов". Тем не менее, это было более чем пригодное судно для поддержания английской свободы.

В стандартном изложении обычно утверждается, что демократические традиции и обычаи возникли до появления парламента. Одной из важнейших таких традиций была "сотня", существование которой не может быть документально подтверждено ранее X века, но, по мнению Стентона, должно быть до этого времени играли роль в управлении общественным строем во "всех частях Англии на протяжении многих поколений". Сотня имела "все черты древнего народного собрания. Она собиралась под открытым небом" и выносила решения, вытекающие из "обсуждений крестьян, сведущих в законах". Подобные собрания и практики создавали культурную подструктуру народных обычаев и взглядов, которая на протяжении веков существовала несколько независимо от формальных институтов, окружавших корону и формирующееся национальное государство.

В стандартном историческом повествовании парламент возник в симбиотических отношениях с короной в отношении производства политической легитимности. Однако этот симбиоз не исключал конкуренции за власть, которая переплеталась с постоянно растущим влиянием народной воли в рамках того, что стало национальным государством. Вначале корона представляла народную волю, поскольку король был ведущим агентом в формировании английского народа и нации. После политического объединения Англии постепенная передача суверенитета от короны к парламенту стала рассматриваться как объединение государства и народа вокруг трансцендентной социальной цели - совершенствования политической свободы. В ходе этого процесса народ обретал коллективную идентичность, все более способную выражать "общую волю" через демократические институты.

В этой характеристике ныне забытого прошлого есть что-то очень берклианское в отношении между "волей народа" и "туманом истории". Признавая, например, что "рост средневековой конституции" был в первую очередь результатом конкуренции "между монархом и магнатами", Уилкинсон утверждал, что это было лишь внешним проявлением более важных "глубинных сил".

В сильном и прогрессивном государстве, каким была средневековая Англия, столкновение интересов не определяет модель государства. Она определяется не тем, что разделяет нацию, а тем, что ее объединяет. Истинная модель была создана в XIII и XIV веках не великой политической борьбой... а общими усилиями англичан, как в кризисные периоды, так и вне их, по воплощению своего общего наследия в институты и практику государства...

Великая борьба велась не просто за власть. Они были результатом столкновения принципов и идеалов. В их основе лежали противоположные трактовки общего блага. Ничто иное не смогло бы обеспечить достаточную поддержку великим движениям баронской оппозиции, неоднократно приводившим Англию к гражданской войне или на ее порог.

Именно это делает данные конкордаты чрезвычайно важными для историка средневековой английской конституции.

Этот перевод "общего наследия в институты и практику государства" был не чем иным, как процессом, в ходе которого англичане превращали себя в англичан.

Возникновение парламента можно проследить еще в VIII веке, когда witan, "великий совет королевства", давал советы королю по тем вопросам, которые он решал передать на его рассмотрение. Советы witan, состоявшие из приближенных короля, церковников и графов, иногда переходили в согласие, и первые короли часто заявляли, что witenagemot, как называлось собрание совета, разделяет ответственность за любой принятый государственный акт. Если трон становился вакантным и преемник не был очевиден, витан также решал, кто должен стать королем.

Однако вплоть до конца X в. витан никогда не рассматривался как "корпоративный орган". Например, когда он был обязан дать согласие, то "истинность записи" обеспечивалась индивидуальными "крестами" его членов, а не подписью председательствующего. Таким образом, до этого момента витан представлял собой не более чем группу лиц и еще не был институтом, способным осуществлять власть от своего имени. Тем не менее, Стаббс утверждает, что "национальное собрание должно было состоять из гораздо более широкого класса, чем витан", еще до вступления Альфреда на престол, и что "такие собрания... могли, по легкому и приятному действию, считаться представляющими нацию, хотя на самом деле они были простыми прислужниками знати или жителями соседних деревень". Будучи "большим советом", это собрание баронов и слуг короля "представляло коллективную мудрость ... страны в вопросах законодательства, налогообложения и судопроизводства".

Слово "парламент" впервые появляется в юридической летописи в 1236 году; два десятилетия спустя, в 1258 году, Оксфордские положения ознаменовали момент, когда "концепция организованных парламентов" была торжественно закреплена в качестве "установленной части административного аппарата". Когда впоследствии парламент стал "полигоном, где король и бароны могли испытать свои силы", непреднамеренным следствием этой конкуренции стало то, что "рыцари шира и бюргеры городов и боро" стали "необходимым элементом функционирования парламента", превратив его в представительное собрание. Поскольку дворянство все больше брало на себя судебную роль в процессе внутреннего разделения труда, рыцари, бюргеры и прокторы духовенства стали собираться отдельно в качестве "представительной палаты общин". Хотя появление двухпалатного парламента имело огромное значение для дальнейшей эволюции английского государства, "это было одно из тех событий, которые в то время остаются незамеченными, как будто ничего необычного не произошло", поскольку "предыдущие события спокойно подготовили это изменение". В этом смысле появление парламента "не имело архитектора".

Характеризуя последующее развитие английской конституции как постепенную передачу полномочий от короны к палате общин, Рэнни назвал XIV век "периодом неуклонного прогресса", в котором парламент "продемонстрировал свой суверенитет, дважды отстранив короля", взял под контроль налогообложение и расходы, а также "потребовал и использовал право импичмента министров, когда посчитал это необходимым". Например, в 1322 г. парламент заявил, что все законы, "касающиеся короля или народа, отныне должны быть недействительны без согласия общин... этот статут знаменует собой большое продвижение в направлении теоретического самоуправления - цели всего британского конституционного прогресса".

Решающая трансформация отношений между королем и парламентом произошла в XVII веке. Применительно к этому периоду Лафлин описывает три этапа передачи суверенитета: На первом "суверенное право было ... даровано сверху (Богом)" королю; на втором, при Кромвеле, это суверенное право "было даровано снизу (народом)".

В третьих, "сознательные усилия британского государственного строительства" впоследствии создали "доктрину", в которой "абсолютные полномочия" были предоставлены "короне в парламенте говорить от имени британской нации...". Это было достигнуто путем восхваления статуса парламента в современной конституции" как "всемогущего представительного форума "сообщества королевства"". После Славной революции 1688 г. в парламенте появились политические партии, которые одновременно лояльно поддерживали английское государство и, находясь в оппозиции, представляли собой "альтернативное правительство, постоянно находящееся наготове". Эти события, в свою очередь, привели к тому, что торжество представительной роли члена парламента, которую отстаивал Эдмунд Берк в своей речи перед избирателями Бристоля в 1774 г., где он объяснял, что, хотя он может быть обязан выслушать мнение своих избирателей, они не имеют права навязывать ему инструкции и мандаты; хотя он и является членом парламента от Бристоля, его долг - действовать в интересах всей страны.

Отмечая, что "большинство джентльменов, обладающих значительным состоянием, в тот или иной период своей жизни стремятся представлять свою страну в парламенте", Блэкстоун предписывал им осознавать и действовать в соответствии с серьезной ответственностью, которая налагается на них.

Они являются хранителями английской конституции, составителями, отменителями и толкователями английских законов; они уполномочены следить, проверять и предотвращать каждое опасное нововведение, предлагать, принимать и поддерживать любое солидное и взвешенное улучшение; они связаны всеми узами природы, чести и религии, чтобы передать эту конституцию и эти законы потомкам, если возможно, с поправками, по крайней мере без каких-либо отклонений.

К тому времени, как и сейчас, парламентская трактовка блага общества стала синонимом "воли народа".

Карл Шмитт предложил еще более виггистскую версию того, как парламент стал воплощением воли народа. Хотя его изложение было не совсем поэтапным, он не признавал исторического отката в передаче суверенитета от короны к парламенту, а затем от парламента к народу. По его мнению, "подлинное парламентское кабинетное правительство" основывалось на "базовом принципе политического соглашения между кабинетом и парламентом". Этот принцип начал действовать в 1689 году после Славной революции, когда Вильгельм Оранский назначил кабинет, состоящий из членов партии, предложившей ему корону.184 В 1695 г., по мнению Шмитта, этот принцип укрепился, когда "кабинет впервые оказался в полном согласии с парламентским большинством". Он назвал это "рождением первого кабинета". В 1700-1 гг. началась партийная ротация кабинета, когда тори сменили вигов в качестве большинства в парламенте и, как следствие, были назначены в кабинет королем. Партия меньшинства теперь представляла собой потенциальное "альтернативное правительство" в ожидании. Хотя Шмитт назвал это "началом парламентского правления", ротация партий в то время рассматривалась лишь как общепринятая практика, она еще не была обязательной. Кроме того, было не совсем ясно, определяется ли "партия большинства" путем подсчета членов Палаты общин или перечисления членов Палаты лордов. Кроме того, в XVIII веке король по-прежнему обладал всей полнотой власти над составом кабинета министров и мог назначать или увольнять его членов по своему усмотрению. Он также лично председательствовал в кабинете и решал все важнейшие политические вопросы.

Роль короля резко изменилась с приходом к власти Георга I, который то ли из-за незнания английского языка, то ли из-за отсутствия интереса (а возможно, и из-за того и другого) предпочел не участвовать в работе кабинета. В 1803 г. господство парламентариев еще более усилилось, когда Уильям Питт Младший, будучи лидером партии большинства, сам назначил кабинет министров. В течение последующего столетия Шмитт отметил два взаимосвязанных события, которые постепенно усиливали подчинение парламента народу и общественному мнению. Первое - это расширение электората и перекройка парламентских округов в ходе избирательных реформ 1832, 1867, 1884-5 и 1918 годов.

Палата общин сделала его более чувствительным к общественному мнению. Кроме того, палата общин получила право принуждать кабинет к отставке посредством вотума недоверия. В случае падения кабинета должен был быть сформирован новый кабинет, получивший поддержку большинства членов палаты, либо проводились новые выборы. Возникла и несколько более мягкая традиция, согласно которой правительство должно было проводить новые выборы, если партия большинства предлагала радикально изменить свою политическую программу.

Кульминацией" этого исторического процесса стало то, что парламент стал "простым выражением общественного мнения", а "полномочия по смещению кабинета министров перешли от короля к нижней палате, а затем от нижней палаты к народу". Однако плавность исторической эволюции этих переходов привела к тому, что монарх на практике практически не сохранил прежнего дискреционного суверенитета, в то время как теоретически он по-прежнему обладает "всеми государственными полномочиями и вынужден осуществлять их только через своих министров". В XVII веке "король управлял через своих министров", теперь "министры управляют через короля".

Хотя никогда не было такого момента основания, когда принятие конституции четко совпадало бы с созданием государства, в настоящее время парламент заседает в качестве конституционного конвента всякий раз, когда собирается в качестве законодательного органа. Если рассматривать это необычное сочетание ролей в историческом контексте политического развития Англии, то оно полностью соответствует взаимной эволюции народа, его трансцендентной социальной цели и государства, которое их объединяет. Однако существует потенциально серьезное противоречие между "обычными правами англичан, правом на личную свободу и правом на частную собственность" и ролью парламента, который, будучи "великим и могущественным собранием страны", может по своему усмотрению изменять английскую конституцию. Формально парламент получил право изменять конституцию в Акте о реформе 1832 г., но этот акт лишь подтвердил в принципе то, что уже сложилось исторически на практике. Однако эта власть также означает, что парламент может создавать и уничтожать индивидуальные права путем принятия простого закона. Эта возможность сделала политическую традицию и обычай, интерпретируемые и воспринимаемые обществом, хранителем "прав англичан" и, таким образом, возвела историю в ранг гаранта.

В заключительном отрывке "Истории английского права до эпохи Эдуарда I" Поллок и Мейтланд описывают органическое единство нации в конце XIII века в терминах, не оставляющих сомнений в том, что Уэльс, Шотландия и Ирландия практически не сыграли никакой роли в основании Англии: "Англия, в которой зародилось английское право, Англия Хартии и первых парламентов, была много управляемой и мало управляемой Англией". Король, народ и право развивались в течение последующих веков, но отличительные качества нации, бесспорно, возникли и впоследствии перешли от англичан, населявших эту "маленькую Англию".

В стандартном историческом повествовании валлийцы занимают наиболее выгодное положение, поскольку они довольно рано вошли в состав английской нации; шотландцы рассматриваются как достойные партнеры, пришедшие уже после завершения основной работы; а ирландцы практически всеми историками воспринимаются как чужаки. В 1991 году Лойн, например, пришел к выводу, что "идея английской нации полностью сформировалась к 1307 году". В это время Англия доминировала над Уэльсом, "и значительная часть валлийского народа, пусть и неспокойно, но успешно вписалась в английские методы, английское право и английское предпринимательство". Однако, хотя потенциальное включение Уэльса и Шотландии в состав английской нации "было гораздо более чем несбыточной мечтой", эти события все еще оставались в будущем. До такого включения валлийские законы были "варварскими, едва ли христианскими", а валлийцев нужно было "превращать в англичан".

За несколько веков до включения в состав страны "кельты... были оттеснены на запад волнами германских завоеваний" и "постепенно теснились на все меньшем пространстве. Для такого народа было нелепо надеяться на независимость от своих великих и амбициозных английских соседей, даже если в их жилах текла разная кровь". Тем не менее, подчинение Уэльса "потребовало больших усилий", поскольку, "как и у других кельтских рас, у валлийцев было много поэзии и чувств, и главной задачей их поэтов было побудить народ к сопротивлению англичанам". После поражения Уэльс стал "частью Англии" и, таким образом, "разделил блага конституционной системы, которую совершенствовал Эдуард I".

Развитие событий в Шотландии и Англии шло примерно параллельно, поскольку их королевские дома неоднократно вступали в межродовые браки, а общая "норманнская и английская кровь... сделала ранние механизмы управления в Шотландии очень похожими на английские". Однако "отсутствие английских народных собраний на большей части территории Шотландии препятствовало раннему развитию самоуправления", и по этой причине "англо-норманнская конституция была гораздо более деспотичной и олигархической в Шотландии, чем в Англии". Шотландские феодалы жестко использовали свою относительно большую власть, и в результате парламентская демократия развивалась медленнее, чем в Англии. Таким образом, Шотландия не оказала влияния на развитие Англии и лишь несовершенно реализовала потенциал английских институтов.

Хьюм отмечал, что Ирландия "никогда не была завоевана или даже вторгнута римлянами" и поэтому была лишена благ римской "цивилизованности". Вследствие этого ирландцы "пребывали в самом грубом состоянии общества и отличались только теми пороками, которым всегда подвержена человеческая природа, не укрощенная воспитанием и не сдерживаемая законами". Таким образом, они "с начала времен были погребены в глубочайшем варварстве и невежестве" и, хотя "никогда не были полностью покорены, сохраняли враждебность к своим английским завоевателям". Ненависть к англичанам, собственно, и была одной из причин того, что ирландцы "оставались по-прежнему дикими и непримиримыми". Только в начале XVII в., после 400 лет английского порабощения, Ирландия смогла стать "полезным завоеванием для английской нации".

Хотя в некоторых отношениях его рассказ может показаться более милосердным, Рэнни все же описывал ирландцев как "погруженных в варварство" в течение десятилетий после Нормандского завоевания. Вторжение датчан в предыдущие века не продвинулись дальше восточного побережья. Более того, датчане "не смешивались с ирландцами и не покоряли их; они лишь ... привели их к угрюмой изоляции среди своих болот, посеяв в их сердцах семена смертельной вражды к германским расам". Позднее Генрих II попытался завоевать Ирландию, но ему удалось лишь посадить на престол нескольких баронов. Фактически английский контроль был почти полностью ограничен восточным и юго-восточным побережьем, где "масса английских переселенцев" смешивалась с датчанами. За границей ирландцы жили так же, как и всегда, и со временем даже потомки английских лордов "опустились на низкий уровень кельтской цивилизации". К 1300 г. ирландцами управляли "аристократия английского происхождения... которая теперь была варварами", английская "конституция, действие которой ограничивалось округом близ Дублина", и "две расы, чуждые по крови, которые не могли ни верить, ни управлять, ни истреблять друг друга". Хотя номинально ирландцы были христианами, "влияние этой религии исчезло".

В 2006 г. Хенсон описал "Великобританию, которая разделена на две части: Англию и то, что иногда довольно пренебрежительно называют кельтской окраиной". Он объясняет существование отдельных шотландской, валлийской и английской идентичностей "ощущением" среди англичан, "что англосаксы имели божественное право находиться в Британии и обладали высшим правом... править всем островом". Хотя Хенсон имел в виду именно века, предшествовавшие нормандскому завоеванию, описанное им отношение сохранилось и в современную эпоху.

Поддержка и противодействие на референдуме о членстве Великобритании в Европейском союзе в 2016 году были обусловлены множеством различных причин. Однако если бы мы знали только одно - стандартное историческое повествование о возникновении и становлении английской нации, то смогли бы предугадать большую часть географического распределения голосов. Там, где проживали коренные, этнически идентифицированные англичане, голоса в подавляющем большинстве были отданы за выход из Союза. На кельтской периферии и в тех населенных пунктах (например, в Лондоне), где проживает большое количество иммигрантов, голоса были столь же подавляющим образом отданы за то, чтобы остаться в Евросоюзе. Таким образом, референдум стал одновременно демонстрацией силы стандартного исторического нарратива как основания для национальной идентичности и его полной бессильности среди тех народов, которым отказано в участии и ответственности за создание английской нации.

В 1912 г. граф Халсбери опубликовал один из величайших сборников английского права, в котором, помимо многих других вопросов, описал полномочия и власть парламента. В первой из трех последовательных статей он заявил следующее: "Парламент Соединенного Королевства состоит из суверена и трех сословий королевства, а именно лордов духовных и лордов временных, которые заседают вместе в Палате лордов, и выборных представителей народа, которые заседают в Палате общин". Полностью соответствуя историческому порядку их значимости, он тем не менее перевернул их значение и роль в начале XX века. Следующая статья гласила: "Обе палаты парламента созываются, провозглашаются и распускаются государем в порядке осуществления его королевской прерогативы, и его согласие должно быть дано любому биллю, принятому лордами и общинами, прежде чем он приобретет силу закона". С точки зрения ритуальных формальностей это утверждение было правильным, но на практике суверен просто ставил свою подпись на законе, принятом Палатой общин. Хотя Палата лордов могла немного поспорить, прежде чем одобрить закон, присланный нижней палатой, на практике ее роль также была более или менее формальной. Далее Халсбери перешел к важнейшему утверждению полномочий парламента: "Парламент является высшей законодательной властью не только в Соединенном Королевстве, но и во всей Британской империи, и не существует никаких юридических ограничений его полномочий по принятию и отмене законов". Единственным ограничением этой власти является то, что один парламент "не может связывать последующий парламент". Как и английские короли, от которых исторически исходила эта власть, каждый парламент является верховным. Однако на практике правит не парламент "государя и трех сословий королевства", а только Палата общин.

В этих статьях Халсбери примирил исторические традиции и обычаи "древней конституции" с политической практикой современной эпохи. Все, кто читал эти статьи, понимали, что монарх никогда не откажется от одобрения законов, принятых Палатой общин, но все также понимали, что легитимность государства и идентичность нации покоятся на уиггистском повествовании о постепенной исторической передаче полномочий от короны к нижней палате парламента. Последняя, осуществляемая сейчас, была, по сути, властью, которую некогда осуществляли монархи более чем тысячелетней давности. Эта древняя власть создала английский народ, английскую нацию и английское государство; задача современной Палаты общин состояла в том, чтобы перенести и сохранить эти идентичности и институты в современную эпоху.

В своем сборнике Халсбери поспешил признать эту современную реальность, заявив: "Парламент не является исполнительной властью, но прямо или косвенно он осуществляет господствующий контроль над действиями короны и исполнительного правительства и над исполнением законов, которые он принял". В одном из примечаний к этой статье Халсбери подробно остановился на том, что он подразумевал под "господствующим контролем" в области внешней политики:

Конституция признает, что, хотя объявление мира или войны, а также заключение договоров с иностранными державами возлагается на суверена, действующего по совету своих министров, все эти действия должны соответствовать пожеланиям парламента, а в некоторых случаях для выполнения обязательств, вытекающих из договора, может потребоваться прямое действие парламента.

Выражение "признанная конституционная конвенция" относится к традиции, которая никогда не была прямо закреплена в законе, поскольку, разумеется, "Конституция" была и остается неписаной. Парламентская власть в этой области опирается на обычай, входящий в большой пучок связанных с ним политических традиций.

Халсбери также заявил, что "Палата общин состоит из 670 членов, 495 из которых избираются как представители Англии и Уэльса, 72 - Шотландии и 103 - Ирландии "203 . Во-первых, регионы представлены в порядке их исторического вхождения в состав английского государства: Англия, Уэльс, Шотландия и, наконец, Ирландия. Во-вторых, Англия и Уэльс, если не считать порядка их названий, рассматриваются как единый, консолидированный регион, в то время как Шотландия и Ирландия остаются самостоятельными.

Каждая новая сессия парламента начинается с совокупности ритуалов, называемых государственным открытием парламента. Большая часть торжественных церемоний, связанных с этим ритуалом, относится к XIV веку и напоминает о событиях и исторических отношениях далекого прошлого. Например, церемония начинается с официального обыска подвалов в Вестминстере в память о попытке Гая Фокса взорвать парламент в ноябре 1605 года. За обыском следует шествие из Букингемского дворца в Вестминстер, во время которого королева едет в той же ирландской государственной карете, в которой в 1852 году ехала королева Виктория. Эскорт королевы составляет домашняя кавалерия, а Императорская Государственная Корона едет в отдельном вагоне непосредственно перед королевой. Прибыв к суверенному подъезду, флаг Союза сменяется королевским штандартом. После въезда в Вестминстер корона возлагается на голову королевы в Комнате одеяний, после чего она возглавляет королевскую процессию, проходящую через Королевскую галерею в Палату лордов. Впереди нее несут Государственный меч и Шапку содержания. Эти символы, а также Императорская Государственная Корона и Государственная Мантия, которые она надевает, олицетворяют величие и достоинство государя.

После прибытия королевы в Палату лордов происходит церемония созыва членов Палаты общин, возникшая во время гражданской войны в Англии в XVII веке. Член палаты лордов под именем "Черный жезл" подходит к палате общин, где перед его носом захлопывается дверь. Этот акт символизирует независимость нижней палаты от суверена. После того как "Черный жезл" нанесет три удара по двери, она открывается, и члены палаты вслед за председателем, спикером, премьер-министром и лидером оппозиционной партии возвращаются в палату лордов. Демонстрируя свою независимость от суверена, они движутся медленно, а члены процессии, идущие в хвосте, ведут себя шумно. Дойдя до Палаты лордов, члены процессии встают у "барной стойки", преграждающей вход.

Внутри палаты члены Палаты лордов облачаются в красные мантии и вместе с другими высокопоставленными членами королевской процессии окружают трон. В этот момент королева зачитывает речь, в которой излагается законодательная программа партии большинства в Палате общин. Хотя королева не принимала никакого участия в ее подготовке, речь произносится как программное заявление правительства Ее Величества. После этого королева удаляется, а члены Палаты общин возвращаются в свои залы. Как показывает история, торжественная церемония и символизм, связанные с участниками церемонии, находятся в обратной зависимости от их реального политического влияния: Королева, которая в действительности практически лишена практической власти над правительством, находится в центре внимания; Палата лордов обеспечивает основную площадку, и ее члены находятся в зале заседаний, хотя им практически нечего сказать о том, как будет осуществляться управление; члены Палаты общин вызываются государем для участия в церемонии, но не допускаются в зал заседаний, хотя именно они будут фактически управлять страной.

Все основания мифологичны, поскольку неизменно предполагают воображаемую "волю народа", которая сливается с трансцендентной социальной целью государства и становится таковой. Хотя эти вещи в некотором смысле осязаемы (например, проведение выборов), они также конструируются из исторического и культурного материала, который имеет мало оснований в материальной действительности. Основание английского государства явно обладает этими качествами. Согласно стандартному историческому повествованию, происхождение народа лежит вне пределов досягаемости истории на низменности между нынешними Данией и Германией. Английские историки принимают это начало, не задаваясь вопросом, кем могли быть эти люди до переселения на островную Британию. Однако политические традиции и обычаи, сложившиеся на территории Англии, по крайней мере, столь же древние, как и люди, переселившиеся в Британию. Придя на остров, англы и саксы принесли с собой королевскую власть как форму правления. Хотя это царствование часто изображается как своего рода протодемократия, оно еще не было государством. Английское государство, возникшее в результате конкуренции между англосаксонскими королевствами, постепенно формировалось по мере того, как английский народ объединялся под властью одного суверена. Со временем практика и порядок действий короны привели к появлению общего права, которое в определенной степени является не только формальным изложением правовых принципов и механизмов, но и воображением исторических традиций и обычаев.

В стандартном историческом повествовании точное происхождение народа, суверена и общего права теряется в тумане истории. Таким образом, стандартное историческое повествование, опираясь на туман истории, решает великую дилемму, стоящую перед всеми основаниями, путем создания народа, лидера и общего права. Например, не существует споров о том, был ли первый король, хотя английские историки продолжают спорить о том, когда в истории появился первый "король Англии".

Эти воображаемые артефакты создали исторический нарратив, описывающий создание древней английской конституции - общественного договора, гарантирующего, что английское государство всегда будет соответствовать воле народа, даже если оно продолжает развиваться. Непререкаемый консенсус, которым пользуется древняя английская конституция, порождает и ожидания в отношении осуществления законодательной и исполнительной власти, которые якобы сдерживают современный парламент. Самое главное, что сами члены Палаты общин разделяют эти консенсусные убеждения и добровольно, даже неосознанно, действуют в соответствии с английской конституцией. А если бы они этого не делали, то народ однозначно признал бы нарушение своих прав и принял бы соответствующие меры по исправлению ситуации.

Ритуалы, связанные с открытием парламента, в основном соответствуют и повторяют стандартный исторический нарратив: (1) символически демонстрируя непрерывность народного согласия с начала времен; (2) характеризуя это согласие как якобы добровольное, поскольку оно освящено и продиктовано традицией; (3) тем самым подкрепляя органическое единство английского народа и английского государства. Этот ритуал настолько совершенен для этих целей, что передача суверенитета от короны к Палате общин не привела к существенным изменениям в его исполнении. Церемония открытия парламента отдает должное фундаментальным понятиям суверенитета, народа и прав, оставляя их двусмысленно завернутыми в загадочную "древнюю конституцию". С одной стороны, английское государство обновляется каждый раз, когда открывается новый парламент, поскольку Палата общин теперь заседает как конституционный конвент, полностью контролирующий права и обязанности английского народа. С другой стороны, ритуал, сопровождающий открытие парламента, окутывает этот факт туманом истории, истории, в которой англичане, как считается, давно дали согласие на создание государства.

И это однозначно английское, а не британское государство. Народ Англии не обсуждает условия своего объединения с этим государством, поскольку, якобы, народ и государство - это одно и то же. Положение валлийцев несколько более отстраненное, но, несмотря на несколько запоздалое включение в состав государства, они считаются участниками его создания. Шотландцы же принадлежат к Соединенному Королевству только благодаря переговорам с чужой нацией. В стандартном историческом повествовании мало что обязывает к лояльности английскому государству. А та часть Ирландии, которая все еще остается в составе Соединенного Королевства, делает это из чистого и простого собственного интереса. Уникальное образование, созданное англичанами, работает, как они неизменно сообщают, превосходно для Англии, но очень плохо для остальной части Соединенного Королевства.

И англичане мало что могут сделать для решения этой проблемы, если вообще могут. Если они попытаются переписать стандартное историческое повествование так, чтобы включить в него Шотландию.

Если провести конституционный съезд, который не потребует от шотландцев заранее принять на себя обязательство стать членами единого государства, то последующий торг вполне может привести к отделению Шотландии. Сами узы, создавшие английский народ, английское государство и английское общее право, отталкивают шотландцев, которые, согласно стандартному историческому повествованию, не являются англичанами.

Часть 3. Воля народа и основание Америки

От прав англичан до Декларации независимости

Английские политические обычаи, традиции и институты оказали глубокое влияние на американских основателей, причем основное различие между ними заключалось в том, что после разрыва с Великобританией американцы "записали" эти обычаи, традиции и институты в своих конституциях и статутных законах. В 1760 г. и британцы, и американские колонисты считали, что неписаная английская конституция создала и гарантировала "права англичан". Этот комплекс абстрактных принципов, максим и институциональных отношений постепенно вытеснил сравнительно конкретные требования, основанные на индивидуальных хартиях отдельных колоний. Например, когда в 1772 г. королевский губернатор Джорджии отклонил кандидатуру Джона Зубли, избранного Ассамблеей Джорджии в качестве спикера, Зубли сначала сослался на историю парламента в поддержку права Ассамблеи выбирать в качестве председателя кого угодно, а затем добавил: "Англичанин, как я полагаю, имеет право на английские законы, что, как я полагаю, подразумевает законодательство в любом месте британских владений, и это право предшествует любой хартии или инструкции, и принадлежит не по указанию губернатора, а является его [в данном случае колониста] естественным правом".

Такое восприятие древней английской конституции и прав англичан способствовало как выработке единой политической идеологии в отдельных колониях, так и всестороннему усвоению норм и материальных доктрин английского общего права колониальными судами в годы, предшествовавшие революции. Это усвоение было настолько глубоким, что американским юристам стало трудно (а зачастую и невозможно) представить себе право в каком-либо ином виде.

Права англичан категорически не были демократическими в том смысле, что люди могли большинством голосов или иным способом проявить народную волю, либо отказаться от них, либо расширить их. Они были частью "данности" британской политической жизни. Фактически они составляли основу этнической и национальной идентичности англичан, как коллективной, так и индивидуальной. Это, как мы увидим, имело ряд последствий для колониально-метропольных политических отношений в период рево-люционного кризиса. Во-первых, настойчивое утверждение колонистов о том, что они унаследовали права англичан, означало, что американская политическая идентичность в начале XVIII в. была глубоко английской. Во-вторых, эта политическая идентичность означала, что эти права не могли быть скомпрометированы или нарушены метрополией без ущерба для верности колонистов родине.

Колонисты и метрополия принципиально не соглашались с тем, как эти права могут быть распространены и применены в колониях; в конечном итоге спор свелся к утверждению парламента о том, что права англичан, независимо от их значимости для колоний, могут быть проигнорированы, нарушены или восстановлены законодательным путем. Для колонистов это было совершенно невыносимо. Поэтому в некоторых отношениях колонисты вступили в революционный кризис, заняв позицию, которую можно охарактеризовать как "более английскую, чем английская".

Но новое государство не может быть создано в результате революции, если оно является лишь копией того, чем когда-то было или должно было быть старое государство. Таким образом, в ходе Американской революции права англичан (которые колонисты горячо отстаивали в начале революционного кризиса) были трансформированы в волю народа (которая после того, как колонисты стали стремиться к независимому национальному существованию, стала, по крайней мере, равноправным принципом создания американского государства). Стремясь к независимости, колониальные лидеры столкнулись с несколькими проблемами. Во-первых, необходимо было создать массовую, народную коалицию, которая противостояла бы имперскому правлению. Конкретизация нарушения империей колониальных прав англичан давала лишь повод для протеста против действий британских властей. Когда эти протесты сошли на нет, колониальные лидеры прибегли к вооруженному восстанию, но сначала они сочетали организованное насилие с настойчивой идеей о возможности примирения разногласий с Великобританией. Когда возможность примирения стала абсолютно нереальной, колониальным лидерам пришлось убеждать население в том, что независимость предпочтительнее политического подчинения. Именно в этот момент настаивание на правах англичан стало теоретически и практически проблематичным. В результате англичане перестали быть авторитетным источником, определяющим смысл этих прав, а значит, колонисты сами были вынуждены определять, что именно они подразумевают.

Именно так и поступили колонисты, когда во многих колониях были приняты новые конституции, включавшие билли о правах и исключавшие все ссылки на британские законы. По сути, в каждом билле о правах указывалось, какие права

В действительности англичане имели право на существование в этой колонии. Права, закрепленные в этих новых конституциях, не задумывались как новые или изобретенные; напротив, они представляли собой интерпретацию неписаного исторического наследства, которое они делили с британской метрополией. Однако при их словесном изложении неизбежно происходило расширение и трансформация смысла. Проблема заключалась в том, чтобы легитимизировать это в остальном авторитетное заявление о правах.

Легитимировать эти заявления можно было несколькими способами. С одной стороны, их можно было рассматривать как санкционированные английским общим правом и, таким образом, как историческое наследство, доставшееся колониям от метрополии. Но, как уже отмечалось, это создавало свои проблемы. С другой стороны, их можно рассматривать как экспликацию воли народа. При этом воля народа не рассматривалась как капризная, бессрочная, изменчивая. Напротив, она строилась как естественное признание народом вечных политических принципов. Эти принципы, разумеется, были практически идентичны правам англичан, поскольку последние опирались на те же политические принципы. А народ мог естественно признать эти принципы, поскольку он жил в культуре, в которой эти права составляли саму основу социального и политического сообщества. В силу этих причин воля народа была одновременно и стимулирована, и сильно ограничена: стимулирована в том смысле, что народ был призван легитимировать создание новых государств (а позднее и национального государства), а сильно ограничена потому, что политические элиты стремились к тому, чтобы воля народа сама не нарушала те самые права, которые должны были быть легитимированы. Как и во всех других современных основах, роль воли народа была призвана лишь узаконить ту или иную форму, которую могло принять новое государство. В американском государстве эта форма была глубоко английской, и новый билль о правах, таким образом, стал вершиной Конституции США, одновременно подтвердив права англичан и закрепив их.

Таким образом, политическая культура как Британии, так и колоний представляла себе древнюю английскую конституцию, которая была основой, из которой проистекали права англичан. В соответствии с этой политической культурой закон в форме обычая и традиции определял, каковы на самом деле права англичан и как теоретически их осуществление и жизнеспособность являются предпосылками для индивидуального членства в государстве9. Обоснование этих связей было сложным, а политические споры между колониями и метрополией часто включали в себя заумные юридические аргументы, основанные на исторических прецедентах и прецедентах, которые были недоступны пониманию подавляющего большинства колонистов. По этой причине эти аргументы в значительной степени создавались элитой, включая редакторов газет, журналистов, купцов, богатых землевладельцев и законодателей. Однако и более широкие слои политического сообщества воспринимали метрополию как угрозу своей идентичности и, соответственно, были готовы защищать свои права как англичан. Как следствие, абстрактный спор о конституционных принципах между колониальной элитой и британскими властями приобрел плотный характер.

Таким образом, колониальные элиты и их сообщества встретились на почве интерпретации английской конституции: элиты, подчеркивающие абстрактные правовые требования, которые лежат в основе идентичности в виде "прав англичан", и их сообщества, действующие в защиту этой идентичности. Эта общая основа права имела два основных последствия для Американской революции. Во-первых, она обеспечила связь между действиями населения и идеологией элиты, включая координацию протеста с официальной политикой и придание смысла народному восстанию. Во-вторых, общая основа права в значительной степени определила способы, с помощью которых политическая идентичность населения вошла в концепцию воли народа, в первую очередь в рамках древней английской конституции, а затем в рамках новой республики.

По обе стороны Атлантики важнейший конституционный вопрос касался осуществления произвольной власти, но этот вопрос предполагал совершенно разные аспекты в колониях и метрополии. В колониях опасения произвола со стороны метрополии привели к тому, что американцы стали настаивать на том, что они понимают как свои права в соответствии с английской конституцией. Позиция колонистов заключалась в том, что обычные права их общин возникли в соответствии с договорной традицией, которая зародилась при основании колоний и была закреплена королевскими хартиями, которые впоследствии навсегда остались за пределами полномочий парламента. Попытки изменить то, что колонисты считали своими правами в соответствии с этими хартиями, нарушали принцип верховенства закона и поэтому являлись произволом деспотической власти. В период колониального кризиса это заставляло колонистов выступать против актов парламента как нелегитимных, одновременно настаивая на том, что их противодействие вытекает из прав, гарантированных им как англичанам. Они утверждали, часто страстно, что парламент связан английской конституцией и что его акты должны соответствовать нормам права.

Колонисты не могли признать изменившуюся трактовку верховенства закона метрополией, не отказавшись от своих собственных претензий. После того как они полностью осознали, что король однозначно встанет на сторону парламента, колонистская интерпретация верховенства права перестала быть даже отдаленно приемлемой в рамках принятой в метрополии версии английской конституции. Если посмотреть с другой стороны, то колонисты восприняли институциональный сдвиг (со стороны короля), а не консти-туционный (расширение полномочий Палаты общин в рамках развивающейся правовой традиции). Первый вариант был более убедительным способом представить американскому народу идею независимости, поскольку сохранял английские конституционные традиции и формы как шаблон для создания нового государства и нового политического порядка. В этом и других отношениях переход к независимости был кульминацией недопонимания, когда ни одна из сторон не понимала аргументов другой стороны. Впрочем, даже если бы они и понимали, то, учитывая неуступчивость парламента, разногласия, скорее всего, были непримиримыми. В долгосрочной перспективе, измеряемой столетиями, революционный акцент на верховенстве закона и писаной конституции привел к формированию американской идентичности, в которой приверженность абстрактным принципам, закрепленным в строго регламентированных политических институтах, заняла место этнических, религиозных и классовых основ, на которых покоились другие современные государства.

До конца колониального кризиса американцы полагались на королевскую прерогативу (например, на права, предоставляемые коронными хартиями) как на оплот против осуществления власти парламентом. Для метрополии же акты парламента были законом; как следствие, верховенство закона и акты парламента были, по сути, одним и тем же. На восточной стороне Атлантики парламент был оплотом против возможности деспотической власти короны, а закон - тем, что связывало монарха. Примирение этих двух позиций с теоретической точки зрения, вероятно, было невозможно. С точки зрения реализма, связанного с практикой управления, примирение возможно только в том случае, если парламент добровольно откажется от осуществления полномочий, на которые он претендовал в противном случае.

Можно выделить четыре периода в эволюции американской политической идентичности в период между первоначальным созданием колоний и принятием Конституции США. В первый период, с момента принятия колониальных хартий и примерно до 1730 г., колонии были частью трансатлантического сообщества с Великобританией в качестве материнской страны. Хотя были и исключения, политические отношения носили благодушный характер, в основном потому, что колонии были предоставлены самим себе. Во второй период, с 1730 по 1775 г., Британия утверждала свою власть в колониях таким образом, что это все больше противоречило тем обычаям и традициям, которые, по мнению колонистов, определяли их отношения с метрополией в рамках имперской системы. Парламент становился и провокатором этих нарушений, и аудиторией, перед которой колониальные лидеры (при все более активной поддержке колонистов в целом) отстаивали права англичан. В эти два периода воля народа была основательно завязана на правах англичан, поскольку последние были неразрывно связаны с идентичностью колонистов и, следовательно, не "завещались", а по праву утверждались как естественное право, данное от рождения.

Когда в 1775 г. началась война, права англичан стали все более неадекватной основой для мобилизации колонистов, поскольку (1) колонисты сражались с нацией, которая изначально породила эти права; (2) эта нация не признавала эти права применительно к колониям; (3) практически отсутствовала вероятность того, что эти права когда-либо будут признаны метрополией. Иными словами, колонистам становилось все труднее быть "более английскими, чем англичане" и одновременно вести войну против материнской страны. По мере того как война становилась все более ожесточенной, политическая элита колоний с переменным успехом трансформировала права англичан в естественные права всех людей.

Теория имела несколько последствий: (1) она отделила колониальные конституции от английской традиции (т.е. они больше не опирались на права англичан, а стали универсальными принципами, распространяющимися на все человечество); (2) она означала, что американцам больше не нужно убеждать мнение метрополии, поскольку права англичан больше не ограничивали способ представления американцами своей позиции (напр, Эти права были "английскими", а значит, англичане имели право голоса); и (3) по обеим причинам она способствовала формированию автономной американской идентичности, которая, помимо всего перечисленного, давала гораздо более широкие рамки, в которых могли возникать политические действия и институты. Но, в отличие от прав англичан, эти естественные права не имели прочного основания в обычаях и традициях, и поэтому элита должна была аккуратно вписать их в новую концепцию воли народа. Последний период, после заключения мирного договора в 1783 г. и до ратификации Конституции, завершил эту трансформацию, создав, правда, несколько инструментально, резервуары прав там, где воля народа не могла пройти, и разработав институциональные механизмы, которые, по мнению элиты, обеспечивали политическую и экономическую стабильность. В итоге правительство, основанное на воле народа, стало естественным правом всех народов и государств, но большая часть инфраструктуры прав и институтов, с помощью которых оно функционирует в США, является полностью английской.

Колониальные элиты так и не выработали общей стратегии в период кризиса, предшествовавшего революции, поскольку политическая инициатива практически всегда принадлежала англичанам. Обладая централизованным политическим аппаратом, с которым не могли сравниться колонисты, англичане имели больше возможностей для разработки и реализации единой программы, которая, в свою очередь, двигала события вперед. Американская колониальная элита, конечно, иногда проявляла оппортунизм, но чаще всего просто реагировала на события, спровоцированные англичанами. Тем не менее в течение десятилетий, предшествовавших Американской революции, англичане совершали серьезные ошибки. Прежде всего, они неоднократно недооценивали решимость американцев, в том числе и то, насколько их собственная древняя английская конституция способствовала единению колониальной элиты и остального народа. Этот просчет, в свою очередь, привел к тому, что англичане стали настаивать на проведении политики, которая явно противоречила американским представлениям об английской конституции; эти противоречия придали решающую легитимность сопротивлению американского народа и элиты в течение десятилетий, предшествовавших принятию Декларации независимости. Колонисты, как оказалось, не были авантюристами, по крайней мере, в том, что касалось политики. Однако британская политика с ее высокомерным и прямолинейным утверждением права метрополии править посредством fiat, в конечном счете, заставило революцию казаться консервативной.

Кроме того, британцы не разработали план интеграции американских колоний в имперскую систему на условиях, отличных от абсолютного доминирования метрополии. В краткосрочной перспективе британцы сформулировали последовательный юридический аргумент, обеспечивающий метрополии контроль над колониями (этот аргумент был достаточно убедительным, но и весьма спорным). Однако в долгосрочной перспективе политические отношения между американскими колониями и метрополией были просто неустойчивы в тех политических рамках, которые пытались навязать британцы. Демографическая и экономическая ситуация в колониях развивалась настолько быстро, что для того, чтобы колонии и метрополия оставались в рамках одной политической системы, политическая интеграция в той или иной форме была практически неизбежна. Однако парламент не смог понять, что колонии должны быть либо инкорпорированы в политическую систему своей страны, либо получить настолько широкую политическую автономию, что их можно было бы считать независимыми. В результате именно британские ошибки, как в теоретическом осмыслении ситуации, так и в конкретных политических решениях, создали тот материал, на основе которого колонисты формировали свою идентичность и свою концепцию воли народа.

Даже в 1750 году большинство записей об управлении в течение десятилетий после первоначального заселения американских колоний было утеряно. Смертность среди первых поселенцев была очень высокой, и простое выживание было гораздо более приоритетной задачей, чем ведение документации. Кроме того, очень малые размеры этих общин делали ненужным формальное управление с помощью указов и статутов. В результате практика и традиции, на которые ссылалась колониальная элита в преддверии независимости, часто были плодом осознанного воображения, а не поддающимися восстановлению историческими фактами. Что можно восстановить, так это неравномерный перечень механизмов управления, которые в той или иной форме опирались на консультации с местным населением.

В 1619 г. по указанию лондонской штаб-квартиры Виргинской компании было создано первое в колониях представительное собрание. Впоследствии компания поощряла поселенцев, предоставляя им право самим устанавливать законы, по которым они будут жить, - так гласил ордонанс 1621 года: "подражать и следовать политике формы правления, законов, обычаев, способов судопроизводства и другого отправления правосудия, используемых в королевстве Англия". Согласно этому ордонансу, новая ассамблея Виргинии, естественно, претендовала на право утверждать налоги в новой колонии так же, как это делал парламент по другую сторону Атлантики.

Другие колониальные хартии, патенты и прокламации также обещали, что не будет проводиться различий между политическими правами поселенцев и тех, кто проживает на родине.30 Колонисты считались "прирожденные подданные Англии", и ни один из законов, регулирующих их деятельность, не должен был противоречить "законам, статутам, обычаям и правам нашего Английского королевства". Согласно Мэрилендской хартии 1632 г., колонисты должны были пользоваться "всеми привилегиями, правами и свободами нашего королевства Англия, свободно, тихо и мирно... таким же образом, как и наши сеньоры, которые родились или должны родиться в нашем упомянутом королевстве Англия".

После того как Уильям Пенн вместе с другими квакерами приобрел колонию Западный Джерси, он предложил будущим поселенцам "Уступки и соглашения", которые предоставляли "жителям больше политических и юридических прав, чем большинство людей в мире тогда и сейчас", включая представительное собрание, ежегодно избираемое всеобщим голосованием свободных людей. В 1681 г., когда Пенну была передана колония, ставшая впоследствии Пенсильванией, он разрешил членам нижней палаты "написать свою собственную конституцию". Когда они это сделали, то упразднили верхнюю палату и, таким образом, получили монополию на законодательную власть, ограниченную только правом вето губернатора.

Изначально колония Массачусетс была создана компанией Массачусетского залива, и для управления ею не требовалось согласия тех, кем она управляла. Однако в 1629 г. компания перенесла свои собрания акционеров в колонию, а через некоторое время после этого разрешила участвовать в своих заседаниях "всем ортодоксальным членам пуританской церкви мужского пола". С этого момента в Массачусетсе быстро развивалась система управления, включавшая выборного губернатора и "помощников", которые в соответствии с английской традицией выступали в роли законодательного собрания. Например, когда в 1632 г. жители Уотертауна выразили протест против введения налога, поскольку колониальное правительство не могло "издавать законы или взимать налоги без народа", губернатор заявил, что помощники очень похожи на парламент и играют ту же роль в сборе и принятии решений.

Это удовлетворило общество и стало одним из многих прецедентов, на которые колонисты ссылались, когда более века спустя они горячо протестовали против права парламента облагать их налогами без их согласия. Согласие могло быть получено только в колониях, поскольку так всегда считалось по традиции и обычаю.

Хотя обстоятельства и детали в разных колониях отличались друг от друга, тем не менее, сложился некий пастиш правовых инструментов и высказываний, на которых колонисты весьма правдоподобно основывали свои претензии на английскую идентичность со всеми вытекающими из нее институтами и правами. Эта пастиша обеспечивала юридический каркас, на который колонисты опирались в своих претензиях на самоуправление, но правдоподобность этому каркасу придавала политическая практика. Эта политическая практика, в свою очередь, была продуктом равнодушной материнской страны, которая не обращала особого внимания на колонии, пока они не стали потенциально значительным источником богатства и доходов. До этого времени колонии были настолько малы и незначительны, что британские чиновники, вероятно, рассматривали их, если вообще думали о них, как "множество мелких корпораций на расстоянии", не имеющих почти никакой самостоятельной идентичности. Однако колонии, тем не менее, самостоятельно сформировались в самостоятельные политические сообщества, и "было естественно, - по словам Эдмунда Берка, - что они должны приписывать своим собраниям, столь респектабельным по своему формальному устройству, часть достоинства великих наций, которые они представляют".

К тому времени, когда метрополия начала обращать на это внимание, имперская способность подчинить себе колонии с помощью угрозы применения военной силы снизилась, поскольку Британская империя быстро расширялась, что привело к увеличению материальных затрат британских военных и военно-морских сил. Кроме того, население американских колоний росло, а вместе с ним росло и осознание собственного существования как отдельного политического сообщества.

Концепция согласия, возникшая в колониях, основывалась на этой параллели между провинциальными ассамблеями и парламентом. По этой причине власть колониальных ассамблей строилась как одно из прав англичан в противовес абстрактному понятию воли народа. Народ "представляли" те, кто жил среди него, и на этих представителей возлагалась ответственность за то, чтобы колониальный губернатор (а позднее и сам король) не превышал своих полномочий. Хотя колонисты признавали, что королевские губернаторы (и король) могли накладывать вето на законы, принятые ассамблеей, использование этого права было сильно ограничено тем фактом, что собрания контролировали кошельки губернаторов, в том числе их зарплаты и расходы подведомственных им администраций. Эта ответственность, в свою очередь, была основана на традиционных и обычных отношениях, которые те, кто служил в колониальных собраниях, должны были соблюдать и обеспечивать. Политическая деятельность, в смысле воплощения воли народа в закон, была явно второстепенной, если вообще признавалась. Таким образом, колониальные ассамблеи являлись защитниками прав англичан и в этом смысле находились в прямой, неопосредованной связи с короной.

Политические отношения колонистов с метрополией послужили серьезным подспорьем для их трактовки статуса колоний в соответствии с древней английской конституцией. Во-первых, ни одна из колоний не была создана или санкционирована парламентом; все они являлись порождением прерогативы короны. В первые десятилетия существования поселения значение этого факта, как правило, не признавалось, поскольку колонии не имели большого значения для империи. Парламент был занят гораздо более важными делами, в том числе гражданской войной, и даже корона, отвлеченная многими теми же проблемами, делегировала свои полномочия в отношении колоний придворным фаворитам в форме королевских хартий. Практически в качестве вторичной меры, а в некоторых случаях, возможно, и в качестве стимула для иммигрантов, корона либо требовала создания народных собраний при выдаче хартии, либо подтверждала их легитимность, если они возникали естественным путем.

Другим фактором было расположение колоний через океан, что затрудняло связь и делало прямое управление из Лондона нецелесообразным. Сообщения, отправленные в любую сторону, доходили до адресата за много недель и за это время часто устаревали или становились неуместными из-за изменения условий по обе стороны Атлантики. Кроме того, колонии, несмотря на то, что многие города были названы "новыми" версиями "старых" городов Великобритании, были мало похожи на материнскую страну. Например, в торговле и сельском хозяйстве часто использовались новые культуры, в некоторых случаях производимые при совершенно иных режимах труда. А поселенцы постоянно продвигались к границам, которые почти всегда находились за пределами досягаемости и поддержки государственных институтов. Кроме того, на краю этой границы находилось коренное население, с которым так или иначе приходилось иметь дело. Эффективное имперское управление американскими колониями требовало как знаний, так и сотрудничества; эти знания могли быть получены только в результате регулярных консультаций с самими колонистами, а консультации требовали их сотрудничества. Сотрудничество, в свою очередь, требовало, чтобы с колонистами обращались так, как будто они, как и их коллеги в метрополии, пользуются правами англичан. Таким образом, представительные собрания возникли в колониях практически естественным образом, поскольку они служили для

Единственным заметным исключением из этой относительной колониальной автономии стали Навигационные акты, принятые парламентом в 1660 и 1663 годах. Эти законы должны были принести пользу английским купцам и, таким образом, перевести хотя бы часть богатств из колоний в метрополию. Однако Массачусетс требовал освобождения от действия парламентских актов, поскольку королевская хартия наделяла его ассамблею исключительной юрисдикцией в отношении законов, распространяющихся на его население. Король опроверг эту трактовку, но Массачусетс игнорировал его решение до 1684 г., когда английский суд аннулировал колониальную хартию. Когда в 1688 г. Яков II отрекся от престола, колонисты отправили назначенного им королевского губернатора обратно в Англию. При короле Вильгельме в 1691 г. Массачусетс вновь получил королевскую хартию, и возобновилась обычная практика, при которой колониальные ассамблеи играли почти автономную роль в управлении44.

Объем полномочий короны в разных колониях был очень разным. Поскольку Коннектикут и Род-Айленд не управлялись королевскими чиновниками, корона практически не осуществляла прямых полномочий. В Мэриленде и Пенсильвании влияние короны было ограничено тем, что владельцы этих колоний назначали губернатора и совет. Согласно королевской хартии 1691 г., в Массачусетсе губернатор был назначен короной, но колониальная ассамблея получила преимущественное право контроля над советом. Во всех остальных колониях король назначал и губернатора, и совет, причем последний выполнял функции верхней палаты, подобно палате лордов в родной стране. Независимо от роли и полномочий губернатора, совета и ассамблеи, все они стремились к первенству, апеллируя к властям метрополии или к избирателям в колониях.

В XVII веке борьба за первенство в колониях была очень острой, но в метрополии она представляла лишь второстепенный интерес. На самом деле британскому правительству зачастую было безразлично, как управляются колонии, лишь бы они не создавали проблем для имперской системы в целом. Спорадические столкновения с материнской страной, как правило, лишь подчеркивали и обостряли английскую идентичность колоний - идентичность, которая, в свою очередь, усиливала и укрепляла их претензии на автономию. Большинство колонистов были иммигрантами первого или второго поколения из родной страны, которые либо верили, либо их можно было легко убедить в том, что права англичан были

Конвоирование через Атлантику на тех же кораблях, которые доставили их или их предшественников в Новый Свет.

С точки зрения колонистов, древняя английская конституция определяла теорию и практику регулирования отношений между колониями и короной по нескольким направлениям. Во-первых, что стало главным, парламент не имел права контролировать внутренние дела колоний, поскольку конституционные отношения между местными ассамблеями и короной исключали его юрисдикцию. В каждой колонии местное собрание, по сути, претендовало на тот же статус по отношению к королю, который занимал парламент в метрополии. И точно так же, как было бы абсурдно, если бы, скажем, ассамблея в Нью-Йорке принимала решения по внутренним делам в Лондоне, было бы неправильно (если бы это можно было себе представить), если бы парламент диктовал внутренние дела в колониях. Во-вторых, положение колоний практически полностью зависело от молчаливого согласия короля. Теоретически корона никогда прямо не признавала, что колониальные ассамблеи подобны "маленьким парламентам" или что парламент не имеет юрисдикции в колониях. Однако на практике и корона, и парламент, по-видимому, признавали эти вещи с самого начала колониального заселения, и, таким образом, они стали более или менее устойчивыми ожиданиями, которые определяли и то, как будет осуществляться политика, и то, как будет пониматься политическая идентичность колонистов.

В-третьих, колониальная перспектива ставила королевских губернаторов на западной стороне Атлантики в практически невыносимое положение. С одной стороны, они отвечали за проведение политики короны, которая была неоднозначно обоснована понятием имперского суверенитета. Эта двойственность побуждала королевских губернаторов хитрить, уговаривать, убеждать и иными способами склонять колониальные ассамблеи к поддержке этой политики для ее эффективной реализации. С другой стороны, контролируя право взимать налоги со своих избирателей, колониальные ассамблеи часто оказывались в выигрыше, поскольку метрополия отказывалась финансировать колониальную администрацию. Таким образом, для выполнения своих обязанностей королевские губернаторы были вынуждены взаимодействовать с ассамблеями.

В-четвертых, традиционные и обычные права англичан, на которые опиралась колониальная позиция, не были основаны на понятии суверенной воли народа. В том виде, в котором эти права использовались колонистами, они носили почти исключительно оборонительный характер, поскольку были направлены против предполагаемых посягательств со стороны метрополии. Таким образом, они были очень похожи на неподвижные теоретические крепости, которые не могли быть изменены без ущерба для безопасности тех, кого они защищали. Более того, эти фортификации в значительной степени опирались на пассивное согласие - или, по крайней мере, терпимость - властей метрополии, поскольку, в конце концов, это были права англичан. Суверенная воля народа, с другой стороны, была постоянно меняющейся и агрессивно реконструируемой. В действительности, что в конечном итоге стало для американцев одной из проблем разработки конституции, некоторые суверенные притязания народной воли грозили нарушить некоторые права англичан. Таким образом, наиболее характерным и значимым аспектом Американской революции стал переход от прав англичан к воле народа как движущей основе государства.

Этот переход так и не был завершен. Можно даже сказать, что он не дошел даже до половины пути.

Как отмечает Грин, европейские государства в XVII-XVIII вв. просто не имели материальных возможностей для прямого управления далеко отстоящими друг от друга периферийными территориями; вместо этого они осуществляли власть косвенно, договариваясь с местными элитами. В XVII в. американские колонии были периферийными по отношению к Великобритании в обоих смыслах этого термина: Они были далеки и относительно малопривлекательны. Прагматичная децентрализация управления непреднамеренно породила правовые традиции и обычаи, которые, в свою очередь, стали преследовать метрополию, когда она попыталась навязать колониям свою власть, однако в колониях были воссозданы "маленькие Англии", в которых они неизбежно отдалялись от материнской страны.

К 1730 г. колонисты считали свои ассамблеи, по словам губернатора колонии Массачусетского залива Фрэнсиса Бернарда, "совершенными штатами", единственной связью которых с метрополией было подчиненное отношение к британской короне. Колониальная интерпретация древней английской конституции рассматривала такие принципы, как верховенство закона и "отсутствие налогообложения без представительства", как незыблемые права англичан, которые их собрания, подобно парламенту до Славной революции, были обязаны поддерживать и уважать. Но в Великобритании эта революция произошла в 1688 г., и теперь в метрополии господствовал парламент. С этой точки зрения парламент рассматривал колониальные собрания и создавшие их королевские хартии как не более чем законодательные акты. Таким образом, парламент мог изменять полномочия этих собраний и, если потребуется, даже полностью их уничтожить. К 1775 г. колонии и Великобритания оказались непоправимо разделены общей политической культурой.

С более широкой точки зрения можно объяснить растущее расхождение в конституционном мышлении несколькими способами. С одной стороны, развитие обычаев и традиций по американскую сторону Атлантики затронули события в метрополии и, таким образом, продолжали придерживаться старых принципов и практики английской конституции. С другой стороны, колонисты могли инструментально выбирать эти старые конституционные принципы и практики, поскольку они были более выгодны для достижения их целей, прежде всего местной политической автономии. Оба варианта могли быть (и, вероятно, были) верны одновременно: Отсутствие вмешательства метрополии в дела колоний после Славной революции позволило обычаям и традициям развиваться в "нереформированном" виде, а впоследствии, когда парламент все же вмешался, колонисты довольно упорно отказывались обновлять свои конституционные представления, чтобы они соответствовали представлениям метрополии.

Впервые серьезный конфликт между колониями и парламентом возник после окончания франко-индийской войны, когда военные расходы на нее привели к образованию большого долга, который теперь необходимо было обслуживать. Принятые в виде Закона о сахаре 1764 г. и Закона о марках 1765 г., эти налоги позволили увеличить доходы британского правительства за счет введения пошлин на импорт сахара и обязательной покупки марок, которые должны были наклеиваться на все газеты и юридические документы, прежде чем они могли быть проданы или внесены в государственную книгу. Мнимое оправдание этих налогов заключалось в том, что колонисты были обязаны помогать содержать британские войска, размещенные в Америке. Более серьезной причиной было то, что британское правительство остро нуждалось в дополнительных доходах, чтобы облегчить налоговое бремя в метрополии. Противодействие колонистов этим налогам было обусловлено, с одной стороны, их трактовкой отношения колоний к метрополии, а с другой - их трактовкой прав англичан.

В ходе ставших сложными и порой заумными дебатов о значении и применении неписаной английской конституции на первый план вышли три темы. Во-первых, колонисты отстаивали права англичан, утверждая, что они не давали согласия на введение этих налогов через свои собрания. По словам Рида:

[Доктрина согласия на налогообложение была костью и мозгом революционной полемики [и] была не только одной из самых известных юридических предпосылок в истории Англии, но и, как полагают некоторые эксперты, одной из самых древних, восходящих ко времени

незапамятных времен, вплоть до готской конституции в саксонских лесах на континенте... Это была квинтэссенция конституционного обычая.

Разумеется, колониальная аргументация основывалась на двух дополнительных аксиомах: что единственная связь колоний с метрополией осуществляется через короля и что колониальные ассамблеи находятся в таком же отношении к королю, какое парламент занимает в метрополии. По сути, колонисты претендовали на такое политическое отношение к королю, которое исключало бы законодательную власть парламента. Колонисты располагали весьма убедительными доказательствами прямой связи с королем в виде королевских хартий, которые изначально создавали и обеспечивали возможность поселения. Несмотря на то, что они довольно сильно различались по деталям, большинство колоний имели их, и их можно без особых затруднений рассматривать как органические конституции, подобные, скажем, Магна Карте.

В 1764 г., за год до принятия Гербового закона, Ассамблея Коннектикута объявила, что королевская хартия, данная колонии Карлом I, наделяет ее "полной законодательной властью" и что с тех пор она неукоснительно соблюдает и осуществляет эти полномочия.

[Этими полномочиями, правами и привилегиями колония обладает уже более ста лет. Эти законодательные полномочия обязательно включают в себя право устанавливать налоги... На эти привилегии и иммунитеты, эти полномочия и власть колония претендует не только в силу своего права на общие принципы британской конституции и в силу королевской декларации и гранта в свою пользу... но и как на обладающую, пользующуюся и осуществляющую их в течение столь долгого времени, и постоянно принадлежащую, признаваемую, разрешаемую короной, министерством и парламентом, как можно с очевидностью показать из королевских инструкций, многих писем и актов парламента, все предполагающие и обусловленные наличием и справедливым осуществлением колонией этих привилегий, полномочий и власти, и что может быть лучшим основанием, что можно требовать или предъявлять более весомые доказательства таких прав, конечно, трудно себе представить. В такой трактовке парламент не играл никакой роли.

Однако колонисты не могли убедительно навязать такое толкование без публичного согласия самого короля.6Во-первых, не существовало конституционного суда последней инстанции, к которому колонии могли бы апеллировать с помощью логики юридических аргументов. Древняя английская конституция не работала таким образом. До тех пор пока король окончательно не утверждал или не отрицал, что эти королевские хартии исключают возможность принятия парламентом юрисдикции над колониями, колонисты могли выдвигать формальные конституционные аргументы и выносить их на публичную арену, но они не могли довести конституционный спор до конца. Но как только король прямо отрицал, что эти аргументы являются законным толкованием актов, касающихся короны, колонисты должны были (и в конечном счете были) представить свои аргументы перед публикой, которая отвергала их предположения с порога.

Вторая тема развивалась в связи с тем, что парламент отверг утверждение о том, что колонии не давали согласия на введение налога на сахар и гербового налога. Этот отказ также основывался на двух аксиомах: (1) колонии были представлены в Палате общин "виртуально", точно так же, как британские женщины, дети и мужчины, не имевшие права голоса, тем не менее были представлены членами парламента; и (2) парламент, включая короля и Палату лордов, представлял собой суверенную власть над имперской системой, включая американские колонии. Британское правительство практически вскользь отвергло интерпретацию, согласно которой королевские хартии представляли собой прямую связь между колониями и короной, исключающую парламентскую власть. Парламент высказался по всем этим пунктам однозначно.

В своем ответе колонисты должны были учитывать два факта политической практики, существовавшей в рамках древней английской конституции. С одной стороны, существование "виртуального" представительства было эмпирически неоспоримо в том смысле, что значительная часть британских граждан не принимала участия в выборе членов Палаты общин, и тем не менее эти члены учитывали их интересы (если не желания) при принятии законов, отвечающих общим интересам королевства. С другой стороны, большинство членов Палаты общин либо проживали в Америке, либо, по крайней мере, были знакомы с избирательными округами, которые направляли их в Лондон. Учитывая этот факт, колонисты могли утверждать, что те члены, которые якобы представляют их интересы, должны проживать в Америке или хотя бы время от времени посещать колонии. И в этом была определенная поддержка "британской традиции", поскольку, по словам Грина, "истинная свобода всегда требовала общности интересов между законодателями и избирателями". Далее Грин перефразирует Дэвида Хьюма: "[Чтобы законодательный орган имел право [управлять], он должен был иметь общий интерес и прямую связь с народом, для которого он предполагал законодательствовать".

Тем не менее американским колонистам было трудно опровергнуть аргументы метрополии по нескольким причинам. Во-первых, парламент утверждал, что мнимые недостатки теории представительства, на которые ссылались колонисты, на самом деле глубоко укоренены в правах англичан, поскольку они возникли в результате более чем тысячелетней традиции, обычая и практики.

Более того, эти же традиции, обычаи и практика, включая понятие "виртуального представительства", определяли отношение членов колониальных ассамблей к своим избирателям. Колонисты могли утверждать и утверждали, что их собственные отношения с ассамблеями были более тесными, поскольку в выборе членов ассамблей могла участвовать большая часть населения, а сами члены ассамблей проживали вблизи, а то и внутри избирательных округов, которые они представляли. Однако эти факты (а они были фактами) не опровергали утверждения парламента о том, что "виртуальное" представительство может распространяться через Атлантический океан и, таким образом, уполномочивать Палату общин представлять колонистов в Америке. Напротив, позиция колоний означала лишь то, что колонии предпочитали парламенту свои собственные собрания.

Однако у этой проблемы был еще один аспект, который в итоге оказался неразрешимым. Наиболее очевидным решением проблемы представительства было бы создание колониальных округов в Палате общин, чтобы колонисты были представлены непосредственно (а не "виртуально") при взимании с них налогов. Однако и парламент, и колонисты отвергли это решение. Колонисты отказались от формального представительства в Палате общин, поскольку считали, что из-за огромного расстояния между колониями и метрополией все, кого они посылали в Лондон, со временем становились все более незнакомыми с условиями и интересами своих избирательных округов. Кроме того, поддержка этих депутатов на таком расстоянии была бы дорогостоящей. Эти доводы могли бы показаться слабыми, если бы не два других, возможно, более важных соображения. С одной стороны, парламент вряд ли выделит колониям больше, чем небольшое число членов, и эти члены, таким образом, будут вытеснены теми, кто проживает на Британских островах. Кроме того, если бы колонисты добивались официального представительства в парламенте, они бы признали, что парламент имеет право принимать законы в колониях, и тем самым отказались бы от своего самого главного принципа в борьбе с метрополией. Если бы они признали, что парламент может принимать законы в колониях, то автономия колониальных ассамблей была бы фатально подорвана, а значит, ликвидирована в качестве основного институционального оплота колониальных прав. В совокупности эти возражения привели к тому, что ни один важный колониальный лидер никогда не добивался представительства в парламенте от колоний.

По сравнению с этим возражения парламента против колониального представительства выглядят в лучшем случае туманными. Как и в случае с большинством других направлений британской политики, отчасти отказ был продиктован высокомерием, поскольку парламент уже заявил о своей ответственности за "виртуальное" представительство колоний и, как часть этой ответственности, за принятие законов в их интересах. И на этом все закончилось. Однако на далеком горизонте таились два довольно долгосрочных соображения, которые также могли послужить причиной отказа парламента от формального представительства. Во-первых, колонии быстро росли, и если бы им был предоставлен принцип "местного" представительства, то в ближайшие годы число депутатов, прибывающих из-за Атлантики, вероятно, увеличилось бы. Наступит время, хотя и в отдаленном будущем, когда население и экономика колоний, вероятно, превзойдут население и экономику родной страны. С этой точки зрения, сохранение позиций в настоящем могло рассматриваться как принципиально важное условие будущего политического доминирования метрополии в имперской системе. На том же политическом горизонте парламент, возможно, не хотел создавать прецедент для колониального представительства в целом. К концу XVIII века Великобритания имела множество колониальных владений, и, хотя многие из них управлялись напрямую из метрополии посредством различных механизмов, по крайней мере, часть поселенцев в этих владениях, скорее всего, захотела бы иметь представительство в Палате общин, если бы такая привилегия была предоставлена американским колониям. Но ни одно из этих соображений, по-видимому, не обсуждалось во время революционного кризиса, и поэтому более подходящим объяснением может быть высокомерие (или, возможно, упрямство). И, конечно, парламент мог не захотеть предоставлять представительство колонистам, если они, скорее всего, откажутся от этого предложения.

Колониальная интерпретация английской конституции проводила границу между внутренними и внешними делами колоний. К внутренним делам колоний относились внутренние отношения и коммерческие сделки между тринадцатью колониями. Внутренними они считались в том смысле, что не имели последствий для других частей имперской системы, включая метрополию. По этой и другим причинам внутренние дела колоний, юрисдикция их ассамблей и колониальные права англичан точно совпадали. Таким образом, колонисты утверждали, что парламент не может налагать налоги на внутренние дела колоний, поскольку не может быть налогообложения без представительства, а колонии не представлены в парламенте.

Он признал, что парламент может принимать законы в отношении внешних дел колоний, поскольку он отвечает за управление имперской системой в целом. 13 октября 1774 г. Континентальный конгресс четко и ясно сформулировал различие между внутренней и внешней торговлей в резолюции, которая на следующий день стала четвертым предложением Декларации прав.

[Исходя из необходимости и учитывая взаимные интересы обеих стран, мы охотно соглашаемся на действие таких актов британского парламента, которые являются добросовестными и ограничивают регулирование нашей внешней торговли с целью обеспечения торговых преимуществ всей империи для материнской страны и коммерческих выгод ее соответствующих членов, исключая всякую идею налогообложения, внутреннего или внешнего, для получения дохода с подданных Америки без их согласия.

Слова "с радостью соглашаются" должны были одновременно свидетельствовать о желании делегатов остаться в составе империи, если их права будут соблюдаться, а также оставить за колониями право трактовать эти права в соответствии с английской конституцией. Согласно четвертому предложению, толкование колониями внешних дел колоний включало в себя таможенные пошлины, призванные регулировать торговые отношения между различными частями империи. Например, парламент мог на законных основаниях потребовать, чтобы вся торговля между метрополией и колониями осуществлялась на британских или американских судах. Парламент также мог устанавливать пошлины, которые благоприятствовали бы имперским интересам, а не торговле с иностранными государствами.

И здесь возникает потенциальная проблема. Если парламент введет в колониальных портах пошлины, предназначенные для сбора доходов метрополии, то эти сборы будут считаться незаконными, поскольку колониальные ассамблеи не давали согласия на их введение. Если же парламент введет такие же пошлины с целью регулирования отношений внутри империи (в том числе торговли с другими государствами), колонисты сочтут их законными. В первом случае парламент нарушал бы конституционную юрисдикцию колониальных ассамблей, поскольку сбор доходов относился бы к внутренним делам колоний. Во втором случае действия парламента были бы допустимы как реализация регулятивных полномочий.

Теоретически, в зависимости от намерений парламента, один и тот же акт может быть истолкован по-разному.80 В целом, колонисты утверждали, что: (1) парламент может взимать налоги и обеспечивать общую оборону империи, но эти налоги должны идти на торговлю между колониями и остальным миром; (2) колонисты не были представлены в парламенте, поскольку члены парламента не были "из них" (напр, они были чужими для Америки, поскольку все их избирательные округа находились в Великобритании); (3) колонисты не могли быть представлены в парламенте, поскольку он находился слишком далеко; и, в любом случае, (4) обычаи и традиции, выросшие на основе королевских хартий, давали им все права англичан, включая право на самоуправление.

Если бы парламент был заинтересован в первую очередь в получении доходов, он мог бы утверждать, что пошлины, взимаемые с колониальной торговли, призваны лишь регулировать отношения между частями имперской системы. Однако, хотя повышение доходов, безусловно, было одной из целей введения пошлин, оно быстро стало второстепенным по сравнению с желанием парламента помешать колониальным интерпретациям английской конституции. Это желание заставляло парламент подчеркивать, что введение пошлин в колониях преследовало цель получения дохода, даже если в действительности отдача для метрополии была мизерной (или даже отрицательной). Парламент, таким образом, сделал все возможное, чтобы присоединиться к борьбе за отстаивание колонистами прав англичан на конституционном основании, которое последние творчески сконструировали.

Правовые прецеденты, если они не оспариваются, со временем порождают обычаи. Например, статут теряет конкретность своего принятия по мере того, как воспоминания о нем стираются и он вливается в более широкую сферу абстракций и принципов. Если бы парламент успешно ввел гербовый сбор, то со временем это укрепило бы общие полномочия по установлению прямых налогов в колониях, и налог стал бы элементом построения идеологического принципа (например, неограниченного парламентского суверенитета). В момент создания гербовый налог был преднамеренным и конкретным по объекту, цели и порядку введения. Однако он еще не был обычаем. Но, будучи законодательным прецедентом, он явно мог нарушить обычай. Возможность таких нарушений делала своевременную проверку актов парламента необходимым условием защиты обычных прав колоний.

Реакция колонистов на принятие Гербового закона 1765 г. свидетельствует о том, что колонисты четко понимали важность прецедента. Сразу же после принятия закона толпы колонистов начали преследовать тех имперских чиновников, которые собирались продавать марки. Препятствуя их продаже, колонисты решали проблему коллективных действий, которая в противном случае могла бы возникнуть при добровольном бойкоте. Народная мобилизация в конечном итоге привела к отставке имперских чиновников, и, поскольку теперь некому было распространять марки, налог не создал прецедента, которого так желали британцы. Когда оказалось, что Закон о марках не может быть применен (попытка его применения стоила бы гораздо больше денег и политического капитала, чем парламент был готов потратить), 18 марта 1766 г. он был отменен.

Однако в тот же день британское правительство обнародовало еще один закон - Декларативный акт, провозгласивший, что парламент "имеет, имел и по праву должен иметь полную власть и полномочия издавать законы и статуты, обладающие достаточной силой и действительностью, чтобы связывать колонии и народ Америки ... во всех случаях". Для метрополии этот статут решал вопрос, поскольку парламент провозглашал, как и положено, конституционный принцип. Для колоний Декларативный акт был пустым словоблудием, поскольку противоречил обычаям и традициям английской конституции. Но колонисты могли игнорировать Декларативный акт еще и потому, что в колониях не существовало сопутствующей практики, которая могла бы создать опасный прецедент. В отличие от Гербового акта, здесь не было никаких материальных действий имперских властей, против которых они были бы обязаны протестовать. Таково юридическое объяснение колониального безразличия. Политическая причина заключалась в том, что колониальная элита нуждалась в практической деятельности на местах, чтобы связать конституционный принцип "никаких налогов без представительства" с мобилизацией масс. С точки зрения последнего, Декларативный акт просто не создавал материальной возможности для протеста.

Однако в последующие годы парламент все же принял несколько законов, предоставляющих такие возможности.

Наиболее важным из этих законодательных актов был закон Тауншенда 1767 г., который вводил пошлины на ввоз в колонии бумаги, свинца, стекла, красок и чая. С точки зрения колонистов, пошлины не вызывали возражений, поскольку были направлены на регулирование торговли внутри империи. Проблема, однако, заключалась в том, что объявленное намерение этих пошлин заключалось в поддержке британских войск и имперских чиновников, занимавшихся управлением гражданским государством в Северной Америке, и, таким образом, налоговое бремя по их содержанию должно было быть перенесено с метрополии на колонии. Это намерение переводило сборы в категорию спорных, к которым должен был применяться принцип "не взимать налогов без представления". К концу 1769 г. все колонии (за исключением Нью-Гэмпшира) присоединились к бойкоту британских товаров, что привело к сокращению их импорта в колонии почти на 40%. Бойкот был особенно эффективен в Нью-Йорке и Филадельфии. Поскольку пошлины не приносили дохода, в апреле 1770 г. британцы отменили все пошлины, кроме одной. Парламент рассматривал отмену пошлин Тауншенда как акт примирения, на который колонисты в этот момент были вполне готовы ответить взаимностью. Таким образом, отмена пошлин сломала хребет бойкоту.

Эпизод с Тауншендом был важен по нескольким причинам. Во-первых, парламент взял на себя инициативу, но явно не смог предугадать конечный результат. Он обострил и без того жаркие споры о колониальном управлении, но серьезно недооценил приверженность колонистов своим конституционным правам. Этот эпизод также продемонстрировал, как тактическое маневрирование в спорах о налогообложении оказалось неразрывно связанным с традиционной и обычной динамикой древней английской конституции. Эта динамика, безусловно, сильно отличалась от динамики писаной конституции, поскольку зависела не от толкования текста, а от исторического и эволюционного развития политических отношений. Одним словом, они зависели от противоборствующих "воль" парламента и колонистов, поскольку не существовало ни текста, который мог бы вынести решение между ними, ни органа, который мог бы интерпретировать этот текст, если бы таковой существовал. Наконец, это была гораздо более тонкая "игра", чем могла понять широкая общественность.91 Колониальные лидеры должны были перевести ее более заумные элементы в лозунги, такие как "нет налогообложению без представительства", которые могли бы побудить население к действию.

После отмены Тауншендских законов был сохранен один тариф - на ввоз чая. В мае 1773 г. британское правительство пересмотрело условия этого налога, приняв "Чайный акт". Новый налог был призван спасти Ост-Индскую компанию от банкротства, предоставив ей практическую монополию на продажу чая в колониях. Однако колонисты восприняли этот закон как ущемление своих прав, и в крупных американских портах были введены бойкоты против импорта чая. Они увенчались успехом везде, кроме Бостона, где один корабль, Dartmouth, по сложным юридическим причинам грозил создать конституционный прецедент, если он останется в гавани 17 декабря 1773 года. Так возник один из многочисленных случаев, когда народный протест был мотивирован и вдохновлен юридическими спорами о правах колоний: Бостонское чаепитие.

Колонисты ждали, сколько могли, а затем, переодевшись в костюмы индейцев, в ночь перед прецедентом поднялись на борт корабля Dartmouth и выкинули чай в гавань. Томас Хатчинсон, королевский губернатор признал, что колонисты "испробовали все возможные способы, чтобы заставить чай вернуться в Англию, и все напрасно... и за два-три часа уничтожили триста сорок сундуков". Бостонское чаепитие ознаменовало собой очередной шаг в переходе от прав англичан к осознанию иной основы отношений между подданным (который быстро становился гражданином) и государством. Колонисты еще не совсем отказались от английской идентичности, но символика индейских костюмов скрывала зарождающуюся конструкцию американской альтернативы. В данном случае колониальным лидерам требовалось, чтобы общественность отрицала создание прецедента (т.е. разгрузку и продажу чая), и этот момент является убедительным доказательством связи между конституционными притязаниями и народным протестом. Таким образом, на ранних этапах колониального сопротивления существовало два способа: народный и правовой. Для обоих из них импульс событий стал самодвижущимся, но по разным причинам.

В ответ на "чаепитие" британское правительство приняло так называемый Бостонский портовый акт, закрывавший порт для всех видов невоенной торговли. Через Бостон нельзя было проехать до тех пор, пока город не возместил Ост-Индской компании ущерб за уничтоженный чай. За этим актом последовал второй, который отменял суд присяжных в некоторых случаях, передавая дела в судебные инстанции за пределами колонии; третий, который приостанавливал большинство аспектов народного судопроизводства.

В четвертом случае предусматривалось размещение британских войск в зданиях, находящихся в частной собственности. Принимая эти меры, парламент либо недооценил глубину колониальных настроений, либо просто был безразличен к политическому риску, которому подвергался. В любом случае, главной целью было не взыскание ущерба за потерянный чай, а наказание города и, таким образом, наглядная демонстрация верховенства парламента над колониями. Парламент также принял закон, который, помимо прочего, в одностороннем порядке изменил королевскую хартию колонии. Парламент предполагал, что Массачусетс останется в одиночестве, поскольку другим колониям будет либо все равно, что происходит с Бостоном, либо они будут слишком запуганы, чтобы прийти ему на помощь. Что не должно было удивлять британское правительство, колонии вместо этого созвали 5 сентября 1774 г. Первый Континентальный конгресс.

6 сентября, на следующий день после первого заседания, делегаты приняли правило, запрещающее посещать заседания и обязывающее хранить тайну происходящего: "Чтобы во время заседаний дверь была закрыта, и чтобы члены считали себя обязанными по чести хранить в тайне ход заседаний до тех пор, пока большинство не распорядится сделать их публичными "... Учитывая, что в противном случае англичане могли бы внимательно следить за ходом обсуждений, это было, вероятно, весьма разумным решением. Но это также освободило делегатов от пристального контроля со стороны ассамблей штатов, которые направили их в Филадельфию. Через семь недель, 26 октября, Континентальный конгресс направил петицию королю:

Мы просим лишь о мире, свободе и безопасности... Мы не желаем ни уменьшения прерогативы, ни предоставления какого-либо нового права в нашу пользу. Вашу королевскую власть над нами и нашу связь с Великобританией мы всегда будем тщательно и ревностно стараться поддерживать и сохранять... Поэтому мы самым серьезным образом умоляем Ваше Величество... чтобы Ваша королевская власть и заступничество были использованы для нашего облегчения и чтобы на наше прошение был дан милостивый ответ".

Колонии одновременно заявляли о своей полной и неизменной лояльности королю и просили его выступить от их имени в споре с парламентом.

В 1775 году протест перерос в измену. В этот момент колониальная идентичность перестала ориентироваться на права англичан в их отношениях с метрополией, а все более обосновывалась принадлежностью к новому, независимому государству. Изменения были необратимыми. Однако переход от конституционных дебатов о том, как права англичан должны применяться в колониях, к новой идентичности, в которой американские права должны быть отвоеваны у британцев, произошел не в одночасье. В 1776 г. свободные землевладельцы Конкорда, штат Массачусетс, заявили: "[Конституция] в ее правильном понимании означает систему принципов, установленных для обеспечения субъектам владения и пользования их правами и привилегиями, против любых посягательств со стороны управляющей стороны". Поскольку эта декларация была принята через год после первого столкновения американского ополчения с британскими войсками, для фригольдеров должно было стать очевидным, что английская конституция не является "правильной", поскольку "правящая часть" (парламент) теперь контролирует ее смысл. Американцы теперь считали себя законными наследниками конституционной традиции, от которой отказались сами англичане.

В то же время, как и в предыдущие годы, они были в состоянии стать правами человека. Как явствует из первых абзацев Декларации независимости, следующий шаг был естественным и легким.

Наряду с непрекращающимися спорами об интерпретации древней английской конституции периодически возникало новое национальное самосознание. Например, в 1765 г. Кристофер Гадсден заявил во время конгресса по принятию Гербового закона, что "не должно быть ни одного жителя Новой Англии, ни одного жителя Нью-Йорка, известного на континенте, но все мы - американцы". В 1774 г. Патрик Генри исключил слово "должен" из предписания Гадсдена и просто заявил, что "различия между виргинцами, пенсильванцами, нью-йоркцами и новоанглийцами больше не существуют. Я не виргинец, а американец... Все различия отброшены. Вся Америка слилась в единую массу".

Несмотря на националистические речи Патрика Генри, в колониях существовали глубокие и неизменные разногласия по поводу того, следует ли разрывать связи с Британской империей. С одной стороны, эти разногласия можно объяснить различиями в социальных условиях и экономических интересах отдельных общин; например, многие жители южной границы сохраняли верность короне, в то время как жители северной части страны все более решительно выступали за восстание.

С другой стороны, наметившееся различие между американскими патриотами и британскими лоялистами заставляло коренным образом переориентировать саму политику. До тех пор пока колонисты требовали соблюдения своих прав как англичан, единство было настолько вероятным, что его можно было неявно предполагать, поскольку все колонисты имели общий статус по отношению к метрополии. Этот общий статус в отстаивании своих прав также придавал легитимность колониальным ассамблеям как непререкаемому представителю этих прав. Опираясь на обычаи и практику традиционного колониального управления, эти ассамблеи воплощали английское понятие представительства в самом своем институциональном существовании. Требования республиканской демократии, например, подавлялись необходимостью предстать перед колониальной и столичной аудиторией в качестве древнего сосуда исторического опыта и традиции. Если бы они экспериментировали с новыми и радикальными политическими формами, то в споре об интерпретации конституции они бы лишились своих претензий, поскольку эти претензии должны были быть окутаны пеленой английской конституционной истории.

Однако переход к независимости кардинально изменил ориентацию колониальной политики.

Собрания и их лидеры уже не могли облечь свои претензии в традицию и обычай, поскольку они были основаны на верности короне. Существовала и более тонкая трудность: Если бы колонисты продолжали настаивать на сохранении прав англичан, даже стремясь разорвать свои связи с Великобританией, они оказались бы в довольно странном положении, утверждая права, а также связанную с ними политическую идентичность, которые были бы исконными для того, что теперь стало бы чужой страной. Хотя многое из того, что происходило во время Американской революции - и, что еще более очевидно, во время разработки Конституции США, - свидетельствовало о неизменном уважении к английским политическим традициям и институтам, революционная элита была вынуждена переосмыслить основание суверенитета в новых, характерных для Америки терминах.

Первый Континентальный конгресс заседал всего два месяца, и его работа была сосредоточена на формулировании американских прав, британских ошибок и координации колониального протеста, который должен был защитить первые и исправить вторые. Например, резолюция, уполномочивающая делегацию из Нью-Гэмпшира выступать в качестве представителей этой колонии, всего лишь уполномочивала делегатов присутствовать на Генеральном конгрессе делегатов других колоний и помогать им... разрабатывать, советоваться и принимать меры, которые могут иметь наиболее вероятную тенденцию к выходу колоний из их нынешних затруднений; обеспечить и увековечить их права, свободы и привилегии, и восстановить мир, гармонию и взаимное доверие, которые когда-то счастливо существовали между родиной и ее колониями.

Аналогичным образом Вирджиния проинструктировала свою делегацию [для рассмотрения наиболее правильных и эффективных способов воздействия на торговые связи колоний с материнской страной, с тем чтобы обеспечить возмещение значительного ущерба".

Хотя верительные грамоты, уполномочивающие делегатов из Массачусетса, были выдержаны в более жестких тонах, они также предполагали примирение с родиной. Революция и независимость еще не были в воздухе, которым дышали де-легаты. В результате, когда Конгресс впервые собрался, он представлял собой лишь свободную конфедерацию колониальных настроений, дискуссионное общество, в котором делегаты, направленные колониями, были уполномочены лишь обсуждать вопросы, представляющие взаимный интерес, в первую очередь, введение Великобританией налогов для колоний и ликвидацию колониального правительства в Массачусетсе.

Обе эти дискуссии приняли несколько радикальный оборот, когда Пол Ревир привез в Филадельфию "Саффолкские постановления" - девятнадцать деклараций, принятых графством, которое мы сегодня знаем как город Бостон. В преамбуле конгресс призывался "благородно победить этот роковой эдикт [изданный парламентом], провозглашающий право устанавливать для нас законы во всех случаях, что влечет за собой бесконечные и бесчисленные проклятия рабства для нас, наших наследников и их наследников навечно". Однако в самих резолюциях чередовались выражения лояльности короне и радикальные меры по исправлению отношений с родиной. Например, первая "резолюция" гласила, что "мы, наследники и преемники первых плантаторов этой колонии, с радостью признаем упомянутого Георга Третьего нашим законным государем", а третья осуждала "британский парламент" за нарушение "законов природы, британской конституции и хартии провинции". Четвертая резолюция характеризует эти нарушения как "попытки нечестивой администрации поработить Америку", косвенно снимая с короля ответственность за их принятие.

В восьмой декларации говорилось, что все "лица", принявшие участие в реализации этих репрессивных актов, должны "рассматриваться этим графством как упрямые и неисправимые враги этой страны". Двенадцатый документ подтверждал верность короне и заявлял, что "из-за нашей привязанности к его величеству, которую мы постоянно демонстрировали, мы намерены действовать только в оборонительном ключе, пока такое поведение может быть оправдано разумом и принципами самосохранения, но не более". Четырнадцатый документ рекомендовал бойкотировать британские товары и, по сути, "все торговые сношения с Великобританией, Ирландией и Вест-Индиями", чтобы заставить англичан изменить свою колониальную политику. Предпоследняя резолюция, как и уже цитировавшиеся инструкции и верительные грамоты, призывала "континентальный конгресс, заседающий сейчас в Филадельфии", добиваться "восстановления и утверждения наших справедливых прав, гражданских и религиозных, и возобновления гармонии и союза между Великобританией и колониями, столь искренне желаемого всеми добрыми людьми". Однако, как гласила последняя, девятнадцатая резолюция, "если наши враги, предприняв какие-либо внезапные маневры, начнут военные действия", графство Саффолк было готово ответить на вызов мобилизацией своих граждан.

Делегация Массачусетса опасалась, что Саффолкские резолюции могут оказаться слишком радикальными для их коллег, когда они были официально представлены 16 сентября 1774 г., на одиннадцатый день заседаний. Однако Континентальный конгресс горячо и единодушно одобрил эти решения и заявил, что "пожертвования от всех колоний для обеспечения нужд и облегчения бедствий наших братьев в Бостоне должны продолжаться таким образом и так долго, как этого потребуют обстоятельства". В своем дневнике Джон Адамс отметил: "Это был один из самых счастливых дней в моей жизни... потому что этот день убедил меня в том, что Америка поддержит... Массачусетс или погибнет вместе с ней".

Приняв решение о создании "ассоциации" для бойкота британских товаров и учреждении местных комитетов для его обеспечения, делегаты сделали первый шаг к чему-то большему, чем свободная конфедерация настроений, но этот шаг, как и многие последующие, все еще предполагал, что отдельные колонии могут отказаться от сотрудничества и, таким образом, обладали правом вето на все, что предлагал Конгресс. К концу работы 26 октября 1774 г. Первый Континентальный конгресс не был ни суверенным государством, ни дискуссионным сообществом. Однако его неопределенный статус не представлял собой серьезной проблемы, поскольку многие, если не большинство, делегатов не предполагали, что Конгресс когда-либо соберется вновь.

Когда в октябре 1774 г. Первый Континентальный конгресс прекратил свою работу, в договоре было оговорено, что второй конгресс соберется в мае 1775 г., но только в том случае, если британцы еще не примут мер в ответ на претензии американцев. Возможность полюбовного урегулирования споров без дальнейших волнений казалась тогда вполне реальной. Стремясь к такому примирению, Континентальный конгресс неоднократно подтверждал лояльность американцев по отношению к родине и одновременно формулировал свои требования как выражение "самых священных" прав англичан. Например, восхваляя жителей Массачусетса за их упорное сопротивление британскому натиску, Конгресс в то же время призывал их оставаться "мирными и ... оборонительными", чтобы избежать вовлечения колоний в "ужасы гражданской войны" до того, как король сможет загладить свою вину.

Когда 10 мая 1775 г. после кровавых столкновений при Лексингтоне и Конкорде собрался Второй Континентальный конгресс, он стал центральным институтом формирующейся нации. Однако делегаты все еще не были уверены в возможности примирения с материнской страной. По сути, колонии не были едины до провозглашения Декларации независимости 4 июля 1776 года. Некоторые колонии, например Массачусетс, гораздо раньше и быстрее других перешли к радикальному отказу от британского правления. Но даже Массачусетс колебался. В то время как конгресс провинции Массачусетс собирал войска и запрашивал военную помощь у соседних колоний, он также опубликовал обращение к британскому народу, в котором обещал оставаться "верным и послушным подданным" короля, готовым "защищать его персону, семью, корону и достоинство" своими "жизнями и состоянием". Это обращение было написано через неделю после того, как пролилась кровь при Лексингтоне и Конкорде.

15 июня Конгресс назначил Джорджа Вашингтона главнокомандующим новой континентальной армии, а 17 июня 1775 г. колониальные войска (не возглавляемые Вашингтоном и не зачисленные в состав континентальной армии) провели одно из самых кровопролитных сражений Революционной войны у Банкер-Хилла и Бридс-Хилла неподалеку от Бостона. Примерно в то же время многие другие колонии поручали своим делегатам найти способы отстаивания "американских прав и свобод" и одновременно восстановления "гармонии между Великобританией и колониями". Даже более пассивно настроенные делегаты не находили никаких противоречий в поддержке военных действий и в то же время компромиссных решений, которые позволили бы сохранить американских колонистов в составе британской нации.

В массу явных противоречий, сопровождавших переход от отстаивания прав англичан к борьбе за независимость, можно включить и переменчивую политику Континентального конгресса в отношении Квебека. 29 мая 1775 г. Конгресс пригласил Квебек присоединиться к тринадцати колониям в их сопротивлении британскому гнету, заявив, что "судьба протестантских и католических колоний" "тесно связана". Через три дня делегаты заявили, что, поскольку "этот Конгресс не имеет в виду ничего иного, кроме защиты этих колоний... никакие экспедиции или вторжения не должны предприниматься или совершаться какой-либо колонией или группой колонистов против или в Канаду". Это заявление полностью соответствовало приглашению, направленному Квебеку, и уже сложившейся позиции, согласно которой вооруженные действия против англичан могут быть предприняты только для защиты прав колонистов как англичан. Однако Квебек не принял приглашения присоединиться к тринадцати колониям, расположенным к югу от него, вероятно, потому, что, как отмечает Майер, другие колонии были враждебно настроены к католицизму. Поэтому менее чем через месяц, 27 июня, Континентальный конгресс отдал приказ о вторжении в Квебек - решение, которое нельзя назвать ни оборонительным, ни соответствующим мнимому статусу колонии-брата. 16 мая 1775 г. Конгресс провинции Массачусетс обратился к Континентальному конгрессу за советом, как ему воссоздать свое правительство теперь, когда они сбросили королевскую власть. В ответ Континентальный конгресс

Конгресс рекомендовал колонии избрать ассамблею и совет в соответствии с уставом 1691 г., а затем считать должности королевского губернатора и лейтенант-губернатора вакантными до тех пор, пока не появятся представители власти, обязавшиеся "управлять колонией в соответствии с ее уставом". Это минималистское предложение одновременно обеспечивало эффективное управление провинцией и в то же время позволяло вернуться в лоно королевской власти без существенной институциональной перестройки, если британцы пойдут на соответствующие уступки колониальным требованиям. В последующие месяцы несколько других колоний попросили и получили аналогичный совет.

Эти действия были важны по нескольким причинам. Во-первых, колонии, обратившиеся с этими просьбами, молчаливо признали роль Континентального конгресса как легитимирующего органа. Однако это признание было квалифицировано тем, что колонии просили "совета", а не "разрешения". Кроме того, опора на королевские хартии, хотя и без королевских уполномоченных, обеспечивала максимальную преемственность с дореволюционными традициями, обычаями и практикой. Тем самым и Континентальный конгресс, и колонии исходили из того, что именно нынешние король и парламент отступили от законных принципов прав англичан, а не колонисты; последние, сопротивляясь имперскому правлению, просто нарушали обычаи и традиции. Наконец, советы Континентального конгресса еще раз подтвердили сохраняющуюся двусмысленность перехода к политической автономии, поскольку делегаты, по-видимому, ожидали, даже предвидели, возвращения власти короны после урегулирования разногласий с родиной.

Вплоть до конца 1775 г. каждый раз, когда Конгресс издавал постановление, публиковал декларацию или принимал резолюцию, описывающую, по его мнению, случаи "американских притеснений" со стороны британцев, он в то же время настаивал на том, что колонии стремятся лишь к разрешению своих трудностей с имперским правлением. Вопрос о независимости не рассматривался. Даже те, кто в иных обстоятельствах мог бы считаться радикальным противником имперского правления, не выступали за отделение. Например, 25 августа 1775 г. Томас Джефферсон в частном порядке заявил о своем горячем желании урегулировать разногласия, поскольку он "предпочел бы находиться в зависимости от Великобритании, должным образом ограниченной, чем от любой нации на земле, или чем ни от какой нации" (подразумевая под последней независимость).Однако даже когда Конгресс давал консервативные советы провинциальным правительствам по реформированию их институтов, он сам принимал многие атрибуты независимого государства, в частности, создавал межколониальную почтовую систему, вел переговоры с индейскими племенами на границе, регулировал американскую торговлю, определял порядок обращения с лоялистами (которые постепенно превращались в "предателей") и, конечно, создавал армию. В то же время несколько провинциальных ассамблей дали официальное указание своим делегатам в Континентальном конгрессе противостоять всем попыткам отделиться от Великобритании. Континентальный конгресс все еще находился на пороге перехода от колонии к нации, от лояльности к короне в рамках прав англичан и основание новой нации, в которой эти же права были преобразованы в американские принципы.

Переплетающиеся судьбы колоний и метрополии формировались на основе взаимного непонимания намерений и решимости друг друга. Американские политические заявления подкреплялись заявлениями о лояльности короне, что могло ввести в заблуждение британских политиков. Хотя колонисты были готовы проливать кровь, защищая свои права, эти права всегда представлялись как права англичан, а не как универсальные права всех людей. Таким образом, британские власти считали, что имеют дело с мятежниками, а не с потенциальными революционерами, а способ борьбы с мятежниками - это жестокое подавление их. В очень реальном смысле американские политические лидеры были ответственны за это неправильное понимание, хотя, учитывая политические проблемы, связанные с мобилизацией народной поддержки своей политики, трудно предположить, что они могли бы действовать совершенно иначе.

С другой стороны, англичане дали понять, что колониальная интерпретация английской конституции (которая, в частности, гласила, что порядок управления в колониях, созданный на основании королевских хартий, не может быть изменен парламентом) никогда не будет принята. Вплоть до 1774 г. колонисты полагались на все слабеющую веру в то, что король Георг вновь подтвердит свою, по их мнению, королевскую прерогативу в отношении управления колониями и тем самым отменит настойчивое утверждение парламента об абсолютности его власти. 18 ноября 1774 г. король недвусмысленно подтвердил, что корона согласна с позицией парламента. В письме лорду Фредерику Норту, премьер-министру правительства Его Величества, король заявил, что "правительства Новой Англии находятся в состоянии мятежа" и "удары должны решить, должны ли они быть подчинены этой стране или независимы". Двенадцать дней спустя король Георг публично заявил, что Массачусетс проявляет "самый дерзкий дух сопротивления и неповиновения закону", и объявил о своей "твердой и непоколебимой решимости противостоять любым попыткам ослабить или ослабить верховную власть этого законодательного органа над всеми доминионами моей короны".

Король Георг, на самом деле, возможно, немного опередил свое правительство, потому что      три      месяца      прошло три месяца      прежде чем      парламент      официально      В феврале 1775 г. парламент объявил Массачусетс мятежным штатом. В качестве наказания был принят закон об ограничении доступа в Новую Англию, который блокировал доступ американцев к берегам Северной Атлантики и ограничивал внешнюю торговлю. Первоначально эта политика распространялась только на Массачусетс, но впоследствии была распространена на сочувствующие колонии Мэриленд, Нью-Джерси, Пенсильванию, Южную Каролину и Виргинию.

Через несколько месяцев, 23 августа 1775 г., король официально заявил, что колонии "перешли к открытому и явному восстанию"; еще через два месяца, выступая в парламенте, он сообщил депутатам, что это восстание "явно ведется с целью создания независимой империи". В ответ на это (как будто их нужно было как-то подталкивать) парламент принял "Запретительный акт", который блокировал всю торговлю с американскими колониями "на время нынешнего восстания". Кроме того, все американцы должны были лишиться защиты короля, а все их суда и грузы должны были рассматриваться как "корабли и имущество открытых врагов". Американские моряки также подлежали принудительной службе в королевском флоте, где, как не могли не заметить колонисты, они могли быть вынуждены сражаться против собственного народа.

16 октября капитан британского флота объявил жителям Портленда (тогда Фалмут), штат Мэн, что они мятежники, и дал им два часа на то, чтобы покинуть свои дома. На следующий день он подверг город бомбардировке. 7 ноября королевский губернатор Виргинии предложил эмансипацию тем рабам, которые присоединятся к британской армии для подавления своих хозяев. По словам Меррилла Дженсен, это обращение убедило больше виргинцев порвать с материнским государством, "чем все акты парламента с момента основания колоний". В конце ноября Джефферсон в частном порядке сетовал, что считает "огромным несчастьем для всей империи иметь короля с таким нравом в такое время. Нам говорят, и все подтверждает это, что он - самый злейший наш враг". Во всех этих заявлениях, политике и действиях британцы неуклонно превращали "бунтарей", настаивавших на своих правах англичан, в "революционеров", для реализации которых не оставалось ничего другого, кроме независимости. Примечательно, что англичане были готовы обвинить колонистов в стремлении к независимости, в то время как сами колонисты, как в общении друг с другом, так и в своих публичных заявлениях, открыто отрицали наличие у них такой цели.

Американцы неправильно поняли британцев, по крайней мере, в трех отношениях. Во-первых, как уже отмечалось, англичане неоднократно и категорически отвергали утверждения колонистов о том, что парламент не имеет конституционного права управлять американскими делами. Хотя парламент время от времени отступал от политики, которая не "работала" (в разных смыслах этого слова), он никогда не проявлял колебаний в отношении утверждения своей власти. Во-вторых, король относился к реализации этих полномочий с еще большим энтузиазмом, чем парламент. Таким образом, никогда не существовало реальной возможности того, что корона может вмешаться в дела колоний. Наконец, американцы постоянно неверно интерпретировали состояние английской конституции применительно к внутренним делам метрополии. Как в результате Славной революции 1688 г. парламент приступил к реализации конституционной программы, согласно которой его власть должна была стать первостепенной - и уже в значительной степени стала таковой - в британской политической системе. Обращения американцев к заступничеству короны в колониальных делах вызывали глубокие опасения, что это новое и развивающееся положение дел в стране может быть нарушено, в частности, путем ограничения власти парламента в колониях и, как побочный продукт, предоставления короне значительного и неограниченного источника доходов.

По словам Полин Майер, британским политическим лидерам казалось, что американцы хотят "прыгнуть не в будущее, а назад, к королевскому абсолютизму". Иными словами, автономия управления, которой добивались колонии путем утверждения королевской прерогативы, в глазах британцев серьезно подорвала бы ту же самую, с таким трудом завоеванную автономию, которой добивалась Палата общин. С одной стороны Атлантики, американцы представляли себя более английскими по своей политике и идеологическим принципам, чем сами англичане. С другой стороны, англичане считали колонистов в лучшем случае просто безмозглыми простолюдинами, а в худшем - неотесанными негодяями. В таких условиях американцы настаивали на своих английских правах, как ни парадоксально, но это неумолимо вытесняло их из той самой страны, в которой эти права были созданы.

Англичане, в свою очередь, неправильно поняли американцев. С одной стороны, они переоценили численность лоялистской общины в колониях. На самом деле в колониях было немало тех, кто горячо поддерживал имперскую политику и тесно отождествлял себя с метрополией. Хотя в их ряды входили те, кто занимал государственные должности или имел личные связи с людьми, проживавшими в Великобритании, другие колонисты настолько сильно идентифицировали себя со статусом англичан в соответствии с неписаной конституцией, что не могли себе представить, как они откажутся от верности самому совершенному правительству, когда-либо созданному человеком. Такая идентичность сильно укрепилась во время франко-индийской войны, которая завершилась победой, взаимно отмеченной англичанами и американцами при подписании Парижского договора в 1763 году. С момента заключения мира до начала революционных событий в Массачусетсе прошло всего двенадцать лет, и некоторые американцы просто не смогли за столь короткий срок изменить свою идентичность, подданство и дальнейшую судьбу.

Однако численность лоялистской общины была не столь велика и не столь влиятельна, как предполагали британские чиновники. Большая часть информации о состоянии колониальной политики поступала от лоялистов, служивших правительству, и эти лоялисты оказались между молотом (необходимостью объяснять своему начальству в Лондоне, почему они не справляются с поддержанием общественного порядка) и наковальней (не менее насущной необходимостью уговаривать американцев принять политику, которая, по мнению колонистов, была несправедливой и деспотичной). Проще всего было договориться между этими двумя императивами: с одной стороны, охарактеризовать непокорных колонистов как толпу без принципов, а с другой - слабо применять силу, но такой путь в долгосрочной перспективе мог привести лишь к еще более неприемлемому сочетанию более жесткой политики Лондона и растущего презрения колониальных властей к сути и принципам имперской политики.

Континентальный конгресс часто называют неудачником, институтом, который был фатально проклят, внутри - правилами и процедурами, препятствовавшими возможности решительных действий, а снаружи - практически полным отсутствием полномочий по обеспечению исполнения принятых им законов139. Однако большая часть этой критики предполагает, что делегаты и штаты, назначившие или избравшие их, стремились к созданию центрального государства, способного определять национальную политику, отвечающую коллективным потребностям, и обладающего полномочиями принуждать к ее выполнению всю страну. Это предположение становилось все более обоснованным в годы после капитуляции британской армии в Йорктауне в 1781 году и ратификации мирного договора в 1783 году. Однако она несостоятельна в первые годы работы Континентального конгресса, когда делегаты и штаты обсуждали, как реагировать на политику Великобритании, нарушавшую права колонистов, и, после того как эти меры не дали результата, как побудить своих соотечественников поддержать войну за независимость и принять в ней участие.

Важнейшей задачей в этот ранний период было достижение и поддержание консенсуса и единства внутри колоний. Консенсус в отношении принудительного осуществления государственной власти был возможен только на уровне штатов по нескольким причинам. Во-первых, колонисты привыкли к тому, что государственные полномочия осуществляются колониальными правительствами, и поэтому не боялись и не возмущались навязыванием политики со стороны соответствующих ассамблей. Во-вторых, поскольку колонии уже давно существовали как политические сообщества, колонисты во многом определяли свою социальную и политическую идентичность на основе членства в них. Наконец, каждая из колоний имела свои отношения с имперской Британией, которые по-разному формировали их институты и накладывали отпечаток на формирование того, что колонисты считали своими правами как англичане. Например, когда Массачусетс в 1775 г. порвал с короной, он мог легко и естественно заявить о суверенных отношениях со своим народом, не рассчитывая на одобрение или даже пассивное согласие других колоний. Континентальный конгресс на своем первом заседании в 1774 г. не имел такой возможности. Более того, вероятно, новые штаты были не в состоянии передать Континентальному конгрессу те элементы, на которых основывался их собственный суверенитет. В любом случае, вопрос был спорным, поскольку никто из политической элиты новых штатов не желал подчинять свое правительство Континентальному конгрессу.

Все это определило облик Континентального конгресса как до, так и после принятия Статей Конфедерации. Основными факторами были: (1) народ мог выразить свое согласие с политикой континента только через делегатов, избранных или назначенных своими штатами, поскольку последние были единственными правительствами, к которым он испытывал личную преданность; и (2) для ведения войны требовалось единство всех штатов, а это единство было возможно только при условии согласия каждого из них с этой политикой. Многие исследователи называют делегатов, направленных на Континентальный конгресс, "послами" от соответствующих штатов. Такая аналогия имеет большой смысл, поскольку подчеркивает, что суверенитет остается за штатами, которые теоретически, а зачастую и на практике, всегда могли отказаться от любой политики, предложенной Конгрессом. Но эта аналогия также искажает приоритеты и ориентации делегатов и института, в котором они жили. Делегатов объединял проект - победа в войне с империалистической Британией, - который был вопросом жизни и смерти для них самих и для тех, кого они представляли. Как говорится в последнем предложении Декларации независимости, они "взаимно поклялись друг другу нашими жизнями, нашим состоянием и нашей священной честью". Ни один посол никогда не давал подобных обещаний другим послам.

Декларация независимости, по сути, признала наличие двух императивов, в соответствии с которыми был вынужден действовать Континентальный конгресс. С одной стороны, Декларация должна была стать консенсусом всех штатов, чтобы достичь единства, необходимого для ведения войны с Британской империей. В процессе подготовки текста Конгресс ждал, что несколько штатов по отдельности поддержат это решение. Таким образом, штаты заранее согласились стать независимыми друг от друга в рамках еще не разработанной политической структуры, которая предполагала, что они будут одновременно автономными и при этом тесно сотрудничать. С другой стороны, делегаты подписались как частные лица, без каких-либо знаков или маркеров, идентифицирующих государства, которые они представляли. Их подписи в произвольном порядке разбросаны в конце документа, что свидетельствует об их индивидуальных обязательствах друг перед другом. Делегаты были одновременно и представителями штатов, которые они представляли, и частными лицами, которые в отсутствие суверенной власти Конгресса, в котором они работали, обязались друг перед другом честно выполнять общее дело.

Как раз в это время Томас Пейн, словно ожидавший своего выхода на сцену истории, выпустил памфлет "Здравый смысл", который должен был разрешить противоречия в текущих политических спорах. Экземпляры этого трактата впервые появились на улицах Филадельфии - города, где революционный гнев и консервативная тревога практически парализовали политическое сообщество. Опубликованный в начале января 1776 г., "Здравый смысл" обратился к массовой публике на ее родном языке, предприняв прямое и неопосредованное нападение на саму основу монархии и основание королевской власти. Поскольку сама идея законной власти была, по мнению Пейна, несовместима с божественными притязаниями и произволом монархов, не могло быть и речи об общественном договоре между колониями и правлением короля Георга III. А поскольку английская конституция была неразрывно связана с монархическими принципами и ритуалами, гипотетическое восстановление прав англичан для колонистов было столь же абсурдным, сколь и бредовым. Это огульное осуждение попыток колонистов примириться с имперским порядком было, пожалуй, самой успешной из нескольких целей Пейна. Сама энергичность, с которой он отстаивал то, что англичане считали изменническими аргументами, создала в колониях новое общественное пространство, где статус короля и справедливость королей в целом могли обсуждаться без страха и опасений.

Однако Пейну не удалось отучить колонистов от привязанности к правам англичан, которые, как мы вскоре увидим, в конечном итоге стали основой нового американского конституционного строя. Пейн предпочел бы построить новое правительство на основе философски последовательного применения своих республиканских принципов. Исходя из имманентных, по его мнению, смыслов и императивов естественного порядка существования, Пейн предложил однопалатный законодательный орган, в котором общественная воля будет органично вписываться в практику и политику правительства. Не должно было быть никакого разделения властей и никаких институциональных вариаций в отношении того, как народ управляет собой. По этим двум пунктам - отказ от древнеанглийской Конституции и институциональная реализация воли народа - "Здравый смысл" не достиг своей цели. Однако Пейн все же сыграл важную роль в изменении общественного мнения в сторону независимости и, таким образом, перевел дискуссию с вопроса о том, как британцы управляют колониями, на вопрос о том, как колонии должны будут управлять собой.

Эти преобразования не были простыми. Например, 13 февраля 1776 г. Континентальный конгресс рассмотрел проект прокламации "К жителям колоний". С одной стороны, в нем утверждалось, что "вся власть изначально принадлежит народу - что все полномочия правительства исходят от него - что вся власть, которой он не распорядился, продолжает принадлежать ему". Однако тут же утверждается, что это "максимы английской конституции". Значительно позже в том же документе комитет довольно робко рекомендовал Конгрессу также подтвердить, что "мы слишком привязаны к английским законам и конституции и слишком хорошо знаем их счастливую тенденцию к распространению свободы, процветания и мира везде, где они преобладают, чтобы желать создания независимой империи", что Конгресс еще не отделил волю народа от прав англичан. Но риторическое использование воли народа в качестве мобилизующей основы революции впоследствии обрело самостоятельную жизнь и привело к ряду неожиданных, с точки зрения элиты, изменений в американском обществе и политике, поскольку "многие солдаты и городские рабочие стали считать, что они имеют право участвовать в экономике и политике наравне со своими бывшими дворянскими начальниками".

Через четыре месяца после появления "Здравого смысла" Континентальный конгресс рассмотрел резолюцию, в которой рекомендовал тем колониям, которые еще не восстановили свои институты, приступить к "принятию такого правительства, которое, по мнению представителей народа, будет наилучшим образом способствовать счастью и безопасности их избирателей в частности и Америки в целом". Полагая, что эта резолюция нуждается в предисловии, объясняющем ее цель, Конгресс назначил комитет из трех человек (Джон Адамс из Массачусетса, Ричард Генри Ли из Вирджинии и Эдвард Ратледж из Южной Каролины) для составления текста. Когда через три дня, 13 мая 1776 г., комитет представил доклад, представленное им предисловие могло быть написано самим Пейном (на самом деле оно было написано Адамсом):

необходимо, чтобы осуществление всякого рода власти под властью упомянутой короны было полностью подавлено, и все полномочия правительства осуществлялись под властью народа колоний, для сохранения внутреннего мира, добродетели и хорошего порядка, а также для защиты их жизни, свобод и имущества от враждебных вторжений и жестоких грабежей их врагов; поэтому постановлено, и т.д.

Адамс считал это предисловие, а также резолюцию практическим эквивалентом "полной, абсолютной независимости", но признавал, что официальная декларация все же необходима. Одна из причин, по которой она не была принята, заключалась в том, что делегаты все еще не были едины во мнении. Хотя после двухдневных дебатов они одобрили предисловие, их мнения разделились: Шесть или семь колоний проголосовали "за", четыре - "против", остальные либо воздержались, либо не голосовали. Как бы ни были скомпрометированы несогласные, полный отказ от власти короны и подробный список обвинений, выдвинутых против короля, стали серьезным шагом к полному разрыву с родиной. Хотя разрыв с парламентом был старой новостью, тонкая нить, связывавшая колонии с короной, теперь рвалась.

Теперь события развивались стремительно. 7 июня Адамс и Ричард Генри Ли выступили за принятие резолюции, предусматривающей полный разрыв отношений с Великобританией:

Что эти Соединенные Колонии являются и по праву должны быть свободными и независимыми государствами, что они освобождены от всякой верности Британской Короне и что всякая политическая связь между ними и государством Великобритания полностью расторгнута и должна быть расторгнута.

Что целесообразно немедленно принять наиболее эффективные меры для создания иностранных союзов.

Подготовить план конфедерации и направить его соответствующим колониям для рассмотрения и одобрения.

Хотя эти резолюции не были приняты сразу, через четыре дня, 11 июня, Конгресс назначил комитет в составе пяти человек (Адамс, Томас Джефферсон, Бенджамин Франклин, Роберт Ливингстон из Нью-Йорка и Роджер Шерман из Коннектикута) для подготовки проекта декларации независимости. Пока этот проект готовился, 25 июня Конгресс получил "заявление депутатов Пенсильвании... выражающее их готовность присоединиться к голосованию Конгресса, объявляющего Соединенные колонии свободными и независимыми государствами". Через три дня аналогичное заявление было получено от Нью-Джерси. Когда 28 июня комитет представил свой доклад, этот проект был отложен, поскольку делегации нескольких провинций все еще были связаны инструкциями, запрещавшими им голосовать за независимость. 1 июля Конгресс рассмотрел проект декларации, но по той же причине отложил его обсуждение до следующего дня. К 2 июля Нью-Йорк был единственной делегацией, которая не могла проголосовать за независимость.

Теперь Конгресс приступил к серьезной переработке проекта декларации, подготовленного комитетом. В качестве ведущего автора Джефферсон использовал преамбулу, написанную им ранее для новой конституции Вирджинии на основе английской Декларации прав 1689 года. Переработанная Виргинским конвентом и впоследствии ратифицированная 29 июня, преамбула провозглашала, что все связи между провинцией и Великобританией "полностью расторгнуты" из-за "нескольких актов беззакония" короны. В период с апреля по июль 1776 г. было выпущено множество подобных обращений, которые можно считать "декларациями" независимости, - по подсчетам Паулины Майер, их было более девяноста. Как и предыдущие обращения, письма и резолюции, адресованные народу Англии и других частей империи, членам Континентального конгресса, провинциям и местным органам власти, они намеренно подражали английским аналогам.

Отчасти эта мимикрия была результатом их общего политического, культурного и правового наследия, когда понятия и фразы приходили на ум просто потому, что они стали привычными для колонистов формами мышления. Кто-то, как Джефферсон, мог различать эти формы и смысл, который они передавали в тексте, но для большинства колонистов эти формы мышления сами по себе были легитимацией аргументов и действий.

Это соответствие английским конституционным обычаям и традициям сдерживало революционную элиту, когда она склоняла свой народ к переходу к независимой государственности. Прежде чем утверждать, что у колоний нет иного выхода, кроме как порвать с материнской страной, они должны были продемонстрировать, что все альтернативные варианты исправления ситуации, предусмотренные английской конституцией, были испробованы и потерпели неудачу. Эта намеренная преемственность с английской конституционной традицией до и во время движения к независимости во многом определила содержание Декларации независимости и Конституции США, но сделала это совершенно по-разному.

Декларация независимости одновременно и полностью восприняла английскую конституционную традицию, и формально разорвала все связи между колониями и Великобританией. Благодаря Полине Майер и многим другим историкам мы многое знаем о том, как эти две, казалось бы, противоречивые цели были согласованы при написании Декларации. После того как Джефферсон закончил работу над своим проектом, остальные четыре члена комитета пересмотрели текст и представили свой продукт всему Конгрессу. Затем делегаты работали над текстом, существенно изменяя некоторые его части, но оставляя большую часть в том виде, в котором она была предложена комитетом. В окончательном виде Декларация была принята 4 июля 1776 года.

Декларация содержала два разных раздела, адресованных совершенно разным целям и аудиториям. Вступительные абзацы, в частности, гласят:

Когда в ходе человеческих событий возникает необходимость для одного народа расторгнуть политические узы, связывавшие его с другим, и занять среди держав Земли то отдельное и равное положение, на которое его обязывают законы природы и Бога природы, достойное уважение к мнениям человечества требует, чтобы он объявил о причинах, побудивших его к такому разделению.

Мы считаем самоочевидными следующие истины: все люди созданы равными, что они наделены своим Создателем определенными неотъемлемыми правами, среди которых жизнь, свобода и стремление к счастью, - что для обеспечения этих прав среди людей учреждаются правительства, получающие свои справедливые полномочия от согласия управляемых, что всякий раз, когда какая-либо форма правительства становится разрушительной для этих целей, народ имеет право изменить или упразднить ее и учредить новое правительство, основывая его на таких принципах и организуя его полномочия в такой форме, которая, по его мнению, будет наиболее вероятной для обеспечения его безопасности и счастья.

С одной стороны, это звонкое утверждение вечных и универсальных прав человечества явно оправдывало жертву жизнью и конечностями, которую должна была принести война. И, как утверждение целей, за которые стоит бороться, эти отрывки также подразумевали, что британские войска боролись за подавление этих прав. С другой стороны, "чувства, которые так красноречиво выражал Джефферсон, были... абсолютно общепринятыми среди американцев его времени". Как принципы политики, они прочно укоренились в традициях вигов XVIII века. В письме Мэдисону, написанном в 1823 году, почти через полвека после событий, Джефферсон вспоминал, что "не считал, что в мои обязанности входит изобретение новых идей", и что он не знал, почерпнул ли он идеи, которые изложил на бумаге, из чтения или пересказа. Он знал только, "что во время написания я не обращался ни к книгам, ни к памфлетам".

В конце второго абзаца приведены два предложения, которые должны были обеспечить переход к другому, гораздо более длинному разделу Декларации:

История нынешнего короля Великобритании - это история неоднократных оскорблений и узурпаций, все из которых имели своей прямой целью установление абсолютной тирании над этими государствами. Чтобы доказать это, пусть факты будут представлены на суд честного мира.

Далее следует очень длинный список претензий, которые колонисты предъявляли королю. Большинство из этих претензий не имело бы особого смысла для "откровенного мира", поскольку они, по сути, являлись нарушением традиционных прав англичан. Как таковые, они, во-первых, были глубоко укоренены в политической культуре, которую могли понять только те, кто дышал воздухом этой культуры; а во-вторых, в более узком смысле, они представляли собой интерпретацию этих прав с колониальной точки зрения. Так, в Декларации утверждалось, что король запретил своим губернаторам принимать законы, имеющие срочное и неотложное значение, если они не приостановлены в своем действии до получения его санкции; а когда они приостанавливались, он совершенно пренебрегал их исполнением.

За пределами англоязычного сообщества это недовольство не имело бы особого смысла, поскольку описывало, казалось бы, королевскую прерогативу, которой, естественно, обладали почти все монархи. Для тех, кто жил в Британии, этот отрывок имел бы смысл, но был бы отвергнут, поскольку колонисты неявно утверждали, что их собрания находятся в тех же отношениях с королем, что и парламент с короной в Великобритании. Если бы это было так, то король, отказываясь своевременно исполнять принятые законы, нарушал бы права народного собрания, которое, в свою очередь, являлось защитником прав англичан. Однако англичане утверждали, что защитником и толкователем колониальных прав является парламент, а не несколько колониальных ассамблей. Колониальные ассамблеи были всего лишь политическим и административным удобством, облегчавшим имперское управление. Такая позиция, упорно отстаиваемая британскими властями, оставляла колонистов в одиночестве, когда они предъявляли "откровенному миру" претензии, которые, вероятно, были несущественны для большей части земного шара и полностью отрицались той аудиторией, которая имела наибольшее значение. Однако для колониальной аудитории эта конкретная претензия и другие претензии были совершенно очевидны и важны. Более того, многие из претензий, содержащихся в Декларации независимости, уже фигурировали в той или иной форме в заявлениях и резолюциях штатов и местных органов власти.

Декларация независимости была многозначна. Самое главное - документ оправдывал революцию в терминах, понятных и приемлемых для колониальной аудитории, представляя собой краткое изложение претензий к короне. С этой точки зрения большая часть документа просто повторяла нарушения британцами прав колонистов и оформляла эти нарушения на языке прав англичан. Таким образом, независимость была представлена как вполне консервативная реакция, которая была навязана колониям. Тем не менее, это был довольно своеобразный формат обоснования создания нового государства. Подобные нарушения прав англичан могли бы легко оправдать восстание как средство исправления ошибок, но между восстанием и независимостью все же был качественный скачок. Когда колонисты заявили, что нарушение их прав короной оправдывает разрыв связей с родиной, им пришлось объяснять, как будут задумываться и обеспечиваться права англичан после того, как они перестанут быть связанными с этой страной. Хотя основатели пытались, более или менее удалось представить независимость как восстановление освященных традиций и обычаев, а не как радикальный шаг в неизвестность, но эта неизвестность по-прежнему таилась во всем, что они делали.

В качестве частичного ответа Декларация вышла за рамки простой констатации неразрешимых разногласий с родиной во вступительных абзацах и заявила о том, как американцы представляют себе традиционную и привычную формулировку прав англичан теперь, когда они стали самостоятельными. Это переосмысление якобы основывалось на новом фундаменте этих прав в виде "самоочевидных ... истин". Но на самом деле эти истины были очевидны именно потому, что колонисты настолько привыкли к английским политическим принципам, что не могли представить себе политическую систему, основанную на чем-то другом. Эта консервативная формулировка существенно ограничила новое и весьма дальновидное провозглашение трансцендентной социальной цели, которой была посвящена американская независимость: "жизнь, свобода и стремление к счастью" (фраза, глубоко укоренившаяся в английской политической традиции). Несмотря на то, что эти цели были глубоко укоренены в английской политической традиции, теперь они провозглашались легитимными целями любого государства (в том числе не являющегося ни американским, ни английским).

Хотя большая часть текста была посвящена перечислению нарушений прав англичан, сегодня нам больше всего запомнились более абстрактные вступительные абзацы, которые постепенно вытеснили отсталые элементы дореволюционного мышления более отчетливым республиканским представлением о политической и социальной жизни. В процессе работы эти параграфы способствовали формированию новой национальной идентичности, которая одновременно возникала на основе все более глубоких материальных обязательств кровью и сокровищами, которых требовала долгая война.

Таким образом, Декларация независимости представляет собой составной документ, содержащий внутренние противоречия, обусловленные его положением на пороге перехода колониальной идентичности. Делегаты, трудившиеся над проектом Джефферсона, отнюдь не пытались создать новую теорию политики, а рассматривали Декларацию как инструментальный текст, один из многих, которые они и колонии создавали в то время. Как и другие документы, текст должен был быть понятен аудитории, которой он был адресован, но он не был задуман как творческое произведение политической философии, открывающее новые теоретические основы или представляющее новые обоснования для разрыва с Великобританией. Однако открытый язык и звучная риторика Декларации не могли не привлечь внимание.

Эти вступительные абзацы также были призваны вызвать патриотические эмоции, оправдывающие жертвы, которых потребует борьба, и поэтому были составлены таким образом, чтобы облегчить их устное прочтение публичной аудитории, включая войска в поле. В этом смысле они могли быть обращены и к симпатической глобальной аудитории. Однако эта глобальная аудитория не была их главной целью.

Одной из главных целей Декларации было простое объявление о том, что тринадцать колоний разорвали все политические связи с империалистической Великобританией. Это публичное заявление координировало сопротивление имперскому правлению, подтверждая, что каждая из колоний в отдельности и все они вместе теперь привержены идее независимости. Каждая колония "подписалась" под одним и тем же проектом, причем сделала это так, что весь мир, включая жителей нескольких колоний, мог это видеть. В некоторых отношениях это объявление было простой формальностью, поскольку колонии уже более года находились в состоянии войны с материнской страной. Но сам факт того, что каждая из делегаций Континентального конгресса дала свое согласие на общий текст, укрепил и облегчил их сотрудничество, поскольку они взаимно согласились на новые рамки своего существования.

Декларация также объявила другим странам о том, что колонии окончательно порвали с англичанами; таким образом, она повысила вероятность получения иностранной, в частности французской, помощи, официально создав новое государство, с которым эти страны могли вести переговоры.

Переговоры еще более усилились, поскольку Декларация также повысила (и без того высокие) личные ставки для американских лидеров. Хотя многое из того, что они делали до этого момента, могло рассматриваться и часто рассматривалось как измена короне, не было никаких сомнений в том, что, подписав Декларацию независимости, они перешли Рубикон. Иностранные государства больше не могли беспокоиться о том, что их помощь (и связанные с ней издержки в виде враждебности Великобритании) будет растрачена, если американцы каким-то образом изменят свое мнение и будут стремиться к сближению с материнской страной. Теперь изменить свое мнение было невозможно. То, что на самом деле было написано в тексте, не имело большого значения для целей координации колониального сотрудничества или привлечения иностранной помощи. Более того, можно даже предположить, что Людовик XVI мог бы обидеться, если бы действительно ознакомился с этим документом.

От Декларации независимости до Конституции

После того как Континентальный конгресс провозгласил независимость колоний, колонисты снесли все "переносные знаки королевской власти" во многих крупных городах и поселках. Изображения короны и вывески с именем короля на торговых заведениях и правительственных зданиях были уничтожены в ходе публичных демонстраций, очищавших колонии от атрибутов и символов имперской власти и могущества. Хотя колонисты таким образом ясно дали понять, от чего они отказываются, было совершенно неясно, что они хотят воздвигнуть на этом месте. Война отложила принятие этого решения.

Фактически только 1 марта 1781 г. Конгресс смог объявить, что Статьи Конфедерации приняты всеми штатами. Как оказалось, это произошло менее чем за восемь месяцев до капитуляции Корнуоллиса в Йорктауне. Таким образом, практически все военные действия Конгресс осуществлял на основе специальных административных договоренностей и призывов.

Хотя в статье I было записано, что "стиль этой Конфедерации будет "Соединенные Штаты Америки", в статье II сразу же оговаривалось, что "каждый штат сохраняет свой суверенитет, свободу и независимость, а также все полномочия, юрисдикцию и права, которые не были прямо делегированы этой Конфедерацией Соединенным Штатам в собравшемся Конгрессе". Это и другие положения означали, что Статьи в большей или меньшей степени принимали форму договора между независимыми государствами, и дальнейшее членство в Конфедерации всегда зависело от собственных интересов нескольких штатов. Эти корыстные расчеты были в значительной степени подкреплены методом, с помощью которого штаты выбирали своих делегатов. За исключением Коннектикута и Род-Айленда (которые выбирали своих членов путем всенародного голосования), делегаты выбирались законодательными собраниями штатов, которые, в свою очередь, ревностно следили за их действиями, а иногда и инструктировали их относительно позиций, которые они должны были занимать. Кроме того, делегаты могли быть в любой момент отозваны штатами, и ни один делегат не мог занимать свой пост более трех лет в течение любого шестилетнего периода. Срок полномочий президента палаты был еще более строгим: не более "одного года в течение любого трехлетнего срока". Каждый штат должен был направить делегацию, состоящую не менее чем из двух и не более чем из семи членов. Эти делегации собирались отдельно и сами определяли, как распорядиться одним голосом, который предоставлялся каждому штату. Для решения всех важных вопросов требовалось согласие не менее девяти штатов, что, в частности, означало, что воздержание от голосования могло помешать принятию закона, даже если восемь штатов единогласно высказались за его принятие. Отказ штата направить делегацию в Конгресс имел тот же эффект, что и воздержание.

Хотя Континентальный конгресс и революционная армия придавали как символическую, так и содержательную форму коллективному единству, выходящему за рамки до 1775 г., например, колониальные ассамблеи претендовали на право как собирать, так и расходовать доходы. В соответствии со Статьями Конфедерации часть полномочий по расходованию средств была передана Конгрессу, но штаты сохранили исключительное право на сбор доходов. Раздвоение возникло потому, что именно нарушение Великобританией прав колонистов на налогообложение изначально побудило народ к сопротивлению. Поэтому локус суверенитета должен был оставаться за колониальными ассамблеями, а для этого локуса не было ничего более важного, чем право взимать налоги. Тот факт, что локус суверенитета находился в колониальных ассамблеях, означал, что именно там действовала и воля народа.

В целом эти уступки суверенитету колониальных ассамблей были наиболее важными при создании Конфедерации. Однако сама необходимость означала, что для мобилизации эффективных военных усилий требовался центральный орган власти (Континентальный конгресс), который бы объединил и скоординировал материальные возможности отдельных колоний. Отсюда вытекала причина, по которой Конгресс должен был обладать правом расходования средств. Однако несоответствие между мотивацией к сопротивлению англичанам и материальными потребностями военных действий открыли огромную пропасть между революционной теорией и прагматическими возможностями. Апеллируя к широким народным чувствам, Конгресс сыграл ведущую роль в попытке перехода от нескольких независимых штатов к новому национальному ("консолидированному", по терминологии того времени) правительству. Постоянные призывы к моральной ответственности за выплату долгов, понесенных во время войны, и ссылки на общую судьбу, выходящую за рамки отдельных штатов, поддерживали в народе мысль о возможности создания национального правительства даже тогда, когда перспективы его создания, по общему признанию, были невелики. Неудача этих попыток убедительно продемонстрировала, что институциональная структура может помешать даже самым способным элитам в создании национальной политической культуры. В письме Вашингтону от 9 апреля 1783 г. Роберт Ливингстон, занимавший в то время пост министра иностранных дел Конфедерации, выразил сомнение в том, что американцы выполнят условия мирного договора с англичанами, поскольку "национальная вера и национальная честь считаются малозначительными" в "массе народа" и законодательных органах штатов. "Вера" и "честь" были характеристиками индивидуальной политической идентичности, и отсутствие личной идентификации с Конфедерацией, проявившееся в несоблюдении договора, свидетельствовало о том, что локус политического суверенитета находился у штатов, а не с их мнимым союзом.

Во время Американской революции колонии объединяло противостояние с англичанами и общая уязвимость в случае поражения в войне. Но как только война была выиграна, новые государства, возникшие после заключения Парижского договора, вновь открыли для себя свое разнообразие, которое сделало политическое единство крайне проблематичным. 8 июля 1783 г., почти через два года после капитуляции Корнуоллиса под Йорктауном и чуть менее чем за два месяца до подписания официального мирного договора с англичанами, Джордж Вашингтон в частном порядке осудил недостаток уважения к Континентальному конгрессу: "Ради всего святого, кто такие конгрессмены? Разве не являются они созданиями народа, подчиняющимися ему в своем поведении и зависящими изо дня в день от его дыхания? Где же тогда опасность наделения их такими полномочиями, которые соответствуют великим целям правительства? "Два года спустя Вашингтон продолжал муссировать эту тему:

[Это одна из самых необычных вещей в природе, когда мы должны объединиться для достижения национальных целей и при этом бояться предоставить правителям [в Конгрессе], которые являются созданиями нашего собственного, назначенными на ограниченный и короткий срок, которые ответственны за каждое действие, могут быть отозваны в любой момент и подвержены всем злодеяниям, в производстве которых они могут быть замешаны, - достаточные полномочия для упорядочения и управления делами [нации].

В 1786 г. Вашингтон все еще бил в этот барабан, когда писал Джону Джею: "Бояться наделить Конгресс, как и положено этому органу, широкими полномочиями для достижения национальных целей, представляется мне вершиной народного абсурда и безумия".

Однако проблема заключалась прежде всего в самих Статьях Конфедерации как в системе управления, а не в Конгрессе. Конгресс был очень слаб, потому что так было заложено в Статьях, и, хотя Конгресс предлагал поправки, которые могли бы придать ему некоторые необходимые атрибуты национального правительства, один или несколько отдельных штатов всегда отказывались их одобрить. Наиболее спорные из этих поправок касались сбора доходов, которые, согласно Статьям, должны были предоставляться штатами, когда Конгресс запрашивал деньги. Поскольку Конгресс не мог ни принудить штаты к выполнению реквизиций, которые их делегаты согласились оплатить, ни располагать собственными источниками доходов, ему постоянно не хватало денег, и ближе к концу своей деятельности он хронически находился на грани банкротства. Например, в январе 1783 г. Роберт Моррис, управляющий финансами Конфедерации, был вынужден выписывать чеки на средства, которых, как он знал, у правительства не было. Беспокоясь о том, что войска могут взбунтоваться, если он не заплатит им, он тайно попросил разрешения у комитета Конгресса. Выписывание чеков при отсутствии средств для их покрытия предполагало наличие государственного суверенитета (в виде кредитоспособности), которым Конфедерация просто не обладала. Отсюда и секретность. С другой стороны, то, что Моррис был готов рисковать своей репутацией в этой операции, свидетельствует о том, что для него сохранение видимости суверенности Конфедерации стоило такого риска. Но чем дольше Статьи Конфедерации оставались единственной связью между отдельными штатами, тем сильнее становилась лояльность и идентичность большинства американцев по отношению к ним.

Большинство представителей политической элиты считали, что Статьи Конфедерации содержат серьезные изъяны, угрожающие независимости нескольких штатов. Пожалуй, самым серьезным недостатком было требование единогласия при внесении изменений. Это делало более или менее невозможным решение других вопросов путем внесения поправок в Статьи. Даже в рамках своих очень слабых конституционных полномочий Конгресс не мог принимать законы, если их не одобряло подавляющее большинство девяти из тринадцати штатов. Беспомощность Конгресса усугубляла эту проблему, поскольку отдельным штатам зачастую было трудно обеспечить присутствие своих делегатов на заседаниях. Кроме того, многие делегаты получали недостаточно высокую зарплату, чтобы обеспечить себе достойное проживание в отдаленном городе (обычно в Нью-Йорке или Филадельфии), куда также было трудно добраться. Таким образом, продвижение по политической лестнице было более перспективным в одном из отдельных штатов, чем на практически бессильном дискуссионном форуме, который к тому же требовал личных жертв и неудобств. Одним из итогов стало то, что Конгресс часто оставался без кворума для ведения дел. И это обстоятельство еще больше усилило вред, наносимый требованием абсолютного большинства при принятии законов.

Сами делегаты, даже если они решали посещать заседания Конгресса, находились под жестким контролем законодательных органов отдельных штатов, большинство из которых назначали их, устанавливали очень короткие сроки полномочий, могли по своему усмотрению отзывать делегатов и устанавливать им зарплату. Фактически после победы в войне делегаты стали больше похожи на послов, представляющих независимые государства, чем на представителей народа. Текучесть кадров в Конгрессе была бы высокой в любом случае, но Статьи сделали ротацию обязательной, и даже те делегаты, которые при других обстоятельствах посвятили бы себя укреплению института, при самых благоприятных условиях могли проработать лишь половину срока.

Существовали и другие серьезные проблемы, связанные с неспособностью Конгресса навязать непокорным штатам свое законодательство и полномочия. Например, хотя Конгресс имел право заключать договоры, он не обладал полномочиями принуждать отдельные штаты к выполнению их условий. Даже условия Парижского договора, официально прекратившего военные действия с Великобританией в 1783 г., не могли быть исполнены Конгрессом. Умышленно игнорируя те положения, которые требовали от американцев возврата долгов британским гражданам и реституции имущества, отнятого у лоялистов во время войны, отдельные штаты практически аннулировали большую часть договора. Таким образом, Конгресс был поставлен в практически невозможное положение, когда он пытался уговорить британцев соблюдать положения, выгодные Конфедерации, и одновременно пытался объяснить, почему его собственные обязательства по договору не могут быть выполнены. В отместку за неспособность американцев

Выполняя свои обязательства, британцы отказались покинуть форты, которые они занимали на западных территориях, и этот отказ стал постоянным оскорблением международной респектабельности и статуса Конфедерации.

Конфедерация не имела административной структуры для выполнения условий договора в отношении имущественных претензий британских подданных и лояльных американцев, поскольку штаты контролировали суды, в которых эти претензии рассматривались. В результате иски не могли быть исполнены, если бы штаты и их присяжные не подчинились требованиям. И даже если бы претензии могли быть исполнены, мы все равно можем задаться вопросом, придерживалось ли бы центральное правительство условий договора. Хотя такое предсказание и опасно, ответ, скорее всего, будет "да". И объясняется это тем, что выгодные части договора (например, территория и права на судоходство) оказались бы в тех же руках, что и невыгодные. Последствия несоблюдения были бы очевидны. С другой стороны, если одно небольшое государство отказывалось соблюдать договор, у других государств не было стимула выполнять его положения, особенно если общественное мнение в любом случае было настроено против его соблюдения. Хотя это проблема коллективного действия, она, безусловно, усугублялась тем, что Конфедерация могла "получать" выгоды от соблюдения договора как унитарный субъект, но не могла "исполнять" свои обязательства таким же образом.

Один из наиболее серьезных недостатков Статей Конфедерации был связан с их влиянием на законодательный процесс в Конгрессе. Во время войны Континентальный конгресс отказался от прав на судоходство по Миссисипи в обмен на признание Испанией независимости США. В 1781 г. Испания открыла реку для американского судоходства, но в июле 1784 г. вновь закрыла Миссисипи. Под давлением южных штатов, требовавших возобновления навигации, Конгресс предпринял попытку договориться с Испанией. В ходе этих переговоров Испания предложила выгодное торговое соглашение, обеспечивающее доступ на испанские рынки американской соломки и муки, которые были важным товаром экспорта Новой Англии, но отказалась вновь открыть Миссисипи. Этот пакет глубоко расколол Конгресс. С одной стороны, Юг хотел получить права на судоходство по Миссисипи, поскольку торговля по этой реке была жизненно необходима для заселения западных районов Кентукки и Теннесси, которые являлись западными продолжениями Вирджинии и Северной Каролины соответственно. С другой стороны, северо-восточные штаты находились в состоянии глубокого экономического спада, и торговое соглашение было очень заманчивым. Противоречия между сектами как по поводу переговоров, так и по поводу принятия договора были настолько сильны, что и Север, и Юг угрожали выйти из Конфедерации из-за этого договора.

В отличие от большинства внутренних политик, полномочия на ведение переговоров по этому договору были закреплены за Континентальным конгрессом, но, в силу своей слабости в других областях, конгресс не смог эффективно согласовать противоречивые интересы южных и северных штатов. Есть также некоторые свидетельства того, что Испания была хорошо осведомлена об этой проблеме и, возможно, вела переговоры недобросовестно, чтобы посеять смуту внутри Американской конфедерации. Хотя конфликт по поводу прав на навигацию так и не был разрешен в соответствии со Статьями, этот процесс выявил несколько недостатков законодательного процесса.

Наиболее важным из них было то, что Конфедерация практически ничем не связывала несколько штатов. В случае обострения противоречий один или несколько штатов могли угрожать выходом из состава Конфедерации. Как и в данном случае, такие угрозы были более убедительными, если они возникали на основе секционных интересов, поскольку географически сопредельная альтернативная федерация была бы более жизнеспособной на международной арене, чем федерация, состоящая из изолированных государств. Кроме того, законодательный конфликт усугублялся тем, что серьезные вопросы рассматривались последовательно и мало связаны друг с другом. Проблемы, по которым Конгресс мог бы эффективно действовать, возникали изолированно друг от друга, и делегаты не могли, таким образом, найти компромисс между ними, заключая "сделки", предполагающие побочные платежи. Кроме того, правила супербольшинства в сочетании с высокой текучестью кадров и абсентеизмом делали серьезные политические конфликты крайне трудноразрешимыми. Угрозы, а не переговоры, стали основным способом законодательного урегулирования разногласий между делегатами.

Отказ от попыток внести поправки в Статьи Конфедерации подтолкнул наиболее ярых националистов к рассмотрению внеправовых предложений по изменению условий союза между отдельными штатами. Наиболее активным из этих националистов был Джеймс Мэдисон.

В январе 1786 г. законодательный орган созвал совместное заседание штатов "для рассмотрения вопроса о том, насколько единая система торговых правил может быть необходима для их общих интересов и постоянного согласия". По итогам заседания съезд должен был разработать поправку к Уставу, которая затем рассматривалась бы в обычном порядке (сначала в Конгрессе, а затем в штатах). Когда только девять штатов назначили уполномоченных на съезд, перспективы эффективного действия показались туманными. Они стали еще более туманными, когда в Аннаполис прибыли уполномоченные только от пяти из девяти штатов (два из них прислали только "неофициальных наблюдателей"). 11 сентября члены комиссии приступили к обсуждению, но, понимая, что малое количество участников может нанести ущерб их усилиям, 14 сентября они созвали еще один съезд "для выработки дальнейших положений, которые покажутся им [делегатам этого второго съезда] необходимыми для того, чтобы сделать конституцию федерального правительства адекватной потребностям союза". Этот съезд должен был собраться во второй понедельник мая следующего года. Формально этот призыв был адресован только штатам, представленным в Аннаполисе (Делавэр, Нью-Джерси, Нью-Йорк, Пенсильвания и Вирджиния), но, якобы из вежливости, письма были направлены также восьми штатам, не принявшим участие в съезде, а также в Конгресс. Почти половина членов Конгресса 1786 г. были новичками в палате, и посещаемость была низкой; Руфус Кинг из Массачусетса жаловался, что девять штатов присутствовали только в три дня с октября 1785 г. по апрель следующего года. С ноября 1786 г., после заседания Конвента в Аннаполисе, по август 1787 г., перед самым завершением работы Конвента в Филадельфии, делегации четырех и более штатов отсутствовали все дни, кроме трех.

Отсутствие на рабочем месте сделало институт практически полностью бездействующим.

21 февраля 1787 года Континентальный конгресс, действовавший в соответствии со статьями Конфедерации, принял резолюцию, в которой говорилось следующее:

[По мнению Конгресса, целесообразно, чтобы во второй понедельник мая следующего года в Филадельфии состоялся съезд делегатов, назначенных несколькими штатами, с единственной и явной целью пересмотра Статей Конфедерации и представления Конгрессу и законодательным органам нескольких штатов таких изменений и положений, которые, будучи согласованы в Конгрессе и утверждены штатами, сделает федеральная Конституция, адекватная условиям правительства ["Конфедерации" в оригинале] и сохранению Союза.

В период с сентября 1786 г. по февраль 1787 г. восстание Шейса изменило мнение многих членов Конгресса и отдельных штатов, и они, пусть и неохотно, поддержали предложенный съезд.

Комитет, назначенный для рассмотрения вопроса о целесообразности проведения конвента, лишь вскользь (одним голосом) рекомендовал Конгрессу направить призыв штатам. После того как Конгресс ограничил предлагаемый съезд пересмотром Статей и внесением поправок в соответствии с обычным порядком, восемь из девяти штатов, присутствовавших на съезде, одобрили этот призыв.

До того как Конгресс принял решение, только семь штатов заявили о своем намерении направить делегатов в Филадельфию. После одобрения Конгрессом еще пять штатов назначили свои делегации. Только Род-Айленд, получив довольно значительное большинство голосов в своем законодательном органе, отказался от участия. 28 марта после долгих уговоров и уговоров друзей и советников Джордж Вашингтон согласился отправиться в Филадельфию во главе делегации Виргинии. Его согласие было получено уже после того, как на призыв откликнулись десять штатов (Коннектикут и Мэриленд также были очень близки к тому, чтобы откликнуться).

Ван Клив описывает одобрение Конгрессом Филадельфийского конвента как "окончательное голосование "против" Статей Конфедерации". Континентальный конгресс решил отказаться от участия в управлении государством только потому, что считал себя неспособным проводить государственную политику, обеспечивающую эффективное управление. Конвенция в Аннаполисе также обошла стороной Конгресс, который, согласно Уставу, был единственным институтом, способным предложить реформу. Любопытно, как основатели могли одновременно апеллировать к политической легитимности в смысле личного исполнения (как бы ни была изменена) воли народа, а также, по крайней мере, явно подразумевая, признавать, что эта воля создала политическую невозможность (т.е. неспособность Конгресса реформировать себя).

В отличие от провозглашения Декларации независимости, процесс написания и принятия Конституции США был практически полностью лишен вдохновляющих эмоций. Именно страх двигал делегатами, собравшимися в Филадельфии.

с отличием служил в революционной армии, и его преданность революционным принципам не вызывала сомнений. Однако его руководство восстанием в 1786-7 гг. привело к тому, что штат Массачусетс приговорил его к смертной казни. Позже, признав его преданность революционным принципам, штат помиловал его, а федеральное правительство даже назначило ему пенсию за военную службу во время революции. Амбивалентность обеих сторон этого восстания наглядно демонстрирует неоднозначность принципов и суверенитета при переходе от колонии к штату и федеральному правительству.

В том, что делегаты посвятили свои силы и репутацию разработке новой конституции, был и страх, и расчетливая уверенность в том, что это их последний шанс сделать новую республику жизнеспособным политическим проектом. Внутри страны делегаты опасались, что народный протест против неприкосновенности частной собственности нанесет серьезный ущерб их собственным владениям и средствам к существованию, а также подорвет общее процветание общин, которые они представляли. С внешней стороны, хищнические замыслы иностранных государств угрожали самому выживанию отдельных штатов, особенно небольших, если бы они продолжали настаивать на своем отдельном существовании. Хотя делегаты часто ссылались на абстрактные понятия политического представительства, место и качество суверенитета, преимущества разделения властей между институтами, большая часть "их якобы принципиальных аргументов просто служила рационализацией выдвигаемых интересов".

Опыт народной демократии на уровне отдельных штатов после окончания войны убедил многих представителей элиты в том, что неограниченная демократия может стать, а во многих случаях и станет, угрозой для жизнеспособности республиканского правления202. Основная угроза исходила от собственности и проявлялась в двух формах: печатание бумажных денег, порождавшее безудержную инфляцию, и, в связи с положениями о законном платежном средстве, обнищание кредиторов, вынужденных принимать эти деньги в счет погашения долгов, а также простой отказ платить по этим долгам вообще, независимо от формы, которую принимали деньги. Самым серьезным и печально известным эпизодом, в котором народная демократия, казалось бы, подняла свою нелепую голову, было восстание Шейса, начавшееся в августе 1786 г. и окончательно подавленное лишь в феврале следующего года, т.е. менее чем за четыре месяца до созыва Конституционного конвента.

С одной стороны, отдельные штаты могли быть сколь угодно демократически настроены, но национальное правительство не позволяло им угрожать частной собственности. С другой стороны, конструкция национального правительства, хотя и опирающаяся, как и штаты, якобы на волю народа, будет сдерживать его волю таким образом, что угрозы этим правам никогда не достигнут такого уровня.

Несмотря на инструментальные цели, создание Конституции, тем не менее, объединяло в себе трансцендентную социальную цель, волю народа и основание нового государства. Обсуждая несколько статей и сопутствующие им положения, делегаты предвкушали процесс ратификации, в ходе которого народ одобрит их работу, тем самым поставив печать на документе, который наделит новую республику суверенитетом. С одной стороны, они признавали, что в стране уже существовала политическая культура.

В этих концепциях народной воли, помимо прочего, задавался стандарт, по которому оценивалось и принималось (или отвергалось) их творчество. Таким образом, эти представления о народной воле действовали через их предвосхищение и интерпретацию этой культуры. Однако они также ожидали, что Конституция, если она будет принята, сама изменит эту политическую культуру таким образом, что, как они надеялись, новая республика станет самодостаточной, вызывая патриотические чувства, которых почти не было при создании нового государства.

С этой точки зрения делегаты делали ставку на то, что их усилия по изменению популярной культуры не приведут к фатальному подрыву ратификации. Таким образом, Конституция должна была работать сразу на нескольких уровнях, реагируя на: популярную культуру, которая, будучи импульсивной и интенсивной, имела очень короткий временной горизонт, в котором долгосрочные последствия (в частности, изменение собственных политических установок) были в основном не важны; возведение политической структуры, которая работала бы как на практике (т.е. создавала институты и институциональные отношения, обеспечивающие эффективное управление), так и в перестройке популярной культуры (т.е, Эти различные соображения привели к дискуссиям, в ходе которых изменения в одной части рабочего проекта часто влияли на отношение к другим частям, в том числе к тем, которые уже считались решенными. В результате часто возникал круговой процесс, в ходе которого некоторые разделы рассматривались и утверждались, затем вновь рассматривались и изменялись.

Поскольку делегаты принадлежали к политической элите, многие из них имели опыт разработки конституции для штатов, которые они теперь представляли на съезде. Таким образом, они в полной мере осознавали, что разработка конституции - это одновременно практический и теоретический проект, и что их разногласия отражали не только сталкивающиеся интересы, на которые они отвечали, но и неизбежную неуверенность в том, что какие-либо положения, не говоря уже о системе в целом, когда-либо будут работать так, как они планировали. Реализм, страх и прагматическое воображение решительно препятствовали сентиментальности в их рассуждениях. В самом деле, если бы не "некоторые важные стратегические просчеты их противников" в процессе ратификации, то созданная ими Конституция оказалась бы мертворожденной.

Подобная практика разработки конституции имела прецеденты. Наиболее яркий из них был создан в 1779 г., когда в штате Массачусетс были избраны делегаты на конституционный съезд, возможно, первый подобный съезд, проведенный в любой точке мира. Массачусетс установил важный принцип, поставив народ в прямую зависимость от создания нового штата и созвав для этого собрание, превосходящее по своим возможностям простой законодательный орган (который, разумеется, действовал под эгидой действующей конституции). Всенародно избранные конституционные собрания обладали властью, не ограниченной никакими другими институтами, именно потому, что (1) воля народа была высшей и (2) любое ограничение ее выражения искажало бы волю народа. Единственное исключение, которое не всегда соблюдалось в последующей практике, заключалось в том, что народ должен был ратифицировать результаты работы конвента до начала функционирования нового государства. Делегаты конституционного собрания, даже если они были избраны народом и добросовестно выполняли свою задачу, все равно были несовершенными интерпретаторами и передатчиками воли народа. Поэтому судить о плодах их трудов должен был сам народ. Однако к весне 1787 г. только Массачусетс и Нью-Гэмпшир приняли и ратифицировали новую конституцию таким образом. Все остальные колонии осуществили переход от колонии к штату теоретически компромиссным способом в отношении примата народной воли.

Конституции штатов занимают странное место в истории основания Америки, поскольку, с одной стороны, их создание поощрялось Континентальным конгрессом, который сам по себе не был суверенным институтом, а с другой стороны, в конечном итоге они были заменены Конституцией 1787 г. - документом, который мог бы потребовать их подчинения новому национальному правительству, но по намерению и замыслу не потребовал значительного пересмотра. Следует также отметить, что эти индивидуальные конституции на какое-то время стали носителями "трансцендентной социальной цели государства", поскольку, хотя в Декларации независимости эта цель была обозначена, Континентальный конгресс не имел возможности преследовать его, поскольку "жизнь, свобода и стремление к счастью" почти полностью находятся в юрисдикции отдельных штатов.

Будучи средством выражения воли народа, Конституционный съезд 1787 г. в Филадельфии также был скомпрометирован, по крайней мере, шестью способами: (1) фактически съезд был организован под ложным предлогом, так что народ, каким бы он ни был, не осознавал, что он санкционирует разработку новой конституции; (2) делегаты на съезд назначались законодательными собраниями отдельных штатов, а не самими жителями на прямых выборах; (3) работа съезда в Филадельфии была тайной, поэтому народ не знал, что происходит, и не мог контролировать делегатов, даже если бы знал, что готовится новая конституция; (4) целью съезда было устранение недостатков в союзе, но многие из этих недостатков вытекали из желаний и стремлений самого народа; (5) хотя Конституция Соединенных Штатов должна была охватить все американское общество, делегаты потребовали, чтобы согласие народа было дано на тринадцати съездах, по одному в каждом из штатов, тем самым раздробив то, что теоретически должно было быть неопосредованной консультацией с народом как национальным сообществом; и (6) процедура ратификации предусматривала (и в конечном итоге привела) к процессу "бери или не бери", при котором народ, когда с ним окончательно посоветовались, не мог внести в документ поправки, которые могли бы изменить его коллективную волю.

Эти шесть компромиссов можно свести к противоречию между, с одной стороны, убеждениями и инстинктами основателей в отношении атрибутов, которыми должно обладать стабильное республиканское правительство, и, с другой стороны, тем, что, как они предполагали, народ нескольких штатов примет в качестве легитимного. Для некоторых делегатов, среди которых был Джеймс Мэдисон, оказавший большее влияние на разработку Конституции, чем кто-либо другой в Филадельфии, это противоречие заключалось в том, чтобы создать теоретически стройную конструкцию, способную продержаться в веках, и потворствовать сиюминутным интересам и страстям населения.

Пирс Батлер из Южной Каролины, например, склонялся к последнему мнению, когда утверждал, что его коллеги должны "следовать примеру Солона, который дал афинянам не лучшее правительство, которое он мог придумать, а лучшее, которое они могли бы получить" (под этим он подразумевал принятие).

Делегаты неоднократно пытались разрешить это противоречие путем уклонения, ухищрений, апелляции к собственным интересам, страха перед иностранным вмешательством и обфускации. Но, несмотря на все их усилия, это противоречие все же глубоко структурировало процесс ратификации, в ходе которого народ получил возможность принять конституцию. Конечно, Конституция не была навязана народу, поскольку участники ратификационных съездов прекрасно понимали, что они могут одобрить ее текст с оговорками в виде поправок, и эти поправки могли радикально изменить документ. Эти поправки могли даже, по идее, принять форму совершенно нового текста. Однако сам процесс не способствовал такому творчеству, поскольку, во-первых, съезды в каждом штате проходили в разное время, и координация между ними была затруднена. Еще более проблематично то, что штаты часто расходились во мнениях относительно того, какие изменения они хотели бы видеть в филадельфийском проекте.

Многие из делегатов, собравшихся в Филадельфии, работали в Континентальном конгрессе и законодательных органах нескольких штатов и поэтому были знакомы с законодательными органами и законодательной процедурой. Они понимали, что в случае, если бы Филадельфийскому конвенту не удалось внести изменения в Статьи, Конфедерация, какой бы неадекватной она ни была, все равно бы существовала. Таким образом, и практически, и теоретически они осознавали, что Филадельфийский конвент был глубоко втянут в политическую среду, состоящую из квазинезависимых штатов и якобы национального конгресса. Когда Континентальный конгресс установил, что "делегаты Филадельфии... должны быть назначены несколькими штатами", что означало, что штаты сами определят, кто будет входить в состав конвента, и что это определение будет сделано до начала работы конвента. Таким образом, не должно быть никакой неопределенности в вопросе о том, кто будет уполномочен быть членами конвента. Делегатам еще предстояло определиться с председателем и правилами процедуры, по которым они будут вести заседания, но их легкое знакомство друг с другом и глубокий опыт, который они использовали в своей работе, сделали эти решения почти перфектными. Таким образом, Филадельфийский конвент справился с начальной дилеммой с таким апломбом, который, казалось бы, исключал саму возможность ее возникновения.

14 мая 1787 г., в день открытия Филадельфийского конвента, в здании штата появилось лишь несколько делегатов от нескольких штатов. Спустя пять дней от каждого из четырех штатов прибыло не менее двух делегатов: Нью-Йорка, Пенсильвании, Южной Каролины и Вирджинии. Присутствующие продолжали откладывать заседания, пока, наконец, 25 мая делегаты от большинства тринадцати штатов не собрались в Доме штата и не обеспечили кворум. После этого съезд открылся.

Г-н Роберт Моррис сообщил собравшимся, что по поручению и от имени депутации Пены он предложил кандидатуру Джорджа Вашингтона, покойного главнокомандующего, на пост президента конвента. Г-н Джоно Ратлидж поддержал это предложение, выразив уверенность в том, что выбор будет единогласным, и отметив, что присутствие генерала Вашингтона не позволяет делать какие-либо замечания по этому поводу, которые могли бы быть уместны в противном случае.

Генерал [Вашингтон] был единогласно избран голосованием, и г-н Р. Моррис и г-н Ратлидж провели его к креслу, с которого он очень выразительно поблагодарил Конвенцию за оказанную ему честь.

Таким образом, первый шаг съезда - избрание лидера - наглядно продемонстрировал как начальную дилемму, с которой столкнулся съезд, так и то, как делегаты сразу же ее решили. Что касается дилеммы, то Моррис не имел формального права требовать внимания других делегатов, когда сначала предложил съезду перейти к выборам председательствующего, а затем выдвинул на этот пост Вашингтона. В отсутствие председательствующего и процедурных правил не было никого, кто мог бы признать его для выдвижения этих предложений. Однако существовали не менее очевидные социологические и политические причины, по которым остальные делегаты приняли его инициативу.

С одной стороны, Пенсильвания была предполагаемым хозяином конвента, и Моррис действовал на основании полномочий делегации Пенсильвании. С другой стороны, Бенджамин Франклин был единственным возможным кандидатом на пост председателя съезда. Даже если бы Франклин рассматривался как конкурентоспособная альтернатива (а он почти наверняка таковой не являлся), он был уроженцем Пенсильвании и, следовательно, в какой-то степени любимым сыном этой делегации. Предлагая Вашингтона на этот пост, Моррис косвенно заявлял, что его избрание будет приемлемо для Пенсильвании - штата, который, скорее всего, будет возражать, если какой-либо штат будет возражать.

Когда Джонатан Ратледж из Южной Каролины поддержал выдвижение кандидатуры Вашингтона, он следовал парламентской практике, которая, вероятно, была хорошо знакома остальным делегатам. Это знакомство с общепринятой парламентской практикой лежало в основе принятия ходатайств и секундантов, которые пока не имели официального статуса, поскольку правила, воплощающие эту практику, еще не были приняты съездом. Другими словами, делегаты еще не договорились формально вести свои обсуждения так, как они обычно вели их в своей индивидуальной карьере, но концепция ходатайств и секундантов показалась им настолько приемлемой, что большинство из них, вероятно, не заметили, что они были нерегулярными.

Более проблематичным, по крайней мере потенциально, было голосование на выборах. По всей видимости, делегаты голосовали по штатам, причем большинство делегатов от каждого штата определяло, как будет отдан голос этого штата. Поскольку такой метод голосования использовался и на Континентальном конгрессе, под эгидой которого был созван Филадельфийский конвент, то, вероятно, делегатам показалось, что это нормальное решение. Однако при таком методе каждый штат имел одинаковый вес, что давало малым штатам, таким как Делавэр, голоса наравне с крупными штатами, такими как Пенсильвания. И в ходе подготовки к съезду делегация Пенсильвании предложила своим коллегам из Вирджинии, что с самого начала

В противном случае, по мнению делегатов от Пенсильвании, малые штаты смогут впоследствии заблокировать изменение правил голосования. Таким образом, возражения против метода голосования были, по крайней мере, возможны и, если бы они были выдвинуты, формально неразрешимы. Однако в итоге никто не оспорил решение о предоставлении каждому государству одного голоса.

Сразу же после избрания Вашингтона съезд выбрал секретаря. После этого делегаты представили свои полномочия, подтверждающие их назначение штатами. По сути, делегаты взаимно одобрили членство друг друга в съезде, не высказав возражений против этих представлений. Если бы кто-то возразил, то, разумеется, не было бы формального способа разрешения спора, поскольку не существовало правил, регламентирующих определение правомочности. Однако большинство, если не все делегаты, считали, что состав участников съезда был определен еще до того, как они собрались в Филадельфии. Во-первых, в резолюции Континентального конгресса о созыве съезда было указано, что штаты должны назначать делегатов. Несмотря на то, что резолюция практически не имела юридической силы, она создавала ожидания относительно процесса отбора делегатов. В отсутствие какого-либо противодействующего импульса, это ожидание и объективный факт суверенитета отдельных штатов в этом вопросе позволили сделать оглашение полномочий не напряженным. Этот процесс признавал реальный суверенитет нескольких штатов как объективный факт. Поставить под сомнение полномочия делегатов от одного из штатов означало бы поставить под угрозу суверенитет этого штата и, по всей вероятности, привело бы к выходу этого штата из конвента.

Съезд завершил свою организационную работу, назначив комитет "для составления правил, которые будут соблюдаться в качестве постоянных постановлений съезда", и удалился на выходные. Когда делегаты собрались в следующий понедельник, этот комитет представил свод правил, которые были рассмотрены, изменены, а затем одобрены или отвергнуты один за другим. И здесь съезд не мог действовать, не преодолев каким-либо образом дилемму открытия, поскольку действовал вне формальной парламентской процедуры. Однако вопрос, который больше всего занимал умы большинства делегатов (о распределении голосов между отдельными штатами), уже был решен в результате голосования по кандидатуре Вашингтона на пост президента собрания.

На начальном этапе своей работы Конституционный конвент в большей или меньшей степени соответствовал инструкциям, данным ему Континентальным конгрессом. Делегаты были должным образом назначены отдельными штатами, их полномочия были утверждены их коллегами. А парламентские правила Континентального конгресса в большей или меньшей степени определяли порядок работы. Но вскоре обнаружилось очень серьезное отклонение от инструкций Конгресса. Конституционному конвенту было предписано сосредоточить свое внимание на "единственной цели - пересмотре Статей Конфедерации и сообщении Конгрессу и законодательным собраниям о внесенных в них изменениях и положениях". Однако почти сразу после начала работы делегаты отбросили Статьи Конфедерации как макулатуру и начали разрабатывать планы создания совершенно нового правительства. При этом, как это впоследствии стало характерно для законодательных собраний, приступивших к делиберации, делегаты не признали никакого авторитета, перед которым им пришлось бы отчитываться в своих действиях. В этом они были одновременно и радикальны, и, с нашей современной точки зрения, более или менее обычны.

Приступая к обсуждению, делегаты полагали, что неспособность разработать основу союза приведет либо к иностранным конфликтам, в которых некоторые штаты потеряют свою независимость, либо к появлению новых федераций в результате распада союза. В последнем случае эти новые федерации вполне могли бы превратить внутренние споры в международные военные конфликты. Если бы союз сохранился, несмотря на неудачу реформ, то, по мнению многих делегатов, в конечном итоге он превратился бы в монархию с американским королем. В то время как одни делегаты считали монархию, по крайней мере ее смягченный вариант, привлекательной моделью для создания унитарной исполнительной власти, другие, например Джеймс Мэдисон, полагали, что это была бы "гораздо более неприемлемая форма" правления, чем республика, которую они хотели бы укрепить.

Хотя делегаты начали обсуждение с чистого листа, английская конституция с ее отдельными институтами и рабочими отношениями во многом определяла их представления о том, как должны быть построены их собственные институты и как они могут функционировать после введения их в действие. С этой точки зрения президент занимал место британской монархии, Палата представителей играла роль Палаты общин, а Сенат был параллелен Палате лордов. Каждая из предложенных американских ветвей власти, разумеется, представляла собой более "республиканскую" версию своего британского аналога. Это соответствовало идее основания Америки как воплощения правления по воле народа. Но большая часть дебатов в Конституционном конвенте была посвящена тому, как сделать эти ветви власти максимально похожими на своих британских предшественников, не отрицая при этом трансцендентной социальной цели революции. Президентство, например, было смоделировано как смягченная версия королевских прерогатив, а конструкция Сената, по замыслу многих делегатов, должна была способствовать аристократической отстраненности от народных страстей и узкокорыстных интересов. Палате представителей, как и Палате общин, всегда было суждено стать самой популярной ветвью власти. Эта судьба была предопределена ожиданием того, что прямые всенародные выборы хотя бы одного национального института необходимы для того, чтобы претендовать на любовь и лояльность американского народа.240 Прямые всенародные выборы Палаты представителей также позволили делегатам укрепить гораздо более косвенные механизмы выбора сенаторов и президента. Поскольку большинство штатов также создавали свои органы управления по образцу английской конституции, почти все делегаты имели длительный практический опыт того, что сулило разделение властей между этими институтами в политической практике.

Отношение делегатов к британской "модели" варьировалось от восхищения (и готовности копировать некоторые ее аспекты) до настороженности (и подозрения, что сторонники британской системы являются криптомонархистами) и враждебности (открытого отказа от того, что в противном случае было бы британским наследством). Однако, независимо от занятой позиции, все делегаты опирались на британскую модель как на источник доказательств для своих оценок.

Например, когда антифедералисты впоследствии критиковали новую Конституцию за то, что отдельные ветви власти разделяли многие полномочия и по этой причине не являлись конкурирующими центрами политической власти, федералисты отвечали, что британская система была еще более взаимосвязанной и что они таким образом улучшили то, что уже являлось хорошей моделью. Монтескье восхищался британскими институтами за их явную приверженность различным социальным основам (короне, аристократии и простолюдинам), которая отчасти зависела от независимости полномочий и ответственности в управленческих отношениях. Американская Конституция признала и реализовала последнее более четко, чем британская, в то же время решая проблему разграничения и расширения полномочий конкурирующих социальных основ в гораздо более однородном обществе.

Одно из двух основных отклонений от английской конституции предполагало частичный суверенитет отдельных штатов; реально признавался лишь тот непреложный политический факт, что именно штаты через Континентальный конгресс и ратификационные конвенты должны были ратифицировать новую конституцию. Федерализм был огромным наследием колониальной и революционной истории, и делегаты потратили много времени и сил на то, чтобы примирить это наследие с тем, что они считали минимальными требованиями к центральной государственной власти. Федерализм, однако, также создавал серьезные проблемы для любой теории воли народа. При Конфедерации делегации штатов ревностно следили за национальной политикой, чтобы каким-то образом определить свою "справедливую" долю бремени управления; на практике эта озабоченность определением "справедливой" доли имела тенденцию закрепить волю народа в пределах штатов, что усиливало слабость претензий Конфедерации на представление народа как единого целого.

Филадельфийский конвент прекрасно понимал эту проблему, и это стало одной из причин, по которой он дал делегатам клятву хранить тайну: Штаты могли бороться за свои "справедливые" доли влияния, прав и обязанностей при разработке документа, сохраняя при этом довольно сильную презумпцию того, что их представители каким-то образом связаны с волей того, кто станет американским народом. Если бы делегаты совещались в подлинно демократическом органе, непосредственно избранном народом и несущем перед ним полную ответственность, они не смогли бы дистанцироваться от политических корыстных интересов. Просчитывая долгосрочные последствия тех институциональных механизмов, которые входили в конституционную структуру. Даже в условиях скрытности формирования повестки дня съезда, непрямых выборов делегатов и секретности заседаний политической элите было трудно преодолеть свои коллизионные обязательства перед штатами, классом и будущим нации, которую они пытались создать. Возможно, ситуация была бы гораздо хуже, если бы съезд был более демократично организован и ответственен.

Гораздо меньше времени и сил делегаты уделили разработке проекта Верховного суда - еще одному существенному отклонению от английской конституции. Значительная часть претензий колониальных властей в период предреволюционного кризиса имела форму юридических аргументов относительно того, что предписывала и чего не предписывала неписаная английская конституция, например, в отношении полномочий парламента и королевских прерогатив. Эти споры сошли на нет, в частности, потому, что не существовало судебной инстанции, в которую колонии могли бы передать свои споры с парламентом и короной. Как долгий опыт использования закона в качестве средства защиты прав и власти, так и осознание того, что для разрешения противоречивых претензий институтов необходим своего рода третейский судья, привели делегатов к созданию Верховного суда, но что этот орган может и будет делать, в значительной степени оставалось под вопросом.

При разработке своего предложения о предоставлении Конгрессу права вето на все законы, принимаемые отдельными штатами, Мэдисон опирался на британский Декларативный акт 1766 года.

В свое время он был одним из самых серьезных провокаторов колониального кризиса, предшествовавшего принятию Декларации независимости, и, разумеется, имел право издавать законы, "связывающие колонии и народ Америки... во всех случаях". Теперь Мэдисон использовал этот акт в качестве источника вдохновения для расширения полномочий нового национального правительства в его отношениях с отдельными штатами в форме, которая, по иронии судьбы, имитировала прежние отношения между британским парламентом и отдельными американскими колониями. Он также "аналогизировал" национальное вето на законы, принятые отдельными штатами, "с полномочиями британского Тайного совета блокировать колониальное законодательство", что более соответствует колониальным интерпретациям конституционных отношений штатов с Великобританией до обретения независимости. Однако в любом случае параллель с британскими механизмами управления должна была показаться его коллегам по Конституционному конвенту, в лучшем случае, политически неловкой.

Джон Дикинсон также ссылался на британский прецедент, утверждая, что члены американского Сената должны "отличаться своим положением в жизни и весом имущества и иметь как можно большее сходство с британской палатой лордов". Гамильтон пошел еще дальше по этому пути, объявив Палату лордов "самым благородным институтом" и настаивая на том, что сенаторы должны иметь пожизненный срок полномочий, поскольку "ничто, кроме постоянного органа, не может сдержать безрассудство демократии" и "побудить к жертвенному отношению к частным делам, которого требует принятие государственного доверия"."Гамильтон считал, что судьи, сенаторы и глава нового государства должны занимать свои должности пожизненно - или до тех пор, пока они демонстрируют "хорошее поведение", - поскольку так было принято в Великобритании.

Когда делегаты рассматривали вопрос о том, следует ли наделить президента исключительными полномочиями по назначению исполнительной власти, их преследовала мысль о том, что эти полномочия, по словам Клармана, "позволяли короне подкупать членов парламента, заманивая их назначениями на корыстные должности". Эта возможность настолько обеспокоила Пирса Батлера. Он утверждал, что членам нового Конгресса должно быть запрещено занимать должности в исполнительной власти в течение как минимум одного года после ухода из Палаты представителей или Сената, поскольку они избирались исключительно с целью получения выгодных назначений от короны. Джеймс Вильсон, однако, утверждал, что континентальные просторы нового государства, вероятно, требуют "энергичности монархии", даже если общественное мнение (Вильсон ссылался здесь на "нравы") будет "чисто республиканским" и, следовательно, против "короля". Дикинсон также считал, что конституционная монархия является "одним из лучших правительств в мире", но при этом "дух времени - состояние наших дел - запрещает эксперимент".

Гамильтон даже утверждал, в пересказе Клармана, что "британский король был единственной надежной моделью для американской исполнительной власти, и что исполнительная власть, наделенная пожизненными полномочиями или, по крайней мере, полномочиями в течение хорошего поведения", придаст новому правительству "стабильность и постоянство". В какой-то момент Гамильтон открыто признал, что "по своему личному мнению он не стеснялся заявлять, опираясь на мнение многих мудрых и добрых людей, что британское правительство - лучшее в мире, и что он сильно сомневается, что в Америке может существовать что-либо, отличное от него". Однако он также признал, что для конвента еще не пришло время "присоединиться к восхвалению" английской конституции. Выступая против этих аргументов, Эдмунд Рэндольф отрицал, что делегаты должны взять "британское правительство в качестве нашего прототипа", когда поддерживал идею о том, что пост президента должен занимать более одного человека, чтобы эта ветвь власти не превратилась в "зародыш монархии".

Защищая право вето, наложенное исполнительной властью на законы, принятые новым Конгрессом, Гувернер Моррис предложил свое сравнение с британской монархией, утверждая, что в ходе обсуждения делегаты создали ситуацию, в которой "интересы нашей исполнительной власти настолько незначительны и преходящи, а средства их защиты настолько слабы, что есть все основания опасаться его неспособности противостоять посягательствам" законодателей. В ходе этих дебатов Джеймс Вильсон предостерег своих коллег от явного "предубеждения против исполнительной власти", предубеждения, проистекающего из их прошлого опыта общения с британской монархией. Проблему во всех этих случаях можно свести к двум дилеммам: с одной стороны, большинство делегатов хотели, чтобы глава государства обладал достаточной властью, чтобы стать решающим лидером в новом государстве, но опасались, что такое государство превратится в монархию. С другой стороны, они полагали, что народное недовольство королем Георгом как угнетателем прав колонистов препятствует созданию такого государства, в котором было бы возможно эффективное руководство. Частично эта проблема была решена путем предоставления Конгрессу права объявлять импичмент и отстранять президента от должности за "высокие преступления и проступки". Как отметил Мэдисон, возможность импичмента сделала бы американского президента гораздо более ответственным за свои действия, чем британский король, который, по крайней мере теоретически, не подлежал смещению парламентом. Какую бы позицию они ни занимали в вопросе построения исполнительной власти, почти все делегаты опирались на уроки колониальной и британской истории.

Конституционный конвент часто сталкивался с неустранимостью "интерэстетов", обусловленных различиями в занятиях граждан, политической экономикой нескольких штатов, разными режимами труда в отдельных регионах (главное, их относительной зависимостью от рабства), вложениями элит в ценные бумаги и деньги Континентального конгресса, культурным наследием народа (особенно его знакомством с формами английского правления). Но было и много других вопросов, по которым они имели совершенно разные представления о том, что должен и чего не должен разрешать новый договор. В результате обмен мнениями между делегатами в первые недели работы съезда часто принимал форму бескомпромиссных позиций, которые, казалось, полностью отрицали возможность найти общий язык. Спустя чуть более месяца бесплодных дебатов Джордж Вашингтон признался Александру Гамильтону: "Я почти отчаялся увидеть благоприятный исход работы конвента и поэтому раскаиваюсь в том, что принимал какое-либо участие в этом деле".

Хотя интересы государств и делегатов (индивидуальные и коллективные, как имущественной элиты) во многом определяли ход обсуждений, вопросы, которые им приходилось решать, зачастую косвенно указывали на то, где, по их мнению, должны находиться суверенитет и легитимность. Суверенитет и легитимность - не пустые категории, поскольку они предполагают интерпретационный перевод того, где и как на практике, а значит, и в теории, должна быть закреплена воля народа. Например, от того, как определяются выборы, избирательное право и представительство, зависит, как будет пониматься воля народа и как она будет действовать на политические институты. Эта концепция и ее действие, а также порождаемая ими политическая практика определяли, где будет создаваться легитимность; эта легитимность, в свою очередь, являлась основанием для суверенитета. Во время дебатов о том, должно ли представительство в Сенате основываться на относительной численности населения или, наоборот, на равном распределении между штатами, Джеймс Уилсон из Пенсильвании задал вопрос: "Можем ли мы забыть, для кого мы формируем правительство? Для людей ли, или для воображаемых существ, называемых штатами? ... Мы говорим о штатах, пока не забываем, из чего они состоят". Гамильтон высказал ту же мысль, утверждая, что "права народа" составили штаты, которые в результате оказались не более чем "искусственными существами, вытекающими из состава".

Мэдисон решительно отвергал идею о том, что штаты "обладают основными правами суверенитета", и утверждал, что они "должны быть поставлены под контроль общего правительства - по крайней мере, в той же степени, в какой они ранее находились под контролем короля и британского парламента". (Учитывая историю взаимоотношений между колониями и материнской страной, такая параллель может показаться не совсем удачной). Выступая за равное представительство штатов в Сенате, Лютер Мартин из Мэриленда предлагал совершенно иное понимание суверенного статуса штатов, утверждая, что революция привела их "в естественное состояние по отношению друг к другу" и, как следствие, они "как индивидуумы, были одинаково суверенны и свободны". Именно так, по его мнению, штаты вошли в Конфедерацию, и именно так они должны были поступить, внося изменения в свой взаимный договор друг с другом.

Что касается этого договора, то в условиях фронтира понятие "естественное состояние" стало для поселенцев вполне осязаемой реальностью. Например, когда армия Конфедерации попыталась выдворить поселенцев, переправившихся через реку Огайо вопреки запрету на вторжение на индейские земли, один из поселенцев публично заявил, что "все люди, согласно любой конституции, принятой в Америке, имеют несомненное право проходить в любую свободную страну и устанавливать там свою конституцию", а затем отрицал, что Конфедерация имеет право препятствовать осуществлению этого права. Такая позиция сочетала в себе представление о "естественном состоянии" и отрицание суверенитета Конфедерации (даже несмотря на то, что последняя якобы "владела" землей). Кроме того, она неявно отказывалась признать сложную реальность, заключавшуюся в том, что индейские племена как фактически владели этой землей (что противоречило утверждению Конфедерации о праве собственности), так и представляли собой ранее существовавшую политическую организацию (что противоречило позиции поселенцев о "естественном состоянии"). В этом отношении концепция природного состояния на границе упрощала и усиливала претензии первоначальных (белых) поселенцев. В несколько ином смысле эта же концепция способствовала очищению, упрощению и расширению того полотна, на котором были написаны конституции отдельных штатов и страны.

Существует, по крайней мере, девять различных способов обсуждения "народного суверенитета" (степени, в которой народ может непосредственно контролировать правительство при минимальном посредничестве вмешивающихся чиновников или институтов) в революционный период: (1) выборность правительства (чем больше доля, тем лучше); (2) периодичность выборов (чем чаще, тем лучше); (3) право отзыва избранных представителей (чем неограниченнее, тем лучше); (4) ограничения срока полномочий избранных представителей (чем меньше количество сроков или лет, тем лучше); (5) размер избирательного округа (чем меньше, тем лучше); (6) избирательное право (чем шире, тем лучше); (7) инструктаж представителя о том, как голосовать (чем подробнее и принудительнее, тем лучше); (8) уникамер-ализм (чтобы народная воля не выторговывалась при межпалатном взаимодействии - многие радикальные демократы, например, Том Пейн, выступали против независимой исполнительной власти); и (9) требование проживания для избранных лиц. По крайней мере, восемь из этих девяти параметров являются переменными (даже требование к месту жительства, которое может, например, предусматривать "проживание в округе в течение пяти лет", а не, скажем, одного года).

Несмотря на то что каждый из них является отдельным, они часто рассматривались как взаимозависимые в том смысле, что манипуляции с требованиями к одному из них влияли на то, как рассматривался другой. Например, более длительные сроки часто способствовали тому, что колонисты более благосклонно относились к более широким полномочиям отзыва. Эта взаимозависимость является одной из причин, по которой нам будет трудно оценить склонность различных колоний к принятию мер по укреплению народной демократии. В целом эти измерения тесно связаны с различием Берка между "доверительным" и "делегативным" представительством (при этом Берк, разумеется, в каждом случае занимает наименее отзывчивую позицию). Но в противоположном направлении они также более тесно согласуются с понятием "общей воли" Руссо (например, с идеей о том, что только город-государство может обеспечить адекватную институциональную основу для управления). Однако Руссо в целом был настроен весьма враждебно по отношению к "представительству", которое, пусть и в ограниченном виде, в этих измерениях предполагается как оперативная часть управления.

В ходе обсуждения на съезде стало ясно, что равное представительство штатов в Сенате в конечном счете основывалось на убеждении, что именно штаты будут выступать в качестве проводников представительства в национальном правительстве (эта позиция подкреплялась выбором сенаторов законодательными органами отдельных штатов), в то время как пропорциональное представительство предполагало, что легитимными носителями политической воли являются отдельные лица, а не штаты. Это было одно из наиболее важных противоречий, возникших на съезде, но в первую очередь это был спор между крупными штатами (которые выиграли бы от пропорционального представительства) и малыми штатами (которые выиграли бы от равного распределения). Хотя в ходе дискуссии иногда затрагивались и более фундаментальные вопросы политической теории, вопрос решался исходя из относительных материальных интересов нескольких государств. Так, например, малые государства убедительно угрожали, что покинут Конвенцию, если не добьются своего.

Ссылки на государства как на "воображаемые" или "артистические существа" заслуживают внимания, поскольку Вильсон и Гамильтон, оба националисты, конечно же, приступили к реализации проекта по созданию собственного (национального) "воображаемого бытия". Таким образом, дебаты в Конвенте касались не только материального распределения власти и полномочий, но и самих основ управления. Например, когда делегаты обсуждали потенциальную власть национального правительства над межштатной торговлей, они не только решали, как эта власть будет действовать с практической, материальной точки зрения, но и то, будет ли в этом отношении национальное правительство наделено властью, предполагающей суверенный статус по отношению к штатам, суверенный статус, который одновременно требует и, в лучшем из возможных миров, также порождает легитимность. Однако большинство решений, касающихся места суверенитета и легитимности, определялось узкими материальными интересами дель-гатов и государств, из которых они происходили.

Рабство вызвало аналогичный конфликт по поводу места и выражения воли народа. Важнейшей проблемой вновь стало распределение представительства между несколькими штатами: Должны ли рабы учитываться в формуле, определяющей распределение членов Палаты представителей (а значит, и Коллегии выборщиков)? Рабы, конечно, были людьми, но это был народ, лишенный автономной (свободной) политической воли. Поскольку формула распределения напрямую затрагивала распределение политической власти, для Юга это не было теоретически тонким вопросом. Таким образом, материальные и политические интересы южных делегаций в Филадельфии диктовали необходимость учета рабов наравне со свободными белыми. Однако для Севера вопрос был более сложным. С одной стороны, южане считали, что рабы - это собственность, особая форма собственности, которая как нуждается в политической защите, так и вытесняет своим существованием в качестве рабочей силы то, что в противном случае могло бы заменить большее число свободных белых. Таким образом, на Юге соотношение капитала и населения было выше, чем на Севере (хотя как именно это рассчитывалось, неясно). Многие северные делегаты могли принять такую логику до определенного момента. В самом деле, на Конституционном конвенте имущественное и демографическое соотношение неоднократно рассматривалось в качестве возможных альтернативных методов распределения представительства между штатами.

С другой стороны, если в качестве основы для определения представительства было выбрано население, то логическим обоснованием стало то, что именно люди голосуют и тем самым проявляют свою коллективную волю. Рабы, хотя и были людьми, не могли свободно выражать свою волю. Южане могли бы возразить, что рабы "виртуально" представлены политической элитой (состоящей в основном из их хозяев), но эта параллель не была привлекательной защитой, учитывая то, как это понятие использовалось парлией в период колониального кризиса. Кроме того, многие делегаты-северяне (да и южане тоже) отвергали саму идею о том, что рабство совместимо с идеалами республики258.

Решение - настолько грубый материальный компромисс, какой только был разработан на конституционном съезде - заключалось в том, чтобы считать каждого раба как три пятых свободного человека. Делегаты также эвфемистически называли рабов "всеми остальными лицами", которые не являлись "свободными людьми, включая тех, кто связан службой на срок в несколько лет". Такой исход логически несовместим ни с одной из известных политических теорий, но он позволил (с трудом) создать Конституцию.2

Последняя статья (седьмая) Конституции определяла способ волеизъявления народа в отношении ее принятия: она гласила: "Соотношение конвенций девяти государств является достаточным для установления настоящей Конституции между государствами, ратифицировавшими ее". В основе этого процесса лежали два принципа, один из которых исходил из демократической теории, а другой - из практической политической реальности. Что касается демократической теории, то делегаты хотели, чтобы американский народ в целом ратифицировал созданную ими Конституцию. Их согласие, как американского народа, создаст прямую связь между гражданами и новым национальным государством, что было крайне необходимо для успеха нового правительства. По этой причине Конвентом было предусмотрено, что воля народа будет выявляться на съездах в нескольких штатах (с полномочиями по разработке конституции, во многом схожими с их собственными), а не в законодательных органах штатов.

Что касается практической политической реальности, то делегаты также понимали, что тринадцать штатов пользовались гораздо большим расположением и престижем, чем Континентальный конгресс. В процессе ратификации противники Конституции часто ссылались на штаты как на истинных хранителей народной воли, как потому, что они были ближе к народу, так и потому, что выражение народной воли находили более непосредственное воплощение в действиях правительства. В некоторых отношениях это превратилось в спор между противниками, выступавшими за более полную народную демократию, и сторонниками, подчеркивавшими свободу личности. Перед последними стояла особенно сложная задача, поскольку, в отличие от предреволюционного кризиса, когда главной угрозой свободе и свободе были британцы, они были вынуждены (по крайней мере, неявно) характеризовать американский народ как источник опасности. Однако когда сторонники Конфедерации подчеркивали ее хрупкость при угрозе восстания внутри страны или вторжения из-за рубежа, они опирались на гораздо более прочную, хотя и крайне прагматичную почву.

Процесс ратификации был призван оформить согласие народа через социально-политическую ауру отдельных штатов, приобщив их, а значит, и народ к новому национальному правительству. Эта стратегия, конечно, сознательно признавала, что народ не находился в состоянии, похожем на естественное, когда он соглашался на заключение национального договора. Вместо этого он привносил в новое национальное правительство свои собственные, ранее существовавшие политические отношения (охватываемые штатами, в которых он проживал). С этой точки зрения процесс ратификации был несовместим с основанием национального государства, поскольку признавал существование и суверенитет отдельных штатов.

Те, кто выступал против ратификации Конституции, обычно опирались на три фактора: (1) делегаты собрались в Филадельфии под фальшивой эгидой, превратив встречу по рассмотрению изменений в Статье в полноценный конституционный съезд; (2) Континентальный конгресс передал штатам незаконный документ по правилу принятия решения (т.е. только девять из тринадцати штатов должны были одобрить его, прежде чем новое государство вступит в силу), что нарушило Статьи Конфедерации; и (3) отсутствие положений о защите прав личности, (т.е. только девять из тринадцати штатов должны одобрить документ, чтобы новое государство вступило в силу), что нарушает Статьи Конфедерации; и (3) что в документе отсутствуют положения о защите прав личности. В ответ на это основатели утверждали (возможно, нескромно), что документ был просто предложением, вынесенным на рассмотрение народа для принятия или отклонения. Процесс, в ходе которого он был представлен народу, был гораздо менее важен, чем тот факт, что он был результатом обоснованных суждений и размышлений тех людей, которых народ в остальном чтил и уважал. Однако, обратившись к Континентальному конгрессу с просьбой передать Конституцию штатам, федералисты практически уступили по большинству пунктов первого и второго пунктов.

Антифедералисты отмечали, что созданная федералистами процедура превратила Конституцию в некое подобие предложения "бери или не бери", поскольку народ не имел возможности участвовать в ее разработке до того, как она была представлена на его рассмотрение. Таким образом, они утверждали, что народ через свои ратификационные конвенции имеет суверенное право и обязанность рассмотреть и, если сочтет нужным, внести изменения в текст. Затем эти изменения станут условиями, на которых они одобрят документ и вступят в новый союз. Как апелляция к суверенитету народа это положение было неопровержимо. В ответ на это основатели заявили, что изменения в документе невозможно согласовать, поскольку штаты неизбежно будут иметь различные интересы и возражения. Разработка нового документа, в котором эти проблемы и возражения были бы скомпрометированы, потребовала бы нового конституционного съезда, после которого, как можно предположить, возникли бы новые возражения.

Таким образом, участие народа, казалось, было за пределами практической возможности. На это, конечно, антифедералисты могли ответить и отвечали, что полноценное участие народа еще не опробовано.

В основном антифедералисты утверждали, что основатели фактически не дали никаких оснований для первых пятнадцати слов документа: "Мы, народ Соединенных Штатов, в целях создания более совершенного Союза". Когда фраза "народ Соединенных Штатов" соответствующим образом исключается, "мы" относится только к делегатам, подписавшим документ. С точки зрения абстрактной политической теории антифедералисты стояли на совершенно твердой почве. И претензии основателей на то, чтобы представить свое творение как результат воли народа, даже если они отрицали, что народ может пересмотреть его положения, были вопиющим лицемерием. Но это лицемерие исходило не от них самих, а от необходимости для любого учредительного договора предполагать существование политической власти до того, как эта власть может быть создана. Это противоречие вытекает из того, что народ не может спонтанно (т.е. в отсутствие формальных политических институтов) уполномочить кого-либо действовать от его имени (например, созвать конституционный съезд). Основатели прагматично пытались преодолеть это неизбежное противоречие, вообразив, в первую очередь, что они и есть "народ" в этой начальной фразе. Несомненно, эта претензия была лицемерной, но с практической точки зрения они могли убедительно доказать, что она неизбежна, а значит, необходима. И "как только новое национальное правительство приступило к работе, большинство антифедералистов быстро отказались от своих сомнений в легитимности".

Однако сам процесс ратификации был весьма спорным, а его исход - весьма неопределенным. Утверждая, что только сильное центральное правительство может предотвратить сползание отдельных штатов в колониальную зависимость, федералисты обвиняли антифедералистов в тайном желании воссоединения с Великобританией. Учитывая, что многие из наиболее видных антифедералистов посвятили свою жизнь и состояние американскому делу во время революции, доказательства, подтверждающие это обвинение, были очень слабыми. Более того, многие антифедералисты считали, что их противники замышляют навязать американскому народу деспотическое правительство, аналогичное тому, что пытались сделать британская корона и парламент во время колониального кризиса. Однако это не мешало антифедералистам ссылаться на британские принципы управления, когда они казались им полезными. Отмечая, что Палата лордов не может вносить поправки в законопроекты об ассигнованиях, принятые Палатой общин, они спрашивали федералистов, почему предлагаемый американский Сенат не имеет таких же ограничений. Эта критика была продиктована прежде всего враждебностью к избранному Сенату, против которого выгодно отличались прямые выборы в Палату представителей.

Будучи противником ратификации, Патрик Генри выразил презрение к сенату - органу, на который формально возложена обязанность консультировать президента, отметив, что сенаторы не могут быть подвергнуты импичменту, если они были подкуплены или подверглись иному неправомерному влиянию в ходе исполнения своих обязанностей. Если же они совершат "что-либо, наносящее ущерб чести или интересам своей страны... они должны судить самих себя" - совершенно неприемлемое положение, которого парламент избежал, сделав министров подлежащими импичменту. Генри также утверждал, что Конституция содержит "ужасный уклон... в сторону монархии" и поэтому легко превратится в королевскую власть, когда "президент поработит Америку". С другой стороны, он также считал, что британская система была гораздо лучше в отношении реальных сдержек и противовесов между несколькими ветвями власти Разбираясь в различных последствиях всех этих параллелей с британским опытом, можно вскружить голову.

В Филадельфии многие федералисты, пытаясь укрепить власть президента, опирались на прерогативы британского короля. Впоследствии, столкнувшись с критикой антифедералистов по поводу того, что исполнительная власть может быть слишком могущественной, они стали подчеркивать, что президент в действительности будет гораздо слабее короля в вопросах объявления войны, заключения международных договоров, назначения на государственные должности, создания армии и флота. Они также отметили, что король служит пожизненно, в то время как президентский срок составляет всего четыре года. Наконец, они превратили всенародное избрание Палаты представителей, которое в Филадельфии лишь с неохотой признали политической необходимостью, в достоинство, утверждая, что британская Палата общин, менее демократичная, чем предлагаемая Палата представителей, все же оказалась более чем подходящей для короля-изгоя.

По сути, делегаты превратили прагматическую необходимость в теоретический актив, подчеркнув, что прямые выборы членов новой Палаты представителей обещали проверить и сбалансировать любые полномочия, которые могли бы достаться президенту в результате практической деятельности.

Конечно, многие из этих аргументов оппортунистически скрывали истинные мотивы, страхи и опасения как федералистов, так и антифедералистов. Но, тем не менее, они были показательны, поскольку опирались на опыт американцев, имевших единственное национальное правительство, которое они когда-либо знали. Этот опыт, с одной стороны, был кладезем примеров, прецедентов и анекдотических свидетельств, на которые могли опираться обе стороны в дебатах о ратификации; он стал общей рамкой, через которую они воспринимали политические возможности. Ни одна из сторон не могла обойтись ни без этого хранилища, ни без этой рамки, поскольку просто не могла мыслить иначе. Но - и это принципиально важно - они присвоили себе не только хранилище и рамку, но и права англичан, которые они, ни случайно, ни намеренно, инстанцировали вместе с формами своей политической практики. Эти права были настолько знакомы, что они на бесшумных кошачьих лапах пробрались в Конституцию и американскую политическую практику, когда никто не обращал на них особого внимания. А те, которые не рыскали так бесшумно, были почти сразу же добавлены в Конституцию в виде Билля о правах.

Конгресс направил Конституцию в штаты 28 сентября 1787 г. Ожидалось, что только шесть штатов (Коннектикут, Делавэр, Джорджия, Мэриленд, Нью-Джерси и Пенсильвания) легко одобрят новую конституцию. И действительно, эти шесть штатов стали одними из первых семи (Массачусетс был седьмым). Последним штатом, ратифицировавшим Конституцию, стал Род-Айленд, который также был единственным штатом, не приславшим делегатов на Филадельфийский конвент. Федералисты презирали Род-Айленд за это и по многим другим причинам. Чарльз Пинкни из Южной Каролины, например, осуждал его правительство за то, что оно угнетает "народ самыми позорными законами, которые когда-либо позорили цивилизованную нацию". Под этим он подразумевал, что народное правление ставило под угрозу права собственности, в частности, печатанием бумажных денег и законами, благоприятствующими должникам. Во время конвента, на котором Пенсильвания рассматривала вопрос о ратификации Конституции, Джеймс Вильсон спросил одного из своих оппонентов из числа антифедералистов хочет ли он рисковать "значительной частью своего состояния" в суде Род-Айленда, где исход дела будет решать суд присяжных.

Федералисты были не единственными критиками. Меланктон Смит, один из ведущих делегатов-антифедералистов на ратификационном съезде в Нью-Йорке, также осуждал Род-Айленд: "[Он] заслуживает осуждения. Если бы в мире существовал хотя бы один пример политической развращенности, то это была бы она. И ни одна нация никогда не заслуживала и не страдала от более подлинного позора, чем тот, который наложила на ее характер нечестивая администрация". Когда осенью 1787 г. Род-Айленд отклонил призыв Конгресса созвать ратификационный съезд, один коммерсант из Филадельфии написал, что "несчастный заблуждающийся штат все еще добавляет бесчестье к бесчестью". Другой федералист из Пенсильвании утверждал, что отказ Род-Айленда от принятия Конституции послужит "более веским доказательством превосходства документа", чем "лучшие доводы мудрейших политиков", выступавших за ратификацию; отказ штата убедит "многих достойных людей" "теперь присоединиться к Конституции", чтобы не быть связанными "с людьми, которые в течение многих лет позорили человеческую природу". Когда в феврале 1788 г. законодательное собрание штата собралось вновь, местная газета Newport Herald призвала его воспользоваться возможностью и созвать ратификационный съезд, а не "упорствовать в своем упрямстве и не становиться объектом насмешек". Но законодательное собрание снова отказалось; в третий раз оно отказалось осенью 1788 года. В течение 1789 г. законодательное собрание отклоняло призывы к проведению ратификационного съезда еще четыре раза. К тому времени федералисты в Ньюпорте и Провиденсе открыто обсуждали вопрос о выходе из состава штата. Ссылаясь на отказ Род-Айленда ратифицировать Конституцию уже после того, как федеральное правительство начало действовать, Джордж Вашингтон писал, что не сомневался бы в том, что штат в конце концов присоединился бы к союзу, "если бы большинство этого народа не распрощалось с давних пор со всеми принципами чести, здравого смысла и честности".

К сентябрю 1789 г. новый Конгресс поставил Род-Айленду ультиматум: ратифицируйте Конституцию и присоединитесь к союзу, иначе на его торговлю с остальными штатами будут наложены дискриминационные тарифы. Эта угроза, а также завершение финансирования государственного долга за счет ничего не стоящей валюты убедили законодательное собрание (при этом губернатор добился равенства голосов в верхней палате) созвать ратификационный съезд в марте 1790 года. Конгресс в ответ продлил срок в своем ультиматуме. Несмотря на это, антифедералисты составили большинство делегатов, избранных на съезд, и стремились как можно дольше отсрочить ратификацию. В ответ на это Сенат США ужесточил карательные меры, предусмотренные ультиматумом, и установил новый срок - 1 июля 1790 года. Род-Айленд капитулировал 29 мая 1790 года, но перевес был незначительным (делегаты одобрили Конституцию тридцатью четырьмя голосами против тридцати двух).

Билль о правах

Во время ратификационных съездов штатов многие антифедералисты критиковали Конституцию за то, что в ней не было четкой защиты традиционных английских индивидуальных и коллективных прав. Часть этой критики, вероятно, была оппортунистической в том смысле, что добавление таких прав в документ в процессе ратификации могло бы сорвать принятие, поскольку жители нескольких штатов не были согласны с тем, какими могут быть эти права и как они должны быть изложены в словах. В лучшем случае открытие Конституции для внесения поправок потребовало бы проведения второго конституционного съезда для согласования общего текста, а в худшем - привело бы к полному отказу от ратификации и вынудило бы штаты пойти каждый своим путем. Большинство федералистов были ошеломлены страстными утверждениями о том, что Конституция ставит под угрозу свободу американцев, поскольку не предусматривает и не защищает права личности. На самом деле их оцепенение свидетельствует о том, что это был один из немногих случаев, когда делегаты не смогли предугадать общественное мнение. Были и другие случаи, когда они знали, что встретят сопротивление общественности, но рассчитывали, что эти положения стоят риска. Их невключение в Билль о правах того, что в итоге стало Биллем о правах, было просто ошибкой.

В Филадельфии Мэдисон утверждал, что билль о правах был бы сверхнеобходим как потому, что Конституция четко ограничивает национальную власть таким образом, чтобы предотвратить посягательства на американскую свободу, так и потому, что, в противоположном смысле, просто слова на бумаге не помешают пылкому большинству. Но позже он пришел к убеждению, что билль о правах, добавленный отдельно к Конституции, все же будет способствовать формированию более просвещенного общественного мнения относительно прав народа и обязанностей правительства и, в то же время, установит абстрактные критерии, по которым народ сможет оценивать действия правительства.

Хотя полезность билля о правах для развития народной культуры свободы, основанной на естественных правах, была в значительной степени американским открытием, само понятие билля о правах и его отношение к свободе граждан было сугубо английским. В 1689 году английская Декларация прав объявила незаконными те действия, которые, по мнению членов конвента (т.е. парламента, хотя в то время он еще не называл себя "парламентом", поскольку не был должным образом избран), нарушали древнюю конституцию или противоречили ей. Таким образом, Декларация прав, по словам Моргана, "должна была быть истолкована не как нововведение, а как восстановление древней конституции, впервые установленной мудрыми предками, вышедшими из состояния природы". В этом смысле речь шла о естественных правах, которые также составляли основу прав англичан и, соответственно, английской политической идентичности. С согласия Вильгельма III Декларация была зачитана в начале ритуала его коронации, однако такое молчаливое признание нового короля не вполне удовлетворило, и требовалось нечто большее. После того как конвент провозгласил себя (в очередной раз) "парламентом" и тем самым формально вернул себе надлежащую роль в английском государстве, он принял Декларацию прав в виде обычного статута, который Вильгельм подписал 16 декабря 1689 г. Этот процесс, хотя и происходил на столетие раньше и в другой стране, имеет заметные параллели с американским опытом.

Но на этом параллели не заканчиваются. Большинство конституций штатов содержали билль о правах, хотя и отличались по содержанию. Эти положения, как и английская Декларация прав, были направлены прежде всего против угнетения, которое они связывали с короной. Когда новый национальный конгресс разрабатывал свой собственный Билль о правах, это историческое наследство - как непосредственно от Англии, так и из колоний, которые превращались в штаты, сильно повлияли на то, что, по их мнению, требовало защиты. Это было особенно верно в отношении писания habeas corpus и запрета на судебные приговоры, которые, по сути, были включены в Конституцию и поэтому формально не являлись частью Билля о правах.

Но это было справедливо и в отношении Второй поправки. Радикальные виги в Великобритании долгое время выступали против постоянной армии, поскольку считали, что король может использовать ее для подавления политической оппозиции. Согласно английскому Биллю о правах, постоянная армия могла быть создана только с согласия парламента, когда страна находилась в состоянии мира. Аргументы британских вигов и прецедент, заложенный в английском Билле о правах, убедили их американских коллег, в том числе многих антифедералистов, в том, что профессиональная армия поставит под угрозу политическую свободу. Опыт правления короны в период колониального кризиса только укрепил их в этом мнении. Американцы не были пассионариями. Армии необходимы во время войны или гражданского мятежа, но эти армии должны создаваться непосредственно народом путем созыва ополчения. Так появилась Вторая поправка: "Хорошо регулируемое ополчение, необходимое для безопасности свободного государства, не должно нарушать права народа хранить и носить оружие". Четвертая, Пятая, Шестая, Седьмая и Восьмая поправки также имели очень толстые истоки в английской конституционной истории. Только Первая поправка, защищающая свободу вероисповедания и свободу печати, Третья поправка, запрещающая размещение войск в домах, Девятая поправка, закрепляющая права народа, и Десятая поправка, закрепляющая полномочия штатов, имели преимущественно американское происхождение, хотя даже некоторые из них были реакцией на пагубное (с точки зрения колонистов) осуществление имперской власти в колониальную эпоху.

Из тех поправок, которые защищали индивидуальные права (например, свободу вероисповедания и печати, а также право на суд присяжных по уголовным делам), большинство были ранее включены отдельными штатами в свои конституции. Другие (например, свобода слова, предъявление обвинения присяжным заседателям по уголовным делам и запрет на двойное привлечение к ответственности) появились лишь в некоторых конституциях штатов. В обоих случаях на формирование защищаемых прав личности оказали сильное влияние как британские обычаи и традиции, так и, с другой точки зрения, американская колониальная история, в которой эти обычаи и традиции были нарушены.

Основание Америки представляло собой "смешение" двух совершенно разных принципов - обычая и естественного права, причем в ходе революции акцент смещался от первого (например, права англичан) ко второму (например, "все люди созданы равными"). Однако эти принципы дополняют друг друга только в том случае, если рассматривать историю как процесс познания, в ходе которого выявляется естественное право. Тогда обычай превращается в "храповую" последовательность, в которой признаются и сохраняются все новые и новые открытия истинности естественного закона. В последующей американской истории есть некоторые элементы этого взгляда (например, в части конституционной защиты прав личности), но такая позиция не была бы широко распространена среди американцев в конце XVIII века.

Колонисты обратились к естественному праву только потому, что споры о толковании английской конституции зашли в тупик после того, как король открыто и полностью присоединился к парламенту. После этого колонии уже не могли апеллировать к английской конституции, поскольку в метрополии больше не было аудитории, реальной или воображаемой, к которой можно было бы обратиться со своими конституционными претензиями. Как только симпатии короля стали прозрачной акцией, колониальному сопротивлению пришлось перейти на другую основу - "естественное право" - как единственную возможность жестко обосновать свою позицию. Когда парламент стал настаивать на применении силы для навязывания колониям своего господства, колонии были вынуждены также прибегнуть к силе, и естественное право стало тем способом, с помощью которого они могли апеллировать к народу в последовавшей войне за независимость. Однако интерпретация естественного права, которую они давали, всегда была сильно окрашена их английским наследием.

Колонисты не проявляли особого новаторства, поскольку английская конституция, основанная на правах англичан, сама по себе была широко распространена. Предполагалось, что они соответствуют естественному праву. Для англичан права англичан были уникальным продуктом их политического и социального развития как нации и, следовательно, не были "универсальными" в том смысле, что любая другая нация могла каким-то образом усвоить и реализовать их истины. Колонисты просто трансформировали права англичан в новый набор абстрактных принципов и тем самым заложили основу новой государственности. Однако переход от прав англичан и этих абстрактных принципов так и не был завершен, поскольку американцы впитали в себя многое из английского права, мышления и институциональных форм в процессе создания новой нации.

Поскольку нечто подобное тому, что стало Биллем о правах, было обещано многими федералистами, чтобы добиться принятия Конституции на съездах штатов, и поскольку необходимые поправки были предложены и ратифицированы вскоре после того, как новое правительство приступило к работе, Билль о правах часто рассматривается как часть первоначального договора, составившего основу Америки. Однако эти поправки стали результатом упорного труда и настойчивости Джеймса Мэдисона, которому пришлось преодолевать равнодушие своих коллег-федералистов в первом Конгрессе. Последние просто не считали, что эти права нуждаются в официальном признании, поскольку уже являлись основополагающими американскими принципами.

Основание Америки состояло из трех отдельных событий, каждое из которых сыграло свою роль в легитимации национального государства. Декларация независимости разорвала связь с британской короной, но не основала нового государства.

Вместо него было создано национальное государство. Вместо этого был создан некий гибридный режим, в котором тринадцать колоний (теперь уже отдельных штатов) были независимы, но, тем не менее, использовали Континентальный конгресс для координации своего неприятия имперского правления. В первых абзацах Декларации независимости были громко заявлены естественные права, за которые боролись колонисты, но затем был дан подробный перечень многочисленных нарушений прав англичан, которые были навязаны колонистам. Эти два раздела почти полностью противоречат друг другу, поскольку, с одной стороны, во вступительных абзацах излагается то, что для многих американцев стало трансцендентной социальной целью нового американского государства, а с другой стороны, нарушения, вменяемые в вину короне, как бы благоговейно конструируют более древнюю трансцендентную социальную цель, которая, с точки зрения основателей, была бы вполне пригодна, если бы корона только соблюдала ее принципы. Это противоречие (между плотным восприятием английского политического наследия и традиций и отказом от английского господства) было устойчивым и даже незаметным, поскольку американцы считали, что они просто реализуют истинные права англичан, даже создавая новую нацию, которая, по крайней мере, якобы, основывалась на универсальных принципах.

Для того чтобы понять, с какой любовью основатели вспоминали свое прежнее существование под властью императора, мы можем превратить каждое из этих нарушений в свою противоположность, превратив их из осуждающего поведения короны в хвалебное подтверждение прав, которые нарушил король. Таким образом, трансформируя нарушения, мы можем дедуктивно вывести трансцендентную социальную цель правления короны, с которой колонисты охотно согласились бы, если бы король вел себя прилично. Например, текст первого нарушения гласил: "Он [король] отказал в своем согласии на законы, наиболее полезные и необходимые для общественного блага". Обратный текст, таким образом, гласил: "[Король должен дать] свое согласие на законы, наиболее полезные и необходимые для общественного блага". Таким образом, последняя формулировка описывает одно из прав англичан, превращая его нарушение в свою противоположность. Если проделать ту же операцию с каждым из других нарушений, а затем рассматривать их как целостную совокупность принципов, то мы придем к трансцендентной социальной цели древнеанглийской конституции (или, по крайней мере, к существенной части этой цели).

Это краткое изложение прав англичан, взятое прямо из текста Декларации независимости, просто несопоставимо, в частности, с начальной строкой второго абзаца: "Мы считаем эти истины самоочевидными, что все люди созданы равными". Короче говоря, Декларация независимости выражает две совершенно разные трансцендентные социальные цели: новую, вытекающую из очень абстрактных и оригинальных принципов, и старую, которая может неявно реконструировать из реальной практики имперского правления. Создавая Декларацию, ее основатели понимали, что выбрали первый вариант, но полагали, что многие из их избирателей по-прежнему придерживаются второго. Смысловое противоречие возникло из-за противоречивых целей документа, которые, в свою очередь, вытекали из исторического контекста, в котором он был написан. Декларация независимости была "одноразовым" событием и не могла быть пересмотрена, поскольку изменение, которое она внесла в определение места суверенитета, было необратимым. Она навсегда осталась такой, какой была (хотя сейчас мы почитаем первые абзацы и игнорируем остальную часть документа). В этом смысле Декларация священна, освящена именно в том виде, в котором она была изначально передана американскому народу, и предназначена для заучивания многими поколениями.

Американцы до тех пор, пока правительство, за которое они выступают, не рухнет.

Конституция же стала воплощением трансцендентной социальной цели в национальном государстве. Хотя эта социальная цель соответствовала начальным положениям Декларации, Конституция добавила один необходимый элемент. Декларация провозглашала вечные права, не подлежащие пересмотру или изменению. Конституция признала, что среди этих прав воля народа не вечна, а изменчива и будет изменяться всегда; поэтому она, в частности, предусмотрела, что сам народ может пересматривать ее положения. Таким образом, в отличие от Декларации независимости, в которой текст вечно неизменен, "идеальная форма" Конституции - это пересмотренный, напечатанный документ, в котором отражено накопление поправок, которые в результате волеизъявления народа изменили ее текст. Для того чтобы знать, что написано в Конституции в тот или иной момент, мы должны иметь ее обновленную, переработанную копию; оригинал представляет для граждан лишь антикварный интерес. Иначе говоря, первоначальный текст Конституции не был и не является "одноразовым" общественным договором, а, напротив, договором, который можно пересматривать, совершенствовать в будущем и, возможно, адаптировать к меняющимся социально-политическим условиям.

В отличие от Декларации независимости, ратификация Конституции США создала национальное государство путем создания новых государственных институтов, установления отношений между этими новыми институтами, между национальным правительством и отдельными штатами, а также путем включения трансцендентной социальной цели (воли народа) в поддержание и работу всей системы. Однако воля народа была затушевана, искажена, сформирована и деформирована с помощью институциональных форм, которые должны были заставить Тома Пейна (и, конечно, Жан-Жака Руссо) осудить режим, созданный основателями. Тем не менее Конституция создала демократический режим, особенно в отношении Палаты представителей, и в достаточной степени обеспечила, несмотря на ее подверженность поправкам и импровизациям (в частности, появление формально организованных политических партий), для (пусть и смягченного) волеизъявления народа.

Радикальные демократы с подозрением отнеслись к новому режиму, и именно в этот момент права англичан, как это ни парадоксально, вновь заявили о себе в виде Билля о правах. Первые десять поправок к Конституции, принятые практически сразу же после того, как новое национальное государство стало быстро развиваться, воскресили многие права англичан и вновь поставили их в центр управления режимом. Как и права англичан, за которые колонисты сражались в революционной войне, они представляли собой ограничения государственной власти. Хотя теоретически они могли быть пересмотрены при включении в новую конституцию, они воспринимались как вечные истины и никогда не подвергались изменениям. Мы можем по-новому интерпретировать их смысл, но пересмотр самого текста практически немыслим.

Трансцендентной социальной целью нового американского государства было создание и поддержание политического сообщества, в котором воля народа контролирует создание и осуществление политической власти, ограничиваясь защитой индивидуальных прав, необходимых для свободного определения воли народа как коллектива. Такова идеальная конструкция. Прагматическая конструкция заключалась в создании институтов, которые эффективно защищали

Кроме того, эти же институты и порождаемые ими практики определяли политическую (и социальную) идентичность индивидов, которые могли участвовать в реализации этой воли. Кроме того, эти же институты и порождаемые ими практики определяли политическую (и социальную) идентичность индивидов, которые могли участвовать в реализации этой воли.

Эти институты и порождаемые ими идентичности должны были предотвратить возврат к аристократическим притязаниям монархии, ориентируя народ на общую концепцию "правильной" политики, политики, в которой личности лидеров и граждан были бы явно вторичны по отношению к их идентичности добродетельных республиканцев. Так, описывая "карьеру Бенджамина Франклина как республиканского государственного деятеля", Майкл Уорнер признает неявное противоречие между "задачей государственного деятеля" как личного воплощения "легитимной власти", с одной стороны, и "задачей республиканизма [которая] заключалась в изъятии легитимности из рук лиц", с другой. Это противоречие лежало в основе перехода от английской идентичности (заложенной в эмоциональной привязанности к персоне короля) к новому республиканскому государству (заложенному в абстрактных правах, свободах и воле народа).

Основатели понимали, что для того, чтобы выжить, новое республиканское государство должно каким-то образом опираться на народные чувства и культивировать их, но переход от короля к нации не мог происходить через личности новых лидеров. Поэтому требовалось самоотречение, и нигде это самоотречение не проявилось так ярко, как в работе Джорджа Вашингтона в качестве председателя Конституционного конвента и первого президента США. Как отметил Александр Гамильтон сразу после того, как Филадельфийский конвент направил Конституцию в штаты, ее ратификация во многом будет зависеть от "весьма значительного влияния лиц, ее составивших, особенно в универсальном смысле".

Гамильтон довольно резко не ссылался на привязанность американцев к их общей "стране". Если бы Вашингтон отклонился от роли, отведенной ему обстоятельствами, он поставил бы под угрозу рождение нации. Он пользовался почти всеобщей любовью своего народа именно потому, что отрицал, что он является чем-то иным, кроме как воплощением абстрактных прав, свобод и воли народа, которым он управлял. Возможно, как никто другой, Мэдисон понимал, что деификация основателей, особенно Вашингтона, была необходима для того, чтобы придать "правительству... то почитание, которое время оказывает на все вещи", но деификация была возможна только в том случае, если сами боги отрицали свою божественность.

В то время как многие основатели были заворожены сиюминутными экономическими и политическими интересами, другие, такие как Мэдисон, Гамильтон, Вашингтон и Джей, представляли себе структуру, в которой национальное государство будет обеспечивать свой собственный успех. Подобно большевикам, французским революционерам и, вероятно, всем основателям любой идеологической ориентации, основатели считали, что "правильно сформированное государство" породит "правильно сформированные политические убеждения". Одним из непреходящих курьезов американской истории является то, как прагматичный и инструментально доминирующий процесс в Конституционном конвенте в конечном итоге породил в обществе ожидания того, что серьезные проблемы будут решены новым правительством, в то время как в действительности никто не знал, как эта новая политическая система будет работать. После многолетнего погружения в трясину своекорыстных и недальновидных размышлений над проблемой управления

Американский народ каким-то образом нашел в себе мужество перепрыгнуть через пропасть неуверенности и сомнений, сопутствовавших его основанию, и принять новое американское государство как свое собственное.

Подобной логикой изобилуют "Федералисты". Иными словами, основателями Америки руководила и двигала хорошо дисциплинированная и отточенная надежда на то, что все сложится хорошо. Сразу после ратификации Конституции Джордж Вашингтон писал Генри Ли-младшему: "В наших попытках создать новое общее правительство соревнование, рассматриваемое в национальном масштабе, похоже, велось не столько за славу, сколько за существование. Долгое время было сомнительно, выживем ли мы как независимая республика, или же откажемся от своего федерального достоинства, превратившись в незначительные и жалкие осколки империи". Проблемы, связанные с разработкой механизма новой республики, позволяющего ей преодолеть трудности становления нации, а также с прокладкой пути к успешной ратификации, неизбежно означали, что основатели надеялись на эмоциональную поддержку и привязанность нового государства, не имея возможности сделать многое для того, чтобы это стало возможным.

Конституция США и, в частности, Билль о правах были ретроспективными в том смысле, что они ограничивали реализацию воли народа таким образом, что (по крайней мере, в большинстве современных формулировок) ставили под угрозу демократию. Таким образом, Конституция 1787 года ознаменовала собой переход от акцента на народном согласии в отношении прав англичан на права как на почтенные ограничения государственной власти. И то, и другое вполне укладывалось в рамки английской конституционной традиции. Однако Великобритания XVIII века находилась в процессе пересмотра этой конституционной традиции и, как следствие, становилась сравнительно "дальновидной" в своем теплом отношении к парламентскому суверенитету. Хотя прошло много десятилетий, прежде чем избирательное право стало способом представительства народа в Палате общин, эта палата уже теоретически являлась неопосредованным выражением воли народа.

Французская интеллектуальная и политическая элита внимательно следила за событиями в Америке не только потому, что ее страна участвовала в войне за независимость, но и потому, что считала, что американцы открывают новую эпоху, в которой просвещенное мышление и логика могут основательно переделать Старый Свет и дать начало Новому. Но они усвоили не тот урок, который преподали американцы. Хотя воля народа впервые возникает как современный демократический принцип в американском

Воля народа не была предметом спора, как это было во Французской революции, и была тесно связана с появлением гражданина как основы национальной политической идентичности. Напротив, она с самого начала была привязана к правам англичан и под влиянием этих прав выработана, приручена и превращена в основу политически стабильного государства.

Часть 4. Декларация прав человека и гражданина. Французская революция

От Генеральных штатов до казни Короля

До 1789 г. король был "сакральным центром" французского общества, а его харизматическая аура легитимировала политическую элиту, фактически управлявшую страной. Мистика монархии постоянно регенерировалась ансамблем мифологических нарративов, ритуальных форм, символических регалий, исторических традиций и сопутствующей аристократии; в результате король придавал французскому народу социальное единство и политическую согласованность, что, в свою очередь, обеспечивало порядок и стабильность. Если в Версале многое определялось политическим, инструментальным расчетом, то харизма монархии психологически и эмоционально связывала простых людей с самой основой их коллективного, космо-логического существования. Хотя, по словам Клиффорда Гирца, "величие создается, а не рождается", мистика монархии покоилась на во многом иррациональном фундаменте. У такого сакрального центра есть только два источника: происхождение из унаследованной традиции и изобретение в результате революции.

Поскольку наиболее яркой чертой Французской революции было полное уничтожение короля как священного центра общества, основная проблема, стоявшая перед теми, кто совершал эту революцию, заключалась в том, как изобрести нечто, способное заменить монархию. Безусловно, были кандидаты "добродетельного народа", "общей воли", нации, "просвещенного разума". К этому списку следует добавить довольно энергичный национализм, проистекающий из общепризнанного мирового предназначения, которое так или иначе вытекало из всего этого. Но здесь было несколько, казалось бы, непреодолимых трудностей. Во-первых, ни одна из этих альтернатив явно не доминировала над другими. Во-вторых, они были в совокупности несовместимы на практике. И, наконец, каждая из них допускала различную интерпретацию, в частности, в отношении того, кому должна быть передана власть и авторитет. Во время Французской революции власть и авторитет, безусловно, были, но по большей части в отсутствие харизматической легитимации. Таким образом, большая часть истории Французской революции стала последовательным экспериментом с политическими формами, в ходе которого были опробованы и признаны несостоятельными альтернативные конструкции нового сакрального центра. В итоге революция уступила своему наименьшему общему знаменателю в виде национализма и стремления к политической стабильности: Наполеон.

Французская революция прошла несколько этапов, каждый из которых вносил свой вклад в объединение трансцендентной социальной цели и государства. Первый открылся началом революции в июне 1789 г., когда третье сословие успешно преобразовало Генеральные штаты в Национальное собрание. Этот этап завершился после того, как Людовик XVI был отправлен на гильотину 21 января 1793 года. Основным вкладом в создание государства в этот период стала разработка и принятие Декларации прав человека и гражданина, которая в итоге стала наиболее прочным и значимым изложением либеральных политических принципов в истории западной цивилизации. Кроме того, значительная часть структуры управления была реформирована в соответствии с просветительскими представлениями об административной стандартизации и эффективности. Однако революционная попытка создать государство, воплощающее в себе принципы, провозглашенные в Декларации прав, потерпела крах, когда ни одна из противоборствующих политических группировок не смогла однозначно принять конституционную монархию. Хотя конституционная монархия была наиболее очевидным компромиссом, но историческое становление абсолютистской королевской власти во Франции, в отличие от ограниченных полномочий английского престола, резко обнажило противоречия между монархией в любой форме и логической основой республиканского государства. В условиях стресса (а стресса было предостаточно) Людовик XVI ответил на эти противоречия простым отказом играть ту роль, которую ему отвели революционеры.

Второй этап открылся обезглавливанием короля и завершился казнью жирондистов 31 октября 1793 года. В этот короткий период депутаты разработали конституцию, в которой, по сути, было воплощено большинство принципов первоначальной Декларации прав. Однако демократическая республика, заложенная в этой конституции, была практически сразу же приостановлена. Несмотря на то, что она так и не была введена в действие, полное и практически безоговорочное одобрение избирательного права мужчин в этой конституции стало важным вкладом в создание современного французского государства. На этом этапе улицы Парижа принадлежали народу, а народ, в свою очередь, был мобилизован лидерами, движимыми как личными амбициями, так и популистскими симпатиями.

Хотя эти лидеры и могли запугивать депутатов Национального конвента, они столкнулись с противоречием, которое не могли разрешить. С одной стороны, их приверженность идеям Руссо не позволяла разработать и создать стабильную структуру управления. Эта неспособность, в свою очередь, вынуждала прибегать к авторитарному террору для поддержания своей власти. С другой стороны, желания жителей Парижа, являясь косвенным выражением общей воли нации, представляли собой неустойчивую почву для возведения даже авторитарного режима. Хотя период, когда парижский народ представлял собой самую мощную революционную силу, был самым хаотичным и жестоким этапом революции, приверженность режима эмоциональному подтверждению политической легитимности и стихийной прямой демократии, тем не менее, стали долговременным вкладом в становление французского государства. Этот этап завершился казнью Робеспьера 28 июля 1794 г. Хотя падение Робеспьера положило начало движению к принципам Просвещения, в дальнейшем до прихода к власти Наполеона в 1799 г. практически ничего важного для становления современного французского государства не произошло. Вполне вероятно, даже вероятно, что большинство тех, кто совершил Французскую революцию, не стали бы ее затевать, если бы знали, чем она обернется. Во-первых, многие из наиболее активных и видных ее участников в свое время отправились бы на гильотину. Поэтому вполне резонно задаться вопросом о причинах революции. По общему мнению, одним из факторов были социальные изменения, связанные с экономическим развитием и, как следствие, ростом коммерческого класса как политической противоположности традиционному земельному дворянству. Однако, как и в Англии, межсословные браки между этими классами, а также облагораживание богатых купцов сгладили противоречия между ними. Гораздо более важным элементом было надвигающееся банкротство французской монархии. Эта проблема усугублялась старыми институтами, которые одновременно балканизировали отношения столицы с провинциями и изолировали большую часть богатств от налогообложения. Феодальные привилегии, например, освобождали от налогов большую часть дворянской и церковной собственности, в то время как на сельскохозяйственных рабочих налагались трудовые повинности и другие сборы. В отсутствие кризиса эти все более устаревшие механизмы означали бы лишь то, что Франция, как и большинство стран Европы того времени, все еще была заперта в угасающей феодальной системе, стабильной, но стагнирующей.

Однако существовал ряд дополнительных факторов, которые подрывали стабильность старого режима. Первым из них было сочетание роста населения и череды неурожаев, поставивших большую часть населения на грань голодной смерти. Хотя монархия традиционно отвечала за обеспечение нуждающихся, короне становилось все труднее удовлетворять растущий спрос на хлеб. В результате голод стал основным катализатором, подрывающим легитимность короны. Хотя монархия мало что могла поделать с рождаемостью или погодой, она одновременно решила удовлетворить международные амбиции, которые требовали больших военных расходов. В 1789 г. французский флот был, вероятно, самым современным и технологически развитым учреждением в стране, но в то же время он разорял казну. Одна из ироний истории заключается в том, что этот флот способствовал тому, что можно считать решающим вмешательством Франции в Американскую революцию, и в то же время ускорил начало революции внутри страны.

Таким образом, непосредственной причиной Французской революции стал кризис, вызванный хроническим дефицитом королевских счетов. Кризис разразился, когда внутренние и международные кредиторы стали все более неохотно финансировать дефицит. Это нежелание, в свою очередь, было вызвано неспособностью короны убедить другие институты, в первую очередь Парижский парламент, ратифицировать предложения по реформе, которые позволили бы увеличить ставку налогообложения и повысить уровень доходов. Рационализация институтов, отвечающих за сбор доходов. Теоретически король еще мог прибегнуть к абсолютистскому авторитету трона для увеличения доходов, но становилось все более очевидным, что выполнение подобных приказов встретит серьезное сопротивление. Единственным выходом из кризиса было создание более широкой народной базы для монархической власти с целью проведения финансовой реформы. А это означало, что выход из кризиса зависел от политических перемен.

Монархия, нация и народ

На момент начала Французской революции существовало три альтернативных источника политической легитимности. Одним из них была монархия, которая, несмотря на пренебрежительное отношение к ней многих представителей элиты, все же пользовалась широкой поддержкой в народе. В результате корона по-прежнему могла демонстрировать свое королевское величие через публичные ритуалы и опираться на спонтанное повиновение подданных. И это были не просто формы. Например, в 1766 г. Людовик XV выступил перед парижским парламентом и в резкой форме, не допускающей компромиссов, заявил о своем божественном праве на управление Францией.

Только в моем лице сосредоточена суверенная власть... Только от меня исходит власть моих судов; и вся полнота этой власти, которую они осуществляют только от моего имени, всегда остается во мне... Только мне одному принадлежит законодательная власть, без всякой зависимости и без всякого разделения... Весь общественный порядок исходит от меня, и права и интересы нации... непременно соединены с моими и покоятся только в моих руках ".

Хотя монархия опиралась на вековые традиции и обычаи, создавая ауру законной власти, политика и практика короны также внедряли королевские прерогативы практически во все аспекты социально-экономических отношений в стране. От политической легитимности короны в большей или меньшей степени зависели интересы в виде социальных привилегий и сложившегося распределения богатства. Как следствие, существовала практически полная возможность демонтировать монархию без одновременной дестабилизации сложившегося социального порядка.

Против мифологии божественного права и священного величия короля выступило Просвещение, а точнее, господство разума, как арбитр мнения и арбитр доказательств. Под его влиянием ничто не выходило за рамки рациональной возможности и ничто не подвергалось логической критике. Политическая программа, вытекающая из такой трактовки природы социальной и физической реальности, была враждебна тем случайностям истории, которые превратились в привычные и привычные социальные отношения, социальные отношения, не имеющие иного оправдания, кроме бездумного уважения к традиции. Все институты и механизмы управления, не выдержавшие испытания разумом, должны быть заменены рациональными институтами, в которых все люди будут гражданами с взаимными правами и обязанностями, как по отношению друг к другу, так и по отношению к правительству, которое они совместно создадут.

Если монархия и должна была сыграть какую-то роль в этих преобразованиях, то только в качестве централизованной власти, способной подготовить почву для реформ. Например, корона могла бы рационализировать государственное управление путем модернизации бюрократических процедур и упрощения административного дизайна. Определенный прогресс в этом направлении уже был достигнут, но королевское правительство по-прежнему было обременено такими обязательствами, как пенсии, выплачиваемые придворным, и такой практикой, как налоговое хозяйство, что было серьезным препятствием для современных представлений об эффективности. Королевские прерогативы и власть также могли потенциально заменить пастиш феодальных договоренностей, которые регулировали как отношения центра с провинциями, так и античные социальные отношения между крестьянством и дворянством, на более рациональный режим, в котором равенство и единообразие определяли бы структуру политики и экономики.

Надежда на то, что монархию удастся каким-то образом привести в соответствие с этой просвещенной программой реформ, прагматично признавала, что призыв к разуму был не столь популярен в массах, как в торгово-интеллектуальной элите. На начальных этапах революции на этот призыв откликнулась значительная и важнейшая часть дворянства, которая вместе с торговой и интеллектуальной элитой стала тем (рациональным) мостом, по которому пронеслись романтики, разрушая монархии. Эти дворяне, принявшие участие в программе Просвещения, стали первыми жертвами революции.

Одной из важнейших причин, по которой монархия, в целом сочувствовавшая многим программам Просвещения, в конечном счете сопротивлялась присоединению к реформам, была враждебность многих реформаторов Просвещения к религии, как к вере (где она осуждалась как суеверие), так и к институту (где католическая церковь характеризовалась как хищнический инку-бус для французской нации). Церковь, разумеется, была единственным институтом, который мог узаконить божественное право короля на управление страной, и поэтому уничтожение церкви означало уничтожение важнейшей опоры монархии. Возможно, реформаторам удалось бы убедительно договориться с королем о том, что в обмен на его согласие с их программой они гарантировали бы ему конституционно ограниченную роль. Однако сам Людовик XVI был благочестивым католиком, для которого забота о духовных нуждах верующих была священным долгом, и нападки на Церковь делали такое соглашение невозможным.

Последним потенциальным источником политической легитимности был французский народ, врожденную невинность и природную чистоту которого прославлял Жан-Жак Руссо. Хотя к моменту начала Французской революции Руссо уже более десяти лет как не было в живых, его труды по-прежнему оставались доминирующей интеллектуальной силой в стране. Его романы-бестселлеры "Новая Элоиза" и "Эмиль" представляли читателям видение "невинности и добродетели, сохраняющихся и несокрушимых перед лицом ловушек и беззаконий сложившегося общества".

В противовес центральному месту разума и науки в мысли эпохи Просвещения Руссо предложил своим читателям видение, основанное на изначальной, врожденной добродетели человека. Изображая современное общество развращенным и порочным, Руссо считал, что единственный способ вернуть невинность - это наделить народ общей волей, поскольку, будучи правильно вызванной, общая воля неизменно обеспечивает всеобщее благо общества. В соответствии с заключенным таким образом общественным договором: "Каждый из нас отдает свое имущество, свою личность, свою жизнь и всю свою силу под верховное руководство общей воли, и мы, как тело, принимаем каждого члена как часть, неотделимую от целого".

Хотя те, кто отдавал предпочтение принципам Просвещения, зачастую мало доверяли Руссо, его концепция всеобщей воли, как представляется, превращала народ в единое целое и тем самым давала "теоретическую замену суверенной воле абсолютного монарха". Для монархистов одной из привлекательных черт концепции всеобщей воли Руссо было то, что, по крайней мере метафорически, она вполне соответствовала представлениям эпохи Древнего царства, согласно которым воля короля воплощала интересы нации без посредничества других институтов.

Это слияние общей воли и теории королевской власти можно увидеть в одной из жалоб (cahiers), составленных в рамках процесса формирования Генеральных штатов. Так, в Оль-де-Франс выборщики заявили, что "общая воля нации состоит в том, чтобы дичь [законы, запрещавшие крестьянам защищать свое имущество от кроликов и птиц] была уничтожена, поскольку она отнимает треть средств к существованию граждан, и таково намерение нашего доброго короля, который следит за общим благом своего народа и любит его".

Руссо считал, что люди, отбросив свои частные интересы и желания, с готовностью признают главенство общей воли, в которой каждый из них принимает индивидуальное участие. Их коллективное участие в раскрытии этой общей воли подчинит формальную структуру правительства с его агентствами, управлениями и бюро непосредственному правлению народа. Как сказано в его "Общественном договоре", такая политика позволит узаконить политическую власть и в то же время сохранить естественную свободу. По логистическим соображениям, вытекающим из необходимости постоянной взаимной консультации между людьми, такая политика может быть практичной только в небольшом городе-государстве.

Мысли Руссо влияли на политику революции несколькими способами. Во-первых, круг его читателей был настолько обширен, а эмоциональное воздействие его романов настолько сильно, что грамотная французская публика была основательно погружена в его представления о политике и обществе. Хотя предлагаемые им рамки не всегда были убедительны для тех, кто читал его произведения, они, по крайней мере, служили теоретической опорой для тех, кто выступал против его принципов. Второй способ влияния существовал для тех, кто горячо принимал эти принципы и участвовал в практической политической деятельности. В их случае работы Руссо были одновременно и руководством к действию, и арсеналом максим, которыми они могли вооружить свою риторику в спорах. Для них актуальность идеи Руссо была выражена в первых же словах "Общественного договора": "Человек рождается свободным, а повсюду он в цепях".

Некоторые фрагменты "Общественного договора" стали почти священными афоризмами, хотя немногие, кто читал эту книгу, полностью понимали аргументы Руссо. В докладе Национальному конвенту было признано, что останки великого мыслителя должны быть захоронены в Пантеоне:

Кажется, что "Общественный договор" был создан для того, чтобы его читали в присутствии всего человечества, собравшегося вместе, чтобы узнать, чем оно было и что потеряло... Но великие максимы, разработанные в Общественном договоре, какими бы очевидными и простыми они ни казались нам сегодня, тогда [при написании] не произвели должного эффекта; люди не понимали их настолько, чтобы извлечь из них пользу или бояться их, они были слишком недоступны для умов, даже для тех, кто был или считался выше вульгарного ума; в некотором смысле именно революция объяснила нам Общественный договор.

Для тех, кто не был способен понять тексты Руссо, способ влияния был косвенным и избирательным. Массы часто реагировали с энтузиазмом: например, когда принципы Руссо, казалось бы, одобряли и даже требовали прямого правления народа через уличные демонстрации и другие коллективные действия, хотя требования, которые они выдвигали, часто были связаны с их непосредственными личными потребностями, в частности в пище, и поэтому были теоретически подозрительны. Однако насилие, связанное с этими уличными демонстрациями, все же можно проследить по их легитимации в более широкой полутени мысли Руссо (а также по исторической практике шумного предъявления массовых требований к монархии).

Оба лагеря также считали, что занятия политикой в рамках нового режима приведут к появлению нового народа, но на этом их мнения расходились. Те, кто ставил во главу угла разум, считали, что образование просветит народ и тем самым сделает его компетентным для участия в управлении. Для них демократия требовала такого знания общественных отношений, которое позволило бы правильно распознать политические возможности. О том, каковы эти политические возможности, еще можно спорить, но осознанная борьба предполагает дискуссию, в ходе которой новые знания создаются даже при решении политических вопросов. Таким образом, для сторонников принципов Просвещения дискриминация была практически предрешена, поскольку участие в политике требовало осознанного суждения, которое можно было выработать только через образование и досуг. Значительная часть населения просто не была готова к участию в политике, поскольку бедственное положение и недостаток образования не позволяли ей высказать разумное мнение о курсе правительства.

Для сторонников более "натуралистической" интерпретации "Всеобщей воли" Руссо вопросы, связанные с политическим участием, были более сложными. С одной стороны, образование в смысле создания культурной и образованной публики было во многом бессмысленным, поскольку народ по природе своей добродетелен и, если с ним правильно посоветоваться, он спонтанно сориентирует режим на общее благо. Истина о добродетельных общественных отношениях и, следовательно, о правильной форме правления уже была скрыта в "естественном" понимании народа. Задача заключалась не в том, чтобы привить разум, а в том, чтобы правильно сориентировать людей, чтобы они занимались политикой так, чтобы соответствовать этому интуитивному пониманию и тем самым освобождать его. С этой точки зрения, ученое образование снижало способность народа осознавать и действовать в соответствии со своей естественной добродетелью. Кроме того, разложение французского общества при старом режиме привело к тому, что необразованные люди не могли осознать эту добродетель. В результате даже они не были готовы к полноценному участию в политической жизни.

Таким образом, образование стало лекарством от недугов политического тела как для сторонников принципов Просвещения, так и для тех, кто следовал за Руссо.

Они продвигали конкурирующие образовательные программы: в первой - воспитание эрудиции, во второй - жесткое очищение общества от коррупции путем коллективной социализации.43 Обе программы были рассчитаны на молодежь, которая, с точки зрения избирательного права, в любом случае не считалась имеющей право голоса. В то же время взрослые должны были разделиться на две группы: "готовых" к избирательному праву и "не готовых". Самой многочисленной группой, лишенной избирательного права, были, конечно, женщины. Для сторонников Руссо это исключение должно было быть постоянным, независимо от того, насколько хорошо они были социально развиты и добродетельны. Для сторонников принципов Просвещения вопрос о женском избирательном праве был более проблематичным, но большинство соглашалось с тем, что женщины не должны голосовать. В целом ограничения избирательного права, наряду со стремлением к всеобщему образованию, предполагали, что некоторая часть народа еще не готова к участию в выражении "общей воли", но также и то, что нация обязуется подготовить ее к этой роли.

Как только король оказался вне поля зрения, основная трудность, с которой столкнулись те, кто совершал Французскую революцию, заключалась в том, что депутаты равномерно и безнадежно разделились по вопросу о том, что должно заменить монархию в качестве священного центра общества. На одном крыле находились начинающие республиканские демократы, для которых ценности, связанные с демократией, такие как свобода слова и свобода религии, были по крайней мере столь же важны, как и более институциональные формы демократии, такие как выборы. Они были учениками и детьми Просвещения, которые верили, что индивидуальный разум станет источником политической легитимности, если государство будет рационально перестроено. Существовало фундаментальное противоречие между (1) абстрактными представлениями о всеобщей воле в политике (и, следовательно, философским основанием политической власти и легитимности) и (2) программой реформ Просвещения, которая стремилась использовать "науку" как ин-теллектуальные выводы разума. Противоречие возникло потому, что "Общая воля" ставила в привилегированное положение народный суверенитет независимо от восприятия народом выводов науки, а выводы разума возникали на основе выводов науки независимо от настроений и мнений народа. Если бы выводы науки в точности совпадали, то между ними существовало бы неразрешимое противоречие.

При создании Национального собрания многие депутаты стремились создать политическую структуру, основанную на представлениях "общей воли", чтобы ввести в действие аргументированные выводы науки. Однако в ходе революции эта связь более или менее изменилась на противоположную: наука все чаще использовалась для обоснования тех или иных представлений "общей воли" (например, в консти-туционном дизайне). Отчасти это было связано с растущим осознанием того, что люди, как бы они ни были задуманы, еще не "готовы" к выражению общей воли, к которой они обладают врожденной и уникальной способностью. "Разум" указывал путь, по которому люди должны были стать компетентными для выражения Всеобщей воли. Общей программой, объединяющей тех, кто принял и "Общую волю", и разум, стало упрощение институциональной власти (подтвержденное универсальными правами гражданина для первой и экономической эффективностью для второй) и политической централизации (оправданной политическим равенством для первой и эффективным политическим руководством для второй). На протяжении большей части революции напряжение между этими двумя группами было управляемым, даже когда баланс сил смещался между ними46.

Однако их оппоненты придерживались руссоистских представлений о всеобщей воле, построении политической добродетели и настаивали на прямой демократии. Эти принципы привели их к отождествлению коллективных эмоций с добродетельной подлинностью. Эта добродетельная подлинность, как на практике, так и в теории, была категорически враждебна индивидуализму и разуму. Французская революция так и не разрешила противоречия между этими принципами и догматами Просвещения, поскольку между этими двумя лагерями существовал большой и относительно непримиримый блок, который менялся между ними, но так и не выработал собственной политической программы.

Разногласия между этими двумя группами, в свою очередь, привели к еще более фундаментальным разногласиям по поводу правильного устройства государства. У тех, кто принял принципы Просвещения, были сложные и подробные схемы распределения политической власти между правительственными учреждениями и институтами. Эти проекты во многом отличались друг от друга, однако логика, лежащая в их основе, была весьма схожей. Фактически эти проекты можно охарактеризовать как заменяющие друг друга, в зависимости от того, какие предположения были приняты в отношении оптимального способа включения народа в процесс управления. Последователи Руссо, напротив, часто враждебно относились ко всему, кроме импровизированных механизмов управления, которые, по крайней мере, по видимости, восстанавливали и освобождали общую волю народа. Поскольку общая воля постоянно и спонтанно исходила от народа и менялась так, что никто не мог ее предвидеть, жесткая структура управления неизбежно тормозила и сдерживала ее проявление. Однако у тех, кто принял Руссо, была проблема, которую они более или менее осознавали, но так и не решили: Франция не была городом-государством, в котором народ мог бы собираться вместе и тем самым непосредственно выражать общую волю. Единственными людьми, которые на практике могли непосредственно выражать свою волю перед Национальным собранием, были жители Парижа. Таким образом, уличные демонстрации и народные собрания в городе приобрели гораздо более глубокий и политически значимый смысл, чем это могло бы быть в ином случае.

Различия в характере людей, вышедших на улицы Парижа, стали самым непосредственным источником разногласий между теми, кто принял Просвещение, и теми, кто последовал за Руссо. От имени первых выступал Жан-Батист-Виктор Прудон, утверждавший, что "сердце пролетария, как и сердце богача, - это выгребная яма бурлящей чувственности, обитель пустоты и лицемерия... Величайшим препятствием, которое должно преодолеть [социальное] равенство, является не аристократическая гордость богатых, а недисциплинированный эгоизм бедных". Во многом Французская революция разворачивалась в Национальном собрании как спорный диалог двух лагерей.

За пределами законодательной палаты этот диалог превратился в театр, где люди с улицы боролись за политическое господство.

Для приверженцев Просвещения жители Парижа составляли лишь малую часть (около 4-5%) нации. То, что люди выражали свою волю на улицах города, не совпадало с тем, что могли бы выразить жители провинций, если бы они находились в Париже. Для того чтобы с ними вообще можно было советоваться, они должны были быть косвенно представлены демократически избранными делегатами. Например, в сентябре 1791 г. Исаак Рене ле Шапелье выступил против идеи о том, что народный суверенитет в чем-то превосходит представительное правление в рамках писаной конституции.

Когда революция завершена, когда конституция закреплена... Ничто не должно препятствовать действиям созданных органов. Размышления и власть должны находиться там, где их поместила конституция, и нигде больше... Нет власти, кроме той, которая учреждена волей народа и выражена через его представителей. Нет власти, кроме той, которая делегирована народом, и не может быть действий, кроме действий его представителей, на которых возложены государственные обязанности". Именно для сохранения этого принципа во всей его чистоте Конституция упразднила все корпорации, от одного конца государства до другого, и отныне признает только общество в целом и отдельных людей в его составе. Необходимым следствием этого принципа является запрет на любые петиции и плакаты, выпускаемые от имени какой-либо группы.

По мнению Шапелье, между гражданином и его депутатом не должно быть ничего общего, поскольку, будучи избранным, депутат только и может участвовать в оглашении "Общей воли". Именно в этом ключе собрание запретило выдвижение коллективных петиций политическими клубами или их вмешательство в законодательный или административный процесс управления.

В свою очередь, депутаты, работающие в собрании, должны проявлять разум при обсуждении вопросов, поскольку знания и понимание распределены неравномерно между всеми людьми, и, кроме того, многие вопросы, которые должны решать депутаты, не могли быть предвидены людьми, которые их избрали. Поэтому важнейшими критериями отбора делегатов должны были стать мудрость, образованность и личные качества. Хотя приверженцы принципов Просвещения написали большинство из четырех конституций, созданных в ходе революции, они так и не смогли разрешить противоречие между репрезентативным правлением, которое они так изящно разработали, и эмоциональной привлекательностью прямой демократии, которую так страстно озвучивал Руссо.

Краткая характеристика революционных конституций

В период с 1791 по 1799 гг. было принято четыре конституции. Первая из них разрабатывалась Национальным учредительным собранием по частям и была ратифицирована как единый документ только в сентябре 1791 г. Наиболее важная часть этой конституцией была, конечно же, Декларация прав человека и гражданина. Эта конституция 1791 года на практике и в теории также предусматривала конституционную монархию, которая признавала политическую реальность короны, но по этой же причине находилась в явном противоречии с абстрактно-философской основой нового революционного государства.

После свержения короля новый Национальный конвент приступил к разработке новой конституции, которая в гораздо большей степени соответствовала основополагающим принципам революции. Снова была принята преамбула в виде Декларации прав человека и гражданина, но содержание ее было изменено по сравнению с первоначальной декларацией, провозглашенной в 1789 году. В самой первой статье декларации провозглашалось, что "целью общества является общее счастье". Четвертая статья предоставляла гражданство каждому мужчине старше двадцати одного года, который "родился и проживал во Франции", и каждому мужчине иностранного происхождения, который удовлетворял одному из четырех условий: Он жил и работал в стране более года, женился на француженке, усыновил французского ребенка или оказывал помощь престарелому человеку. Совершенно новые статьи устанавливали права на средства к существованию и образование:

Статья 21. Общественная помощь - это священный долг. Общество обязано обеспечить пропитание несчастным гражданам, либо найдя для них работу, либо предоставив средства к существованию тем, кто не в состоянии работать.

Статья 22. Обучение необходимо для всех. Общество должно всеми силами содействовать прогрессу общественного разума и делать обучение доступным для всех граждан.

Другие положения развивали соотношение между общей волей и властью государства.

Статья 25. Суверенитет принадлежит народу. Он един и неделим, неотчуждаем и неотчуждаем.

Статья 26. Ни одна часть народа не может осуществлять власть всего народа; но каждая часть собравшегося суверена должна пользоваться, при полной свободе, правом выражения своей воли.

Статья 27. Все лица, узурпировавшие власть, должны быть немедленно преданы смерти свободными людьми.

Статья 28. Народ всегда имеет право на пересмотр, реформирование и изменение своей конституции. Одно поколение не может подчинять своим законам последующие поколения.

Статья 29. Каждый гражданин имеет равное право давать согласие на формирование закона, а также на назначение своих представителей или делегатов.

Статья 30. Государственные функции по существу своему временны: они не могут считаться ни отличиями, ни наградами, а только обязанностями...

Статья 35. Когда правительство нарушает права народа, страхование является для народа и для каждой его части самым священным из прав и самой необходимой из обязанностей.

Как видно, эти положения с энтузиазмом утверждают примат общей воли как конституционного принципа и в то же время не предлагают ничего, что могло бы устранить противоречие между этим принципом и практикой государственного управления. Более того, они могут быть истолкованы как открытое приглашение к политической нестабильности.

Новая конституция, одобренная Национальным конвентом 24 июня 1793 г., предусматривала также создание однопалатного законодательного органа, члены которого избирались ежегодно. Законодательный орган, в свою очередь, назначал исполнительный совет для осуществления текущей деятельности правительства. Съезд предложил гражданам одобрить документ на референдуме, и в итоге "за" проголосовало почти два миллиона человек против 11,6 тысячи. В референдуме приняла участие примерно треть всех имеющих право голоса, что является удивительно высоким показателем для выборов, исход которых был практически несомненным. 10 августа 1793 г. в честь принятия новой конституции был проведен Праздник единства и неделимости Республики. Однако уже на следующий день Национальный конвент отклонил предложение о проведении новых выборов, которые бы ввели конституцию в действие. Через два месяца после этого, 10 октября, съезд официально заявил, что действие Конституции 1793 г. должно быть приостановлено до успешного разрешения кризисов, в которых находилась революция. Хотя Израиль и другие исследователи называли Конституцию 1793 г. "первой современной демократической конституцией", ее положения так и не были реализованы, и с тех пор она остается мертвой буквой.

После падения Робеспьера была написана третья конституция. Как и две предыдущие конституции, эта включала в себя декларацию прав, но она была лишь бледной тенью тех смелых заявлений, которые впервые появились в 1789 году. По словам Астона, "умеренные республиканцы", разработавшие этот документ, преуменьшили значение "естественных прав", пытаясь отучить "хорошо настроенных граждан от слишком настойчивых размышлений о теоретических основах республики". Новая конституция 1795 г., соответственно, исключала право на восстание, в нем подчеркивались обязанности граждан и устанавливалась двухступенчатая избирательная система, в которой в первом туре могли участвовать мужчины, платившие прямые налоги или служившие в армии (таким образом, в выборах могли принять участие около пяти миллионов человек). Однако из-за высокого имущественного ценза только 30 тыс. состоятельных мужчин могли выбрать депутатов во втором туре. Кроме того, был создан двухпалатный законодательный орган, состоящий из нижней палаты - Совета 500 - и верхней - Совета старейшин. Эти две палаты должны были выбрать "директорию" из пяти членов, которые в дальнейшем будут осуществлять административное управление правительством. После ратификации новой конституции Национальный конвент предложил избирателям утвердить ее на референдуме, а также предложил, чтобы две трети нового двухпалатного законодательного органа были выбраны из 750 депутатов, которые в настоящее время работают в конгрессе. После этого одна треть членов национального законодательного органа должна была избираться ежегодно. Оба варианта были одобрены, но воздержавшихся было очень много. Директория, созданная в соответствии с новой конституцией, вскоре подорвала и без того ограниченные демократические качества, отменив результаты выборов и быстро направив революционное правительство по еще более авторитарному пути. После переворота 1799 г. была написана новая конституция, четвертая по счету; однако, поскольку она лишь прикрывала приход к власти Наполеона, ее условия нас не интересуют. Таким образом, революция создала четыре конституции, но ни одна из них не была принята и реализована в качестве основы нового французского государства.

Первый этап революции: попытка создания конституционной монархии

Генеральные Штаты впервые собрались в Версале 5 мая 1789 года. Хотя в то время никто этого не знал, это было первое из шести различных законодательных собраний, которые должны были в ходе революции. Созывая Генеральное собрание, Людовик XVI предполагал, что оно будет проводить свои заседания почти так же, как и в последний раз в 1614 г., т.е. примерно за 175 лет до этого: Король должен был играть роль благосклонного правителя и олицетворения французской нации, а Генеральные штаты - давать согласие на принятие мер, необходимых для обеспечения безопасности королевства. Форма заседания была несколько изменена, в частности, в отношении выбора депутатов и их количества.

Например, третье сословие получило в два раза больше депутатов, чем духовенство или дворянство. Но корона рассчитывала, что три социальных слоя будут совещаться отдельно, и в этом случае большее число представителей третьего сословия не имело бы значения.

5 мая традиционная социальная иерархия духовенства, дворянства и простолюдинов была ритуально выражена в костюмах и порядке шествия трех сословий на открытии собрания. Однако с самого начала те, кто представлял третье сословие, сопротивлялись своему подчинению. Одним из первых шагов при организации законодательного собрания является проверка полномочий его предполагаемых членов, чтобы орган имел законное членство. В данном случае таких органов было не один, а три: первое сословие (состоящее из представителей духовенства), второе сословие (дворянство) и третье сословие (простолюдины). Если бы все происходило как раньше, то каждое из сословий должно было проверить полномочия своих членов, а затем уведомить другие сословия о том, что они готовы к обсуждению. Однако третье сословие настаивало на том, чтобы все три сословия собрались для этого совместно, намереваясь таким образом превратить Генеральные штаты в единый законодательный орган. В результате возникла патовая ситуация, когда большинство представителей первого и второго сословий не согласились на проведение совместного заседания для проверки полномочий.

10 июня короной был предложен компромисс, предусматривавший создание совместной комиссии по проверке полномочий, состоящей из представителей каждого из трех сословий. Однако третье сословие отбросило это предложение и императивно потребовало от дворянства и духовенства присоединиться к нему. В противном случае третье сословие угрожало применить собственную процедуру для проверки полномочий всех трех сословий. 13 июня часть приходских священников первого сословия перешла в третье сословие. За ними последовали другие священнослужители и дворяне. Укрепившись за счет этих переходов, третье сословие 17 июня 1789 г. в одностороннем порядке объявило себя "Национальным собранием", отменив все законодательные прерогативы, на которых могли настаивать два других сословия в своих отдельных палатах. 19 июня большинство духовенства согласилось на объединение с третьим сословием. 27 июня Людовик XVI признал свершившийся факт, приказав остальным представителям духовенства и дворянства войти в состав Национального собрания, которое, таким образом, было преобразовано в Национальное учредительное собрание, приступившее к разработке новой конституции французской нации.

В период преобразования Генеральных штатов в Национальное собрание было несколько моментов, когда депутаты эмоционально переживали свое единство перед лицом политической неопределенности и риска. Первый из них произошел 20 июня, когда представители третьего сословия обнаружили, что корона без предупреждения заперла их в зале заседаний.

Хотя намерения короны были неясны, члены организации немедленно собрались на близлежащем закрытом теннисном корте. Это сооружение было совершенно лишено удобств, но их волнение и пыл с лихвой компенсировали простоту обстановки. Именно там члены третьего сословия принесли взаимную присягу:

Национальное Собрание, созванное для установления Конституции этого королевства, восстановления общественного порядка и поддержания истинных принципов монархии, считает, что ничто не должно помешать ему продолжать свои обсуждения в любом месте, где оно вынуждено собраться, и что, где бы ни собрались его члены, там и находится Национальное Собрание; Настоящее Собрание постановляет, что все его члены здесь и сейчас дадут торжественную клятву никогда не расходиться и продолжать собираться везде, где позволят обстоятельства, пока Конституция этого королевства не будет установлена на прочном фундаменте; и что после принесения вышеуказанной клятвы все члены поставят свои личные подписи под этим непоколебимым постановлением.

Это публичное, коллективное обязательство бесповоротно направило Национальное собрание по пути создания конституционной монархии, независимо от того, нравилось это Людовику XVI или нет.

Второй момент наступил 23 июня, когда король обратился ко всем трем сословиям на совместном заседании. В своем заключительном слове Людовик XVI приказал сословиям собраться по отдельности и пригрозил роспуском собрания в случае неподчинения. Дворянство и большинство духовенства покинули зал заседаний вслед за королем. Однако представители третьего сословия упорно продолжали сидеть на своих местах. Когда старший королевский чиновник повторил приказ короля, Жан Байи деловито ответил: "Собравшийся народ не может получать приказы". Если Байи просто заявил о самостоятельности Национального собрания, то Мирабо эмоционально взбудоражил депутатов: "Идите и скажите своему господину, что мы здесь по воле народа и что мы уйдем только под ударом штыка". Шумно поддержав ответ Мирабо, депутаты вновь принесли клятву "теннисного корта". Хотя их открытое деизм ставило все третье сословие под удар.

Рискнув, корона признала, что репрессии не решили бы социально-политических проблем правительства.

В течение последующих пяти недель королевская власть во многих провинциях стремительно падала: крестьяне мстили дворянам и священнослужителям, которые долгое время жили за счет их труда. Насилие угрожало общественно-политическому строю, но и вызывало у самих крестьян тревогу, граничащую с паникой, поскольку они часто представляли себе, что теперь на свободе находятся разбойничьи шайки, которые идут по их следу. В период с 20 июля по 6 августа значительную часть французской сельской местности охватило нечто похожее на национальную истерию. Впоследствии это явление получило название "Великий страх".

Это послужило фоном для третьего момента, когда 4 августа и ранним утром следующего дня Национальное учредительное собрание отреагировало на стремительно разрушающийся социальный порядок в деревне и на противоречие между его настойчивым стремлением к политическому равенству и социальным неравенством феодальных отношений. В "электрическом вихре" альтруизма, по словам Мирабо, депутаты от дворянства и духовенства один за другим вставали перед собранием и отказывались от своих притязаний на собственность, привилегии и богатство.85 Пытаясь превзойти друг друга в своих отречениях, спонтанное эмоциональное облегчение, вызванное их действиями, объединило депутатов в массовом отказе от старого режима. В отдельных резолюциях они провозгласили принципиальное равенство налогообложения и отмену личного рабства. Они также провозгласили, что каждый гражданин будет иметь право занимать государственные должности и пользоваться свободой вероисповедания. Манориальные права также будут упразднены вместе с продажностью. Единственный намек на предостережение состоял в том, что лица, обладающие этими правами или привилегиями, должны были нести ответственность за их утрату.

Все это было сделано довольно бессистемно и должно было быть впоследствии оформлено в виде правильных законодательных формулировок. Этот процесс занял почти всю следующую неделю, в течение которой собрание отказалось от части того, что ранее так эмоционально принимало. Тем не менее, декрет, воплотивший эмоции в закон, начинался следующим образом: "Национальное собрание уничтожает феодальный режим в полном объеме". Это было не совсем так, поскольку некоторые дворянские и клерикальные привилегии остались нетронутыми. Кроме того, король еще не одобрил работу ассамблеи.

Эти моменты, когда страсть увлекала депутатов к принятию принципиально важных и судьбоносных решений, имели несколько причин. С одной стороны, депутаты Национального собрания практически не имели опыта законодательного процесса, характерного для работающей демократии. Они буквально придумывали все на ходу, и многое из того, что они импровизировали, накладывалось на исторические права и привилегии короны. Они также прекрасно понимали, что, даже будучи ослабленной кризисом, вызвавшим создание Генеральных штатов, корона по-прежнему контролировала армию, полицию и тюрьмы. Не было практически никакого различия между тем, чтобы создавать их на пустом месте (как, например, самодекларацию, превратившую их в "Национальное собрание") и грубо нарушать закон. Страсть, с которой они погружались в неизвестность, фиксировала тревогу, вызванную этим фактом, объединяла их, сигнализируя о взаимном обязательстве действовать несмотря ни на что, и объединяла их индивидуальную ответственность в коллективное действие.

Депутаты уже представляли себе, что они, в какой-то пока еще неоформившейся форме, воплощают общую волю нации. Эта общая воля еще не заменила короля в качестве священного центра политики, но уже стала неприкосновенной обязанностью Национального собрания. Многие депутаты, по сути, уже осознали противоречие между притязаниями монархии на божественное право и легитимной основой, на которой теперь действовало собрание. Но более насущной проблемой было то, как они, депутаты, призванные исполнять общую волю, должны были осознать то, что она от них требовала. В отсутствие ее материального проявления депутаты были вынуждены признать "Общую волю" в значительной степени инстинктивно и эмоционально ощущаемой интуицией.

Такая опора на индивидуальную интуицию имела несколько последствий. Во-первых, согласно теории Руссо, они были вынуждены очиститься от пристрастий и корыстных интересов. В результате полная и бескомпромиссная преданность интересам нации стала важнейшим определяющим элементом того, что считалось "добродетелью". В первые месяцы революции такая концепция политики была широко распространена. (Позже эта же концепция отправит многих из них на гильотину, но в то время это было немыслимо). Эта опора на индивидуальную интуицию была также главной движущей силой их приступов спонтанных коллективных эмоций. Почувствовать то, что чувствовали другие, означало не поддаться коллективному безумию, а убедиться в том, что их индивидуальные интуиции действительно отражают общую волю народа. Наконец, эта интуиция неразрывно связывала депутатов с их представлением о "народе". Они считали, что чувствуют волю народа. Однако, руководствуясь этой интуитивной эмоцией, мнение большинства в Национальном собрании иногда резко менялось в один и тот же день.

Падение Бастилии

В первые месяцы революции самым значительным народным выступлением стал штурм Бастилии 14 июля 1789 г. Люди, атаковавшие эту огромную крепость, не собирались свергать монархию или освобождать немногочисленных заключенных. Вместо этого они искали порох. Тысячи демонстрантов, требовавших сдачи крепости, ранее захватили военный госпиталь Инвалидов, взяв несколько пушек и более 30 тыс. мушкетов. За день до этого они разграбили монастырь Сен-Лазар, захватив три телеги зерна и 25 тыс. литров вина. Кроме того, накануне вечером они разгромили или сожгли сорок из пяти платных ворот, опоясывавших город. Пожалуй, самым главным мотивом всех этих действий был голод. Цена на зерно 14 июля была выше, чем за последние десять лет, и многие простые люди не могли позволить себе хлеб. Но им также нужны были оружие, боеприпасы и порох, чтобы противостоять отрядам армии, которые король разместил в городе. Наконец, все эти объекты, особенно Бастилия, были важными символами королевского авторитета и власти. Если бы комендант Бастилии сдал крепость мирно, это событие было бы столь же исторически незаметным, как и нападения на госпиталь и монастырь. Однако маркиз де Лонэ решил оказать сопротивление и приказал своим людям открыть огонь по демонстрантам. Восемьдесят три человека были убиты, еще пятнадцать позже скончались от ран. В ходе боев внутри крепости потери составили всего четыре человека: один убитый и трое раненых. Однако во время боя несколько отрядов ополченцев, находившихся за пределами крепости, перешли на сторону демонстрантов и открыли огонь из пушек по воротам Бастилии. Тогда комендант сдал крепость и опустил разводной мост. Демонстранты ворвались внутрь, завладели порохом и освободили заключенных. Последних оказалось всего семь человек: несколько душевнобольных, аристократ, сидевший в тюрьме вместе с маркизом де Садом (последний перед штурмом был переведен в другое место), остальные - фальшивомонетчики. Обезоружив защитников, они убили трех офицеров и трех рядовых. Командир был доставлен в парижскую ратушу (Hôtel de Ville), где был обезглавлен. Жак де Флессель, мэр города, также был убит и обезглавлен. Головы обоих были насажены на пики и пронесены по городу.

В Версале, расположенном в двенадцати милях от Парижа, Национальное учредительное собрание встретило известие о взятии Бастилии и связанных с ним беспорядках "скорбным молчанием". 15 июля, на следующий день после взятия Бастилии, Людовик XVI выступил перед собранием и объявил, что выводит армию из Парижа и его окрестностей. Хотя депутаты с радостью восприняли это заявление, решение было не совсем добровольным, поскольку военный министр сообщил королю, что он не может рассчитывать на верность своих войск в столкновениях с народом. В провинциях после взятия Бастилии "подчинялись только приказам Национального собрания". Хотя вначале собрание было встревожено штурмом, впоследствии депутаты приняли 14 июля как национальный праздник, который следует отмечать как патриотический фестиваль. Хотя все эти последствия были значительными, самым важным результатом стало утверждение прямого народного восстания как формы политики. В Париже пришли к убеждению, что их восстания спасли революцию; позже они стали считать, что революция принадлежит им.

Декларация прав человека и гражданина (1789)

Приступая к обсуждению судьбоносных изменений в структуре французского государства, ассамблея не приняла на себя пленарную власть над правительством; напротив, она продолжала признавать право вето монарха на его действия. И хотя депутаты от трех сословий были объединены в один орган, собрание также продолжало признавать их самостоятельность как дворян, духовенства и простолюдинов. Все они имели один голос, но представляемые ими округа по-прежнему были сильно перекошены в пользу дворянства и церкви. Несмотря на это, собрание не стало назначать новые выборы. Все это, конечно, отражало политическую реальность (например, новые выборы с подобием демократического участия в них в лучшем случае отсрочили бы политическое укрепление позиций ассамблеи, а в худшем - позволили бы короне вообще распустить ее), но в то же время отражало средневековое происхождение самой ассамблеи. Таким образом, хотя это и были компромиссы с политической реальностью, эта политическая реальность представляла собой гобелен, сотканный из феодальных нитей.

7 июля 1789 г. Национальное учредительное собрание назначило комитет по разработке новой конституции. Через четыре дня Мари-Жозеф Поль Лафайет, служивший французским генералом во время Американской революции, представил на рассмотрение собрания проект декларации прав. Поскольку абстрактные принципы декларации позволяли обойти все более серьезное противоречие между зарождающейся республиканской конструкцией политической власти и сохраняющейся ролью монархии, Декларацию прав человека и гражданина было гораздо легче разработать, чем новую конституцию. Во многом задачу облегчало общее согласие с ее постулатами тех, кто придерживался принципов Просвещения, и тех, кто склонялся, часто сильно, к Руссо. Первая статья, например, начиналась с того, что была практически прямой цитатой из "Общественного договора": "Люди рождаются и остаются свободными". Второе предложение этой статьи допускает "особые различия", но ставит их в зависимость от вклада в "общее благо", аккуратно замазывая двусмысленностью любое определение того, когда (и даже могут ли) такие различия способствовать "общему благу".

Декларация прав человека и гражданина, принятая Национальным собранием 26 августа 1789 года

Статьи:

1 Люди рождаются и остаются свободными и равными в правах. Социальные различия могут быть основаны только на общем благе.

2 Целью любого политического объединения является сохранение естественных и неотчуждаемых прав человека. Этими правами являются свобода, собственность, безопасность и сопротивление угнетению.

3 Принцип суверенитета в основном принадлежит государству. Ни один орган, ни один человек не может осуществлять какую-либо власть, которая не исходит непосредственно от государства.

4 Свобода заключается в свободе делать все, что не причиняет вреда другим; следовательно, осуществление естественных прав каждого человека не имеет никаких ограничений, кроме тех, которые гарантируют другим членам общества пользование теми же правами. Эти пределы могут быть определены только законом.

5 Закон может запретить только те действия, которые наносят вред обществу. Ничто не может быть предотвращено, что не запрещено законом, и никто не может быть принужден к совершению действий, не предусмотренных законом.

6 Закон - это выражение общей воли. Каждый гражданин имеет право лично или через своего представителя участвовать в его создании. Оно должно быть одинаковым для всех, независимо от того, защищает оно или наказывает. Все граждане, будучи равны перед законом, имеют равное право на все достоинства, на все общественные должности и занятия, сообразно своим способностям и без различия, кроме достоинств и дарований.

7 Никто не может быть обвинен, арестован или заключен в тюрьму иначе как в случаях и формах, установленных законом. Всякий, кто подстрекает, передает, исполняет или заставляет исполнить произвольный приказ, подлежит наказанию. Каждый гражданин, вызванный или арестованный на основании закона, должен немедленно подчиниться, так как сопротивление является преступлением.

8 Закон должен предусматривать только такие наказания, которые строго и очевидно необходимы, и никто не должен подвергаться наказанию, кроме как за это быть законно осужденным в силу закона, принятого и изданного до совершения правонарушения.

9 Поскольку все люди считаются невиновными до тех пор, пока они не будут признаны виновными, то, если арест будет признан необходимым, всякая жестокость, не необходимая для обеспечения безопасности заключенного, должна быть строго пресечена законом.

10 Никто не может быть ущемлен в правах из-за своих взглядов, в том числе религиозных, если их проявление не нарушает установленный законом общественный порядок.

11 Свободное распространение идей и мнений является одним из самых ценных прав человека. Каждый гражданин, соответственно, может свободно говорить, писать и печатать, но несет ответственность за злоупотребления этой свободой, установленные законом.

12 Для обеспечения прав человека и гражданина необходимы государственные вооруженные силы. Эти силы, следовательно, учреждаются для всеобщего блага, а не для личной выгоды тех, кому они вверены.

13 Для содержания общественных сил и покрытия административных расходов необходим общий взнос. Они должны быть справедливо распределены между всеми гражданами пропорционально их средствам.

14 Все граждане имеют право лично или через своих представителей решать вопрос о необходимости общественных взносов, свободно предоставлять их, знать, на какие цели они расходуются, и определять пропорции, порядок исчисления и взимания, а также срок действия налогов.

15 Общество имеет право требовать от каждого государственного агента отчета о его управлении.

16 Общество, в котором не обеспечивается соблюдение закона и не происходит разделения властей, вообще не имеет конституции.

17 Поскольку собственность является неприкосновенным и священным правом, никто не может быть лишен ее, кроме случаев, когда этого явно требует общественная необходимость, определенная законом, и то лишь при условии, что владелец был предварительно и на справедливой основе освобожден от ответственности.

Во второй статье "правами человека" названы "свобода, собственность, безопасность и сопротивление угнетению". Хотя все эти "права" можно найти как в мысли Просвещения, так и в творчестве Руссо, на практике они приобретали совершенно разный смысл.

Вслед за Просвещением это были сугубо индивидуальные права, которые не могли быть нарушены государством. И поскольку даже правильно сформированное государство могло нарушить эти права, они оставались за рамками общественного договора. Для тех, кто следовал за Руссо, эти же права возникали в результате осуществления общей воли; они исчезали, если и когда общая воля обнаруживала их противоречие общему благу. Индивидуальные права, противоречащие общему благу, превращались, таким образом, в "недобродетельные" исключения, и настаивать на них (или даже думать о них) мог только тот, кто не признавал общей воли. По сути, те, кто настаивал на таком построении прав, оказывались вне сообщества, которое эти права предоставляло и защищало. А те, кто уже не являлся членом политического сообщества, не могли, по определению, нарушать свои права. Но противоречие в интерпретации между двумя лагерями возникло только на позднем этапе революции. В этот момент, опять же, двусмысленность проложила путь к консенсусу.

В третьей статье политический суверенитет закреплялся исключительно за "нацией". Для многих приверженцев принципов Просвещения "нация" была тем, что мы сегодня называем "национальным государством", - государством, которое охватывает народ и управляет им. С этой точки зрения государство было явлением, отличным от народа, но основанным на нем. Для тех, кто следовал за Руссо, нация - это народ, а государство - лишь эпифеноменальное выражение всеобщей воли. По мере развития революции разница между ними становилась все более существенной, поскольку приверженцы Просвещения выступали за более децентрализованные структуры, которые, как казалось тем, кто следовал Руссо, фрагментировали то, что они считали единой Всеобщей Волей. Два лагеря также разошлись в вопросе о понятии "представительство": сторонники Просвещения утверждали, что избиратели обязательно и законно предоставляют свободу действий избранным ими депутатам, в то время как сторонники Руссо считали, что депутаты всегда должны соответствовать общей воле, проявляющейся в непосредственном участии в политической жизни.

Эти два противоречивых толкования впоследствии усугублялись все более непосредственным участием парижского народа в делах Национального учредительного собрания. Но на данный момент эти разногласия оставались лишь скрытыми возможностями, поскольку оба лагеря противостояли монархии - общему для них мощному противнику.

В статье 6, явно намекающей на Руссо, провозглашалось, что "закон есть выражение общей воли" и что все граждане будут обладать политическим и юридическим равенством. Статья также провозглашала: "Каждый гражданин имеет право лично или через своего представителя участвовать в его создании". Хотя последнее предложение двусмысленно сочетает в себе одобрение того, что может быть истолковано как прямая, народная демократия и представительное правление, оно, тем не менее, подразумевает, что независимо от формы, участие будет открыто для каждого гражданина. Однако в статье также допускалось "различие" между гражданами с точки зрения их относительных "достоинств и талантов". За этим возможным исключением, простое прочтение статьи 6, как представляется, одобряет полное и всеобщее избирательное право. Действительно, ссылка на "общую волю" как легитимирующее "выражение" закона делает такой вывод практически неизбежным. Однако все выборы, проводившиеся во время Французской революции, дискриминировали граждан, устанавливая требования к избирательному праву, которые лишали избирательных прав значительную часть населения.

Были и другие неопределенности в отношении того, что эти принципы могут означать на практике. С одной стороны, эта статья могла означать, что закон должен быть создан демократическим путем национальным законодательным органом и затем относительно стабильно закреплен в качестве конгедированного выражения общей воли. С другой стороны, это может означать, что закон должен быть спонтанным выражением общей воли и, следовательно, должен меняться при изменении самой воли. Первая интерпретация подразумевает относительно стабильную и хорошо проработанную структуру управления. Вторая трактовка предполагала, среди различных вариантов, авторитарный режим, при котором воля народа осуществлялась посредством произвольных декретов. Последний пункт статьи 6 также мог стать источником проблем, поскольку определения "добродетелей и талантов" отличали бы тех, кто пользовался полным равенством, от тех, кто не пользовался. Несмотря на разногласия в определении этих понятий, с самого начала было ясно, что приверженцы принципов Просвещения, стремясь к созданию меритократического общественного устройства, делали больший акцент на "талантах", а последователи Руссо - на "добродетелях" с их подчинением корысти и частной самобытности общему благу. Впоследствии эти различия станут жизненно важными, а иногда и смертельно опасными политическими коллизиями. Пока же они замалчиваются в двусмысленных фразах.

Статьи 10 и 11 предусматривают свободу личного мнения, включая религиозные убеждения, а также свободу "говорить, писать и печатать".

Если между двумя лагерями не было разногласий по поводу важности этих свобод, то впоследствии возникли существенные разногласия по поводу их ограничений. Так, например, "проявление" мнений и убеждений должно "не нарушать установленного законом общественного порядка". Приверженцы принципов Просвещения, как правило, рассматривали этот "общественный порядок" через призму индивидуализма, при котором разнообразие мнений допускается. Последователи Руссо, напротив, придерживались более узкой концепции, согласно которой "общественный порядок" был созданием и воплощением общей воли. Инакомыслие для них зачастую манифестировало враждебность и недовольство коллективом, созданным этой волей, и по этой причине свобода слова была под подозрением. Как пишет Тимоти Тэкетт, теория Руссо рассматривала любое отклонение от общей воли "как внутренне пагубное и контрреволюционное". Далее он говорит, что "насилие 1793 года уже было присуще идеологии 1789 года".

Статьи 12 и 13 устанавливают общие принципы организации и содержания вооруженных сил. Статья 14 примечательна тем, что в ней демократический процесс, предполагающий информированное согласие, был положен в основу установления налогов. Поскольку именно извлечение доходов было первоначальной причиной созыва Генеральных штатов, эта статья, по сути, заменила феодальную власть Учредительного собрания над налогообложением, вытекающую из его отношений с короной, новым демократическим процессом, вытекающим из его отношений с народом. Хотя статья 15, по-видимому, просто утверждает, что государственные чиновники должны публично отчитываться о своей административной деятельности, она также определяет "общество", а не национальный законодательный орган, в качестве получателя таких отчетов. Хотя из этого можно легко сделать слишком много, настойчивое требование публичной прозрачности было креном в сторону руссоистской перспективы.

Статья 16 устанавливает условия, которым должен отвечать действительный конституционный строй. Заметим мимоходом, что революция редко, если вообще когда-либо, удовлетворяла этим условиям. Последняя статья, статья 17, объявляла "собственность" "неприкосновенным и священным правом", предусматривая, что "общественная необходимость, законно установленная", может оправдать изъятие собственности, но при этом "собственник должен быть справедливо огражден". Как будет показано далее, это право было наиболее вопиющим образом нарушено при экспроприации католической церкви в самом начале революции. Фактически, большинство других положений Декларации прав человека и гражданина также были в то или иное время нарушены, хотя руссоистская интерпретация различных положений может сделать некоторые из этих нарушений допустимыми.

Эти интерпретации отдельных статей должны быть квалифицированы по нескольким параметрам. Во-первых, конкурирующие интерпретации их смысла часто носят ретроспективный характер, поскольку описывают идеологические разногласия, которые лишь позднее проявились на практике. Таким образом, они структурированы ретроспективой; мы просто не знаем, в какой степени формулировки статей действительно отражали намеренный компромисс между противоположными идеологическими точками зрения в момент их написания. Эти интерпретации также предполагают наличие четко выраженных идеологических разногласий в Национальном учредительном собрании, в то время как на самом деле большинство его членов были гораздо более непостоянны как в своих политических убеждениях, так и во фракционной принадлежности. Хотя почти все исторические описания революции в значительной степени опираются на фракционную идентичность при построении своего повествования, зачастую это были просто полярные идеологические точки зрения, а не четко очерченные разделения.

Ясно, однако, что формальное изложение идеологии Французской революции предполагало освобождение и просвещение индивида как гражданина французской нации, а идеализации "природы" и "естественного" служили основой для формирования представлений о правильном ведении политики и организации общества. Эти представления предполагали подлинность спонтанной народной мобилизации как выражения всеобщей воли, эмоциональное восприятие политических актов как интуитивного признания добродетели, а также принятие народом символов и социальных практик как свидетельства добродетельной природы людей, участвующих в человеческих делах. Последователи Руссо, например, ожидали, что политическая речь должна вызывать у слушателей спонтанную эмоциональную реакцию, которая, благодаря естественной и неоспоримой "подлинности" их коллективной реакции, делала "граждан... прозрачными друг для друга". Спонтанность и прозрачность такого эмоционального возбуждения являлись интуитивным свидетельством аутентичного изложения "Общей воли".

Экспансивность формулировок статей подразумевала, что Декларация прав человека устанавливает принципы, применимые ко всему человечеству, а не только к французам (например, слова "Франция" и "французский" нигде не встречаются в тексте). В первые годы революции универсальность, заложенная в декларации, воспринималась всерьез, поскольку многие депутаты считали, что революция вдохновит весь остальной мир на освобождение человечества. Так, 22 мая 1790 г. Национальное учредительное собрание заявило, что "французская нация отказывается от ведения войны с целью завоеваний и никогда не будет использовать свои силы против свободы какого-либо народа".118 Вскоре после этого, 19 июня 1790 г., Жан-Батист Клуц, богатый прусский барон, называвший себя "оратором человеческой расы", убедил Национальное учредительное собрание принять группу изгнанников из соседних стран, включая Женеву, Голландию и Бельгию. Эта делегация обратилась к собранию с просьбой оказать ей честь "представлять Вселенную" на предстоящем празднике Федерации.

Чуть более чем через месяц после этого приема Законодательное собрание предложило, чтобы в результате предстоящих выборов в Национальный конвент был сформирован "конгресс всего мира" в соответствии с Декларацией прав человека и гражданина, а наиболее выдающимся "апостолам свободы" было предоставлено почетное гражданство и рекомендовано участвовать в национальных законодательных дебатах. Более двух десятков человек, в основном из США и Великобритании, получили гражданство, в том числе Том Пейн, Джозеф Пристли, Джереми Бентам, Александр Гамильтон, Джордж Вашингтон и Джеймс Мэдисон.

В соответствии с этим мессианским взглядом на влияние революции на мир некоторые депутаты, в том числе и Клоотс, считали, что соседние страны, сбросив феодальные цепи, должны присоединиться к Франции и стать огромной республиканской федерацией свободных людей.

Однако, даже способствуя созданию других республик, основанных на тех же принципах, революция сосредоточилась на "естественных границах" Французской республики, как географических, так и культурных. Наиболее распространенное представление об этих границах предполагало, что Рейн, Альпы и Пиренеи являются границами французской нации, а все, что находится в их пределах, должно быть присоединено к Франции. Революция, распространяясь за границу, должна была также создать братские республики, союзные Франции, но формально независимые. Соответственно, Франция аннексировала Авиньон (после некоторых колебаний), Эльзас и Савойю. За пределами национальных границ, которые описывали эти аннексии, жирондисты предлагали вести освободительные войны, в которых Франция должна была освободить другие народы от ига тирании.

Во всех основополагающих документах провозглашаются незыблемые принципы, которые, по крайней мере, несколько расплывчаты и неоднозначны. В этом отношении Декларация прав человека и гражданина не является чем-то необычным. Необычным является то, что в этом учредительном документе ни разу не упоминается король. В то время как Национальное собрание неявно легитимируется как орган, через который общая воля открывает и создает закон, монархия нигде не упоминается. Это упущение довольно резко продемонстрировало непрочность, а вскоре и несовместимость монархии с революционным основанием. С одной стороны, дальнейшее существование монархии серьезно компрометировало Декларацию прав человека и гражданина. С другой стороны, именно продолжение существования упрямой монархии связывало депутатов, несмотря на их серьезные идеологические разногласия.

Король с готовностью согласился сыграть эту роль. 18 сентября Людовик XVI дал понять, что одобрит только те части декрета, которые были разработаны собранием после отказа от феодальных прав в ночь на 4 августа. На вопрос депутатов король ответил, что "опубликует" декрет, но не одобрит его в явном виде. В начале октября он высказал аналогичные сомнения в отношении Декларации прав человека. Его сдержанность, а также острая нехватка продовольствия в Париже и слухи о поведении Фландрского полка, расквартированного во дворце, привели к тому, что 5 октября в Версале состоялся марш протеста, возглавляемый женщинами города. Прибыв в Версаль, женщины ворвались в Национальное собрание и, "теснясь на скамьях рядом с изумленными депутатами, со шпагами и охотничьими ножами, высунутыми из-под юбок", выдвинули свои требования о хлебе и наказании солдат, которые, по их мнению, оскорбили национальную кокарду.

После того как они заняли дворцовую территорию, король смирился и без оговорок принял как декрет об отмене феодализма, так и Декларацию прав человека и гражданина. Однако на этом демонстрация не закончилась, так как на следующее утро протестующие ворвались в сам дворец. Когда несколько телохранителей короля набросились на демонстрантов, стражники были убиты, а их головы насажены на пики, которые демонстранты затем пронесли по дворцу. Когда видимость порядка была восстановлена, король и его семья вместе с демонстрантами, членами собрания, полками армии и Национальной гвардии образовали процессию численностью около 60 тыс. человек, которая проводила короля в Париж. В авангарде покачивались головы убитых телохранителей. Людовик XVI так и не вернулся в Версаль.

Несмотря на то, что размашистая риторика Декларации прав человека и гражданина, казалось бы, должна была охватить все человечество, две группы оказались в значительной степени исключены из ее объятий. Во-первых, революция не была гендерно нейтральной. Когда в декларации говорилось о "правах человека", то под этим категорически подразумевались мужчины. В сентябре 1791 года актриса Олимп де Гуж опубликовала сатирическую альтернативную "Декларацию прав женщин", которая, как и первоначальный вариант, состояла из семнадцати статей. Вот первые четыре из них:

I       Женщина рождается свободной и живет на равных правах с мужчиной. Социальные различия могут быть основаны только на общем благе.

II Целью любого политического объединения является сохранение естественных и неотчуждаемых прав женщины и мужчины; эти права - свобода, собственность, безопасность и особенно право сопротивляться угнетению.

III Принцип суверенитета лежит в основе нации, которая есть не что иное, как союз женщины и мужчины. Ни один орган или индивид не может осуществлять власть, которая не исходит непосредственно от нации.

IV Свобода и справедливость состоят в том, чтобы вернуть все, что принадлежит кому-либо, всем. Таким образом, единственным ограничением для осуществления естественных прав женщины является вечная мужская тирания. Эти границы должны быть реформированы законами природы и разума.

Женщины проиграли практически все битвы за равные права в ходе революции, хотя они играли заметную роль во многих важнейших событиях, таких как взятие Бастилии и поход на Версаль. Среди немногих достижений женщин - легализация развода. Традиционное место женщины как помощницы мужу и заботливой матери для своих детей было идеологически подкреплено сентиментальным пониманием гендера Руссо.

Мужчины выполняли общественные обязанности, которые требовали от них безраздельного внимания, а женщины обеспечивали им помощь и комфорт.

Революция также столкнулась с трудностями в переговорах по вопросам расы и рабства. Хотя расовая дискриминация не была распространена в метрополии, рабство негров было жизненной силой колоний. Рабовладельческие плантаторы Карибского бассейна производили товары, которые, в свою очередь, создавали огромные коммерческие интересы среди судовладельцев и купцов в портах Франции. Эти интересы в основном симпатизировали революции, но только при условии, что их торговые отношения с колониями не будут поставлены под угрозу. Таким образом, несмотря на общее стремление депутатов распространить "права человека" на людей всех рас, на практике Национальное учредительное собрание поддерживало колониальное рабство.

Однако гаитянская революция быстро превратила то, что могло быть вопросом политической философии, в государственную политику. Сначала ассамблея встала на сторону колонистов. Однако, когда англичане и испанцы пригрозили вмешаться, свободные негры, а затем и рабы стали потенциальными союзниками. В мае 1791 г. ассамблея сначала предоставила гражданство свободным неграм, происходящим от свободных родителей, но затем попыталась отмыться от дальнейшего участия в решении этого вопроса, заявив, что "Национальное собрание постановляет, что оно никогда не будет обсуждать вопрос о положении цветных людей, не рожденных от свободных отца и матери, без предварительного, свободного и спонтанного желания колоний". Почти через год, 4 апреля 1792 г., Законодательное собрание отказалось от этой позиции и распространило социальное равенство на свободных негров. Затем, в июне 1793 г., в разгар военных действий на острове Сен-Доминг, французские комиссары предложили свободу тем рабам, которые возьмут в руки оружие и выступят на стороне Франции. В октябре другой эдикт, изданный без ведома и согласия парижской ассамблеи, отменил рабство на острове. 4 февраля 1794 г. ассамблея признала то, что стало реальностью на острове, и официально отменила рабство во всех французских колониях.

3 мая 1788 г., примерно за год до начала революции, Парижский парламент объявил, что во Франции действуют основные законы, один из которых - наследственное престолонаследие. Если с точки зрения короля этот закон был беспроблемным, то с другими законами дело обстояло иначе, поскольку Парламент также утверждал, что только Генеральное собрание может утверждать меры, касающиеся доходов, что король не может произвольно отдавать приказы об аресте своих подданных, что судьи, работающие в одном из тринадцати Парламентов, не могут быть смещены, что Парламенты имеют право регистрировать новые законы и без регистрации эти законы не могут быть реализованы, а также что нельзя нарушать те обычаи и привилегии, которыми традиционно пользовались провинции. На следующий день Парижский парламент заявил, что эти основные законы являются частью древней конституции, которая гарантировала, что "наследник короны определяется законом; народ имеет свои права; пэрство - тоже; магистратура несменяема; каждая провинция имеет свои обычаи, свои капитуляции; каждый подданный имеет своих естественных судей, каждый гражданин - свою собственность; если он беден, то, по крайней мере, имеет свою свободу".

Хотя большинство принципов, провозглашенных в этих декларациях, были неприемлемы для короны, предполагаемое существование древней конституции не было таковым. В ноябре 1787 г. хранитель королевских печатей Кретьен Франсуа де Ламуаньон изложил в Парижском парламенте роль короля в соответствии с древней конституцией.

Эти принципы, общепризнанные в народе, свидетельствуют о том, что суверенная власть в его королевстве принадлежит только королю;

Что за осуществление верховной власти он ответственен только перед Богом; что связь, соединяющая короля и нацию, по своей природе неразрывна;

Взаимные интересы и обязанности короля и его подданных обеспечивают вечность этого союза;

Что нация заинтересована в том, чтобы права ее правителя оставались неизменными; Что король является суверенным правителем нации и един с ней;

Наконец, законодательная власть принадлежит суверену, ни от кого не зависит и ни с кем не делится.

Таковы, судари, неизменные принципы французской монархии.

Еще до начала революции сторонники политических реформ отрицали сам факт существования древней конституции. По словам Ги-Жана Таргэ: "Сам факт... того, что антикварам пришлось копаться в истории Карла Великого и Каролингов, был достаточным доказательством того, что во Франции не было конституции и теперь ее необходимо создавать с нуля".

Депутаты, однако, считали, что не могут начать с нуля, поскольку им необходимо согласие короля, пусть и молчаливое. Декларация прав человека и гражданина в своих семнадцати статьях просто игнорировала существование короля. Однако новая конституция не могла поступить подобным образом, поскольку этот документ должен был создать институциональную основу государственного управления и поэтому был вынужден прописать обязанности и привилегии короля. Большинство депутатов Учредительного собрания в качестве прагматичного решения этой проблемы выступали за конституционную монархию в той или иной форме и считали, что в этом вопросе можно ориентироваться на английскую модель. Однако английская модель оказалась двуединой: С одной стороны, она представляла собой реальный исторический опыт, демонстрирующий жизнеспособность модели, по крайней мере, в Англии; с другой стороны, она была глубоко английской и, следовательно, вызывала отвращение у тех, кто считал Англию враждебной державой.

Однако дилемма, поставленная королем, была лишь частью еще более серьезной проблемы: перевод Декларации прав человека в институциональные формы грозил вновь разделить людей на тех, кто управляет, и тех, кто управляет ими. Руссо решил эту проблему, определив город-государство в качестве подходящей единицы управления, чтобы народ мог регулярно участвовать в выявлении общей воли без помощи и вмешательства политических властей. Такое регулярное участие сводило бы правительство городов-государств к простым функционерам, исполняющим волю народа, не переосмысливая и не выходя за рамки ее содержания. Именно этот принцип прямого участия народа в управлении государством и придал легитимность революции на начальном этапе ее борьбы с королем, а позднее придал силу парижским толпам, считавшим себя беспристрастными выразителями общей воли.

Приступая к обсуждению новой конституции, депутаты отложили вопрос о прямом участии народа, поскольку Франция не была и, очевидно, не могла быть городом-государством. Но представление о том, что собрание представляет общую волю нации, все же было очень сильным. Когда 10 сентября 1789 г. сторонники конституционной монархии по английскому образцу предложили создать нечто вроде палаты лордов, идея создания второй палаты, состоящей из знати, была отвергнута подавляющим большинством голосов (849 против 89).

На следующий день собрание отказалось предоставить королю абсолютное право вето на принятие законов и предпочло так называемое "отлагательное вето" (673-325). Оно давало королю право откладывать введение в действие декрета на три двухлетних срока. В результате голосования выяснилось, что около 220 депутатов не хотели, чтобы король имел право вето в любом виде. Отказ предоставить королю абсолютное вето сделал Национальное учредительное собрание единственным выразителем общей воли нации и доминирующим институтом в правительстве. Хотя король все еще мог откладывать принятие законов, и хотя шесть лет были вечностью во время революции, Национальное учредительное собрание быстро развивало понимание разработки конституции, которое закрепляло за собой нечто похожее на абсолютную власть. Многие члены собрания теперь считали, что оно обладает полным и абсолютным правом переделать все французское государство, включая вопрос о том, должна ли быть монархия. Кризис 5-6 октября, когда народ пошел на Версаль и вернул короля в Париж, привел эту новую теорию в соответствие с политической практикой. С этого момента и до завершения работы над новой конституцией, ратифицированной 3 сентября 1791 г., ассамблея создавала структуру правительства по частям. В этот период большинство политических решений принималось бессистемно, что подчеркивало противоречие между более или менее демократической ассамблеей (все еще скомпрометированной присутствием сотен дворянских и клерикальных депутатов) и монархом, который, хотя теперь почти лишенный легитимности, осуществлял большую повседневную власть над делами правительства.

Еще одну проблему представляло само население. Несмотря на то что Декларация прав предоставляла полное политическое равенство всем гражданам, депутаты создали избирательную систему, которая резко ограничивала избирательные права.

В то же время большинство депутатов считали, что массы еще не способны правильно отличать интересы народа от собственных интересов и поэтому не могут ни действовать добродетельно, ни распознавать добродетель в тех, кто может представлять их интересы. Однако большинство депутатов считали, что народные массы еще не умеют правильно отличать интересы нации от собственных корыстных интересов и поэтому не могут ни поступать добродетельно, ни распознавать добродетель в тех, кто может представлять их в собрании. Избирательные права по новой конституции предоставлялись только тем, кто был готов к этой ответственности; для них политическая практика должна была отточить понимание добродетели.

При таком понимании временные ограничения избирательного права не совсем противоречат теории Руссо. Хотя эти ограничения казались несовместимыми с концепцией добродетели как врожденного качества простого человека, которое неизменно проявляется в политических действиях, депутаты могли объяснить отсрочку в предоставлении избирательных прав затянувшейся социальной коррупцией старого режима. Революционная социализация и воспитание впоследствии очистят народ от этой порочности и позволят проявиться в политике его врожденным добродетелям. По крайней мере, некоторые приверженцы принципов Просвещения ожидали, что это очищение займет много времени. Сторонники Руссо предполагали, что этот период будет гораздо короче, а впоследствии и вовсе отсутствовать. Хотя Декларация прав человека и гражданина украсила преамбулу конституции 1791 г., созданная ею система управления была компромиссом, который не устраивал практически никого. С одной стороны, депутаты, выступавшие за республику, в которой не было бы места монарху, тем не менее, очень неохотно открыто выступали против созданной конституционной монархии. Их число неуклонно росло вместе с их недовольством. С другой стороны, конституционная монархия, возведенная Консти-туцией, наряду с ликвидацией дворянских привилегий и титулов, оттолкнула тех депутатов, которые предпочитали возврат к старому режиму. Прагматизм для них был так же неприемлем, как и для республиканцев. После многообещающего начала с Декларацией прав Национальное учредительное собрание в итоге создало государство, которое мало кто мог поддержать. Ни любимая, ни почитаемая, "Конституция 1791 г. так и осталась бумажкой, представляющей интерес скорее для ученых и экспертов, чем для народа". Когда 14 сентября Людовик XVI предстал перед собранием, чтобы дать свое согласие на принятие новой конституции, депутаты отказались встать, как того требовал королевский протокол. Когда король заметил, что все они остались сидеть, он прервал свою речь и неловко сел сам. Его явное смущение подтвердило, что социальная база монархии несовместима с руссоистской установкой на отмену корысти и ликвидацию социального неравенства.

Попытка создания французского революционного государства

При других обстоятельствах Декларация прав человека и гражданина могла бы придать французскому революционному государству трансцендентную социальную цель. И как бы ни относились к выборам депутатов в Генеральное собрание (ныне Национальное учредительное собрание) как к проявлению демократии, не было сомнений в том, что народ добровольно и с энтузиазмом согласился с этой декларацией. Однако этого было недостаточно, чтобы объединить эти элементы в новое государство по двум причинам. Во-первых, конституционная монархия, созданная в соответствии с конституцией 1791 г., противоречила принципам, провозглашенным в декларации, и тем самым фатально подрывала претензии правительства на власть. Не помогало и то, что сохранение королевской власти было прагматичной уступкой реалиям власти. Во-вторых, не было доминирующей революционной партии, которая могла бы убедительно внедрить принципы этой декларации в организацию и политику нового государства путем навязывания последовательной политической программы. Эти проблемы были явно взаимосвязаны. С одной стороны, сохранение монархии отчасти объяснялось отсутствием дисциплинированной революционной партии. С другой стороны, отсутствие дисциплинированной революционной партии отчасти объяснялось сохранением институциональной власти монархии.

Но сами по себе эти факторы не могут объяснить неспособность соединить трансцендентную социальную цель и согласие народа при создании нового государства. Фактически во Франции существовали две революционные фракции, которые совершенно по-разному представляли себе, что означали бы широкие декларации Декларации прав человека и гражданина, даже если бы монархия не занимала один из углов политической сцены. Эти фракции базировались главным образом в нескольких инкарнациях Национального собрания, хотя у них были и сторонники в провинциях (последние были особенно развиты у якобинцев). Несмотря на наличие этих сторонников, национальное законодательное собрание было местом, где эти фракции вели дебаты, соперничали и развивались. Иногда я обсуждаю жирондистов (также часто называемых бриссотинцами) и якобинцев как политические партии. Однако они не были формально организованы, а их видимые члены часто вели себя и голосовали как недисциплинированные фракции.

Отсутствие организованных, иерархических партий, очевидно, объясняется стремлением собрания представлять и выражать неограниченную общую волю. Фактически, Лефевр объясняет неспособность Национального собрания даже "договориться о единых правилах ведения своих дел" революционным индивидуализмом, который "с ужасом отвергал партийную дисциплину". Таким образом, решение рассматривать жирондистов и якобинцев так, как будто они обладали формальной организационной структурой, искажает реальность. Однако представители этих фракций часто шли на смерть, отстаивая принципы, в которые они, соответственно, верили.

В этом разделе я сначала опишу идеологические основы этих двух партий, а затем объясню их разное отношение к сохранению монархии. Падение монархии поставило точку в их разногласиях по поводу того, что должно было стать трансцендентной социальной целью революционного государства.

Осенью 1788 г. корона отменила запрет на деятельность политических клубов, которые быстро образовались в последующие месяцы. Самым значительным из них стало "Общество тридцати", членами которого были Лафайет, Мирабо, Шарль Морис де Талейран, Николя де Кондорсе и другие представители элитных парижских салонов. Хотя почти все члены Общества были дворянами, они были глубоко привержены политическим реформам и рассматривали созыв Генеральных штатов как средство преобразования французской монархии в более современный и эгалитарный способ управления. Во многом "Общество тридцати" было предшественником "Фельянов", которые сформировались в июле 1791 г. для защиты монархии от набирающих силу сторонников республики. Выборы депутатов в новое Законодательное собрание, организованное после принятия конституции в сентябре 1791 г., заменили многих дворянских реформаторов представителями среднего класса, в частности, юристами.

Многие из этих новых членов, тем не менее, разделяли политические убеждения и интеллектуальную ориентацию дворянских реформаторов, покинувших собрание. Среди них была видная когорта из Жиронды, отсюда и название их фракции. Приверженцы разума, логики и обещания

Жирондисты были основными носителями идей Просвещения в собрании. Они были убежденными демократами, но при этом считали, что многие граждане Франции еще не готовы воспользоваться правом голоса. По их мнению, неравенство в богатстве, талантах и образовании, существовавшее в то время во французском обществе, требовало политического руководства со стороны элиты - несомненно, элиты широкого профиля, но элиты, которая, по общему мнению, должна была создать подлинно демократическое общество. Их приверженность разуму и науке также предрасполагала к созданию конституционных форм, призванных примирить несовершенство текущего момента с великим видением будущего Франции. Они желали - и в определенной степени возлагали надежды - на сотрудничество с реформированной монархией, которая, как оказалось, уже приняла современные представления об экспертизе как руководящем принципе государственного управления. В этом вопросе они были близки к предшествующим им дворянским реформаторам. Однако их больше интересовала инструментальная польза монархии, основанной на сотрудничестве, чем святость этого института. По этим причинам жирондисты построили первую конституцию вокруг монархии, и, когда король отказался сотрудничать, он привел жирондистов к краху.

Жирондисты попытались разделить две траектории, которые двигались в диаметрально противоположных направлениях. С одной стороны, монархия все больше не желала играть роль, которая быстро превращалась в головную в режиме, стремительно разрушающем церковь и подрывающем статус помещичьего дворянства. Становилось все более очевидным, что в случае исчезновения этих исторических опор короны долгосрочные перспективы монархии будут безрадостными. С другой стороны, обещания, которые революция давала народу, приобретали все более милленаристский характер. В народном воображении отмена феодальных повинностей превращалась в бесплатную аренду земли, провозглашение социального

Декларация прав человека и гражданина, этот великолепный продукт принципов и верований эпохи Просвещения, в некотором смысле сделала невозможной свою реализацию в реальности, поскольку требования населения, вытекающие из буквального прочтения ее семнадцати статей, наталкивались на жесткие факты, такие как сложившаяся организация общества и экономики. По мере того как народное восстание становилось обыденностью, многие депутаты были вынуждены приспосабливать государственную политику к народным требованиям, что часто нарушало либеральные принципы, такие как верховенство закона, нерегулируемая экономика, свобода слова и права частной собственности. Жирондисты оказались втянутыми в огромное противоречие, которое было политической и социальной реальностью революционной Франции. Они хотели бы медленно, но неуклонно приводить эту реальность в соответствие со своим утопическим видением национальных возможностей, но они не могли выиграть время, которое потребуется для этого процесса.

Хотя жирондисты были частично ответственны за создание этой проблемы, их судьба была предрешена, когда якобинцы сделали требования народа основой своих притязаний на политическую власть. Якобинский клуб, получивший свое название от старого монастыря, в котором проходили его заседания, был организован после переезда короля и собрания из Версаля в Париж и произошел от Общества друзей конституции. Якобинцы приглашали публику в свой клуб, где она могла участвовать в дискуссиях и дебатах наравне с депутатами. Их оппоненты, Клуб 1789 года (в некотором роде один из предшественников жирондистов), организовывал эксклюзивные ужины и завтраки, на которых его члены, многие из которых были знатными реформаторами, деликатно обсуждали важные вопросы современности. Для Клуба 1789 года главными угрозами успеху революции были социальная анархия и надвигающееся банкротство государства. Якобинцы, в свою очередь, рассматривали своих соперников как элитарных манипуляторов и подозревали их в сознательном или бессознательном пособничестве возвращению королевского абсолютизма. Поскольку король назначал многих своих министров из числа членов "Клуба 1789 года", у якобинцев было более чем достаточно косвенных доказательств, чтобы подогревать эти подозрения. Хотя Клуб 1789 года действительно был озабочен прагматическими проблемами управления, он также стремился к созданию современной, динамичной французской нации. Якобинцы же стремились к подчинению государства воле народа и материальному воплощению абстрактных принципов революции. В теории эти цели не были несовместимыми, но в реальности они указывали на противоположные концы земли.

В отличие от Клуба 1789 г., якобинцы вели свои дела открыто, что способствовало превращению их клуба в школу обучения граждан политическим добродетелям и морали. В августе 1790 г. в Якобинском клубе состояло более 200 депутатов и еще тысяча членов из числа парижских граждан. На тот момент 152 клуба в провинциях поддерживали связь с парижским родителем. Через 12 месяцев их было уже более 900. До тех пор, пока монархия сохраняла свою политическую значимость, членство в якобинском клубе развивалось более или менее синхронно с изменением отношения к королю. Например, после неудачной попытки Людовика XVI и его семьи захватить Париж в июне 1791 г. возникло несколько фракций якобинцев. Доминирующая из них по-прежнему придерживалась идеи построения конституционной монархии, несмотря на явное и сильное недовольство короля этим устройством. Другая группа поддерживала свержение Людовика XVI, но сохранила бы монархию, заменив Людовика герцогом Орлеанским Луи Филиппом. На другом конце спектра находились радикальные демократы, которые предлагали отменить монархию и создать вместо нее республику. Фракция Робеспьера уже создавала популистскую базу власти внутри Парижа, но хотела сохранить клуб как трибуну для своего лидера. Осуждая короля и требуя его суда над собранием, они колебались в вопросе о монархии, не призывая к ее сохранению и не поддерживая ее упразднение. Затем все эти группы, кроме первой, присоединились к принятию резолюции, требующей суда над королем перед вновь избранным Национальным конвентом. Конституционные монархисты, выступавшие за сохранение Людовика XVI, впоследствии вышли из состава клуба.

Места в Национальном собрании в первую очередь делились на три секции в зависимости от политических симпатий депутатов. Слева, на скамьях, расположенных высоко у стены палаты, сидели якобинцы, которых теперь часто называли "горой"; депутаты, сидевшие в этой секции, стали, таким образом, "монтаньярами". Крайние справа - жирондисты, которые с некоторой неохотой заняли места, освободившиеся у тех, кто питал роялистские симпатии. Между жирондистами и якобинцами, как с точки зрения морали, так и физически, находились депутаты Равнины; это были умеренные, которые в совокупности обеспечивали баланс сил. Таким образом, в публичных галереях, почти всегда заполненных простыми жителями Парижа, можно было легко определить местонахождение любимых фракций, даже если они не всегда понимали, о чем идет речь.

Если жирондисты выступали за конституционную монархию и, позднее, за республику, в которой защита и укрепление свободы личности были бы главной задачей государства, то якобинцы строили свои политические принципы, прежде всего, на концепции "общей воли" Руссо.

Однако те, кто впоследствии разделился на эти фракции, поначалу были согласны во многом. Например, в январе 1789 г. священник Эммануэль Сьес, впоследствии отказавшийся от сана, опубликовал памфлет "Что такое третье сословие?", в котором задал три вопроса тем, кто будет избирать депутатов в Генеральное собрание. Он также дал ответы, которые впоследствии стали грубым и готовым катехизисом во время первых столкновений с монархией:

1 Что такое "Третье сословие"? Все.

2 Что было до сих пор в политическом устройстве? Ничего. 3 Чего оно хочет? Стать чем-то.

Затем Сийес определил третье сословие таким образом, что его принадлежность к нему стала тождественна категории "гражданин", что исключало дворянство и духовенство до тех пор, пока они не откажутся от всех своих особых прав и отличий.

Под третьим сословием понимается совокупность граждан, принадлежащих к общему порядку. Тот, кто обладает какой-либо правовой привилегией, покидает этот общий порядок, выступает как исключение из общего закона и, следовательно, не принадлежит к третьему сословию... В тот момент, когда гражданин приобретает привилегии, противоречащие общему закону, он уже не принадлежит к общему порядку. Его новый интерес противостоит общему интересу; он не имеет права голосовать от имени народа.

Далее он пишет:

Кто же осмелится сказать, что Третье сословие не содержит всего того, что необходимо для создания полноценной нации? Это сильный и крепкий человек, у которого одна рука все еще в цепях. Если убрать привилегированные сословия, то нация от этого станет не хуже, а лучше. Что же представляет собой Третья? Все, но все скованное и угнетенное. Что было бы без привилегированных порядков? В результате страх перед реформой злоупотреблений внушает аристократам больше страха, чем стремление к свободе.

Сийес утверждал, что единственным правильным действием для третьего сословия было бы не иметь ничего общего с двумя другими сословиями, а немедленно превратиться в национальное собрание. Так, конечно, примерно и произошло в действительности. В первые два года революции относительное единство третьего сословия было усилено их общей оппозицией монархии - не как институту, поскольку большинство депутатов желало сохранить ее в той или иной форме, а роялистам, стремившимся повернуть революционный процесс вспять. В этот период их единство укреплялось также относительной умеренностью притязаний

Собрание оказало влияние на политическую экономику страны. С одной стороны, собрание устранило многие феодальные препятствия на пути развития национального рынка и тем самым реализовало самые горячие чаяния реформаторов короны. С другой стороны, отмена феодальных привилегий и титулов предлагала дворянам стать гражданами более могущественного государства, а не мелкими лордами сельских поместий. Пока существовала монархия, эта умеренная политика обеспечивала безопасность революции, объединяя фракции, которые впоследствии должны были разорвать друг друга.

Депутаты-жирондисты и депутаты-якобинцы были выходцами из очень схожих социальных, профессиональных и политических слоев. Одно из наиболее ярких различий между ними было региональным: Жирондисты в непропорционально большой степени были выходцами из прибрежных провинций и портовых городов, а многие лидеры якобинцев представляли Париж. Эти различия в происхождении, как правило, усиливали их отношение к революционному управлению: Жирондисты были склонны настаивать на конституционном верховенстве собрания и обязанностях парламентского представительства, в то время как якобинцы часто выступали за более прямую форму народного участия в политике, в которой парижские граждане часто играли решающую роль. Одним из наиболее важных недостатков жирондистской позиции было то, что судьба революции фактически зависела от прямых народных действий в нескольких случаях: штурм Бастилии, приезд короля в Париж в октябре 1789 г., низложение короля в августе 1792 г. Во всех этих случаях несговорчивость короля грозила завести революцию в тупик, и только внеправовое вмешательство народа позволило выйти из тупика. Но эти вмешательства узаконивали прямые народные действия и тем самым укрепляли якобинцев. В противоположном случае спонтанность и жестокость прямых народных действий усиливали сопротивление жирондистов народному восстанию, поскольку оно явно нарушало законность конституции. Отказ жирондистов признать и учесть требования парижских граждан в конечном итоге поставил их в положение, которое стало необоснованным, поскольку их сторонники в провинции не имели возможности противостоять якобинцам, мобилизующим народ в городе.

Таким образом, якобинцы получили возможность использовать политические возможности, которые жирондисты отвергли. Жирондисты ставили свободу личности, права человека, правовую реформу и соблюдение формальных правил демократии в один ряд с сокращением экономического неравенства и принятием чрезвычайных мер по облегчению страданий людей, в частности, обеспечением парижского населения продовольствием. Это позволило якобинцам мобилизовать народ, пообещав немедленную помощь чрезвычайными средствами, включая авторитарный режим, легитимированный как явная и неопосредованная воля народа.187 Преодолевая неудобства конституционных норм и законодательных прерогатив, они сделали народное политическое действие лакмусовой бумажкой, позволяющей отличить патриотов от предателей.

В своей речи, произнесенной 9 июля 1794 г., Робеспьер изложил порядок применения этого теста.

В сердцах всех патриотов записано одно чувство, по которому они могут узнать своих друзей. Человек, который молчит, когда должен говорить, вызывает подозрение: если он окутывает себя тайной, если он проявляет сиюминутную энергию, которая вскоре проходит, если он ограничивается пустыми тирадами против тиранов, не обращая внимания ни на общественную мораль, ни на общее счастье своих сограждан, - он вызывает подозрение. Если люди обличают аристократов лишь для проформы, их собственная жизнь требует пристального внимания. Если слышно, как они произносят общие фразы против Питта и врагов человечества, а в то же время совершают тайные нападки на революционное правительство; или когда они, попеременно то умеренные, то крайние в своих взглядах, постоянно осуждают и препятствуют полезным мерам; тогда пора быть начеку, чтобы не впасть в заговор.

Лакмусовая бумажка Робеспьера может быть сведена к трем пунктам: (1) открытость (гражданин не должен вынашивать никаких мыслей, которые не могут быть проверены его товарищами); (2) послушание (гражданин должен полностью и категорически принимать "Общую волю" во всех своих действиях); (3) конформизм (гражданин не должен инакомыслить, если это инакомыслие может дать помощь и утешение тем, кто выступает против народа). Под руководством Робеспьера якобинцы приняли эту концепцию "Общей воли" и отождествили ее народное выражение с политической добродетелью и справедливостью.

Еще до прихода Робеспьера к власти дворяне, публично выступившие против этой концепции, были изгнаны из политического сообщества, когда в прямое нарушение Декларации прав Национальное учредительное собрание установило контроль за "передвижением предполагаемых эмигрантов", лицензировав, по выражению Шамы, "полицейское государство". За ними последовали те представители духовенства, которые предпочли папу нации в качестве духовного лидера. В июле 1790 г. Национальное учредительное собрание наложило на католическое духовенство клятву политической лояльности и, приняв гражданскую конституцию, превратило тех, кто присягнул на верность, в наемных чиновников революции. Почти все прелаты, заседавшие в собрании, отказались принести присягу. Большинство священников также отказались и вместе с прелатами покинули собрание. В целом по Франции от присяги отказалось чуть менее половины всех священнослужителей. Дойл называет введение присяги одним из "поворотных моментов" революции и "серьезной ошибкой", поскольку она впервые заставила граждан заявить о своей поддержке или несогласии с новым политическим порядком. Хотя те, кто отказался принести присягу, "заклеймили себя как не присягающие", им, как это ни парадоксально, было предоставлено право "отвергать дело революции". Такая "свобода отказа" была, конечно, нарушением руссоистских принципов, и это добровольное исключение из национального сообщества было впоследствии крайне болезненным. Последующее законодательство, например, ограничивало исполнение религиозных обязанностей теми, кто присягнет на верность революции; закрывало монастыри и "учительские и благотворительные ордена"; предписывало высылать отказных священников; запрещало публично выставлять распятия и кресты; запрещало звонить в церковные колокола, носить церковную форму и проводить религиозные шествия.

Хотя их конечная судьба, возможно, была предрешена с самого начала, жирондисты сами способствовали своей гибели, пытаясь совместить создание либерального режима с хотя бы риторическим соблюдением требований народной демократии. С одной стороны, они стремились сохранить роль короля в новом правительстве, а когда Людовик XVI оказался не готов принять эту роль, пощадить его жизнь. Эти попытки жирондистов сохранить некое подобие центральной власти вне законодательного органа были, по крайней мере, в определенной степени несовместимы с их поддержкой экспорта революционных идеалов через войну, поскольку военная мобилизация требовала обращения к народным (республиканским) настроениям. Несмотря на то, что ведение войны, в свою очередь, требовало политического единства, жирондисты были вынуждены нападать на монтаньяров-якобинцев и парижских санкюлотов по вопросам, которые, по сути, являлись фундаментальными вопросами управления. Когда война началась, противоречия между либеральным режимом и концепцией "Всеобщей воли" как легитимирующей связи с народом были обнажены для всех. Монтаньяры были слишком готовы к нападению.

Казнь короля

20 июня 1791 г. Людовик XVI и его семья попытались покинуть Францию, но были задержаны недалеко от французской границы. Когда 25 июня его привезли в Париж, народ стихийно уничтожил королевские символы по всему городу.

Чтобы предотвратить нападения на самого короля, парижские депутаты "расклеили по всему городу плакаты" с обещанием, что "те, кто будет аплодировать королю, будут проткнуты штыками, а те, кто будет оскорблять короля, будут повешены". 24 июня клуб "Кордельеры" привел к собранию около 30 тыс. человек и вручил петицию с требованием либо сместить короля, либо провести общенациональный референдум для определения его судьбы.194 Хотя король оставил после себя документ, осуждающий революцию и все ее дела, Национальное учредительное собрание отказалось сместить его. 14 июля, когда граждане праздновали День взятия Бастилии на Марсовом поле, комиссия, назначенная для расследования его гибели, объявила, что Людовик был похищен против своей воли и должен быть освобожден от ответственности за то, что большинство населения считало изменой. На следующий день представители клуба "Кордельеры" попытались вручить петицию с требованием проведения всенародного плебисцита по вопросу о низложении короля, но охрана не пустила их в Национальное собрание. Робеспьер вышел из зала и сказал им, что они опоздали, так как депутаты уже приняли решение снять с короля ответственность за его выезд в Варенн. Председатель собрания жирондист Шарль Ламет прислал письменный ответ, в котором оспаривалось само право парижан на массовые выступления на улицах. По словам Израэля, Ламет прямо противоречил их утверждению о прямой демократии: толпа представляла лишь волю горстки людей, а не волю Франции. Согласно Конституции, только Собрание представляет волю народа. Собрание не должно подчиняться им, а действовать согласно своей воле. Коллективные петиции были незаконными, а их действия - мятежными. Хуже того, они, разрешив горстке интриганов манипулировать ими, превратили Париж - город интриг - во врага всей Франции.

Через два дня, 17 июля, тысячи демонстрантов собрались на Марсовом поле, чтобы подписать петицию с требованием к Национальному собранию сместить Людовика XVI с престола. Собрание проходило спокойно, пока под столом, где подписывалась петиция, не были обнаружены два человека. Полагая, что это полицейские шпионы, чиновники попытались перевести их в одну из парижских тюрем для обеспечения их безопасности. Однако толпа захватила людей и попыталась их повесить. После того как веревка оборвалась, их убили, тела расчленили, а органы нанизали на пики и выставили на всеобщее обозрение. Затем появился Лафайет с отрядом Национальной гвардии и попытался восстановить порядок на месте подачи прошения.

Однако гвардейцы открыли огонь по демонстрантам после того, как те забросали их камнями, и убили несколько человек.

Освободив короля от ответственности, большинство депутатов прагматично пришло к выводу, что Франция должна иметь короля. Исходя из этого, если бы Людовик XVI был свергнут, то на трон пришлось бы посадить кого-то другого. Если бы это был его малолетний сын, то пришлось бы назначить регента, и, кто бы это ни был, он был бы не так полезен, как царствующий государь, для ратификации новой конституции, которую разрабатывало собрание. Если бы это был один из реакционных братьев Луи, то на трон сел бы контрреволюционер, и отказ от конституции был бы практически гарантирован. Если бы это был Луи Филипп, сторонник революции, то престол перешел бы к человеку, которого депутаты считали беспутным и непостоянным. Несмотря на его явную антипатию к революции, депутаты надеялись, что Людовика XVI удастся склонить к сотрудничеству. В любом случае, он оставался лучшим из множества плохих альтернатив. Поэтому собрание сделало вид, что его похитили.

Примерно через два с половиной месяца, 14 сентября 1791 г., Людовик явился в Национальное учредительное собрание и принял уже готовую конституцию, поклявшись "поддерживать ее внутри страны, защищать ее от нападений из-за границы и использовать все средства, которые окажутся в моей власти, для ее верного исполнения". В течение следующего года корона более или менее сотрудничала с революцией по большинству вопросов, но королевская семья также тайно общалась с соседними монархиями, замышляя иностранную интервенцию, которая могла бы привести к возврату к старому режиму. Хотя почти все подозревали, что лояльность короля и его семьи по отношению к революции серьезно подорвана, активисты из числа парижского народа оказались в наиболее выгодном положении, чтобы воспользоваться этими подозрениями. 10 августа 1792 г. парижский народ вместе с отрядами Национальной гвардии вторгся в Тюильри и попытался физически захватить королевскую семью.

Луи и его семья были доставлены в Законодательное собрание, где впоследствии были заключены в тюрьму.

Без короля конституция была недействительна, и собрание немедленно приступило к организации выборов нового законодательного органа, который должен был разработать новый документ. Этот новый орган, Национальный конвент, собрался 20 сентября 1792 г. и на следующий день упразднил монархию. Теперь якобинцы превосходили жирондистов с относительно небольшим перевесом (примерно 215 против 150), но баланс сил удерживали почти 400 неприсоединившихся депутатов. Одна из самых насущных задач управления заключалась в том, чтобы избавиться от Людовика XVI. После длительного обсуждения альтернативных вариантов Национальный конвент принял решение предъявить королю обвинение и отдать его под суд. Однако это решение оказалось гораздо более сложным, чем могло показаться на первый взгляд.

С одной стороны, в конституции 1791 г. прямо говорилось, что "личность короля неприкосновенна и священна". Если конституция должна была соблюдаться, то судить короля можно было только в том случае, если он отрекался от престола. Конституция действительно предусматривала три способа отречения от престола: отказ присягнуть на верность конституции, внутренний мятеж против правительства или эмиграция из Франции и отказ вернуться. Людовик XVI не совершил ни одного из этих действий и, следовательно, формально был свободен от суда и наказания. С другой стороны, король (и его двор) явно участвовал в изменнических заговорах против правительства.203 Чтобы привлечь короля к ответственности, депутатам пришлось разрубить гордиев узел. С этой точки зрения некоторые (в конечном счете, большинство) депутатов искали убежища в формальности судебного процесса, который сам по себе был нелегитимным и граничил с фарсом. Другие хотели разрубить узел начисто, без двусмысленности и политической диссимуляции, сопутствующих судебному процессу, который, по сути, был неконституционным.

Так, 13 ноября Луи де Сен-Жюст, которого впоследствии прозвали архангелом террора, осудил короля с судом или без него.

[Некоторые говорят], что короля надо судить как простого гражданина; а я говорю, что короля надо судить как врага... Я не вижу середины: этот человек должен царствовать или умереть... Людовик - чужак среди нас; он не был гражданином до своего преступления... Он еще меньше гражданин после своего преступления... Людовик вел войну против народа; он побежден. Он - варвар, он - иностранный военнопленный ".

3 декабря 1792 г. Робеспьер также резко осудил саму идею судебного процесса, тем самым недвусмысленно признав шаткость основ самой революции.

Луи нельзя судить, он уже осужден. Он осужден, иначе Республика не безупречна. Предложение предать Людовика XVI суду, каким бы то ни было образом, - это шаг назад к королевскому и конституционному деспотизму; это контрреволюционная идея, потому что она ставит на скамью подсудимых саму Революцию. Ведь если Людовика все же можно отдать под суд, то Людовика можно и оправдать; он может быть невиновен. Вернее, он считается таковым, пока его не признают виновным. Но если Людовика оправдают, если Людовика можно считать невиновным, то что же станет с Революцией?

Революция, конечно, написала конституцию, в которой королю отводилась важная роль. А затем, что можно трактовать только как действия, противоречащие этой конституции, революция свергла и заключила короля в тюрьму. Постоянной в этих и других действиях была не конституция (как страстно желали жирондисты), а народная воля, представляемая в первом случае как вся полнота французского народа (проявляемая в актах собрания), а во втором - народ Парижа (проявившийся в народном вторжении в Тюильри). Именно народная воля, а также революция, по мнению Робеспьера, будут подрываться презумпцией невиновности в суде над королем. Как писал Жорж Дантон Шарлю Ламету, дворянину, симпатизировавшему революции и эмигрировавшему в Германию после 10 августа: "Можно ли спасти короля, которому предъявлено обвинение? Когда он предстает перед своими судьями, он уже мертв".

Хотя король уже был виновен до начала процесса, он еще не был "мертв". 15 января 1793 г. депутаты приступили к голосованию по вопросу о виновности или невиновности короля. Некоторые из 749 депутатов отказались от вынесения приговора, но, тем не менее, 693 депутата проголосовали за обвинительный вердикт. Предложение о вынесении приговора на всенародный референдум было отклонено 424 голосами против 283. В восемь часов вечера 16 января Национальный конвент приступил к голосованию по вопросу о том, как следует наказать короля. В течение последующих тринадцати часов 721 депутат один за другим поднимался на трибуну, чтобы объявить свой голос. Голосовавших за смерть было большинство, но подсчеты осложнялись тем, что некоторые депутаты так или иначе квалифицировали свои голоса. Если 361 депутат проголосовал за казнь короля без оговорок, то еще три десятка депутатов, в остальном выступавших за смертную казнь, просили отсрочки или предполагали возможность отсрочки. Противников смертной казни было 321. Филипп Эгалите (бывший Луи Филипп), герцог Орлеанский и двоюродный брат короля, был одним из тех, кто проголосовал за отправку Людовика XVI на гильотину.

21 января 1792 г. войска Национальной гвардии выстроились по обеим сторонам улицы, когда Людовика XVI выводили на площадь Революции. После того как голова Людовика XVI была извлечена из корзины и поднята так, чтобы народ мог ее видеть, палач стал продавать толпе части одежды короля, локоны его волос и другие сувениры. Тело короля было помещено в дешевый деревянный кофр с головой между ног и засыпано негашеной известью, чтобы оно быстро распалось.

От падения жирондистов до Наполеона

Суд и казнь царя имели несколько важных последствий. Во-первых, были серьезно подорваны дипломатические отношения между революционным режимом и иностранными державами. Например, британское правительство теперь считало, что революция стала "явлением неудержимого варварства и иррациональности, которое делает все дальнейшие обсуждения спорными". Те монархии, которые номинально находились в мире с режимом, отозвали своих послов. Даже посол Соединенных Штатов Америки, самой известной братской республики, подумывал о возвращении на родину. С казнью короля страна также бесповоротно стала республикой "косвенно, не из суждений, основанных на теории и формально изложенных, а потому что революционная Франция, которая ради собственной безопасности свергла Людовика XVI, теперь должна была управлять сама собой". Революционная республика отныне должна была полностью опираться на свои собственные легитимные символы и логику.

Хотя эти последствия были значительными, влияние на политику внутри революционного сообщества было еще более важным. Несмотря на разделение голосов, жирондисты в непропорционально большой степени как поддержали проведение народного референдума по вопросу о виновности короля, так и выступили против его казни. Поддерживая народный референдум, они ссылались на Руссо, утверждая, что только всенародное голосование, в котором участвуют 44 тыс. первичных собраний, гарантирует, что конвент точно истолкует общую волю французского народа. Таким образом, жирондисты подразумевали, что сама революция, по крайней мере теоретически, может быть свергнута общей волей французского народа. Монтаньяры во главе с Робеспьером категорически отвергли это предположение, поскольку для них сама революция была необратимым продуктом общей воли. Но предварительная позиция обеих фракций по вопросу о парламентском представительстве разделилась: монтаньяры косвенно поддерживали делегированное право депутата толковать и исполнять волю своего избирателя, а жирондисты предлагали отбросить это право, по крайней мере, в таком важном вопросе, как казнь короля. Помимо этих очевидных идеологических несоответствий, жирондисты, поддерживавшие национальный референдум и выступавшие против казни, в революционной политике были отмечены как модальности, чья личная приверженность революции вызывала подозрения. Отчасти это было результатом пропаганды монтаньяров, призванной устранить жирондистов как конкурентов. Но жирондистская оппозиция выражению и целостности общей воли, проявлявшейся в парижских массах, делала эту интерпретацию по меньшей мере сверхправдоподобной.

Убрав с дороги дворян, духовенство, а теперь и короля, якобинцы обратили свое внимание на жирондистов, которые, по их мнению, серьезно заблуждались относительно того, как "Общая воля" должна определять ход революции. Переломный момент наступил в апреле 1793 г., когда жирондисты убедили Национальный конвент объявить импичмент Жану-Полю Марату, редактору газеты L'Ami du Peuple, "самой шовинистической и кровожадной из революционных газет". В течение нескольких месяцев

До предъявления обвинения Марат играл центральную роль в нескольких народных восстаниях в Париже и неоднократно призывал к созданию диктатуры с Робеспьером в качестве национального лидера.2 Однако Марат был еще и депутатом, и для того, чтобы добраться до него, жирондистам пришлось сначала отменить депутатский иммунитет от ареста. Это была их первая ошибка. Вторая произошла через одиннадцать дней, 12 апреля, когда жирондисты предложили объявить Марату импичмент.221 Предложение было принято 222 голосами против 98 при 55 воздержавшихся (311 депутатов не голосовали, так как 128 были в командировке, а 183 отсутствовали).222 Обвинение Марата сразу же вызвало бурную реакцию народных собраний Парижа, тридцать три секции города потребовали исключения ведущих жирондистов из конвента. 24 апреля Революционный трибунал, состоявший из судей, связанных с жирондистами, оправдал Марата, которого с триумфом пронесли по улицам. 30 апреля жирондисты стали утверждать, что Национальный конвент больше не защищен от нападок народа, и предложили перенести его обратно в Версаль.

Хотя им не удалось перенести Национальный конвент, 18 мая им удалось создать Комиссию двенадцати, в задачу которой входило расследование причастности Парижской коммуны к заговорам против революции. 24 мая комиссия распорядилась арестовать нескольких наиболее радикальных лидеров Парижа как "заговорщиков". Через два дня Робеспьер выступил в Якобинском клубе с речью, в которой призвал народ восстать и очистить конвент от "продажных депутатов", поддержавших создание комиссии: "Когда все законы нарушены, когда деспотизм достиг своего апогея, когда добросовестность и порядочность попраны под ногами, то наступает время для восстания народа. Этот момент настал". После этого некоторые парижские секции начали арестовывать людей, публично критиковавших Робеспьера и Марата. 27 мая съезд упразднил комиссию после того, как вокруг зала собрались толпы народа. Арестованные были отпущены на свободу. Однако после того как толпа разошлась, съезд восстановил комиссию.

31 мая монтаньяры мобилизовали гораздо более многочисленные толпы. После уличных боев со сторонниками жирондистов они очистили Парижскую коммуну от противников и прервали связь между Конвентом и остальной Францией, чтобы жирондисты не могли подвести подкрепление. Затем они окружили конвент и превратили депутатов в пленников. Требуя предоставить Робеспьеру и Марату диктаторские полномочия над революцией, народ при поддержке войск, контролируемых Коммуной, до позднего вечера осаждал конвент. Депутаты, однако, отказались уступить их требованиям, и народ разошелся. Вернулся он 2 июня. Теперь уже 80 тыс. человек, по некоторым оценкам, столпились вокруг съезда и потребовали немедленного ареста двадцати двух ведущих жирондистов. После нескольких часов запугивания, включая угрозы насилия со стороны Национальной гвардии, депутаты сдались и отдали приказ об их аресте. Некоторым жирондистам удалось бежать из-под стражи, другие покончили жизнь самоубийством. Пять жирондистов были арестованы.

Спустя несколько месяцев большинство жирондистов были осуждены на суде и гильотинированы Тем временем Робеспьер и якобинцы укрепляли власть, действуя против тех, кто помог им мобилизовать парижский народ против жирондистов.

Робеспьер и Руссо

Предлагая Робеспьера в качестве наилучшего кандидата на роль диктатора, Марат считал, что нашел идеального лидера, "жесткого, несгибаемого и бескомпромиссного манихея... человека, который делит все человечество на добрых и злых, угнетенных и угнетателей, непрерывно нападая на коррупцию в высших эшелонах власти и восхваляя "народ"". Будучи преданным читателем Руссо, Робеспьер считал себя не более чем выразителем народной воли, а главной задачей революции - безжалостно нести в мир невинный и чистый новый порядок. Его интерпретация этой миссии была одновременно мессианской и апокалипсисом, причем оба они подкреплялись личной дисциплиной, предъявлявшей почти невыносимые требования к его психике. По сути, Робеспьер отождествлял историческую судьбу французского народа с созданием нового политического порядка, в котором всеобщая воля будет закреплена в качестве главной движущей силы. В этой связи он заявлял: "Я не куртизанка, не модератор, не трибун, не защитник народа, я сам народ!" Будучи физическим воплощением народа, каким он станет после завершения революции, Робеспьер стал живым таинством, полностью совпадающим с его будущей общей волей - волей, которую в настоящее время он мог лишь несовершенно выявить самостоятельно.

Одна из центральных проблем в реализации этой цели заключалась в том, что многие другие революционеры либо иначе трактовали "Общую волю", либо предпочитали более либеральное, конституционное видение, закрепляющее разум и рациональный замысел в построении государства. Когда такие революционеры вставали на пути, Робеспьер часто отстранял их от политики, а во многих случаях отправлял на гильотину. Другая, не менее серьезная трудность заключалась в том, что народ, даже с точки зрения Робеспьера, сам не был "готов" к правильному проявлению общей воли. Хотя народ и был единственным подлинным источником добродетели, он несовершенно понимал, как она должна выражаться. Пока он не сможет правильно выразить общую волю, у народа должны быть лидеры.

В феврале 1794 г. Робеспьер выступил с речью "О моральных и политических принципах внутренней политики", в которой, с одной стороны, воспевал добродетельную энергию народа, а с другой - определял задачи его руководителей (среди которых он, разумеется, нес наибольшую ответственность):

Но когда народ огромными усилиями мужества и разума разрывает цепи деспотизма и превращает их в трофеи свободы, когда силой своего нравственного темперамента он выходит, как бы из объятий смерти, чтобы вновь обрести всю бодрость юности, когда он попеременно то чувствителен и горд, то неустрашим и покорен, и его не могут остановить ни неприступные валы, ни бесчисленные армии тиранов, вооруженных против него; Когда он поочередно чувствителен и горд, неустрашим и покорен, и его не могут остановить ни неприступные валы, ни бесчисленные армии вооруженных против него тиранов, но он сам останавливается, столкнувшись с образом закона; тогда, если он не поднимается стремительно к вершинам своих судеб, это может быть только виной тех, кто им управляет.

Но даже если добродетельные лидеры были найдены, оставались и другие проблемы.

Но самое главное, пожалуй, то, что народ был просто недоступен для революции как коллективный организм, поскольку был распределен по всей Франции. Только жители Парижа могли непосредственно выступить перед собранием и тем самым проявить "Общую волю" как руководство к политическим действиям. Это, конечно, было серьезным затруднением, которое Робеспьер и революция в целом так и не смогли решить. На практике Робеспьер и последовавшие за ним монтаньяры были вынуждены идеализировать общую волю парижан как неотделимую от воли всего французского народа, а значит, тождественную ей. Однако парижане часто проявляли узконаправленные требования, чаще всего к еде, что явно свидетельствовало о том, что они не подчинили свою индивидуальность и интересы общей воле. Признавая свое несовершенство как "граждан нации", Робеспьер был вынужден интерпретировать то, что было бы их волей, если бы они были правильно социализированы. Таким образом, он стал представителем "будущего народа", воля которого еще не могла проявиться в настоящем. Но народ в настоящем, по мнению Робеспьера (и многих других депутатов), все же желал стать этим "будущим народом".

Задача заключалась в том, чтобы вести народ в это будущее, оставаясь верным тому, что он будет делать, когда придет. Выполняя эту задачу, Робеспьер посвятил себя созданию государства, которое стало бы "школой добродетели... способной вызвать великое нравственное возрождение в отдельных людях и в коллективной жизни". Хотя ответственность за создание такого государства несли все граждане, ни один человек, по его мнению, не был более ответственным, чем сам Робеспьер.

Одним из важнейших принципов добродетели была личная прозрачность, поскольку она гарантировала, что частное "я" не сможет прикрыть коррупцию или корысть при исполнении общественных обязанностей. Точно так же "дружба" в смысле привязанности и конкретных отношений между двумя людьми была подозрительной, поскольку в ней могли скрываться частные представления о взаимном уважении и интересах. Когда 14 декабря 1793 г. Камиль Десмулен был вынужден дать доказательства своей личной добродетели перед Якобинским клубом, он заявил следующее: "Я всегда первым обличал своих друзей; с того момента, как я понял, что они ведут себя плохо, я сопротивлялся самым ослепительным предложениям и заглушал голос дружбы, который внушали мне их великие таланты". Прозрачность требовала не только того, чтобы публичное выступление и личное "я" были одним и тем же, но и того, чтобы публичное выступление было лишено артистизма.

Поэтому Робеспьер не одобрял демонстрацию символов, в том числе красной шапочки свободы.

Будучи проводником общей воли, которая еще не могла быть выражена в полной мере, Робеспьер стал невольным "законодателем", который, с одной стороны, освобождал народ от оков прошлого, а с другой - склонял его к осознанию того, кем он должен стать. В этой роли он отказался от своих личных амбиций, неоднократно предлагая себя в качестве мученика нации, как бы поясняя, как он уйдет из политики после выполнения своей задачи и почему другие тем временем должны доверять и следовать его примеру. В своих речах в Якобинском клубе и перед собранием он часто объяснял, как он мучительно выводил правильный путь в политике в форме откровения, полученного в результате мучительного самоанализа.

Когда началась революция, путь к правильному формированию государства и нации казался более или менее очевидным. Хотя королевский двор в Версале был центром французского общества, он был равнодушен к человеческим страданиям, основательно коррумпирован, погряз в лицемерии и фальшивых притворствах. Как выразилась Арендт,

жалкая жизнь бедняков противопоставлялась гнилой жизни богачей [наглядно демонстрируя], что имели в виду Руссо и Робеспьер, утверждая, что люди хороши "от природы" и становятся гнилыми благодаря обществу, и что низкие люди, просто в силу того, что не принадлежат к обществу, всегда должны быть "справедливыми и хорошими". С этой точки зрения революция выглядела как взрыв неподкупного и непогрешимого внутреннего ядра [сквозь] внешнюю оболочку разложения и зловонной дряхлости.

Пока Людовик XVI царствовал, он и двор, который он возглавлял, были и опорой, и мишенью для революции. Но как только король отправился на эшафот, депутаты были вынуждены решать, какой может быть политическая добродетель и в какой степени народ воплощает и воссоздает ее.

Для Робеспьера и многих монтаньяров, последовавших его примеру, добродетель народа была инстинктивной и естественной. Он не подвержен коррупции, поскольку "труд, аскетизм и бедность... являются хранителями добродетели". Проблема, по их мнению, заключалась в устранении институциональных и социальных механизмов, искажающих выражение народной воли. Например, формальное образование и литературное обсуждение политических вопросов считались, в лучшем случае, неуместными, а в худшем - положительно вредными для выявления общей воли народа. Правильно утверждая, что жирондисты стремясь включить философов (политических и социальных теоретиков) в состав Национального конвента, Робеспьер спросил: "Зачем нам эти люди, которые только и делают, что пишут книги? " Летом 1793 г. это отношение к учебе переросло в антиинтеллектуализм настолько крайний, что Национальный конвент был вынужден заявить, что Руссо не утверждал, что народ должен быть "невежественным, чтобы быть счастливым"."25 декабря 1793 г. Робеспьер заявил, что правильная "теория революционного правительства" только сейчас становится понятной истинным патриотам и что она не может быть найдена в трудах политических теоретиков, "которые не предсказывали эту революцию". "Современные" принципы просветительской мысли были "для революции тем же, чем импотенция для целомудрия ".

Поскольку Руссо утверждал, что молодые люди от природы невинны и чисты, революционеры считали, что целью образования "должно быть освобождение дитя природы, запертого в панцире зрелости". Для Робеспьера и его единомышленника Сен-Жюста целями новой республики были социальное равенство и народный суверенитет, и достичь их можно было не с помощью принципов и логики Просвещения, а путем борьбы, в которой добродетель должна была одержать победу над самодурством. Эта борьба, в свою очередь, требовала, чтобы человеческая природа была переделана с помощью политического принуждения и жесткой программы народного образования.

В нашей стране мы хотим заменить этику на эгоизм, честность на честь, принципы на привычки, обязанности на протокол, империю разума на тиранию изменчивого вкуса, презрение к пороку на презрение к несчастью, гордость на наглость, возвышение души на тщеславие, любовь к славе на любовь к деньгам, хороших людей на забавных компаньонов, достоинства на интриги, гений - ум, истина - остроумие, прелесть счастья - скука чувственности, величие человека - ничтожество "великих", великодушный, сильный, счастливый народ - любезный, легкомысленный несчастный народ, т.е. все добродетели и все чудеса республики - на все пороки и все нелепости монархии.

Для того чтобы создать новых людей, которые будут всем этим обладать, Робеспьер и якобинцы предложили систему начального образования, в рамках которой дети забирались бы у родителей в возрасте пяти лет и помещались в школы-интернаты, где общество могло бы полностью сформировать их гражданские качества. Якобинская образовательная программа делала акцент на формировании коллективной идентичности через общие трапезы, ношение униформы и спартанский режим физических упражнений, при этом традиционная цель формирования просвещенного характера отодвигалась на второй план. В то время как Робеспьер утверждал, что "только нация имеет право воспитывать детей", их социализация и обучение не могут быть доверены "гордости семьи", поскольку это породит лишь "аристократию и домашний феодализм", которые, в свою очередь, разрушат "все основы социального порядка".

10 мая 1793 г. Робеспьер утверждал, что "народ хорош, но его делегаты развращены", поэтому добродетель народа должна быть "защищена от порока и деспотизма правительства".

Новая французская республика - это не свобода личности, как хотели жирондисты, а навязывание народной воли всем государственным институтам; политическая коррупция неизбежна, если волеизъявление народа будет сорвано. В феврале 1794 г. Робеспьер потребовал, чтобы все законы принимались "во имя французского народа", а не "французской республики".

Руссо представлял себе "город-государство", в котором всеобщая воля могла бы спонтанно выявляться народом на общем и открытом собрании. Таким образом, представительная демократия, при которой депутаты выступают в качестве конституционно определенных делегатов от избирателей, каждый из которых избирается в своем округе, была в некотором роде антитезой идеалу Руссо: Народ не мог взаимно советоваться друг с другом, а избранные им депутаты были ответственны не за нацию в целом, а за ее части. С точки зрения Просвещения, Национальное собрание в столкновении мнений и дебатов вырабатывало общую волю и реагировало на нее. То, что депутаты "волеизъявлялись" по-разному, не имело значения, пока они демократическим путем примиряли свои разногласия в законодательстве. С точки зрения конституционалистов, разум появляется в ходе официальных парламентских дебатов, когда депутаты обсуждают законодательство. Для Робеспьера и тех, кто последовал его примеру, эта теория политики была анафемой, поскольку косвенное представительство в рамках официальных конституционных институтов портило "Общую волю" до неузнаваемости. Для них "общая воля" проявлялась спонтанно, когда народ непосредственно участвовал в политике без вмешательства институтов. Как выразился Робеспьер 7 июня 1791 г.: "Национальное собрание, подчиненное общей воле, как только оно действует вопреки этой воле, [прекращает свое существование]". И на практике якобинцы - и, прежде всего, Робеспьер - решали, когда Национальное собрание нарушает общую волю.

Проблема заключалась в том, что французский народ не мог собраться в одном месте и таким образом спонтанно выразить свою волю. Но жители Парижа могли участвовать в прямых политических действиях. Со своей стороны, Робеспьер и монтаньяры были готовы предоставить парижанам роль в национальной политике в качестве доверенного лица всего французского народа. Для обоснования этой роли общая воля французского народа теоретизировалась как неделимая при спонтанном проявлении. Таким образом, парижане идеализировались как кусочек нравственно добродетельного французского народа, который в своей спонтанности аутентично проявляет общую волю всей нации; прямое политическое действие в столице, таким образом, становилось проявлением общей воли всего французского народа.

В основном прямые политические действия были направлены на национальный законодательный орган и, подрывая независимость депутатов, зачастую позволяли Робеспьеру и монтаньярам консолидировать власть в революционном государстве. Таким образом, народная мобилизация в Париже стала основной политической силой, способствовавшей централизации политической власти в стране. Однако парижские санкюлоты, как и их коллеги в остальной части страны, еще не до конца осознавали свои обязанности и роль граждан республики. Кроме того, у них были гораздо более насущные потребности, самой острой из которых была потребность в продовольствии. Поэтому их спонтанные действия часто носили хаотичный и неправильный характер. Часть ответственности за их ошибки как проводников к построению идеальной республики можно возложить на их лидеров, которые, по мнению Робеспьера, руководствовались личными амбициями, несовместимыми со спонтанным и естественным проявлением общей воли. Кроме того, прямые политические действия вносили хроническую политическую нестабильность, которую новая республика не могла себе позволить, столкнувшись с внешней угрозой своему существованию. Таким образом, эти проблемы заставили Робеспьера взять на себя ответственность за определение того, когда и как парижский народ должен направлять ход революционного режима через административные заросли, в которых неразрывно переплетались прагматизм и абстрактная теория.

Поскольку только от него зависело создание революционного государства, Робеспьер был вынужден прибегнуть к авторитарным методам, даже если сам чувствовал, что у него мало возможностей для маневра. Как пророчествовал Робеспьер в своей последней речи: "Мы погибнем, потому что в истории человечества мы упустили момент, чтобы основать свободу". Целью революции "больше не была свобода", вместо нее стало "счастье" народа. "Момент", о котором говорил Робеспьер, на самом деле никогда не существовал, потому что руссоистский идеал, которого он придерживался, был просто несовместим с национальным государством.

2 декабря 1792 г. Робеспьер изложил "право на пропитание", которое должно было примирить насущные потребности парижан в пище с руссоистским представлением о несовместимости своекорыстных требований с откровением всеобщей воли. Если сделать обеспечение продовольствием фундаментальным правом, то требования народа перестанут быть частными претензиями, а станут общей обязанностью коллектива. На практике революционная политика, реализующая это право, конечно же, ущемляла якобы равное право собственности. Однако Робеспьер был озабочен не столько политэкономией, сколько тем, чтобы "придать Республике форму социального эгалитаризма, которая стала бы экономическим эквивалентом того царствования добродетели, которое он хотел" создать в политике. Как и в других случаях, решение Робеспьера можно интерпретировать либо как ответ на политическую необходимость, либо как развивающуюся теорию политики.

Среди многочисленных действий, которые, как представляется, по крайней мере, подрывают построение идеальной республики, Робеспьер заплатил сотням санкюлотов за участие в собраниях в Якобинском клубе, где им было приказано аплодировать его речам, а противникам - шипеть. Он также руководил "хорошо отточенной машиной интриг, пропаганды и подтасовки голосов", которая фактически доминировала в столичной электоральной политике. И платные демонстрации, и манипулятивные методы политической машины были явно направлены на то, чтобы исказить мнение парижан, укрепив способность Робеспьера направлять ход революционного режима. Таким образом, их можно трактовать по-разному: как средство реализации личных амбиций или как прагматичное признание того, что общая воля, которую он сам олицетворял, не может быть надежно выражена парижским народом.

Революционная карьера Робеспьера, как представляется, содержит множество доказательств того, что он стремился к власти, а его стремительный взлет к известности практически полностью соответствует усилению авторитарного характера революционного режима. В период между свержением короля в августе 1792 г. и принятием новой конституции в июне 1793 г. во Франции не было никакого официального государственного аппарата, кроме национального законодательного собрания. Несмотря на то что депутаты придумывали все на ходу, им все же удалось принять законы, которые обязывали призывать людей в армию, учредить Революционный трибунал для суда и наказания за измену, установить максимальный контроль над ценами на важнейшие товары (в частности, на хлеб) и создать то, что быстро превратилось в коллективное военное министерство. Расположенный в Комитете общественной безопасности, он быстро стал институциональным центром политической силы монтаньяров. К августу 1793 г. вся свобода слова была ограничена, а Национальный конвент, ослабленный в результате чистки жирондистов, подкреплял решения комитета "резиновой печатью".

Комитет, в котором доминировал Робеспьер, вел себя так, словно большинство его членов стали не коллегами, а его личными "секретарями". Однако Робеспьер по-прежнему зависел от поддержки и лояльности небольшой группы союзников, настолько, что его правление можно охарактеризовать как коллективную диктатуру, в которой он был первым среди равных. Хотя более прагматичные взгляды его друзей и союзников могли бы обеспечить возможность компромисса или терпимость к ошибкам, Робеспьер часто был суров и непримирим, и многие депутаты опасались моральной правоты, лежащей в основе его политики. Как он хорошо знал, многие депутаты называли его диктатором, и он мог принять это звание только в том случае, если они признавали, что он всего лишь выполняет судьбу народа. 10 января 1794 г. он заявил, что те, кто выступает против него, являются настоящими "тиранами" и именно они, а не он, угрожают революции.

В политике Робеспьера политический прагматизм сочетался с идеологическими принципами, что, как представляется, объясняло практически все его решения, даже если эти объяснения зачастую были известны только ему самому. Например, 18 декабря 1791 г. Робеспьер произнес речь в Якобинском клубе, в которой утверждал, что объявление войны Австрии неизбежно приведет к установлению политической диктатуры.

Война - это всегда первое желание могущественного правительства, которое хочет стать еще более могущественным... Именно на войне исполнительная власть проявляет самую страшную энергию и осуществляет своего рода диктатуру, которая может только пугать наши зарождающиеся свободы; именно на войне народ забывает те принципы, которые имеют самое непосредственное отношение к гражданским и политическим правам, и думает только о событиях за границей, отвращает свое внимание от своих политических представителей и своих судей и вместо этого возлагает все свои интересы и все свои надежды на своих генералов и своих министров...

Именно во время войны привычка к пассивному повиновению и слишком естественное увлечение успешными полководцами превращают солдат нации в солдат короля или его генералов. [Таким образом, вожди армий становятся вершителями судеб своей страны и меняют баланс сил в пользу той группировки, которую они решили поддержать. Если это Цезари или Кромвели, то они сами захватывают власть.

В случае войны Законодательное собрание должно, прежде всего, подчинить своей воле царя и очистить армию от противников революции. Если бы это было сделано, то собрание смогло бы руководить военными действиями. 2 января 1792 г. Робеспьер также прозорливо предсказал, что страны, "освобожденные" французскими войсками, будут возмущены их оккупацией:

Самая экстравагантная идея, которая может родиться в голове политика, - считать, что достаточно войти в чужой народ силой оружия, чтобы заставить его принять свои законы и свою Конституцию. Никто не любит вооруженных миссионеров, и первый совет, который дает природа и благоразумие, - отвергнуть их как врагов.

Затем он добавил, что "декларация прав - это не луч солнца, который падает на всех в один и тот же момент".

Хотя в основе его прогноза, вероятно, лежал прагматический анализ экономического бремени, которое военная оккупация могла бы наложить на иностранное население, позиция Робеспьера вполне соответствовала стремлению Руссо к маленькому государству, в котором было бы возможно прямое участие в политической жизни. Граждане оккупированных стран, таких как Бельгия или Пьемонт, были не только физически удалены от Парижа, но и сформированы другой культурой. 2 января 1792 г. Робеспьер отметил, что корона сама хотела войны, и утверждал, что одного этого факта достаточно, чтобы оправдать сопротивление. Далее он стал связывать поддержку войны жирондистами с роялистскими симпатиями, хотя жирондисты имели совсем другие мотивы, чем корона. Таким образом, его оппозиция войне сочетала в себе оппортунизм (использование возможности связать жирондистов с короной), проницательный политический анализ (предсказание того, что иностранное население не будет приветствовать оккупацию французами) и идеологическую последовательность (ограничение масштабов революции французской нацией, имеющей общую культуру и политические принципы).

5 ноября 1792 г. Робеспьер выступил с аналогичной речью перед Национальным конвентом, в которой он выступил против наказания тех, кто возглавил восстание 10 августа. С одной стороны, Робеспьер утверждал, что низложение короля стало фактом, которому Национальное собрание обязано своей легитимностью. Преследование руководителей восстания, таким образом, подорвало бы авторитет законодательного органа и одновременно укрепило бы позиции роялистов, добивавшихся возвращения короля на трон. С другой стороны, низложение короля путем прямого действия народа, пусть и несовершенного как выражение всеобщей воли, все же было предпочтительнее законодательного акта. Непризнание этого акта парижского народа лишь отвратило бы революцию от ее идеологической миссии.

Пожалуй, самое яркое идеологическое противоречие в рево-люционной карьере Робеспьера возникло несколько месяцев спустя во время суда над королем. Хотя жирондисты, как и все остальные депутаты, считали короля виновным в преступлениях против революции, они не хотели отправлять Людовика XVI на эшафот. Надеясь, что французский народ окажется более снисходительным, чем депутаты в Национальном конвенте жирондисты предложили провести общенациональный референдум, чтобы народ мог выразить свою волю по поводу того, следует ли казнить короля. По словам Жерома Петиона: "Ни отдельный человек, ни меньшинство не могут отклониться от общего волеизъявления, иначе не будет общества". Хотя референдум несколько противоречил их общей позиции, согласно которой Конвент был компетентен и должным образом уполномочен интерпретировать и проводить в жизнь "Общую волю", он представлял собой гораздо более серьезную проблему для монтаньяров, для которых прямое политическое действие (в данном случае референдум) являлось главным принципом. Хотя Фабр д'Эглантин неоднократно утверждал, что сам Руссо считал, что "Общая воля" никогда не может быть достоверно выявлена в первичных собраниях (где и должен был проводиться референдум), голосование депутатов в Национальном конвенте было явно неполноценной альтернативой. В ответ Робеспьер заявил, что народ уже обнародовал Генеральную волю во время штурма Тюильри 10 августа, в результате которого король был низложен, и дальнейшие консультации с ним не требуются. В итоге Робеспьер и монтаньяры одержали верх, но решение было обусловлено опасениями умеренных депутатов, включая некоторых жирондистов, что референдум даст возможность роялистам и непокорному духовенству воспользоваться этой возможностью.

Робеспьер и террор

5 февраля 1794 г. Робеспьер произнес, возможно, самую важную свою речь. В обращении к Национальному конвенту под названием "О принципах общественной морали" он утверждал, что террор и добродетель неразрывно связаны:

Если главная движущая сила народного правительства в мирное время - добродетель, то главная движущая сила народного правительства в революцию - добродетель и террор: добродетель, без которой террор губителен; террор, без которого добродетель бессильна. Террор есть не что иное, как быстрое, суровое, неумолимое правосудие; он есть, следовательно, эманация добродетели; он есть не столько особый принцип, сколько следствие общего принципа демократии, примененного к самым насущным нуждам родины.

Ранее, 28 августа 1792 г., Робеспьер заявлял: "Народное правосудие должно носить достойный его характер; оно должно быть внушительным, стремительным и грозным", но при этом он проводил резкую грань между народом, который по природе своей добродетелен, но нуждается в правильном воспитании, и его врагами, которые находятся за гранью дозволенного:

[Первая максима вашей политики должна заключаться в том, чтобы направлять народ с помощью разума, а врагов народа - с помощью террора... Разбейте врагов свободы террором, и вы будете оправданы как основатели республики. Правительство революции - это деспотизм свободы против тирании.

Главной проблемой революции было постоянное присутствие тех, кто не обладал добродетелью. В некоторых случаях это был явный отказ подчиниться общей воле, но в большинстве случаев это были либо роялисты, либо непокорные служители церкви. К этому времени они были либо загнаны в подполье, либо покинули Францию. Другие, не обладавшие добродетелью, поддерживали революцию, но были лично коррумпированы. Революционный режим предоставлял множество возможностей для мошенничества, поскольку военные контракты, конфискация и распределение дворянской и церковной собственности, продажа облигаций и других финансовых инструментов редко подвергались аудиту или иному контролю. Таким образом, личное обогащение часто шло рука об руку с революционной лояльностью. Не обошлось и без эксцессов в обеспечении революционной дисциплины, особенно в отдаленных от столицы ведомствах.

17 сентября 1793 г. Национальный конвент принял закон, получивший название "Закон о подозреваемых". В соответствии с этим законом в каждой коммуне создавались "комитеты наблюдения", целью которых был арест тех, кто не являлся патриотом; комитеты должны были следить и расследовать как частные, так и общественные убеждения простых граждан. Шама называет этот закон "хартией террора", поскольку он наделял Комитет общественной безопасности и назначенных им агентов чрезвычайно широкими полномочиями по арестам и преследованию. Согласно этому закону, аресту подлежали лица, которые "своим поведением, связями, словами или сочинениями показывали себя сторонниками тирании, федерализма или врагами свободы". Хотя дворянские титулы и статус уже были упразднены, к бывшим дворянам по-прежнему предъявлялись еще более высокие поведенческие требования, чем к обычным гражданам, поскольку они подлежали преследованию, если "не проявляли постоянной привязанности к революции".

За шесть дней до вступления в силу закона о подозреваемых Парижская коммуна приняла новый нормативный акт о выдаче "гражданских удостоверений" (certificats de civisme), по сути, удостоверений личности, подтверждающих, что предъявитель является добропорядочным гражданином и поэтому может передвигаться по стране и участвовать в политической жизни. На практике эти удостоверения действовали как "пропуска", и их владелец должен был постоянно носить их с собой. Предвидя принятие закона о подозреваемых, Парижская коммуна пересмотрела критерии их выдачи, отказав в выдаче удостоверений лицам, подпадавшим под одну или несколько следующих категорий:

1      Те, кто в собраниях народа задерживает его энергию лукавыми речами, бурными криками и угрозами.

2      Те, кто более благоразумен, кто таинственно говорит о несчастьях республики, полны жалости к судьбе народа и всегда готовы с умиленной скорбью распространять дурные вести.

3      Те, кто изменил свое поведение и язык в соответствии с событиями ...

4      Те, кто жалеет крестьян и жадных купцов, против которых закон обязан принимать меры.

5      Те, у кого на устах слова "Свобода, Республика, Отечество", но кто общается с бывшими дворянами, контрреволюционными священниками, аристократами [и] умеренными, проявляя заботу об их судьбе.

6      Те, кто не принимал активного участия в революционных делах...

7      Те, кто принял республиканскую конституцию с безразличием и придал значение ложным опасениям относительно ее создания и срока действия.

8      Те, которые, ничего не сделав против свободы, ничего не сделали и для нее.

9       Те, кто не посещает собрания своих секций и приводит в качестве оправдания

что они не умеют говорить или что им мешает их профессия.

Тюрьмы и тюрьмы по всей Франции были уже заполнены до отказа, так что шествия тележек к гильотине облегчали переполненность, даже препятствуя малейшему поведению, которое могло быть истолковано как антиреволюционное.

Хотя Робеспьер был лидером революции, наиболее ответственным за Террор и тысячи казней в период с 3 июня 1793 г. по 28 июля 1794 г., его мотивы были чрезвычайно сложными. Настойчивость Робеспьера на чистоте "Общей воли" заставляла его трактовать любую политическую оппозицию как измену народу и нации. В этот период Робеспьер испытывал почти невыносимый психологический стресс, пытаясь найти баланс между прагматическими потребностями сохранения власти и стремлением вырвать идеальный режим из чрева революции. Полагая, что только он один является и может быть связан с "Общей волей", которая еще в значительной степени не сформировалась, Робеспьер становился все более параноидальным и, как следствие, стал считать многих своих близких друзей и союзников потенциальными или реальными врагами. Настойчивое стремление Робеспьера к личной открытости как важнейшему аспекту добродетели создало режим, в котором разоблачение коррупции или личных амбиций стало революционным долгом, который мог выполнить практически каждый. Для некоторых обвиняемых были проведены судебные процессы, процедура и вердикты которых были в значительной степени благоприятны для обвинения. Для других процессуальные нормы были отменены, поскольку революционеры использовали государство для чистки собственных рядов. Те, кто имел наименьшее значение в революционном обществе, были искалечены и убиты народом на улицах и площадях. Как отмечала Арендт: "Это была война против лицемерия, превратившее диктатуру Робеспьера в царствование террора, и выдающаяся характеристика этого периода - самоочищение правителей".

Однако Робеспьер иногда был более великодушен, чем другие члены его фракции. Например, он выступал против казни Марии-Антуанетты, поскольку считал, что это ослабит поддержку революции внутри страны и усилит враждебность иностранных держав. После чистки жирондистских лидеров 2 июня 1793 г. около семидесяти пяти депутатов тайно подписали протест против их исключения из Национального конвента. Когда этот документ стал достоянием гласности во время суда над лидерами, Робеспьер сначала выступил против ареста подписавших его, а когда это не удалось, успешно против их суда. В результате они были обязаны жизнью своему самому могущественному и в остальном непримиримому врагу.

Гильотина

Гильотина объединила в себе три самых сильных импульса революции: технологическую эффективность и простоту, социальное равенство и жестокое манихейское различие между добродетельными и порочными людьми. В декабре 1789 г. то, что в итоге стало гильотиной, было впервые предложено Учредительному собранию как машина, которая будет отрывать головы "в мгновение ока". Тогда эта идея была воспринята как смехотворная. Однако через несколько лет это предложение было вновь представлено собранию. Среди его предполагаемых достоинств было то, что он безболезненно избавлялся от жертв и относился к каждому приговоренному как к равному, независимо от его прежнего положения в обществе. Первая отрубленная голова была отрублена разбойнику, казненному 25 апреля 1792 года. Первая жертва, обвиненная в политическом преступлении, сошла с эшафота 21 августа: Луи Колло д'Ангремон, административный чиновник Национальной гвардии, обвиненный в участии в роялистском "заговоре". В качестве свидетелей были приглашены жители города.

10 июня 1794 г. Национальный конвент принял закон от 22 Prairial, который предписывал предавать Революционному трибуналу лиц, "клевещущих на патриотизм", "стремящихся внушить уныние", "распространяющих ложные известия", "развращающих нравы, разлагающих общественное сознание и подрывающих чистоту и энергию революционного правительства". Обвиняемым в совершении любого из этих преступлений не разрешалось вызывать свидетелей, и им было отказано в представлении интересов адвоката. Возможны были только два варианта приговора: оправдание или смерть. Быстрота отправления революционного правосудия значительно увеличила число казней. С 10 октября 1793 г., когда была приостановлена новая конституция, до Термидора, когда был казнен сам Робеспьер, было гильотинировано более 16 000 мужчин и женщин. Большинство из них были обычными людьми, жившими далеко от Парижа, но и сама столица была залита кровью.

Число заключенных в тюрьму за преступления против революции могло достигать полумиллиона человек, т.е. чуть менее 2% всех мужчин, женщин и детей Франции. Из них около 10 тыс. человек, по-видимому, умерли в заключении. Без учета гражданской войны в Вандее во время Террора было убито не менее 30 тыс. человек. Только каждый шестой из жертв, приговоренных к смертной казни по официальным приговорам, был дворянином или представителем духовенства. На долю представителей среднего класса приходилось еще 25%, но подавляющее большинство составляли, по словам Дойла, "простые люди, оказавшиеся в трагических обстоятельствах не по своей воле". Последние составляли еще больший процент среди тех, кто был убит при менее официальных обстоятельствах.

В период между созывом Генеральных штатов в 1789 г. и свержением Наполеоном Директории десять лет спустя более 40% всех ведущих революционеров погибли насильственной смертью (см. табл. 4.3). Более трети из них были гильотинированы по приказу революционного режима. Восемь человек покончили жизнь самоубийством либо после задержания властями, либо во время бегства. Один из них, Луи-Мишель Лепелетье, был убит роялистом в парижском кафе. Другой, Жан-Поль Марат, был убит Шарлоттой Кордэ во время купания. Помимо тех, кто погиб насильственной смертью, почти пятая часть всех революционных лидеров также была убита.

Поскольку почти все погибшие насильственной смертью также были сначала заключены в тюрьму, можно сделать вывод, что почти 70% всех арестованных были впоследствии казнены. Помимо погибших и заключенных, каждый восьмой из всех лидеров либо покинул страну, либо скрывался, чтобы избежать поимки и заключения. Разумеется, многие из тех, кто был заключен в тюрьму, также пытались (безуспешно) скрыться от властей. Лишь четверти всех революционных лидеров удалось избежать казни, тюрьмы, укрытия или ссылки. Большинство из них либо скрупулезно выполняли административные задачи, не вступая в конфликт с одной или несколькими революционными фракциями, либо ловко меняли свою верность при перемене политических ветров.

Робеспьер был прямо или косвенно виновен в гибели большинства революционных лидеров. Одной из его жертв стал Камиль Десмулен, редактор газеты Le Vieux Cordelier, опубликовавший статью, осуждающую насилие, поддерживаемое государством:

Вы хотите уничтожить всех своих врагов с помощью гильотины! Была ли когда-нибудь такая большая глупость? Можете ли вы заставить хоть одного человека погибнуть на эшафоте, не сделав при этом

десять врагов для себя из его семьи или его друзей... Я думаю совсем иначе, чем те, кто говорит вам, что террор должен оставаться в порядке вещей ".

Через 15 дней, 4 января 1794 г., Робеспьер объявил газету Le Vieux Cordelier еретической и заявил, что все ее экземпляры должны быть уничтожены. Десмулен ответил на это: "Хорошо сказано, Робеспьер, но я отвечаю, как Руссо: сжечь - не значит ответить". Поскольку Десмулен и его союзник Дантон продолжали публично выступать против власти Робеспьера как угрозы республиканской свободе, Робеспьер стал рассматривать их как политических врагов. Однако прежде чем расправиться с ними, он считал, что должен сначала избавиться от тех, кто мог бы повести парижский народ на улицы. 24 марта Жак-Рене Эбер, редактор газеты Le Père Duchesne, и девятнадцать его уличных единомышленников отправились на гильотину. Хотя в своей газете он комично описывал, что идет на эшафот, чтобы "удержать горячую руку", "заглянуть в республиканское окно" и быть "обритым национальной бритвой", он закричал от страха, когда до него дошла очередь. Менее чем через две недели, 5 апреля 1794 г., Дантон и Десмулен последовали за Эбером на гильотину. Хотя Десмулена пришлось тащить на эшафот, Дантон бесстрастно молчал, говоря палачу: "Не забудьте показать мою голову народу. Это стоит того, чтобы потрудиться". Пятью месяцами ранее, 31 октября 1793 г., жирондисты пели "Марсельезу", когда их везли на казнь. Во время вынесения приговора многие из них кричали "Да здравствует Республика!", а один из них, Шарль Валазе, покончил жизнь самоубийством, ударив себя ножом в сердце. Хотя он был уже совершенно мертв, гильотина отсекла его голову от трупа вместе с остальными. К этому времени казни проводились настолько бесцеремонно, что в среднем каждый из двадцати одного жирондиста был уничтожен менее чем за две минуты. Когда шесть дней спустя был казнен Филипп Эгалите, герцог Орлеанский, он, как сообщается, сказал, что теперь сожалеет о своей роли в падении короля. Однако, по другим данным, он с сардонизмом сказал: "Действительно... это похоже на шутку".

Через два дня после него она была отправлена на эшафот. Проходя мимо статуи Свободы на площади Революции, она громко воскликнула: "О Свобода! Сколько преступлений совершено во имя твое!"

1 августа 1794 г. закон 22 Prairial был отменен, и число казней резко сократилось. Одним из немногих был гильотинирован Жан-Батист Каррье, который устраивал ночные оргии с заключенными в тюрьму женщинами и руководил кровавой расправой над тысячами людей в провинциальном городе Нанте. За эти бесчинства он был с позором отозван в Париж в феврале 1794 года. Однако в Революционный трибунал он попал только 23 ноября. Протестуя против того, что он лишь выполнял приказы, он был отправлен на эшафот 16 декабря.

Гильотина была не только одним из самых долговечных образов, созданных Французской революцией, но и неотъемлемой частью революционной политической культуры. Каждая казнь представляла собой публичный спектакль, в котором революция уничтожала одного из тех, кто не отвечал строгим требованиям революционной добродетели и потому утратил право на существование. Эгалитарные характеристики этого спектакля усиливали простое, даже жесткое соотношение между революционным народом как судьей и палачом, с одной стороны, и осужденным как человеком, который должен был быть полностью и навсегда изгнан из общества, с другой.

То, как приговоренные оправдывались перед судьбой, публично отмечалось и запоминалось как одно из самых показательных событий в их политической карьере. Соответственно, большинство революционных лидеров вели себя так, чтобы афармировать спектакль, в котором они сами участвовали. Они, безусловно, считали, что не должны умирать, но при этом стоически шли на эшафот, подтверждая свою веру и преданность делу.

Личная честность в эти последние мгновения жизни была единственным способом проявить свою личную добродетель, но, как это ни парадоксально, ее проявление также подтверждало, что революционная добродетель является надлежащим критерием, по которому их следует оценивать.

Одной из наиболее ярких характеристик Французской революции является ее настойчивое утверждение, что предательство народа является самым тяжким преступлением, которое может совершить человек. Предать народ - значит отчудиться от него в силу эгоистических амбиций, алчности или, как в случае с Каррье, моральной нечистоты, извращающей участие человека в раскрытии (а значит, и в срыве реализации) общей воли. Преступники должны быть уничтожены, поскольку они были и могли быть только врагами народа. И хотя некоторые из этих врагов могли быть лишь незначительными помехами в процессе построения идеального режима, этот процесс был необратим в том смысле, что нельзя было допустить "возврата" революции к самой себе. Казнь тех, кто предал народ, гарантировала, что все большее очищение французского общества будет улицей с односторонним движением, и те, кто останется в живых, будут обладать правильным характером, требуемым от гражданина. 13 марта 1793 г., за несколько месяцев до начала подсчета жертв Террора, Пьер Верньо, выступая в Национальном конвенте, правильно предсказал результат: "Итак, граждане, следует опасаться, что Революция, подобно Сатурну, последовательно пожирающему своих детей, породит, в конце концов, только деспотизм с сопутствующими ему бедствиями".

По альтернативной метафоре Георга Форстера, жертвы революции были поглощены "величественным потоком лавы революции, которая ничего не щадит и которую никто не может остановить".

Общая воля спонтанно порождает народ как коллектив, порождает правила в виде народных норм и признает добродетельного лидера через публичное выступление и прямое действие. Спонтанное народное действие интуитивно раскрывает правильный политический курс, поскольку возникает как коллективная воля народа, очищенная от индивидуальных корыстных интересов и амбиций. Большая часть революционного процесса в Париже возникла в результате более или менее спонтанных проявлений народных настроений, которые были пронизаны этим понятием "общей воли", интерпретированным и переосмысленным революционными лидерами. На ранних этапах революции многие из этих народных действий были действительно спонтанными, поскольку политическая элита практически не участвовала в их возникновении. Позднее, когда народные лидеры научились мобилизовывать народ в поддержку тех или иных политических целей, спонтанность была в значительной степени вытеснена прямыми призывами и расчетливой координацией.326 Однако, даже овладев тактикой мобилизации народа, революционная элита сохранила приверженность откровению "Общей воли" как лакмусовой бумажке, которую должны пройти правильные политические решения.

Как и Робеспьер, революционная элита одновременно почитала народ и признавала, что он пока несовершенен в том смысле, что не всегда может выявить и тем самым выразить свою врожденную добродетель. В результате революция создала праздники, ритуалы и символические практики, через которые могла проявиться всеобщая воля и которые могли быть восстановлены и очищены через все большее совершенствование отдельных граждан328. Одним из способов стимулирования очищения общей воли было строительство огромных общественных пространств, в которых, по словам Израиля, "народ мог массово появляться на национальных празднествах и торжествах как единое тело, возвышая друг друга проявлениями благородного рвения к общественному делу".

Основные праздники, проводившиеся во время Французской революции

Праздник Федерации: Проводится 14 июля 1790 года, в первую годовщину штурма Бастилии. По всей Франции прошли патриотические торжества, в ходе которых национальные гвардейцы присягали на верность нации. В Париже центральную роль играли Людовик XVI и королевская семья, а также Лафайет и Талейран.

Похороны Мирабо: Состоялись 4 апреля 1791 года. Около 400 тыс. человек, в том числе почти все депутаты Национального собрания, проводили кофр Мирабо в Пантеон, где он был погребен после оратории, провозгласившей его великим революционным лидером.

Вольтер захоронен: 10 июля 1791 г. прах Вольтера был принят мэром Парижа и помещен на площади Бастилии, где когда-то стояла крепость. На следующий день останки Вольтера были доставлены в Пантеон и с большой помпой и церемонией помещены рядом с кофром Мирабо.

Праздник единства и неделимости Республики: Проводился 10 августа 1793 г., в первую годовщину низложения короля, в честь принятия новой конституции 1793 г. Фонтан возрождения, созданный по образцу египетской богини Исиды на месте, где когда-то стояла Бастилия, была воздвигнута статуя плодородия. Из ее груди вытекала вода, символизирующая добродетель. На волю было выпущено три тысячи голубей, к каждому из которых был прикреплен транспарант с надписью "Мы свободны! Подражайте нам!".

Праздник Разума: состоялся 10 ноября 1793 года. Местом проведения был выбран собор Нотр-Дам, чтобы сделать более явным наступление светской власти на религию. Внутри собора была сооружена гора, символизирующая левых якобинцев, на вершине которой возвышался храм, посвященный "философии". После того как девушки с факелами спустились и поднялись на гору, из храма вышла женщина, символизирующая "Свободу", и на троне руководила остальными действиями.

Праздник Верховного Существа: Состоялся 8 июня 1794 года. На Марсовом поле была сооружена гора, на вершине которой было установлено дерево свободы. Во главе с Робеспьером и другими депутатами огромная процессия прошла от Тюильри до горы. Робеспьер произнес две речи - до и после сожжения символического изображения атеизма.

Марат захоронен: 21 сентября 1794 года Марат был захоронен в Пантеоне.

Захоронение Руссо: 11 октября 1794 года Руссо был захоронен в Пантеоне.

Примечание: Хотя многие из этих праздников проводились по всей Франции, информация в этом блоке посвящена главным торжествам в Париже. Хотя это были не совсем праздники, я также включил сюда похороны, если они предполагали массовые процессии, предшествующие захоронению в Пантеоне.

Король, по сути, стал одной из важнейших площадок для демонстрации "Всеобщей воли". 17 июля 1789 г., всего через три дня после взятия Бастилии, Жан Сильвен Байи, новоизбранный мэр Парижа, преподнес королю трехцветную кокарду, которую Людовик затем надел на свою шляпу. Этот акт превратил кокарду из символа, обозначавшего повстанцев, в эмблему французской нации. Три года спустя, 20 июня 1792 г., на шляпу была надета красная кокарда.

В другой раз, в третью годовщину взятия Бастилии, революционное правительство устроило праздник на Марсовом поле, где было установлено огромное дерево, названное "Деревом феодализма". Дерево было украшено различными аристократическими и королевскими эмблемами старого режима, и королю было предложено зажечь погребальный костер, на котором, по сути, и было установлено дерево. Однако он почтительно отказался, поскольку, по выражению Полины Чепмен, "феодализма больше не существовало", а значит, "не было смысла его сжигать". Это был один из немногих случаев, когда Людовик не был вынужден действовать по требованию.

Король был также площадкой для риторических выступлений. Так, 4 февраля 1790 г. Людовик с некоторой неохотой предстал перед Национальным учредительным собранием, где принес присягу на верность конституции, которая еще не была полностью разработана или официально ратифицирована. Это произошло после того, как был раскрыт заговор с целью подавления собрания и восстановления полновластия монархии. 14 июля 1790 г. король вновь был призван присягнуть на верность революции. Поводом послужил Праздник Федерации, устроенный в Париже в первую годовщину падения Бастилии. Даже официальный титул короля стал символической игрушкой революции, в которой согласие Людовика представлялось как символическое обозначение необратимых политических перемен. Так, Национальное собрание изменило его титул с "короля Франции и Наварры" на "короля французов", когда 6 октября 1789 г. он был сопровожден из Версаля в Париж "народом".

Такие символы революции, как кокарда, красная шапочка свободы, образ Марианны, трехцветный флаг, "Марсельеза", лозунг "Свобода, Равенство, Братство", возникли более или менее спонтанно в результате действий народа. В некоторых случаях революционная элита может опробовать тот или иной символ, чтобы посмотреть, как на него отреагирует общество. Но лакмусовой бумажкой в каждом случае было спонтанное принятие символа народом. Это касалось и одежды: брюк, обуви, шляпы.

Поскольку они не были продуманы или предумышленны, их интерпретировали как обладающие подлинностью, отражающей чистоту народной воли, что заставляло революционную элиту принимать их. 29 октября 1793 г. Национальный конвент даже счел необходимым заявить, что свобода одеваться по своему усмотрению является правом личности, поскольку принуждение к социальному конформизму стало настолько интенсивным. Общая воля проявлялась и в эмоциях народа, вызванных речами. Газеты, памфлеты и плакаты часто оказывали аналогичный эффект, когда способствовали спонтанному согласованию народных настроений с тем, что появлялось на печатных страницах.

Хотя народные символы, как правило, принимались спонтанно, сами по себе они не могли превратить массы в идеализированных "граждан". Для воспитания и правильной социализации народа революционная элита "изготавливала" другие символы и ритуалы. Например, летом 1790 г. на некоторых камнях фундамента Бастилии были высечены подобия крепости, которые были отправлены в качестве подарков в каждый департамент. Революция также уничтожила символы старого режима. Так, в течение нескольких дней после свержения короля "по всей Франции исчезли с глаз долой горы статуй, бюстов, портретов, гербов, эмблем и надписей, прославляющих монархов, вельмож, придворных, аристократов и кардиналов".

Наиболее важным из изготовленных символов стал революционный фестиваль. Как и многие другие элементы Французской революции, фестиваль восходит к Руссо, который выразил желание, чтобы "патриотические празднества" швейцарцев "возродились" среди французов, поскольку они соответствуют "морали и добродетели, которыми мы наслаждаемся с восторгом и вспоминаем с удовольствием". Во время революции фестивали организовывались для того, чтобы "республика проявилась в народе, или народ проявился в себе", в соответствии с принципами Руссо. Для Робеспьера организованный праздник был своего рода промежуточным звеном между спонтанным выражением общей воли народа на улицах (которое могло быть испорчено недобродетельными лидерами) и строгой формальностью национального законодательного органа (в котором отсутствовала подлинная связь со спонтанностью народа). Правильно разработанный и проведенный революционный праздник мог как воспитывать народ через участие в символическом ритуале, так и вдохновлять его, приводя этот символический ритуал в соответствие с его изначальной "природой".

Первым и, пожалуй, самым значительным из этих торжеств стал Праздник Федерации 14 июля 1790 года, в день первой годовщины штурма Бастилии.

Несмотря на то, что спонсором и организатором фестиваля выступило Национальное собрание, он стал самым спонтанным и буйным из всех, проводившихся во время революции. По всей Франции прошли тысячи фестивалей Федерации, но самый масштабный и сложный праздник состоялся в Париже, где около 12 тыс. наемных рабочих радикально преобразили Марсово поле для проведения этого мероприятия. Когда, несмотря на их усилия, подготовка площадки отстала от графика, к ним стихийно присоединились тысячи горожан. Центральным событием праздника стало принесение патриотической присяги Национальной гвардией и, с разрешения короля, королевскими полками.348 Последние были включены в программу потому, что военный министр решил, что воздерживаться было бы невежливо, и заявил 4 июня, что король "признал в [предстоящих торжествах] не систему частных ассоциаций, а собрание воль всех французов для общей свободы и процветания". Приняв решение о проведении торжеств, королевская семья стала заметными фигурами на празднике, когда Мария-Антуанетта представила Дофина, одетого в форму национальной гвардии, сотням тысяч людей, стоявших под проливным дождем.

Похороны героев революции и "великих людей", подготовивших почву для революции, хотя и сопровождались похоронными процессиями, а не празднествами, также были крупными и зрелищными событиями. Смерть Мирабо 2 апреля 1791 г. настолько взволновала Национальное собрание, что оно превратило еще не достроенную церковь, уже являвшуюся одним из крупнейших зданий Парижа, в мавзолей, получивший название "Пантеон". Собрание оставило за собой право выбирать, кто будет в нем захоронен, и постановило, что эта честь может быть оказана только после смерти человека. 4 апреля сотни тысяч человек, в том числе почти весь состав Национального собрания, проводили тело Мирабо в Пантеон. Вольтер последовал за ним 10 июля 1791 года. Руссо был очевидным кандидатом на захоронение, но он презирал Париж и поэтому распорядился, чтобы его не хоронили в этом городе. Это пожелание стало одной из главных причин, по которым Национальное собрание отложило его захоронение. После убийства Марат вместе с Мирабо и Вольтером оказался в Пантеоне. Руссо, несмотря на свое желание, последовал за Маратом менее чем через месяц после извлечения его тела из сельской, буколической местности

10 ноября 1793 г. Парижская коммуна устроила праздник Разума. Местом проведения стал большой собор Нотр-Дам, переименованный в "Храм Разума", а на месте главного алтаря была возведена святыня, посвященная философии. После торжественного шествия "патриотических девиц в девственно-белом" из святилища появилась женщина в красной "шапочке Свободы". Символизируя "Богиню Разума" и названную одним из наблюдателей "шедевром природы", она повела горожан в Национальный конвент, где президент по-братски обнял ее. Хотя многие депутаты и парижане приветствовали это представление как глубокое признание превосходства светского разума над фантазиями религиозной веры, нашлись и те, в том числе и Робеспьер, кто воспротивился идее, что революция может или должна быть основана на атеизме.

Одним из тех, кто воспротивился, был депутат от духовенства Антуан-Юбер Ванделейнкур. В ходе подготовки Национальным собранием проекта новой конституции он высказал мнение, что устройство нового государства должно соответствовать "божественным замыслам". Ванделейнкур признавал, что "каждый законодатель должен посредством законов призывать граждан к добродетели", но само государство должно признавать "священную и нерушимую" приверженность божественной воле, поскольку, как писал Руссо в "Общественном договоре", только такая приверженность может обеспечить политическое и социальное спокойствие. Однако враждебное отношение к католической церкви делало религию, особенно в ее институциональных формах, все более несовместимой с революцией. И самое главное, многие представители революционной элиты рассматривали католическую церковь как "чужой" институт, управляемый иностранцем (папой).

В то же время церковь являлась собственником богатств, которые Национальное собрание могло использовать для освобождения экономики от феодальных уз. Хотя большинство приверженцев принципов Просвещения были равнодушны к частным религиозным убеждениям, их соблюдение в обществе часто интерпретировалось как косвенное одобрение старого режима. Уличные лидеры парижского народа пошли еще дальше и попытались искоренить даже частные религиозные убеждения, подавив все публичные представления, реквизировав церкви и использовав их в светских целях, неформально наказав священников через народные акции и публично заявив о приверженности революции атеизму.

Сам Робеспьер верил в некое божество, которое он (как и многие другие) называл "Высшим существом". Он также считал, что религиозная вера - необходимая опора для поддержания здорового и стабильного общества. Обе эти точки зрения были подкреплены теоретической поддержкой Руссо, а также убежденностью в том, что "вера в божественность и бессмертие души" необходима для "морального пыла", который Робеспьер предпочитал в качестве альтернативы разуму. В результате осуждение Робеспьером тех, кто выступал за дехристианизацию французского общества, было, вероятно, чрезмерным, а Праздники Разума он назвал "смешными фарсами", организованными "людьми без чести и религии". 21 ноября 1793 г. Робеспьер заявил в Якобинском клубе, что народная вера в Высшее Существо делает религию намного выше атеистических притязаний будущих и настоящих аристократов.

Робеспьер, что оказалось одним из его последних преступных деяний, уговорил Национальный конвент устроить то, что стало праздником Верховного существа. В речи, произнесенной 7 мая 1794 г., он обрисовал "отношения между моральными и религиозными идеями и республиканскими принципами". Центральная тема заключалась в том, что "истинным жрецом Верховного Существа является сама Природа, ее храм - Вселенная, ее религия - добродетель, ее праздники - радость великого народа, собравшегося под ее взором, чтобы завязать сладкий узел всеобщего братства и воздать [Природе] почести чистыми и чувствующими... сердцами". Закончив выступление, конвент послушно постановил, что "французский народ признает существование Высшего Существа и бессмертие души", а затем распорядился устроить 8 июня 1794 г. праздник Высшего Существа. Робеспьер был избран президентом съезда всего за четыре дня до церемонии, чтобы играть центральную роль в ее проведении.

Сам фестиваль был организован настолько детально, что лишен всякой спонтанности и импровизации, которыми хотя бы в какой-то степени обладали другие фестивали. На Марсовом поле была сооружена гигантская символическая гора с вездесущим деревом свободы на вершине. Массовое шествие, возглавляемое Робеспьером и другими депутатами Национального конвента (многие из которых участвовали в празднике не слишком охотно), двинулось по улицам Парижа к месту проведения фестиваля. К моменту начала короткой речи Робеспьера о славе и трудностях Божьего дела на земле собралась огромная толпа. Неся факел, символизирующий свет, исходящий от деизма, Робеспьер поднялся на "отвратительный образ атеизма", который он зажег. Когда оно сгорело, открылась статуя, изображающая "истинную философскую мудрость". Затем Робеспьер произнес вторую речь, в которой назвал атеизм "чудовищем", которое короли "извергли на Францию". Эти выступления сопровождались музыкальными композициями, написанными специально для этого случая, и гимном, составленным настолько просто, что все присутствующие могли присоединиться к пению.

К 1795 году Национальный конвент назначил пять ежегодных праздников: 21 января (казнь Людовика XVI), 14 июля (штурм Бастилии), 27 июля (падение Робеспьера), 10 августа (низложение короля) и 22 сентября (провозглашение республики). В октябре были добавлены пять "праздников нравственности", посвященных "молодости, старости, супругам",

Однако в этих мероприятиях не было того народного пыла и энтузиазма, которые были характерны для предыдущих торжеств, в которых, казалось, так эффектно проявилось принятие народом "Всеобщей воли"".

К этому моменту многие депутаты пришли к неохотному выводу, что общество не может функционировать в отсутствие сословных, профессиональных и политических различий. Утопическое устранение этих различий (например, путем всеобщего ношения кокарды, унификации личного костюма, терминов обращения, обязательного участия в общественных ритуалах) выявило дисциплинированный режим, в котором политическая и социальная чистота торжествует над эффективным направлением общественно-политической деятельности. В результате они пришли к убеждению, что для выживания Франции необходимо принести в жертву политическую и социальную чистоту. После падения Робеспьера революционное правительство перестало делать "радикальные призывы к народу", а символы его силы, такие как образ Геркулеса, были заменены "абстрактными, арканно-аллегорическими и... загадочными" эмблемами. Примерно через шесть-семь месяцев элитарная экстравагантность в демонстрации и потреблении модной одежды и изысканной пищи открыто попирала принципы якобинского аскетизма по всему Парижу. На улицах "щеголи среднего класса, копировавшие одежду прежней придворной знати, [щеголяли], как павлины". Известные как "москадины", они нападали на тех, кто носил одежду, предпочитаемую якобинскими санкюлотами, вырубали деревья Свободы, выли во время театральных представлений, которые им не нравились, и захватили несколько парижских кварталов. 9 ноября 1794 г. они ворвались в зал заседаний якобинцев, разбили окна и избили тех, кто там оказался. Через два дня Национальный конвент закрыл зал заседаний навсегда. Примерно в то же время Национальный конвент счел необходимым отдать приказ о посадке деревьев Свободы во всех тех коммунах, где они исчезли по причине небрежности или вандализма, а также наказать тех, кто намеренно уничтожил деревья.

В представлении Руссо "народ" - это жители небольшого города, которые признают друг друга равными и непосредственно участвуют в политике на общей территории. Во время Французской революции, конечно же, не было возможности проводить политику таким образом. Однако эта идея сохранила свою силу по трем причинам. Во-первых, революционная элита, включая якобинцев, жирондистов и всех остальных, кроме роялистов, поддерживала идею "народа" и его "общей воли" как источника политической легитимности. Когда жирондисты отождествляли "народ" с "нацией" и рассматривали национальный законодательный орган как проводник общей воли, они признавали невозможность прямой народной демократии. Якобинцы, включая Робеспьера, напротив, рассматривали народ Парижа как реестр, в котором можно прочесть подлинные и естественные добрые инстинкты не испорченного народа. Парижский народ не мог напрямую управлять Францией, но он мог принуждать тех, кто в противном случае нес бы эту ответственность.

Вторая причина, по которой концепция Руссо оказывала сильное влияние, заключалась в том, что существовали амбициозные и талантливые политические лидеры, которые понимали, что народ Парижа может стать независимым и значимым источником власти вне официальных политических институтов. Реализуя свои политические амбиции, эти лидеры использовали и тем самым укрепляли риторические шибболеты, которые депутаты Национального собрания почитали как идеологические принципы, но часто отвергали как каноны практической политики. Эти принципы не позволяли Национальному собранию использовать военную силу для защиты собственной святыни, когда народ вторгался в его пределы. Последняя и, возможно, самая важная причина заключалась в том, что жители Парижа сами купились на концепцию Руссо, причем настолько, что в нескольких важнейших случаях они, возможно, спасли революцию. Привезти короля и королевскую семью в Париж из Версаля, например, они превратили довольно неопределенный политический тупик в революционное доминирование в Национальном собрании.

Санкюлоты - это те, кто не носил бриджей, которые носили представители среднего и высшего классов, кто работал руками, чтобы заработать на жизнь, и кто, хотя большинство из них были грамотными, не имели формального образования. Согласно "Революции Парижа", ведущей якобинской газете, идеальным членом санкюлотов был "патриот, сильный духом и телом... Он противоположен [самодовольству] и не любит тех, кто таков... [республиканец... у которого есть только одна страсть, любитель порядка и равенства, независимости и братства". Но это был идеал, который редко встречался в социальной и политической реальности революционного Парижа. Хотя по социальному происхождению и роду занятий их лидеры практически не отличались от депутатов Национального собрания, большинство санкюлотов были ремесленниками, лавочниками и наемными работниками. Мобилизуясь на улицах Парижа, санкюлоты чаще всего требовали, чтобы революционное государство регулировало поставки зерна по фиксированным ценам, требовать соблюдения номинальной стоимости валюты в коммерческих сделках и сурово наказывать тех, кто запасался продовольствием или иным образом спекулировал на страданиях народа. Таким образом, голод был одним из основных факторов, побуждавших людей участвовать в революционной политике, хотя их лидеры часто связывали свои требования с более широкой политической программой. В ответ на это революционное правительство обеспечило население Парижа хлебом.

Хотя санкюлоты доминировали примерно в половине из сорока восьми парижских секций, ярые активисты среди них насчитывали не более 3 тыс. мужчин и женщин. Однако в случае кризиса их лидеры могли мобилизовать десятки тысяч вооруженных людей (самым распространенным оружием на этих демонстрациях была пика). Хотя Робеспьер завидовал санкюлотам как "народу", от которого исходила Общая воля, он был вынужден конкурировать за влияние с такими популярными лидерами, как Эбер. Эта конкуренция в конечном итоге привела его к тому, что он подчинил права на частную собственность праву на существование. Так, в речи, произнесенной 2 декабря 1793 г., он провозгласил: "Главным правом является право на существование; поэтому главным социальным законом является тот, который гарантирует всем членам общества средства для существования; все остальные законы подчинены этим законам". Однако Робеспьер никогда не обладал харизмой, способной мобилизовать и направить народ Парижа, и он оставался ненадежным политическим ресурсом. Он сыграл решающую роль в ликвидации жирондистов, но не смог восстать против Национального конвента, когда тот ополчился против него.

С самого начала революции, летом 1789 г., уличные демонстранты нападали на людей, которых они часто произвольно называли "врагами народа", вешали их на фонарные столбы или - иногда и - проносили их обезглавленные головы на пиках по городу. Наиболее драматичные и спонтанные демонстрации почти всегда сопровождались насилием. Однако из 750 акций протеста, организованных санкюлотами в Париже во время революции, менее 100 закончились ранениями или гибелью людей. Большинство демонстраций были шумными, шумными, направленными на запугивание объектов своей вражды, но при всем этом мирными.

Народные демонстрации и восстания в Париже

Угроза народного насилия в столице была более или менее вездесущей на протяжении первых пяти лет революции (краткое описание основных демонстраций, в ходе которых происходило вторжение в законодательный орган страны и/или массовые казни одного или нескольких человек, см. в табл. 4.4). Некоторые из этих событий, например, взятие Бастилии, уже были описаны. В данном разделе мы кратко остановимся на некоторых других крупных инцидентах. Так, 10 августа 1792 г. жители Парижа в сопровождении отрядов Национальной гвардии, контролировавших отдельные районы города, напали на швейцарских гвардейцев, охранявших королевскую семью. В ходе отдельной акции было совершено нападение на монархический клуб Feuillants. Несколько ведущих монархистов были убиты, а голова одного из них, редактора роялистского журнала, была выставлена на параде.

За низложением и заключением короля в тюрьму последовал 2-6 сентября 1792 г. скоординированный штурм городских тюрем под руководством секции фашистов, в ходе которого были убиты тысячи заключенных, в том числе многие, не принимавшие никакого участия в политике. Принцесса де Ламбаль, близкая подруга королевы, была обезглавлена, а ее голова на пике была доставлена в Темпль, где находилась королевская семья, чтобы Мария-Антуанетта могла ее увидеть. Демонстранты также закололи дворянина и, пока он был жив, доставили его в Законодательное собрание.

1 мая 1793 г. около 8 тыс. жителей района Фобур-Сен-Антуан объявили о своем восстании и вышли к зданию Национального конвента. Там они предъявили петицию с требованием ввести контроль над ценами на хлеб и обложить богатых налогами. Требования сопровождались ультиматумом: "Если вы не примете эти меры, мы объявим себя, мы, желающие спасти нацию, находимся в состоянии восстания": 10 000 человек собрались у дверей зала". Монтаньяры открыто поддержали это восстание, чтобы обеспечить себе помощь sans-culotte в борьбе с жирондистами. Как заключил полицейский шпион, составляя свой отчет, "якобинцы слишком хорошо знают, что народу нельзя сопротивляться, когда он нужен". На следующий день съезд принял решение, устанавливающее максимальную цену на хлеб и предоставляющее местным органам власти полномочия по поиску и реквизиции скрытых запасов.

Менее чем через месяц, 25 мая, Парижская Коммуна направила в Национальный конвент депутацию с требованием отменить решение комиссии, распорядившейся об аресте Эбера и других лидеров санкюлотов. В ответ на это Максимилиан Иснар, один из ведущих жирондистов, встретил их в лоб: "Я говорю вам от имени всей Франции, что если эти постоянно повторяющиеся мятежи приведут к тому, что парламент, избранный народом, пострадает, Париж будет уничтожен, и люди будут искать следы города на берегах Сены". На следующий день Робеспьер призвал парижан покончить с комиссией, поднявшись против "продажных депутатов", которые ее создали. Однако явка в этот день была незначительной. На следующий день монтаньярам удалось привлечь больше людей, которые ворвались в зал заседаний и, запугав депутатов, добились отмены комиссии. Лидеры санкюлотов были освобождены. Однако когда толпа разошлась, жирондисты потребовали пересмотра решения о роспуске комиссии, утверждая, что некоторые из протестующих могли голосовать незаконно, поскольку находились в зале заседаний вперемешку с депутатами. После этого комиссия была восстановлена.

В ответ на отказ Национального конвента вооруженные санкюлоты 31 мая 1793 г. выступили против Генерального совета Парижской коммуны и объявили, что его полномочия отменены "суверенным народом", но могут быть восстановлены, если совет примет революционную программу. Она включала в себя: (1) введение новых налогов на богатых; (2) арест лидеров жирондистов; (3) создание армии из санкюлотов для исполнения революционных указов; (4) установление заработной платы в размере сорока су в день для санкюлотов, носящих оружие. После того как совет одобрил эту программу, санкюлоты двинулись к Национальному конвенту. Жирондисты вступили в бой с ними, но вскоре санкюлоты взяли под контроль улицы и вошли в зал заседаний. Несмотря на то, что отряды Национальной гвардии вместе с санкюлотами прервали всякое сообщение между Конвентом и остальной Францией, несмотря на то, что вооруженные санкюлоты "стояли в проходах, размахивая пиками и ридикюлями, радостно или зловеще хмурясь", депутаты отказались выполнить их требования. Тогда санкюлоты сообщили съезду, что "народ" настаивает на том, чтобы Марат и Робеспьер получили власть над дальнейшим ходом революции. Сам Робеспьер заявил о своей поддержке их революционной программы. После шестнадцатидневного обсуждения депутаты в течение нескольких часов (с шести утра до десяти вечера) толпа у зала рассосалась. После этого депутаты передали свои требования в Комитет общественной безопасности и больше никаких действий не предпринимали.

Через два дня, 2 июня, лидеры парижских секций мобилизовали около 80 тыс. человек, которые окружили Национальный конвент и потребовали немедленного ареста ведущих депутатов-жирондистов. Отряды Национальной гвардии (подконтрольные секциям) развернули пушки и заставили депутатов вернуться в зал, когда те попытались покинуть его. Санкюлоты вновь вторглись в конвент, нападая на депутатов в проходах и занимая их скамьи. Осада продолжалась несколько часов, пока, наконец, Национальный конвент не принял решение об аресте депутатов-жирондистов, большинство из которых все еще находились в зале. После этого голосования Пьер Верньо, один из тех, кого было решено арестовать, предложил "Конвенту выпить стакан крови, чтобы утолить его жажду".

5 сентября 1793 г. народные лидеры, воспользовавшись властью Парижской коммуны, закрыли рабочие места в городе, чтобы освободить людей для очередного штурма Национального конвента. При официальной поддержке якобинцев тысячи людей пошли на съезд и ворвались в зал заседаний. Один из их лидеров, Пьер Гаспар Шометт, объявил о своей цели: "Законодатели, огромное собрание граждан, собравшихся вчера и сегодня утром... сформировало только одно желание... Оно заключается в следующем: Наше пропитание, и чтобы получить его, применяйте закон!". В частности, они требовали принятия чрезвычайного военного и экономического законодательства, которое позволило бы вновь созданным "революционным армиям" прочесывать сельскую местность в поисках тех, кто припрятал продовольствие или питает непатриотические настроения. Прибывшая позже в тот же день делегация Якобинского клуба во главе с Робеспьером и в сопровождении представителей всех сорока восьми парижских секций потребовала предать суду заключенных жирондистов. Депутаты удовлетворили большинство их требований, в том числе и требование якобинцев, чтобы съезд "сделал террор порядком дня". Однако съезд отказался предоставить гильотину на колесиках для каждой из вновь созданных "революционных армий".

Через год, во второй половине марта 1795 г., парижане как минимум пять раз выходили на демонстрации к Национальному конвенту. 1 апреля тысячи санкюлотов вновь ворвались в зал, требуя "хлеба и Конституции 1793 года", а также освобождения монтаньяров, арестованных после отпадения Робеспьера от власти. После прибытия на место событий Национальной гвардии демонстранты были легко разогнаны. Это был пролог к одному из последних массовых восстаний в Париже, в ходе которого 20 мая 1795 г. санкюлоты вновь ворвались в Национальный конвент. На этот раз они несли на пике голову одного из депутатов, пытавшегося помешать им войти в зал. Затем один из демонстрантов приказал депутатам "убираться отсюда; мы сами будем действовать как Конвент". В течение одиннадцати часов те санкюлоты, которым удалось протиснуться в зал, томили депутатов своими ставшими уже привычными требованиями хлеба и конституции 1793 года. Однако они более или менее мирно разошлись после того, как на соседних улицах появились регулярные войска и отряды Национальной гвардии.

На следующий день тысячи санкюлотов вновь вышли к Национальному собранию и ворвались в зал. Хотя они, как и прежде, пытались запугать депутатов, чтобы те удовлетворили их требования, они снова ушли, не добившись ничего существенного. Однако в ответ Национальный конвент окружил центр восстания - Фобур Сент-Антуан - войсками и арестовал тысячи причастных к протестам. Несколько десятков человек, включая тех, кто убил депутата 20 мая, были отправлены на гильотину. Шестьдесят один депутат от монтаньяров был исключен из конвента, шестеро из них были судимы за измену, признаны виновными и приговорены к смертной казни (четверо покончили с собой перед гильотиной).

4 октября 1795 г. против Национального конвента выступила удивительно широкая коалиция монархистов, католиков и санкюлотов. Требуя новых выборов и наказания участников террора, 25 тыс. человек, включая отряды Национальной гвардии, контролируемые секциями, прошли маршем по улицам Парижа. Хотя роялистские симпатии, вероятно, двигали большинством демонстрантов, они также мобилизовались под лозунгами прямой демократии, напоминавшими о более ранних демонстрациях, предшествовавших отходу Робеспьера от власти. Их встретили вооруженные якобинцы, отряды регулярной армии и артиллерийские батареи под командованием Наполеона Бонапарта. После того как переговоры между демонстрантами и защитниками конвента сорвались, наполеоновские пушки открыли огонь по восставшим, и бой между этими более или менее равными силами продолжался в течение семи часов. В ходе боя погибли сотни людей.

В целом Французская революция не отличалась чрезвычайной жестокостью. Однако и массовые казни в провинциях, и проезд телег по улицам Парижа, везущих приговоренных к гильотине, были зрелищными событиями, в которых само представление стало фундаментальной чертой революции. Шама, например, пришел к выводу, что "насилие было не просто досадным побочным эффектом, от которого просвещенные патриоты могли выборочно отвести глаза, оно было источником коллективной энергии Революции. Именно оно делало революцию революционной". Далее он говорит, что это насилие было отчасти продуктом "антикапиталистической, антимодернистской ярости", которую он описывает как "Руссо с хриплым голосом и отточенным до кровавости нетерпением". Но психологическая интерпретация Шамой привлекательности насилия для масс, вероятно, инвертирует связь между казнями без суда и следствия и идеологией революции. Революция не просто, если это вообще возможно, освободила массы и революционных лидеров от запретов, когда они расправлялись с теми, кого считали своими врагами. Революция, напротив, санкционировала политическое убийство, поскольку уничтожала тех, кто не был спонтанно, подлинно и безоговорочно предан реализации Общей воли. Стремясь к руссоистскому тысячелетию, казни представляли собой очищение политического тела, в котором второй шанс доказать свою состоятельность как гражданина предоставлялся редко. И даже если второй шанс появлялся, многие осужденные отказывались им воспользоваться.

Шама также определил, что "основная проблема революционного правительства" заключается в "попытках управлять народным насилием от имени государства, а не против него". Это, безусловно, относилось к Робеспьеру и его союзникам-якобинцам, но в основе этой проблемы лежало еще более трудноразрешимое противоречие между, с одной стороны, легитимирующей революцию доктриной прямого, неопосредованного выражения общей воли и, с другой стороны, - административные нужды, связанные с управлением страной с населением около 28 млн. человек. Во время Французской революции народное насилие было демократией в рамках руссоистской концепции, как в теории, поскольку только "народ" мог достоверно выразить всеобщую волю, так и на практике, поскольку кровь, пролитая народом, спасла революцию в несколько критических моментов, например, при штурме Бастилии. Народным насилием нужно было управлять, потому что его нельзя было устранить.

Если исходить из того, что декларация принципов и/или официальная конституция являются необходимым элементом создания современного государства, то с 1789 г., когда была принята Декларация прав человека и гражданина, до 1870 г., когда была создана Третья республика, французское государство создавалось по меньшей мере двенадцать раз. Хотя за последние полтора столетия новые документы стали разрабатываться все реже, тем не менее было принято три новых конституции. Ни одна из них, включая нынешнюю, не разрешила неизбежного противоречия между (мифическим) суверенитетом Всеобщей воли и реальностью, требующей представительных политических институтов в условиях современной демократии. В результате противоречие между ними стало эндемическим наследием современного французского государства с его многочисленными последующими конституциями, переворотами и политическими кризисами.

Всеобщая воля - единственное основание, на котором может быть воздвигнут суверенитет, но условия для ее непрерывного раскрытия несовместимы с организованным государством. Эта проблема вытекает из основополагающей дилеммы Руссо:

Общая воля может быть проявлена только самим народом в непосредственном, взаимном общении, но город-государство, в котором возможна такая политика, явно не является реальной моделью для большого национального государства. В 1965 г. Фюре и Рише назвали "предубеждение против парламентских институтов" "особенно сильной традицией французской общественной жизни". Эта традиция жива и сегодня, поскольку она постоянно подпитывается глубоким противоречием во французской концепции суверенитета.

Именно поэтому Декларацию прав человека и гражданина 1789 г. следует считать основанием французского государства, хотя она действовала всего четыре года (два, если считать утверждение конституции 1791 г. ее формальной ратификацией).405 Декларация объединила в себе метафизическую концепцию "воли народа", ритуальное наделение нового государства суверенитетом и вписывание в него трансцендентной социальной цели. Проблема заключалась в том, что, как почти сразу стало ясно, на основе принципов этой декларации никогда не удастся организовать политически стабильное государство. Поскольку в Декларации прав человека и гражданина не было места ни истории, ни традиции, не было возможности замаскировать противоречие между "Общей волей" Руссо и управлением большим государством. А поскольку "разум" (первопричина враждебности к истории и традиции) играет столь привилегированную роль в концептуализации "Общей воли", эти противоречия проявляются еще более ярко, чем если бы в Декларации упоминались классовая, религиозная или этническая принадлежность.

Как и в случае со всеми учредительными собраниями, в самом начале революции, после того как третье сословие объявило себя "Национальным собранием", наступил момент, когда дилемма открытия должна была стать очевидной. В этот момент еще не было признанного лидера, не было процедурных правил, члены собрания еще не признали своего доверия как представительных агентов народа. Но дилемма, которая должна была возникнуть при создании Национальной ассамблеи, так и не возникла. Одна из причин заключается в том, что, по сути, члены собрания молчаливо приняли назначение короны в качестве своих полномочий, тем самым сняв проблему того, как они могут считаться представителями народа по отношению к агентам короля (тем самым они приняли и концепцию короны о "народе"). Проблема выбора лидера (парламентского председателя) была решена путем ротации председателей, так что каждый председатель имел мало власти над остальными членами. И, что примечательно, ассамблея очень медленно принимала парламентские правила, чтобы каждый член имел равные права в очень хаотичной и часто эмоционально бурной обстановке. Подобные решения и практика вполне устраивали депутатов, пока король служил им опорой, но как только монархия стала немощной, дилемма вновь встала перед ними во весь рост, начиная с вопроса о том, кто является "народом", а кто - его агентами.

Дэвидсон перечисляет семнадцать "государственных переворотов", в результате которых "революционеры последовательно, по частям, демонтировали созданную ими самими структуру институционального права". При составлении этого списка он использует несколько широкое понятие "государственного переворота", поскольку включает некоторые действия, предпринятые жителями Парижа, в категорию основных "незаконных" актов. Однако, если отбросить легальность, он выделяет действия и события, которые резко изменили расстановку политических сил в ходе революции; результаты его анализа в целом согласуются с большинством нарративных историй. С момента открытия Генеральных штатов до низложения короля 10 августа 1792 г. (первый из семнадцати переворотов) прошло 1 193 дня. Несмотря на то, что первый период характеризовался насильственными моментами и неуклонным ослаблением монархии по отношению к Национальному собранию, это был и самый продолжительный период сравнительной политической стабильности, включавший в себя, как и оказалось, почти две трети всего периода до падения Робеспьера. С нашей точки зрения, изменение частоты государственных переворотов в этом списке очень хорошо коррелирует с повторным возникновением дилеммы открытия после низложения короля.

Из всех оснований, изученных в данной книге, Французская революция - единственная, в которой большинство основателей погибли насильственной смертью до создания нового государства. Существует, по крайней мере, два варианта интерпретации этих смертей как реакции на противоречие между руссоистскими и просветительскими рамками основания. С одной стороны, можно рассматривать Террор, во время которого погибло большинство основателей, как ответную реакцию, которой можно было избежать и которая зависела от прихода к власти Робеспьера и тех, кто выступал за руссоистскую архитектуру нового революционного государства. С этой точки зрения Робеспьер, Сен-Жюст и другие лидеры парижских масс использовали Террор для создания "авторитарного популизма, предшествующего современному фашизму", который просто подавлял сторонников представительного правления. В такой интерпретации противоречие, по крайней мере временно, было разрешено путем устранения одного из рогов дилеммы, стоявшей перед революцией. Аналогичным образом можно было бы разрешить противоречие, если бы жирондисты устранили свой собственный рог. Согласно последней интерпретации, так бы и произошло, если бы не тактические ошибки и случайности судьбы, постигшие жирондистов. Можно также добавить, что жирондистский путь, вероятно, разрешил бы проблему противоречия в пользу Просвещения без особого насилия, сопутствовавшего Террору.

С другой стороны, мы можем рассматривать террор как неизбежное следствие политической логики, символов, идеологических тотемов и практик, связанных с руссоистскими представлениями о гражданине, нации и всеобщей воле. При старом режиме у каждого из этих понятий был соответствующий элемент (подданный, королевство, монарх), опиравшийся на два принципа - божественное право и абсолютистскую власть. С падением монархии эти принципы уже не могли обеспечить легитимность правительства, и, по словам Ханта, "республиканцы отправились на поиски новых способов устройства своего мира". Сторонники Просвещения предложили "разум" в качестве новой основы государства, но это не имело большой популярности именно из-за его враждебности к любым представлениям о священном или вечном. А вот сторонники Руссо могли легко и естественно обосновать государственную легитимность метафизическим суверенитетом народа, выраженным в "Общей воле". В этом объяснении не было никакой случайности, поскольку между этими двумя альтернативами не было реальной борьбы. Проблема заключалась лишь в том, что делать с теми, кто мешал в силу своей приверженности принципам Просвещения. И решением стало создание "перестроенного Комитета общественной безопасности", который "быстро превратился в самую концентрированную государственную машину, которую когда-либо переживала Франция". В итоге революция попыталась изобрести "новый вид политики, институциональный перенос руссоистского суверенитета всеобщей воли, упразднивший пространство и время".

Возможно, осознавая непримиримые противоречия, возникающие в связи с упразднением пространства и времени, Наполеон объявил, по сути, всеобщую амнистию: "Мы должны избегать всякой реакции, говоря о Революции. Никто не может ей противостоять. Вина не лежит ни на тех, кто погиб, ни на тех, кто выжил. Не было никакой индивидуальной силы, способной изменить ее элементы или предотвратить события, вытекающие из природы вещей и обстоятельств". Однако, если бы Руссо был жив, Наполеон мог бы сделать исключение. Будучи первым консулом, Наполеон совершил паломничество в Эрменонвиль, где покоились останки мыслителя до того, как их перенесли в Пантеон. Стоя перед пустой гробницей, Наполеон, по преданию, сказал: "Для мира Франции было бы лучше, если бы этот человек никогда не жил".

Практически по определению все основатели демократических государств прямо утверждают, что воля народа является основой их конституции. На самом общем уровне нормативное обоснование такого закрепления не знает границ. Например, мы можем спросить, почему англичане, американцы и французы провели четкие границы вокруг своих сообществ, границы, исключающие другие народы и в то же время наделяющие их собственные народы особой и специфической идентичностью. Мы можем представить, что эти границы просто разбивают мир на отдельные анклавы, но в каждом из них воля народа, а также сопутствующие ей институты и практики проявляются и выражаются одинаково. Эта схожесть обусловлена тем, что все они опираются на более или менее единую теорию и принципы демократии. И в самом деле, демократические государства тратят значительную часть своей политической энергии на сравнение своих конституций и практик в отношении такой метрики. Они следят друг за другом так, как это не делают недемократические режимы.

Вполне можно доказать, что такой взаимный надзор способствовал некоторому сближению демократических государств в вопросах расширения избирательного права и прав личности, хотя степень этого сближения можно легко преувеличить. Одно, однако, не вызывает сомнений: За редчайшими исключениями, демократические государства не разрушили эти границы, объединившись друг с другом. Недемократические государства, как будет рассмотрено в следующих трех главах, часто имеют экстерриториальные представления о народе (например, пролетарии, немцы/арийцы, шииты), которые не имеют ограничений, когда речь идет о пересечении государственных границ. С другой стороны, демократические фонды создали удивительно устойчивые границы, во многих случаях благодаря принципу, согласно которому единственное, чего не может допустить народ, - это отделение. С одной стороны, демократические фонды отрицали существование воли народа, выходящей за пределы (ставших) национальных границ. С другой стороны, они также отрицали возможность существования воли народа, отдельной и отличной от государственной воли.

Отдельная и неделимая идентичность народа не представляет теоретических проблем для древнеанглийской конституции, поскольку воля народа, государства и трансцендентная социальная цель, которой посвящено государство, возникли в рамках взаимодополняющего процесса. Как следствие, они неразрывно связаны между собой. Поскольку не существует де-факто момента основания английского государства, то нет и события, в котором произошло это слияние, которое позволило бы провести различие между историческим "до" и "после". Не существует также письменного текста, в котором положения английской конституции были бы де-факто изложены словами. Есть, конечно, жесты в сторону таких прокламаций, как "Магна Карта" (1215 г.) и "Декларация прав" (1689 г.), но они во многом неполны и безнадежно анахроничны. Кроме того, они появились уже после того, как английское государство, народ и цели слились воедино в тумане времени. В лучшем случае они являются незначительными исправлениями и приукрашиваниями обычаев и традиций, составлявших древнюю английскую конституцию, и как таковые свидетельствуют лишь о шагах в эволюционном развитии народа и нации. И это объясняет, почему англичане могут воспринимать волю народа только в специфически национальных терминах: Права англичан возникли - или, лучше сказать, были выявлены - в ходе длительного исторического процесса, который другие народы должны пройти сами. Права англичан не могут быть экспортированы в виде аккуратного пакета политической мудрости, и их нельзя, за исключением самых общих положений, адаптировать к другому культурному контексту. Если другие народы могут извлечь некоторые уроки из английского опыта, в частности, достоинства постепенного изменения политических принципов, то англичане не могут ничего почерпнуть из опыта других стран в области демократии. Демократический костюм должен быть подогнан под конкретную нацию, а древняя английская конституция подходит своему народу так, как если бы она была (и есть) его собственной кожей.

Основание Америки не произошло бы, если бы англичане включили колонистов в древнюю конституцию. Но англичане этого не сделали, и поэтому последующий политический кризис начался с горячего отстаивания колонистами прав англичан не только как справедливой основы для политического правления, но, что еще более важно, как единственно справедливой основы для политического правления. Когда эта претензия на английскую идентичность была категорически отвергнута материнской страной, основателям Америки пришлось искать способ сохранить это подтверждение прав англичан и в то же время создать для колонистов новую идентичность, которая отличала бы их от, так сказать, англичан. Возникшие противоречия нашли свое отражение в гибридной Декларации независимости и институциональном дизайне, заложенном в Конституции США: в первой декларировалось открытие естественных прав как основы древней английской конституции (права, нарушенные королем и парламентом), а во второй - прагматическая инновация институциональных механизмов, которые сделали бы волю народа жизнеспособным принципом в новом американском государстве (укрытия, имитировавшие английские институты, которые, будучи менее жестокими по своей инструментальности, действовали примерно так же).

На протяжении большей части двух столетий создание национального государства и сопутствующие ему противоречия рассматривались как особое творение американского народа, мало применимое к остальному миру, помимо его неоднократно повторяемой приверженности воле народа. Однако, начиная с создания новых конституций в Германии и Японии после Второй мировой войны и, что гораздо более показательно, с распада коммунистического блока в Восточной Европе в последнее десятилетие XX века, уроки американской истории стали более чем готовы к экспорту. К тому времени сохраняющееся влияние английских институтов и практик было тщательно вытеснено, их истоки в основном забыты, а более грубые инструментальные положения и логика были смягчены или устранены путем внесения поправок в конституцию и ее новой интерпретации. Однако, несмотря на то, что формы американского основания рассматривались как готовые к экспорту, Соединенные Штаты никогда не предлагали унификации с другой демократией и даже ужесточили ограничения на инкорпорацию иммигрантов.

Основатели Франции открыто провозгласили универсальные права всех людей во всем мире и отказались от почитания своеобразных обычаев и традиций нации во имя разума (что само по себе является фундаментальным принципом, имеющим значение и применение во всем мире). Неудивительно, что революционная элита в первые годы своего существования считала, что стоит только объявить миру о правах и разуме, и другие общества восстанут и примут их, либо самостоятельно, либо, возможно, в рамках какой-то федерации с Францией. Хотя эти политические принципы оказались надежным источником вдохновения для тех, кто собирался совершить революцию в других странах, политические институты, созданные французами, оказались трудновыполнимым продуктом для экспорта. Во многом это объясняется тем, что в период становления французского государства в нем непросто уживались друг с другом четыре элемента: (1) риторическое обращение к "народу", столь же полное и беспредельное, как и любое другое в мировой истории; (2) совпадение демократических выборов и, на практике, полномасштабной диктатуры комитетов; (3) чудовищно низкий уровень участия в выборах, когда они проводились; (4) казнь и изгнание большей части дворянства, духовенства и их союзников, не согласных с тем, что создание "свободы, равенства и братства" должно стать трансцендентной социальной целью нового государства.

Каждый из них создавал проблемы при попытке французов экспортировать свою революцию. Риторическое обращение к "народу" было, несомненно, искренним, но оно безвозвратно разбилось о вопрос о том, может ли воля народа быть "представлена" избранными делегатами. Так и не был разрешен спор между (1) коллективной мобилизацией жителей Парижа, которые могли выдвигать свои требования без посредничества (и поэтому были более подлинным выражением воли народа), и (2) Национальное собрание, которое основывалось на гораздо более традиционных представлениях о парламентской демократии. Фактически этот конкурс стал тем отверстием, через которое могла возникнуть тираническая диктатура со всеми сопутствующими ей кровавыми репрессиями против политического инакомыслия. Попытки отсеять волеизъявление народа в провинциях, в свою очередь, привели к созданию избирательного процесса, который одновременно дискриминировал низшие слои населения и, кроме того, был слишком сложным и требовал слишком много времени и сил для большинства людей. Результатом этого стало очень низкое участие в выборах даже при том режиме, который всецело опирался на народ как на причину своего существования. Самым прагматически успешным элементом создания Франции, как это ни парадоксально, стала казнь и изгнание тех представителей политической элиты, которые не смогли или не захотели принять новое государство. Хотя многие из изгнанников в конечном итоге вернулись во Францию, их исключение создало возможность для тех, кто не возражал против того, чтобы хотя бы на словах поддерживать новый режим, занять их место или иным образом оттеснить их в сторону. Подобно держателям облигаций Александра Гамильтона после основания Америки, интересы и претензии этой новой элиты оказались связанными с легитимностью нового французского государства и его приверженностью "свободе, равенству и братству".

Несмотря на грандиозную риторику, основание французского государства было глубоко обусловлено его историческим и интеллектуальным наследием: роль Руссо в концепции "Общей воли" со всеми вытекающими отсюда противоречиями, когда революционная элита пыталась реализовать ее на практике; обращение к вере в то, что революционная элита может каким-то образом "знать" эту Общую волю, даже если народ еще не готов (по крайней мере, не совсем готов) к ее выявлению; построение "заслонов" на электоральном выражении "Общей воли", которое исходило из того, что многие люди не были готовы к демократии; и признание того, что наследование классовых привилегий от старого режима, а также его теоретические и практические претензии во многом определили различия в том, как революция была воспринята народом. Все эти элементы сделали Французскую революцию исторически самобытным и глубоко контекстуализированным событием, что, в свою очередь, резко снизило ее жизнеспособность в качестве политического экспорта.

После создания демократического государства трансцендентная социальная цель, заложенная в создании суверенитета, оправдывает отбор содержания народной воли. В случае Франции конституции, последовательно создававшиеся как в ходе революции, так и в последующие столетия, представляли собой попытки создать институты, которые позволили бы сделать свободное волеизъявление народа совместимым с трансцендентной социальной целью, изначально провозглашенной в Декларации прав человека. Эти конституции были, в некотором смысле, попытками поддержать действие свободного волеизъявления народа и одновременно сделать невозможным отказ народа от республики. В США дискриминация отдельных коммунистов и их партийных организаций в эпоху маккартизма и после нее осуществлялась по тому же принципу; теоретически единственное, чего не мог желать народ, - это отказ от демократии, и поэтому исключение такой возможности из избирательного процесса вполне соответствовало трансцендентной социальной цели американского государства и общества.

С одной стороны, в демократических государствах при основании закрепляется определенная концепция народа. В результате воля народа имеет содержательную составляющую, поскольку существует конкретный народ, воля которого признается. С другой стороны, трансцендентная социальная цель, воплощающая волю этого народа, обусловливает создание институтов (например, выборов), через которые эта воля может периодически проявляться в будущем. Эти периодические откровения имеют несколько возможных функций. Во-первых, они подтверждают, что народ по-прежнему привержен трансцендентной социальной цели, заложенной при его основании. (Это одна из причин, по которой демократические государства поощряют своих граждан голосовать; явка - это "постоянное" выражение непрерывного признания легитимности государства). Но эти периодические откровения также позволяют народу изменять (но не отвергать) ту первоначальную трансцендентную социальную цель. Как будет показано при рассмотрении немецкого примера в главе 6, Веймарская республика постепенно отказывалась от демократических форм в неоднократных попытках примирить (глубоко разделенную) волю народа и в конце концов превратилась в шараду демократии. Западные демократии, столкнувшись с аналогичными по сложности проблемами, почти наверняка поступили бы точно так же.

Однако эта книга не посвящена проблемам западной демократии. Она ближе всего подходит к этой теме, когда я утверждаю, что необходимым условием стабильной демократии является то, что "народ" должен быть понят как менее всеобъемлющее понятие, чем жители того пространства, которое мы называем нацией. Эта необходимость вытекает из того факта, что трансцендентное социальное назначение государства не только санкционирует осуществление суверенитета, но и навязывает народу идентичность при его основании. Таким образом, политическая элита, риторически конструирующая народ в момент основания, выполняет важнейшую политическую задачу, когда она по необходимости связывает свою концепцию воли народа с идентичностью народа как коллективного тела. Они выполняют эту задачу независимо от того, имеют ли они в виду весь набор демократических принципов или просто спотыкаются в политике, последовательно пробуя различные формулировки, прежде чем остановиться на той, которая кажется наиболее перспективной. Западные демократии никогда не придут к единой концепции волеизъявления народа, поскольку идентичность народа в разных странах всегда будет разной, и эта разная идентичность является основным атрибутом аутентичной трансцендентной социальной цели, заложенной в государстве. Нет и не может быть чисто абстрактной и универсальной воли народа в оболочке национального государства. Доблестная, но безуспешная попытка создать такую волю во время Французской революции является убедительным доказательством этой невозможности.

Часть 5. Образование недемократических государства

Перейдем к рассмотрению трех недемократических оснований: становление диктатуры пролетариата в русской революции, возникновение Третьего рейха как вершителя исторической судьбы немецкого народа и создание исламской теократии в иранской революции. В этих случаях, как и во всех современных государствах, новое государство было посвящено четко сформулированной трансцендентной социальной цели. В большинстве современных государств эта цель провозглашается в тексте новой конституции. В демократических государствах эта цель понимается как нечто такое, что народ может полностью осознать в том смысле, что он понимает, что это такое и как это может быть коллективно реализовано. В результате считается, что воля народа в решающей степени определяет воплощение трансцендентной социальной цели в конструкции государственных институтов и принципов. Учредительная элита, каковой она является, не более чем фиксирует и транслирует народную волю, выявляемую в ходе свободного и открытого демократического процесса.

Однако в недемократических государствах трансцендентное социальное назначение рассматривается как уязвимое для неправильного распознавания, если оно законодательно закрепляется в рамках традиционно считающейся свободной и открытой демократической политики. Непонимание трансцендентной социальной цели возможно потому, что воля народа не может быть достоверно выявлена: Либо личность народа еще не определена правильно, либо социальные отношения в рамках уже существующего политического сообщества каким-то образом искажают представление народа о том, что он должен делать. В любом случае воля народа должна быть переформулирована и сформирована после создания государства. Поэтому революционная элита организует сложный процесс, в котором (1) народ рассматривается как в целом осознающий, что именно он должен делать (и делает) в отношении трансцендентной социальной цели, которой должно быть посвящено государство, но (2) он не компетентен осуществить основание без вмешательства революционной элиты. Хотя революционная элита по-прежнему использует форму законодательного собрания для выработки конституции, сама элита претендует на выражение народной воли и, таким образом, в качестве политического агента следит за соединением суверенитета, социальной цели и воли народа при создании нового государства.

Народная воля всегда несовершенна, поскольку что-то неизменно мешает ее естественному выражению в правлении большинства. Это несовершенство означает, что всегда существует некоторое расхождение между концепцией народной воли (1) как вписанной в социальную цель, которой посвящен государственный суверенитет, и (2) как проявляющейся в неограниченном голосовании по большинству голосов. В результате и демократические, и недемократические государства "перекраивают" народную волю, регулируя ее выражение. При этом предполагается, что в отсутствие государственного вмешательства народ не смог бы точно определить и эффективно реализовать трансцендентную социальную цель - даже после ее признания при создании.

Возможность ошибочного признания в демократических государствах является основным основанием для регулирования проведения выборов. Например, в США федеральное правительство и правительства штатов регулируют взносы на проведение избирательных кампаний, требуют регистрации избирателей на избирательных участках, гарантируют представительство меньшинств путем установления границ округов, сертифицируют кандидатов, которые могут выставлять свою кандидатуру на выборах, устанавливают требования к возрасту и месту жительства избирателей и т.п. Эти нормы воздействуют на народную волю, регулируя ее формирование (например, взносы на избирательные кампании), контролируя ее выражение (например, устанавливая требования к избирательному праву), ограничивая альтернативы, из которых народ может выбирать (например, дискриминируя организации меньшинств, дисквалифицируя отдельных лиц как кандидатов или определяя, какие вопросы могут быть предметом референдума), или компенсируя глубоко укоренившиеся, но неправильные мнения (например, расовые и этнические предубеждения).

Хотя не вызывает сомнений, что эти вещи оказывают существенное влияние на то, что подтверждается как воля народа (например, на исход выборов), декларируемая цель - очистить народную волю от загрязняющего влияния, не влияя иным образом на то, что эта воля может выразить. Таким образом, для демократических государств концепция заблуждения предполагает существование нетронутой народной воли, которая может быть проявлена только в том случае, если политическое сообщество устранит или компенсирует факторы, которые в противном случае исказили бы ее манифестацию. Теоретически народная воля остается ненарушенной в результате этих устранений и корректировок, ее аутентичное содержание (воля народа) лишь раскрывается перед сообществом. Таким образом, трансцендентная социальная цель в таких государствах направлена на выявление и реализацию чистой воли народа, а также тех ценностей и гарантий (например, свободы прессы), которые облегчают демократический процесс и делают возможным его воспроизводство во времени.

В недемократических государствах непонимание трансцендентной социальной цели происходит тогда, когда люди имеют общее, но несовершенное представление о том, что именно они должны (и, соответственно, делают) волеизъявлять. Здесь проблема напрямую касается содержания и лишь косвенно - процесса. Содержание того, что должно быть (а значит, и есть) волей народа, может быть раскрыто (и раскрывается) тем (на практике - революционной элите), кто обучен, опытен или одарен в его постижении. Эта революционная элита использует во многом инстинктивное понимание народом того, что он должен (и, соответственно, делает), для мобилизации его против старого режима, который рассматривает любое понятие о воле народа как в лучшем случае неактуальное. Привилегированное понимание революционной элитой воли народа имеет прежде всего историческое обоснование, вытекающее из понимания разворачивающейся телеологической траектории, в которой народ играет центральную роль и как объект, и как участник. Именно эту роль народ может не осознавать, даже будучи призванным к инстинктивному осознанию своей судьбы. Поэтому главная задача революционной элиты состоит в том, чтобы, во-первых, мобилизовать инстинктивное понимание народом своего исторического предназначения для создания нового государства, а во-вторых, обеспечить его эффективную реализацию. Частью этой реализации является воспитание и перевоспитание понимания народом своего исторического предназначения в процессе, который не является совещательным (как в демократических государствах), а предполагает доктринальное обучение.

Например, в русской революции большевики исходили из того, что политически сознательные рабочие могут в общих чертах осознать историческую роль, которую должен сыграть их класс, но, тем не менее, они несовершенны в понимании правильной политической стратегии и тактики, которая позволит реализовать их предназначение. Таким образом, за реальное содержание "диктатуры пролетариата" отвечала авангардная партия, которая выступала не как представитель или от имени рабочих, а как их правильно информированное политическое сознание. Таким образом, большевики знали, что именно должны (и, соответственно, делали) волеизъявить рабочие, даже если сами рабочие могли неправильно осознавать трансцендентную социальную цель революции (т.е. историческую судьбу, заложенную в государство при его создании). Таким образом, при создании советского государства эта трансцендентная социальная цель (осуществление коммунистической революции как следующего и последнего исторического этапа) была делом техники, теоретические предпосылки и практическая реализация которой были прекрасно известны только партии авангарда. В результате основание народа, в основном, происходит от одних и тех же потенциально искажающих влияний как до, так и после основания. Основное различие заключается в том, что после основания государство само может стать субъектом собственных интересов и, следовательно, потенциально искажающим фактором.

Советское государство в первую очередь ставило перед собой задачу формирования политического сознания рабочего класса как основного ориентира в осуществлении коммунистической революции. А это политическое сознание в своей отточенной, а значит, и практической форме обязательно должно было находиться в авангарде партии. Таким образом, в первом случае основание предполагало заселение российского государства большевистской партией. После основания одной из самых актуальных задач стало обучение народа правильному пониманию и согласованию с партийной доктриной (а значит, и собственному политическому сознанию).

Создание Третьего рейха означало признание народом Вождя, который физически и теоретически воплощал волю народа. Как и большая часть фолькистской мысли, нацистская доктрина постулировала историческое предназначение немецкого народа, расы и нации. Немецкий народ должен был (и, соответственно, делал это) волеизъявить эту судьбу, но чужое и инородное влияние отвлекло его от цели. Задача нацистской партии и Гитлера как лидера заключалась, прежде всего, в том, чтобы воспитать в народе правильное понимание этой судьбы и устранить те социальные и политические элементы, которые мешали ее реализации. Это осознание было неразрывно связано с народным признанием Гитлера в качестве вождя, поскольку очищение немецкого народа, расы и нации неизбежно привело бы к единству народа и вождя (примерно так же, как пролетариат и авангардная партия стали едины при создании Советского Союза и, чуть меньше, как иранская религиозная община и Хомейни стали едины при создании Исламской Республики). Политика для нацистов была процессом, через который Вождь открывался народу, который, в свою очередь, подтверждал это откровение все более бурными демонстрациями и ростом электоральной поддержки национал-социалистической партии. Создание Третьего рейха ознаменовало конец политики, поскольку объединение Вождя и воли народа под эгидой и в рамках немецкого государства сделало реализацию исторической судьбы Германии делом техники. Экономность цели и ясность видения, которые Вождь мог мобилизовать для реализации этой судьбы, а также уверенность в том, что Вождь сам будет делать все, что должен делать (и делал) народ, делали дальнейшие формальные консультации с народом сверхнеобходимыми.

В период иранской революции шиитское духовенство считало, что даже самые набожные иранцы не могут быть настолько просвещенными в отношении Божьей воли и замысла, как религиозные ученые (улама). Однако набожные люди, тем не менее, могли признать духовные заслуги и достижения уламы в

в связи с главным историческим проектом шиитов: надлежащей подготовкой религиозной общины к возвращению Сокровенного Имама.

Если они должны были (и, соответственно, делали) завещание при соответствующей подготовке, то из-за недостаточной подготовки и несовершенства духовной просвещенности неизбежно возникали ошибки в распознавании того, что они на самом деле завещали. Здесь проблема имела две формы. С одной стороны, люди были недостаточно подготовлены как исламские ученые и поэтому могли допускать ошибки в толковании религии. Это можно было частично, но не полностью исправить путем религиозного обучения. С другой стороны, такое религиозное обучение никогда не могло превратить людей в помазанников Сокровенного Имама на земле. На такую роль могли претендовать только улама, и даже для них их роль заключалась лишь в том, чтобы распознать среди них того, кто может быть таким помазанником.

Таким образом, с созданием Исламской Республики было создано теократическое государство, управляемое уламой, которое должно было подготовить религиозную общину к возвращению Сокровенного Имама. Несомненно, иранский народ искренне желал, чтобы его община была подготовлена к этому, но несомненно и то, что эта задача не могла быть решена им самим во всей полноте. Улама представляли собой духовное сознание народа, неотделимое от него в рамках религиозной общины, но при этом обладающее уникальным даром определять духовное направление, в котором должна двигаться община. После основания народ должен был получить дальнейшие наставления в религиозной доктрине, чтобы переосмыслить и очистить свое понимание. Но и с народом, в очень строгих пределах, можно было советоваться по поводу относительной святости отдельных членов улама. В отличие от большевиков, шиитское духовенство настаивало на периодической демонстрации инстинктивного осознания народом благочестия своих лидеров. Народ, опять же в очень жестких рамках, мог определить святость, но он не был уполномочен руководить религиозной политикой.

Во всех трех случаях трансцендентная социальная цель, которой было посвящено государство, совпадала с волей народа (как она понималась, реализовывалась и впоследствии переосмысливалась революционной элитой). В каждом случае подлинная воля народа находилась в определенной части населения, определяемой по классовому, расовому или религиозному признаку: в Советском Союзе - в пролетариате, в Третьем рейхе - в людях немецкой крови, в Иране - в правоверных шиитах. Эти представления о народе исключали значительную часть населения, проживавшего в то время в пределах национальных границ (например, буржуазию, тех, кто не принадлежал к немецкой этнической группе, и тех, кто принадлежал к другим религиозным конфессиям). В этом смысле воля народа не была "национальной" в привычном понимании. И по этой же причине в каждой из этих концепций народа присутствовали транснациональные расширения: международный пролетариат, немецкие общины, проживающие не в Германии, и верующие шииты, живущие вне политических границ Ирана. Эти транснациональные расширения повлияли на способ создания государства: (1) сделали волю народа практически недоступной (например, потому что жители других стран не могли участвовать в референдумах и выборах) и (2) наделили государство трансцендентной социальной целью, выходящей за пределы страны. Так, советское государство было призвано содействовать мировой пролетарской революции. Третий рейх был посвящен, в первую очередь, инкорпорации немецких общин, находившихся в то время за пределами Германии, а впоследствии - расширению немецких поселений в Восточной Европе. Исламская республика при своем создании также была нацелена на подготовку шиитской религиозной общины (и мусульманских общин в целом) к возвращению Скрытого Имама.

Эти внутренние исключения и внешние включения в концепцию народа делали само национальное государство несовершенным средством регистрации и реализации народной воли, поскольку политическое сообщество и физические границы государства были несовместимы. Однако, поскольку революционная элита могла (и делала) признавать и проводить в жизнь народную волю без формальных консультаций с народом, главным следствием этого несоответствия было усиление подчинения государства революционной элите как при создании нового государства, так и в ходе его последующего функционирования.

В трех основах, анализируемых в следующих главах, прослеживается связь между: (1) политическими убеждениями, бытовавшими в национальной культуре до революции; (2) конкуренцией между мнимыми представителями этих убеждений (обычно конкурирующими партиями) и между альтернативными убеждениями (например, парламентская демократия и религия); (3) конкретной концепцией этих убеждений, сформулированной успешной революционной партией; (4) тем, как эти убеждения были заложены в основу посредством революционной партии. В каждом из этих случаев объединялись: (1) революционная партия как правильное и полное выражение воли народа; (2) трансцендентная социальная цель, которой посвящено государство; и (3) суверенитет (право править во имя этой трансцендентной социальной цели). Наиболее важными элементами этого процесса являются: (1) способ, которым революционная элита конкурирует с другими партиями (например, как эти партии воспринимаются в качестве оппонентов, в частности, их отношение к исторической судьбе народа); (2) идеологические объяснения, которые революционная элита строит, идя на тактические уступки в борьбе за власть; и (3) способ, которым революционная партия позиционируется как воплощение воли народа и непогрешимый проводник его исторической судьбы.

Диктатура пролетариата. Русская революция

После отречения от престола Николая II, царя Всероссийского, в результате массовых демонстраций в Петрограде в марте 1917 г. комитет политических лидеров, назначенный Думой, сформировал Временное правительство. В то же время рабочие и солдаты создали Петроградский совет рабочих депутатов (Петросовет), который разделил власть с Временным правительством и быстро превратился в ведущее звено Всероссийского съезда Советов. После уничтожения царского самодержавия Временное правительство и Петросовет стали единственными источниками легитимности российского государства. Поскольку ни одна из конкурирующих социальных сил, мобилизованных в рамках Временного правительства и Петроградского Совета, не была достаточно сильна для создания эффективной социальной базы, каждая из них оказалась в тупике парализующей борьбы за политическое господство. Эта борьба разворачивалась в то время, когда партия большевиков захватывала фабрики, армию и флот. Убедившись в поддержке рабочих и войск в Петрограде, большевики подняли восстание против Временного правительства, основали новое коммунистическое государство под эгидой Совета и тем самым реализовали идеологическое обещание "диктатуры пролетариата". Основав коммунистическое государство, большевики связали свои притязания на суверенитет с приверженностью партии осуществлению марксистской революции рабочего класса. Тем самым они наполнили социальным содержанием государственный аппарат, который разрушался, пока другие общественные силы боролись за контроль над властью.

Два важнейших события русской революции - отречение царя от престола 15 марта и восстание большевиков 7 ноября. Первое из них было вызвано стихийными демонстрациями с требованием продовольствия, вспыхнувшими в Петрограде 8 марта. Хотя эти демонстрации не были организованы или возглавлены какой-либо политической партией, они не были подавлены, поскольку войска взбунтовались, получив приказ наступать на демонстрантов. Вскоре руководители Думы пришли к выводу, что только отречение царя от престола успокоит демонстрантов и позволит восстановить общественный порядок. После некоторой задержки, отчасти связанной с тем, что царь в это время находился в Петрограде, Николай II отрекся от престола в пользу своего брата Михаила Александровича, великого князя. Однако великий князь, будучи более либеральным и прогрессивным, чем Николай, не считал, что он получит достаточную поддержку для эффективного правления, и отказался занять трон. В результате контроль над российским государством перешел к лидерам Думы. Представители основных партий, входивших в эту палату, немедленно сформировали Временное правительство и посвятили его созданию основ для формирования демократического государства. Основание демократического государства должно было осуществляться путем избрания делегатов в Учредительное собрание, которое должно было разработать новую конституцию. Временное правительство и обещанные выборы в Учредительное собрание представляли собой "демократический путь" в рамках русской революции.

Альтернативный "недемократический путь" был более сложным. Примерно в то же время, когда Временное правительство сформировалось как остаточная государственная власть, рабочие и солдаты в Петрограде и по всей России стали организовывать Советы. Хотя Советы были классовыми организациями (в случае солдатских Советов подавляющее большинство членов составляли крестьяне, призванные в армию), большинство партийных организаций и лидеров выступали за демократическое государство, в котором могла бы участвовать даже буржуазия. Таким образом, в начале революции "демократический" и "недемократический" пути переплетались, поскольку и во Временном правительстве, и на Всероссийском съезде Советов преобладали демократические партии, причем в первом случае всегда больше, чем во втором. Однако отношения между Советами и Временным правительством часто были напряженными, так как первые отстаивали классовую политику (прежде всего перераспределение земли и прекращение войны), которой более консервативное Временное правительство либо противилось, либо не хотело проводить в жизнь.

Неизбираемое Временное правительство, тем не менее, нуждалось в Советах, поскольку не имело народной легитимности; избранные Советы, несмотря на классовую основу (а может быть, и благодаря ей), пользовались гораздо большей поддержкой масс. С другой стороны, Советы нуждались во Временном правительстве, поскольку кадровый корпус русской армии и флота отдавал предпочтение главнокомандующему, западные державы были готовы признать Временное правительство легитимным (и вполне могли отказаться от признания Советов), а также потому, что даже рутинная работа государственной бюрократии требовала опыта, которого не хватало многим советским лидерам. И Временное правительство, и Советы рассчитывали, что выборы в Учредительное собрание разрешат их непростое раздвоение ответственности и социальной базы.

В результате Советы на первых порах в значительной степени посвятили себя созданию демократического государства, хотя форма, которую оно могло принять, существенно, возможно, кардинально, отличалась от той, которую предпочитало Временное правительство. Главной угрозой демократическим основам стал радикализм городских масс и сельского крестьянства. Рабочие все настойчивее требовали власти над управлением заводами, а безземельные крестьяне незаконно захватывали земли, принадлежавшие российскому дворянству. Поддержкой и пособничеством этой радикальной тенденции занималась партия большевиков, которая (1) требовала от Временного правительства проведения выборов в Учредительное собрание для создания нового государства; (2) организовывала массовые демонстрации под лозунгом "Вся власть Советам"; (3) выступала с трехсторонней программой передела земли, немедленного мира с Германией и ее союзниками и "хлеба" для народа; (4) настаивала на исключении буржуазных партий из всех революционных политических коалиций. В начале революционного периода, сразу после отречения царя от престола, партия большевиков была незначительной как по численности, так и по влиянию.16 Однако по мере того, как война продолжалась, а экономическая ситуация неуклонно ухудшалась, большевики использовали растущее бедственное положение рабочего класса, а затем и растущее недовольство в армии.

Под руководством Ленина партия последовательно использовала тактические позиции, такие как поддержка созыва Учредительного собрания и участие в думских выборах, для достижения своей конечной цели - установления "диктатуры пролетариата" как единственного носителя государственной власти.

Таким образом, партия большевиков представляла собой "недемократический" путь в русской революции, постепенно приспосабливая Советы к своим целям по мере того, как партия захватывала местные Советы, избиравшие ее делегатов. Несмотря на то, что партия большевиков пришла к власти путем насильственного свержения Временного правительства, право "диктатуры пролетариата" на управление Россией было узаконено законодательными собраниями, которые по форме и содержанию были похожи на те, что создавали демократические государства. Для того чтобы понять, как и почему это произошло, необходимо кратко рассмотреть ряд трансформаций в построении государственных институтов в период между мартовскими демонстрациями в Петрограде и роспуском Учредительного собрания в январе 1918 года.

Развертывание русской революции можно анализировать по-разному: как динамичное соперничество между Временным правительством и Всероссийским съездом Советов, как политическую борьбу между основными политическими партиями и как народную мобилизацию рабочих и солдат на поддержку политической программы большевистской партии. Для понимания процесса становления советского государства полезны все три эти точки зрения, но наиболее продуктивной является политическая борьба между основными политическими партиями. Каждая из партийных организаций была одновременно привержена определенной идеологии и в то же время раздираема внутренними разногласиями по поводу правильной интерпретации того, что эта идеология диктовала в плане политических действий и формирования государства.

В правой части политического спектра находились кадеты, представлявшие сельское дворянство (крупных землевладельцев) и городскую буржуазию (например, лавочников, владельцев и управляющих фабрик, специалистов). Царское самодержавие рассматривало кадетов как "либеральную, если не радикальную партию", но конституционные демократы почти по умолчанию стали "оплотом консерватизма" после того, как все правые партии исчезли после отречения царя от престола. Во многом кадеты ориентировались на либеральные партии Западной Европы. В соответствии со своим названием, кадеты были привержены процедурной строгости и почти медитативному отношению к законодательному обсуждению, настолько, что порой казалось, что они ставят под угрозу само свое выживание, пеленаясь в демократический этикет. Кадеты - политическая партия, не выступавшая за социализм, - практически не пользовались поддержкой рабочих, солдат и крестьян. По этой причине, а также из-за того, что их идеологические установки стали изгоями для большинства левых, кадеты были полностью исключены из Советов. Однако партия пользовалась значительным влиянием во Временном правительстве и занимала несколько министерских постов в последнем кабинете Керенского до восстания большевиков.

Меньшевики и большевики были двумя основными марксистскими партиями и имели общую базу в виде рабочего класса в крупных городах. Меньшевики также пользовались значительной поддержкой городской интеллигенции и белых воротничков из государственной бюрократии. В идеологическом плане меньшевики считали, что Россия должна пройти через "капиталистическо-демократическую" стадию, на которой созреют социально-экономические условия для социализма, прежде чем пролетариат сможет прийти к власти. Хотя меньшевики, безусловно, были левее кадетов, эти две партии были более или менее естественными союзниками в постоянно обостряющейся конкурентной борьбе с большевиками. Однако эта позиция, наряду с поддержкой парламентской демократии в целом, делала меньшевиков уязвимыми для обвинений большевиков в том, что партия является тонко завуалированной буржуазной организацией, стремящейся помешать созданию революционного коммунистического государства. Когда в июле бурные уличные демонстрации грозили подтолкнуть партию большевиков к преждевременному восстанию против Временного правительства, Ленин заявил, что эта попытка провалится, поскольку массы все еще верят в "мелкобуржуазную капиталистическую политику меньшевиков и эсеров".

С идеологической точки зрения Ленин просто передавал свою интерпретацию политической ситуации в рамках марксистской схемы. Однако его интерпретация также легко адаптировалась к лозунгам, которые представляли собой "разум на улицах", поскольку характеризовали меньшевиков, Временное правительство и, по сути, любую оппозицию большевикам как "буржуазную" и, следовательно, "контрреволюционную".

Меньшевики имели серьезные внутренние разногласия, прежде всего по вопросу продолжения участия в войне против немцев. Интернационалистское крыло выступало против продолжения войны и по этому и другим вопросам часто вставало на сторону большевиков. Дефенсионистское крыло поддерживало войну и было гораздо ближе к кадетам в противостоянии с большевиками. Однако, когда большевики захватили власть, обе меньшевистские фракции осудили этот захват по идеологическим причинам (как преждевременный с точки зрения исторического развития России) и как оскорбление социалистической солидарности.

Участие меньшевиков в революционной политике во многом определялось доктринальными установками партии и снижением популярности этих установок. Например, меньшевики настаивали на том, что Россия должна пройти через капиталистическую/демократическую стадию, прежде чем прийти к социализму, и это обязывало партию придерживаться программы реформ, которая становилась все более непопулярной в российских массах. Поскольку большевики неустанно эксплуатировали свои разногласия с этой программой, предлагая в качестве альтернативы немедленную и масштабную социальную революцию, партия все больше привлекала в свои ряды промышленных рабочих, в результате чего массовая база меньшевистской партии неуклонно сокращалась. К ноябрю партия превратилась в "голову без тела", а престиж и авторитет меньшевистского руководства среди политической элиты страны - практически все, что осталось от ее влияния на события.

В связи с быстро угасающей популярностью на улицах меньшевистское руководство стало все больше ориентироваться на парламентскую деятельность демократии как самоцели. Поначалу парламентские формы представлялись средством, с помощью которого капиталистическая/демократическая стадия могла быть реализована путем создания буржуазными элементами (например, кадетами) соответствующей политической экономики российского государства. Однако по мере того как большевистская угроза становилась все более явной, лидеры меньшевиков все чаще использовали парламентские формы как способ создания широкой коалиции социалистических и несоциалистических партий в оппозиции к большевикам и сдерживания угрозы, которую они представляли, в рамках официальных законодательных институтов. Какие бы амбивалентные чувства ни испытывали меньшевики к парламентской демократии в марте 1917 г., они исчезли к моменту заседания Учредительного собрания в январе 1918 г.

Социалисты-революционеры пользовались поддержкой подавляющего большинства российского крестьянства и, поскольку крестьяне составляли основную часть русской армии, большинства мобилизованных на войну войск. Эта массовая база сделала их самой крупной политической партией, пока они не были подавлены большевиками; однако их политическая программа была очень узкой и сводилась в основном к раздаче земли крестьянству. Хотя социалисты-революционеры не были марксистской партией, они придерживались радикальной политической идеологии и, вплоть до свержения самодержавия, террористической тактики. Несмотря на свою численность и горячую преданность своих крестьянских сторонников, социалисты-революционеры не смогли добиться успеха.

Революционеры были серьезно ограничены по нескольким параметрам. Во-первых, их поддержка была сосредоточена в основном на сельских просторах России, вдали от крупных городов, где происходило большинство революционных событий. Например, когда в ноябре 1917 года большевики мобилизовали петроградских рабочих на штурм Зимнего дворца, социалисты-революционеры никак не могли противостоять им, задействовав свою массовую базу.

Во-вторых, большинство крестьян было малообразованным или вообще не имело образования, плохо разбиралось в социальных условиях и настроениях за пределами своей деревни, а потому было весьма неискушенным в вопросах политической доктрины и стратегии. Несмотря на то, что большая часть руководства партии эсеров была столь же образованной и городской, как и их коллеги из других партий, пропасть между рядовыми социалистами и их лидерами была очень велика. Когда большевики предложили немедленный передел земли на условиях, почти имитировавших программу эсеров, и совместили это предложение с жесткой критикой эсеров за поддержку Временного правительства и парламентской демократии, крестьянство приковалось к большевистскому знамени. В революционной политике большинство крестьян выдвигало только одно требование - разрешить им занять земли, принадлежавшие российскому дворянству. В конечном счете, этот захват произошел в результате стихийных действий, когда дворяне ушли в сравнительно безопасные города.

Третьим и, пожалуй, самым серьезным препятствием было отсутствие единства внутри партии социалистов-революционеров. Приверженность перераспределению земли была единственным программным элементом, который удерживал партию вместе. Но и здесь единство было труднодостижимым, поскольку многие члены партии были привержены парламентской демократии не меньше, чем земельной реформе, и поэтому хотели дождаться формирования нового государства Учредительным собранием, прежде чем официально перераспределять помещичьи земли в пользу крестьянства. Другие же не видели причин медлить с выполнением требования, которое было справедливым на первый взгляд и неизбежным в своей реализации. Кроме того, те социалисты-революционеры, которые были настроены на продолжение войны с немцами, предполагали, что немедленное проведение реформы, скорее всего, будет означать расформирование русской армии, поскольку крестьяне покидали свои части и спешили домой, чтобы получить свою долю земли. Таким образом, немедленная земельная реформа, парламентская демократия и продолжение войны были взаимно несовместимыми политическими установками, которые разделили партию на фракции, но, в отличие от большевиков, "не было Ленина, который наложил бы железное ярмо дисциплины на [превратившуюся в нестройную] организацию".

Как официальная партийная организация левые эсеры возникли только после свержения большевиками Временного правительства. Фактически, когда в конце ноября состоялись выборы в Учредительное собрание, и социалисты-революционеры выставили списки, в которые по-прежнему входили их более радикальные коллеги. Однако к этому времени левые эсеры уже действовали автономно, отказавшись покинуть II Всероссийский съезд Советов, одобривший свержение большевиков. Хотя формально они не вошли в состав нового правительства, они сотрудничали с большевиками, отвергая парламентскую демократию и требуя немедленного перераспределения земли. Они имели ту же социальную базу, что и их более умеренные коллеги, но состояли из гораздо более грубого социального материала, чем "трезвые, зажиточные крестьяне" и интеллигенция, составлявшие основное руководство партии. Эсеры отнесены к категории тех, кто предпочитает диктатуру пролетариата парламентской демократии, но такое отношение к формированию нового государства было скорее результатом их явной враждебности к парламентской демократии, чем к диктатуре пролетариата под руководством большевиков. Эта враждебность не позволила им войти во Временное правительство. Единственным источником власти для партии и фракции были Советы.

Большая часть руководства большевистской партии к началу русской революции находилась либо в эмиграции, либо в сибирских лагерях. До возвращения лидеров в Россию и, в частности, в Петроград, партия не играла существенной роли в революционной политике, а ее программу можно было лишь с большим трудом отличить от программы меньшевиков. Все изменилось с приездом Ленина в Петроград 16 апреля. Через четыре дня, 20 апреля, в "Правде" были опубликованы его "Апрельские тезисы" - свод доктринальных положений, которыми впоследствии руководствовалась партия большевиков с этого момента и до ноябрьского восстания. Вторые тезисы явно расходились с ортодоксальной марксистской позицией, которую занимали как меньшевики, так и многие большевики.

Особенность текущего момента в России заключается в переходе от первого этапа революции, давшего власть буржуазии в результате недостаточной сознательности и организованности пролетариата, ко второму ее этапу, который должен дать власть в руки пролетариата и беднейших слоев крестьянства.

Отвергая всякое сотрудничество с Временным правительством, Ленин призывал свою партию активно просвещать и тем самым убеждать массы в том, что "Совет рабочих депутатов есть единственно возможная форма революционного правительства", когда оно перестанет "подчиняться влиянию буржуазии". Основной целью партии было

[не парламентская республика - возврат к ней от Совета рабочих депутатов был бы шагом назад, - а республика Советов рабочих, бедных и крестьянских депутатов по всей стране, растущая снизу вверх.

Явный подтекст, по словам Карра, заключался в том, что "момент, когда большевики путем массового просвещения получат большинство в Совете, станет моментом перехода революции во вторую, социалистическую, фазу".

К концу октября большевики были готовы к захвату власти. К этому моменту они полностью контролировали важнейшие Советы (в том числе Петроградский) и большинство воинских частей в Петрограде и его окрестностях, а также имели широкую поддержку среди рабочих крупных городов. 22 октября Петроградский совет принял резолюцию о "недоверии" Временному правительству и сформировал Военно-революционный комитет, который меньшевики точно охарактеризовали как "штаб по захвату власти". Хотя политический подтекст был очевиден, большевики не пытались скрыть эти меры, не отрицали их предзнаменования. Дошло до того, что газета "Кадет" 1 ноября начала ежедневную рубрику "Подготовка большевиков к захвату власти". А один из членов ЦК большевиков публично заявил, что "мы открыто готовим вспышку".

Военно-революционный комитет под председательством Леона Троцкого координировал развертывание российских военных и военно-морских сил. В результате почти бескровного переворота большевики вечером 6 ноября заняли основные транспортные, коммуникационные и правительственные центры, а в 10 часов утра следующего дня объявили, что "Временное правительство свергнуто" и что "государственная власть переходит в руки органа Петербургского Совета рабочих и солдатских депутатов - Военно-революционного комитета, стоящего во главе петербургского пролетариата и гарнизона".

Ранним утром 8 ноября Троцкий объявил Петроградскому Совету о падении Временного правительства. Ленин также выступил перед Петроградским Советом, пояснив, что "свержение" означает, что у нас будет советское правительство. У нас будет свой орган власти без участия буржуазии. Подавленные массы сами создадут себе власть. Старый государственный аппарат будет сломан, и будет создан новый аппарат управления в виде советской организации. С сегодняшнего дня начинается новый этап в истории России, и эта третья русская революция, как итог, должна принести победу социализма.

Затем Петроградский Совет принял постановление, одобряющее действия Военно-революционного комитета и признающее его полномочия до создания советского правительства. Оставалось только захватить Зимний дворец, где укрывались несколько министров.

Не случайно в ночь с 7 на 8 ноября в Петрограде проходил и Второй Всероссийский съезд Советов. Приняв постановление о взятии на себя власти над российским государством, большевистский переворот тем самым превратился в советское правительство. На своем втором заседании вечером 8 ноября съезд принял декрет:

Создать для управления страной, пока Учредительное собрание не установит иного, Временное рабоче-крестьянское правительство под названием "Совет Народных Комиссаров". Руководство различными отраслями государственной жизни возлагается на комиссии, личный состав которых обеспечивает выполнение программы, объявленной съездом, в тесном контакте с массовыми организациями рабочих, работниц, матросов, солдат, крестьян и служащих. Правительственная власть принадлежит коллегиям председателей этих комиссий, т.е. Совету Народных Комиссаров.

Затем съезд назначил Совет народных комиссаров (каждый комиссар отвечал за определенную область политики примерно так же, как министры при парламентском режиме) и назначил Ленина его председателем. Когда в июне собрался I Всероссийский съезд Советов, большевики составляли лишь немногим менее 13% делегатов. Будучи третьей по численности партией, большевики уступали меньшевикам и социалистам-революционерам менее чем наполовину.

Однако на II Всероссийском съезде Советов большевики смогли претендовать почти на 60% голосов, и это большинство было подкреплено поддержкой левых эсеров (ставших к тому времени официально организованной партией). Поскольку большевики полностью доминировали на съезде Советов, он стал законодательным собранием, учредившим советское государство, и именно поэтому завершил "недемократический" революционный путь.

Отречение царя от престола положило конец старому режиму и, таким образом, явилось революцией. Но передача суверенитета новому Временному правительству была более или менее стандартным результатом отречения царя от престола и, таким образом, не привела к образованию нового государства. Все партии революционной коалиции, за исключением большевиков, ожидали и выступали за избрание Учредительного собрания. Это собрание должно было учредить новое государство, разработав конституцию, которая одновременно легитимировала бы его правление и определяла бы порядок послереволюционного урегулирования. Однако выборы в Учредительное собрание неоднократно откладывались Временным правительством. В итоге они состоялись 25 ноября, вскоре после большевистского восстания, и прошли неудачно для большевиков. Они избрали чуть менее четверти из 704 делегатов, в то время как их главные соперники - социалисты-революционеры - получили почти 60% голосов.

Если бы Учредительное собрание было допущено к разработке конституции, то оно стало бы законодательным собранием, завершающим "демократический" революционный путь.

Однако большевики не собирались допускать Учредительное собрание к разработке новой конституции. Чисто инструментальная причина отказа от созыва собрания была очевидна: партия контролировала Советы, большую часть армии и флота, город Петроград (в котором должно было состояться собрание), а также важнейшие посты в министерствах. Учитывая, что они уже провозгласили собственную революцию и теперь обладали большей частью власти в российском государстве, Учредительное собрание представляло собой не что иное, как угрозу их правлению. Однако доктринальное обоснование отказа большевиков от Учредительного собрания все же проливает свет на понимание партией социального назначения нового российского государства.

Большинство доктринальных принципов, на которых строилась стратегия партии, исходили, конечно, от Ленина. Если в марте Россия еще не была готова к коммунистической революции, то к концу октября, по мнению Ленина, условия были более чем благоприятными. За этот короткий промежуток времени экономическая база России, конечно, существенно не изменилась, так что это созревание практически не имело отношения к фундаментальным материальным предпосылкам коммунистической революции. Но изменилось отношение российских масс, что укрепило партию большевиков не только на улицах, но и в Советах, на заводах, в армии. Таким образом, существовала связь между общественным мнением (демократией) и стратегией партии: первое легитимизировало и поддерживало второе. Излагая новую земельную политику партии на II Всероссийском съезде Советов через день после захвата власти, Ленин объяснил ее доктринальную неортодоксальность следующим обстоятельством: "Как демократическое правительство, мы не можем уклониться от решения народных масс, хотя бы мы и не были согласны с ним". Даже придя к власти, большевики "первые жизненно важные шаги режима были сделаны ... под знаменем не социализма, а демократии".

Ленин хотел отложить выборы в Учредительное собрание, но его решение было отклонено партией. Когда результаты выборов показали массовое поражение, большевики задумались о подавлении Учредительного собрания путем отказа от его созыва. Николай Бухарин выступал против подавления, поскольку, по его словам, "конституционные иллюзии еще живы в широких массах". Однако он выступал за изгнание кадетов и достаточного числа других членов Учредительного собрания.

26 декабря 1917 г. Ленин анонимно опубликовал в "Правде" свои "Тезисы об Учредительном собрании", в которых проанализировал захват власти большевиками в предыдущем месяце и пришел к выводу, что Учредительное собрание теперь является анахронизмом. Поскольку "Учредительное собрание есть высшая форма демократического принципа" в "буржуазной республике", то поддержка партией Учредительного собрания при царском самодержавии была "вполне законной".

Однако после свержения царя и прихода к власти буржуазного правительства большевики обоснованно настаивали на том, что "республика Советов является более высокой формой демократического принципа, чем привычная буржуазная республика с учредительным собранием", и, по сути, "единственной формой, способной обеспечить наименее болезненный переход к социализму". С одной стороны, после перехода от царского самодержавия к парламентской демократии исторической миссией "революционной социал-демократии" стало воплощение диктатуры пролетариата (в лице большевистской партии). Наиболее эффективно это воплощение могло быть осуществлено через органы Советов, когда массы осознают реальную расстановку классовых сил и возможность революции. С другой стороны, эти события способствовали правильному пониманию буржуазией и ее агентами - кадетами - своего классового положения. Их вполне обоснованная и ожидаемая враждебность большевистской революции исключала "возможность разрешения наиболее острых вопросов формально демократическим путем".

Таким образом, надвигалась неизбежная коллизия между политической ориентацией Учредительного собрания и "волей и интересами трудящихся и эксплуатируемых классов, начавших социалистическую революцию против буржуазии". По этим причинам, заключал Ленин, "всякая попытка, прямая или косвенная, рассматривать вопрос об Учредительном собрании с формально-юридической точки зрения, в рамках буржуазной демократии", является предательством социалистической революции, так как не позволяет "правильно оценить Октябрьское восстание и задачи диктатуры пролетариата". Если Учредительное собрание после своего заседания не примет безоговорочно "советскую власть" и не поддержит "советскую революцию", то наступивший "кризис... может быть разрешен только революционным путем".

2 января 1918 года большевистское правительство объявило о созыве Учредительного собрания 18 января, а 4 января назначило на 21 января III Всероссийский съезд Советов. 16 января, за два дня до заседания Учредительного собрания, Центральный исполнительный комитет Всероссийского съезда Советов принял постановление

"Декларация прав трудящегося и эксплуатируемого народа" и императивно потребовал ее принятия собранием. ВЦИК также потребовал от собрания официально признать, что его члены были избраны до того, как "массы" поднялись "против эксплуататоров". Поскольку массы "еще не испытали всей силы сопротивления эксплуататоров в защиту своих классовых привилегий [и] еще не приступили к практическому строительству социалистического общества", они ошибочно избрали делегатов, которые, как они теперь понимают, не отражали их истинных классовых интересов. Поэтому "Учредительное собрание считало бы принципиально неправильным, даже с формальной точки зрения, ставить себя против Советской власти".

Иными словами, Учредительное собрание, естественно, должно было прийти к выводу, что оно стало анахронизмом и у него нет другого выхода, как поддержать большевистский режим. Поэтому Комитет предложил Учредительному собранию объявить: "Поддерживая Советскую власть и декреты Совета Народных Комиссаров, Учредительное собрание признает, что его задачи связаны с общей разработкой основных принципов социалистического переустройства общества".

Когда 18 января состоялось торжественное заседание Учредительного собрания, Я.М. Свердлов, действуя от имени ВЦИК, оттеснил старейшего делегата, который, по традиции, собирался открыть заседание. Затем Свердлов представил резолюции ВЦИК, потребовав немедленно рассмотреть и принять их. Собрание отклонило резолюции и избрало председателем социалиста-революционера Виктора Чернова (он победил левую эсерку Мари Спиридонову, поддержанную большевиками). То, что последовало за этим, можно рассматривать либо как одно из самых интересных, хотя и прерванных, оснований в мировой истории, либо, наоборот, как трагический фарс. Несмотря на то, что большинство делегатов были настроены против нового большевистского режима, в галереях собрались вооруженные и сильно выпившие рабочие и матросы-большевики. Они направляли оружие на делегатов и угрожающе кричали, в то время как социалисты-революционеры и делегаты, принадлежавшие к другим незначительным партиям

Партии вносили парламентские предложения, обсуждали резолюции и иным образом пытались заниматься созданием демократического государства. После того как большевистские делегаты покинули зал заседаний, их места в зале заняли уже довольно буйные рабочие и матросы, которые продолжали оскорблять и провоцировать уполномоченных делегатов. Наконец, матрос, командовавший военным караулом в зале, подошел к стоявшему на трибуне Чернову и заявил ему, что Учредительное собрание должно прерваться.

гражданин моряк: Мне поручено сообщить вам, что все присутствующие должны покинуть зал собраний, так как караул устал.

председатель [чернов]: Какое указание? От кого?

гражданин матрос: Я командир Таврической гвардии. У меня распоряжение комиссара.

Председатель: Члены Учредительного собрания тоже устали, но никакая усталость не может помешать нам провозгласить закон, которого ждет вся Россия. [Громкий шум. Голоса: "Хватит, хватит!"].

председатель: Учредительное собрание может разойтись только под угрозой применения силы. [Шум.] Председатель: Вы заявляете об этом. [Голоса: "Долой Чернова!"].

гражданин моряк: Я прошу немедленно освободить Актовый зал.

Затем делегаты в спешном порядке разобрались с парламентскими делами, так как в зал "влились новые большевистские войска". Примерно через двадцать минут они объявили перерыв и покинули зал. Позднее Ленин охарактеризовал этот "разгон Учредительного собрания советской властью [как] полную и открытую ликвидацию формальной демократии во имя революционной диктатуры".

Когда на следующий день делегаты вернулись в Таврический дворец, то застали там вооруженную охрану, блокировавшую двери. Больше Учредительное собрание не собиралось. В качестве теоретического комментария к вопросу о создании Учредительного собрания следует отметить, что делегаты Учредительного собрания упорно утверждали, что они находятся в контакте с русским народом и осуществляют его волю, даже когда их собрание было сначала окружено, а затем и физически запружено большевистскими грубиянами. Символическая роль Учредительного собрания в создании российского государства требовала нейтралитета, почти невосприимчивости к актам личного запугивания, направленным против них. Их упорство в соблюдении парламентского протокола перед лицом злобной демонстрации потенциального насилия не было шарадой, это была ритуальная форма, необходимая для их самосознания и предназначения. Как ритуал, способный воплотить в жизнь демократические устои, необходимо, чтобы эти делегаты верили в то, что они делают, и чтобы последствия этой веры материализовались в реальной политической практике - необходимо, но в данном случае не является достаточным.

19 января 1918 года, в тот самый день, когда делегаты застали двери Таврического дворца заблокированными вооруженной охраной, ВЦИК объявил о роспуске Учредительного собрания. Комитет объяснил свое решение изменением исторической расстановки классовых сил в России и необходимостью очистить государственные институты от буржуазного засилья, безоговорочно передав их под контроль диктатуры пролетариата:

В самом начале своей истории российская революция породила Советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов как единственную массовую организацию всех трудящихся и эксплуатируемых классов, способную возглавить борьбу этих классов за свое полное политическое и экономическое освобождение.

На протяжении всего начального периода русской революции Советы росли числом, численностью и силой, их собственный опыт лишал их иллюзий относительно компромисса с буржуазией, открывал глаза на лживость форм буржуазно-демократического парламентаризма, приводил к выводу о немыслимости освобождения угнетенных классов без разрыва с этими формами и со всеми видами компромисса. Такой разрыв произошел с Октябрьской революцией, с переходом власти к Советам...

Октябрьская революция, давшая власть Советам, а через них - трудящимся и эксплуатируемым классам, вызвала бешеное сопротивление эксплуататоров и, подавив это сопротивление, в полной мере проявила себя как начало социалистической революции.

Рабочие классы на собственном опыте убедились, что старый буржуазный парламентаризм отжил свое, что он совершенно несовместим с задачами социализма, что только классовые, а не национальные институты (такие, как Советы) способны преодолеть сопротивление собственников и заложить основы социалистического общества.

Всякий отказ от суверенной власти Советов, от завоеванной народом Советской республики в пользу буржуазного парламентаризма и Учредительного собрания был бы шагом назад и привел бы к краху всей Октябрьской рабоче-крестьянской революции...

Вне Учредительного собрания партии, имеющие там большинство, - правые социалисты-революционеры и меньшевики - ведут открытую борьбу против Советской власти, призывают в своей печати к ее свержению и тем самым объективно поддерживают сопротивление эксплуататоров переходу земли и фабрик в руки трудового народа.

Очевидно, что в этих условиях оставшаяся часть Учредительного собрания может служить лишь прикрытием для борьбы буржуазной контрреволюции за свержение власти Советов.

В связи с этим Центральный исполнительный комитет постановляет: Учредительное собрание настоящим распускается.

Большевики не оспаривали тот факт, что делегаты Учредительного собрания были избраны демократическим путем. Не оспаривали они и тезис о том, что государство должно быть создано в соответствии с "волей народа". Однако они выдвинули возражения против буржуазных трактовок того, что такое "демократические выборы" и как должна формироваться "воля народа".

Обе проблемы исходили из большевистской концепции связи истории и политического сознания. На каждом историческом этапе существовало "правильное" соответствие между политическим сознанием и материальными условиями жизни того или иного класса. В марте 1917 года пролетариат участвовал в буржуазной революции, уничтожившей царское самодержавие и приведшей к парламентской демократии. Однако российские рабочие еще не до конца осознавали, что эта парламентская демократия - лишь временная остановка на пути к социализму. Исходя из этой политической реальности, большевики поддержали созыв Учредительного собрания как способ разоблачения буржуазно-классовой ориентации Временного правительства (ведь оно, по сути, не желало ставить под угрозу государственную политику, например, ведение войны с Германией, путем проведения выборов). Таким образом, поддержка большевиками Учредительного собрания была средством просвещения масс и не предполагала проведения обычных демократических выборов. Когда в результате такого воспитания у пролетариата сформировалось правильное политическое понимание исторического момента, большевики свергли Временное правительство.

С одной стороны, большевики знали, что пролетариат правильно понимает, что нужно делать, так как партийные кадры тесно общались с рабочими и солдатами, которые во многих случаях хотели более немедленных, радикальных действий, чем считала целесообразным партия. Таким образом, развитие революционного сознания отслеживалось и на улицах, и на заводах, и в казармах. С другой стороны, большевики хотели, по возможности, проявить это сознание в виде официальных, организованных политических действий, которые выражались в избрании делегатов местными Советами по всей стране. Поэтому, когда в результате выборов на II Всероссийский съезд Советов большевики получили явное большинство, это позволило партии заявить, что съезд представляет "волю народа", и тем самым узаконить захват власти, произошедший непосредственно перед его созывом. Съезд, конечно, был законодательным собранием. И, если не считать исключения буржуазии из избирательного права (небольшая часть населения) и классовой основы избирательных округов, съезд был избран демократическим путем. По этим параметрам создание советского государства напоминало более традиционные демократические основы. Но большевики основывали свою концепцию "воли народа" на правильном, доктринальном понимании исторической классовой судьбы. Пролетариат должен был приблизиться к этому пониманию, иначе социалистическая революция невозможна. Но совершенствование этого понимания в плане построения государства и преобразования общества было задачей большевистской партии как авангарда революции. Леон Троцкий описал, каким, по его мнению, должен стать новый социалистический индивид, когда партия выполнит свою миссию:

Человек, наконец, начнет всерьез гармонизировать себя... Он захочет овладеть сначала полусознательными, а затем и бессознательными процессами своего организма: дыханием, кровообращением, пищеварением, размножением, и в необходимых пределах подчинит их контролю разума и воли. Даже чисто физиологическая жизнь станет коллективно-экспериментальной. Человеческий вид, неповоротливый Homo sapiens, вновь войдет в состояние радикальной перестройки и станет в собственных руках объектом сложнейших методов художественной селекции и психофизической тренировки... Человек поставит своей целью овладеть своими эмоциями, поднять свои инстинкты до высот сознания, сделать их прозрачными... создать высший социобиологический тип, сверхчеловека, если хотите... Человек станет несравненно сильнее, мудрее, тоньше. Его тело станет более гармоничным, движения - более ритмичными, голос - более мелодичным. Формы жизни приобретут динамическую театральность. Средний человеческий тип поднимется до высот Аристотеля, Гете, Маркса. А за этим хребтом появятся другие вершины.

Помимо всего прочего, пролетариат станет доктринально обоснованным и самодостаточным, способным самостоятельно существовать в новом коммунистическом обществе, полностью понимая его фундаментальную логику и теоретические основы.

Таким образом, партия становилась средством реализации "диктатуры пролетариата" в процессе строительства нового государства и преобразования общества. И поскольку только партия могла действовать на основе правильного понимания этих вещей, индивидуальные предпочтения, как выражение индивидуальных "воль", были неважны (или даже контрреволюционны). После того как партия принимала решение о политике, часто путем индивидуального голосования, политическая дисциплина требовала индивидуального соответствия этому решению. Партия как коллектив - это единственная единица, которая могла выявить правильное понимание исторического момента и действовать в соответствии с ним.

Хотя большинство оснований - это драматические события, которые легко осознаются как разрыв с прошлым, долговечность их претензий на государственный суверенитет часто не очевидна и не оспаривается сразу. В русской революции легитимация большевистского восстания Вторым Всероссийским съездом в ноябре была, в ретроспективе, несомненным основанием, но многие из тех, кто был свидетелем этого события и его непосредственных последствий, считали, что попытка захвата власти провалится. По мере укрепления власти большевиками было проведено еще как минимум три законодательных собрания, которые можно трактовать как роль в становлении советского государства. Наиболее драматичным из них стал отказ большевиков допустить к заседанию вновь избранное Учредительное собрание в январе 1918 года. Вскоре после этого III Всероссийский съезд Советов как формально отверг легитимность Учредительного собрания, так и подтвердил захват власти большевиками в ноябре. Для сравнения: принятие формальной конституции Пятым Всероссийским съездом Советов 10 июля 1918 г. было практически вторичным.

Конституция, однако, формально определила, прежде всего путем исключения, пролетариат:

[Голосовать и выдвигать свои кандидатуры на советских выборах запрещалось следующим категориям: [1] Лица, использующие наемный труд с целью извлечения прибыли (сюда входили кулаки, а также городские предприниматели и ремесленники), лица, живущие на нетрудовые доходы (дивиденды с капитала, прибыль с предприятий, рента с имущества и т.д.)[; 2) частные торговцы и посредники[; 3) монахи и священники всех вероисповеданий[; 4) бывшие служащие и агенты царской полиции, тайной полиции и особого корпуса жандармов[; 5) члены бывшей императорской фамилии, дома Романовых.

Из большевистской доктрины следовало, что общественный договор не нужен, если партия сама воплощает волю народа и является государством. Мысль о том, что партия должна или может заключить договор с самой собой, была противоречием в терминах.

Кровь и почва. Основание Третьего рейха

Адольф Гитлер был приведен к присяге в качестве канцлера Веймарской республики незадолго до полудня 30 января 1933 года. Перед вступлением в должность нацистский лидер дал согласие на союз с консервативной партией, в результате которого последняя получила бы большинство мест в кабинете министров нового правительства. Хотя их коалиция не получила бы большинства в рейхстаге, до нее уже были правительства меньшинства и кабинеты министров. Да и канцлерство, на которое претендовал Гитлер, не было самым влиятельным по Веймарской конституции: этот пост занимал фельдмаршал Пауль фон Гинденбург, который в предыдущем году уверенно победил Гитлера на президентских выборах. Фельдмаршал, по сути, сохранял за собой право в любой момент отправить в отставку канцлера и его новое правительство. Во всех отношениях ритуал, связанный с присягой Гитлера, соответствовал формальностям Веймарской конституции, как они выполнялись предыдущими канцлерами при вступлении в должность. С этой точки зрения событие, приведшее Гитлера и нацистскую партию к власти, выглядело не более чем очередным раундом парламентской игры. Однако вечером того же дня десятки тысяч штурмовиков, бойцов СС (Schutzstaffel, гитлеровская преторианская гвардия) и других членов правых военизированных организаций прошли торжественным маршем по улицам Берлина. Салютуя новому канцлеру, они, несомненно, восприняли его приход к власти как новую основу немецкого государства.

Гитлер и нацистская партия пришли к власти в соответствии с правилами и процедурами, установленными Веймарской конституцией. Эти правила и процедуры изначально создавались в расчете на то, что со временем немецкий народ начнет наделять парламентскую демократию легитимностью, которая заставит уважать правила политической игры важнее, чем личность и политика тех, кто побеждает и проигрывает на выборах. И хотя в последнее время правила игры иногда нарушались, в обществе сохранялся широкий консенсус относительно того, какие действия могут преступать установленные конституцией рамки. В то время, когда Гитлер стал канцлером, многие воспринимали нацистскую партию как легитимного игрока в политической игре.

Тем не менее, к 1933 году большинство делегатов, избранных в рейхстаг, в том числе и от нацистской партии, практически не уважали парламентскую демократию, созданную Веймарской конституцией. Эти делегаты играли в политическую игру, чтобы заменить ее чем-то другим, хотя и не были согласны с тем, что это может быть за что-то другое. С этой точки зрения Гитлер и нацистская партия пришли к власти, подчиняясь правилам политической игры, которую они полностью намеревались разрушить. И здесь они были не одиноки.

Таким образом, основание Третьего рейха сопровождалось парадоксом. С одной стороны, Гитлер и нацистская партия стремились придать своему приходу к власти легитимность, подчиняясь правилам политической игры, к которой они относились с явным и безоговорочным презрением. С другой стороны, придя к власти, они практически сразу же разрушили эту политическую игру, заменив ее принципиально иной системой управления. Почему они придерживались правил политической игры, которую презирали, если подчинение этим правилам означало, что они никогда не смогут прийти к власти? Из этого вопроса естественно вытекает второй: почему, достигнув власти в соответствии с правилами этой политической игры, они ее разрушили? Если эти правила принесли им власть, то почему бы им не продолжать заниматься политикой в рамках этой политической игры? Ответы на эти вопросы кроются в том, как они и немецкое общество представляли себе волю народа.

В период между созданием Веймарской конституции и приходом к власти Гитлера в немецком обществе существовало как минимум четыре различных, конкурирующих между собой концепции воли народа. Одна из них, ленинская концепция диктатуры пролетариата, уже знакома читателю как движущая сила той революции, которая стала русской. Воплощенная в немецкой коммунистической партии, эта конструкция представляла народную волю как нечто, что в полной мере проявит себя только после того, как надвигающаяся пролетарская революция приведет партию к власти. До тех пор компартия Германии, как и нацисты, играла в парламентскую демократию, но, в отличие от нацистов, их участие в ней не было продиктовано верой в то, что эта игра принесет им власть; они считали, что участие в ней - лучший способ распространить свои доктринальные обязательства в массах и одновременно саботировать парламентскую демократию изнутри.

Совершенно иная концепция народной воли формировала убеждения и практику тех, кто был приверженцем парламентской демократии, как в абстрактной теории, так и в том виде, в котором она была воплощена в Веймарской конституции. Несмотря на то, что по сути своей они придерживались самых разных взглядов, начиная от политической верности католической церкви и заканчивая стремлением к якобы марксистской социал-демократии, они составляли основу большинства веймарских правительств вплоть до

Того, как Гитлер стал канцлером. Для них народная воля вырабатывалась и проявлялась в демократических выборах и свободных парламентских дебатах.

Другая концепция народной воли была свойственна остаткам старого режима, жаждавшим восстановления германской монархии и, что более практично и реалистично, авторитарного государства, опирающегося на престиж и дисциплину национальной армии. В соответствии с этой концепцией народная воля трактовалась как предпочтение интересов и потребностей немецкой нации, признаваемых земельной аристократией, высшими военными чинами и теми, кто контролировал крупнейшие предприятия промышленной экономики. По их мнению, парламентская демократия в лучшем случае искажала волеизъявление народа в бесконечных и бессмысленных политических дебатах. В худшем случае предвыборная борьба между основными партиями разделяла народ на мелкие интересы и дробила нацию на враждующие группировки. Хотя они обвиняли демократию в этих последствиях, их решение (авторитарное правление элиты страны) предполагало, что массы никогда не должны активно участвовать в политике, независимо от формы политической системы. В их концепции народная воля проявлялась как имманентное стремление к социальному порядку, национальному единству и выдающейся роли немецкой нации в мире. Немецкий народ желал этого, хотя и не мог достичь этого по собственной воле. С одной стороны, демократия и демократические практики не были необходимы для выявления содержания народной воли, поскольку оно и так было известно. С другой стороны, народная воля была и замутнена, и расстроена мелкими дрязгами, присущими парламентской демократии.

Четвертая и окончательная концепция народной воли была заложена в идеологии и практике нацистской партии. Как и те, кто предлагал создать авторитарное государство с преобладанием элиты, нацисты считали, что парламентская демократия раздробляет нацию и тем самым не позволяет немецкому народу в полной мере реализовать свое врожденное расовое и культурное превосходство. Но нацисты развивали эту логику дальше, утверждая, что реализация этого превосходства на национальной и мировой арене является законной исторической судьбой немецкой расы, народа и нации. Придя к власти, нацистская партия предложила переделать немецкое государство таким образом, чтобы сила немецкого народа могла материализовать эту судьбу. В этом отношении нацистская идеология была схожа с традиционной немецкой консервативной мыслью. Однако, в отличие от авторитарной элиты, организация нацистской партии сама по себе была лишь проводником истинного воплощения народной воли - вождя4. Вождь в своей личности и в своем сознании одновременно воплощал народную волю (в том смысле, что он был материальным олицетворением немецкого народа и, следовательно, мог волить только то, что он волил) и вел за собой народ (в том смысле, что он правильно определял и затем осуществлял те меры, которые могли бы реализовать историческую судьбу немецкой расы, народа и нации, то есть фактически говорил народу, что он волит).

Как теоретический прием, понятие "вождь" снимало или устраняло ряд противоречий, которые в противном случае возникли бы в нацистской партии. Прежде всего, это противоречие между абсолютным, личным господством Гитлера в партийной организации и претензиями партии на роль народного движения. Нацистская партия преподносила популярность Гитлера как неопровержимое доказательство того, что он, как Вождь, лично воплощает волю немецкого народа. Таким образом, нацистская партия, являясь продолжением личности вождя, становилась лишь средством реализации этой воли. С этой точки зрения полное господство Гитлера над партийной организацией совершенствовало ее как средство реализации народной воли. Таким образом, популярность Гитлера эмпирически продемонстрировала, что нацистская партия является средством реализации народной воли, и в то же время сделала личный контроль Гитлера над партийной организацией не только обоснованным, но и логически необходимым.

Формальное закрепление харизматической привлекательности Гитлера в качестве одного из центральных столпов партийной идеологии предполагало также подчинение различных интересов и слоев немецкой нации воле вождя (а значит, и народа). Иногда нацистская партия предлагала политические платформы, содержащие положения, которые апеллировали только к конкретным, узко очерченным интересам. Однако если бы партия в своей предвыборной кампании опиралась только на такие планы, нацисты оказались бы не лучше любой из основных демократических партий. Понятие "вождь" примиряло практику демократической политики (например, апелляции нацистской партии к узким интересам электората) с конечной целью партии - отменой демократии как необходимого шага в реализации исторической судьбы немецкого народа. В теории "вождь" якобы допускал апелляции в узкие интересы в качестве иллюстрации того, как каждый элемент немецкой нации будет процветать, когда партия придет к власти. Но акцент делался не на том, как будут процветать интересы, а на том, как они будут переосмыслены, когда немецкий народ объединится под властью Вождя.

Как и сторонники парламентской демократии, нацистская партия рассматривала выборы как проявление воли народа. В этом смысле результаты выборов свидетельствовали о том, насколько успешно нацисты работали, пытаясь убедить избирателей в праве своей партии на власть. Партия также предполагала, что победа на этих выборах - это путь к власти. Но избирательные кампании были также, а иногда и в первую очередь, возможностью для масс выразить свое растущее восхищение вождем; это восхищение, должным образом подтвержденное все большим количеством голосов за партию, было свидетельством того, что народ приходит к пониманию того, что он и вождь - одно целое. Нацистские кампании стали грандиозными зрелищами, в которых вождь руководил экстатическими демонстрациями преданности, подчинения и массового отказа от личной идентичности. Хотя нацистская партия по-прежнему должна была побеждать на выборах, сами выборы служили сценой, на которой вождь выполнял роль, абсолютно враждебную индивидуализму, характерному для традиционных представлений о демократическом волеизъявлении.

Пока партия улучшала свои результаты на этих выборах, кампании также демонстрировали неизбежность прихода к власти Вождя. Эта неизбежность, разумеется, была центральной в партийной идеологии, поскольку немецкий народ неизбежно должен был осознать, что его историческая судьба может быть реализована только через единение с Вождем. И хотя на первых порах немецкий народ мог и не признать Гитлера в качестве вождя, который объединит, провозгласит и осуществит волю народа, партийная идеология предвидела это признание как историческую необходимость. Подтверждающие результаты выборов, когда все большая часть электората голосовала за нацистскую партию, были, таким образом, подтверждением этих ожиданий.

В момент создания Третьего рейха в немецком государстве жили не Гитлер и не нацистская партия, а немецкая раса, народ и нация. Гитлер был лишь воплощением воли народа, а партийная организация - средством реализации его исторической судьбы. Как только немецкое государство было основано на этих принципах и убеждениях, необходимость в демократии отпала. Вот так, в общих чертах, народная воля воплотилась в немецком государстве при создании Третьего рейха. В остальной части данного раздела мы рассмотрим эти темы более подробно, начиная с создания Веймарской республики и типа созданной ею политической системы. Затем мы переходим к описанию Веймарской партийной системы, сопоставляя различные интерпретации, которые партийная система накладывала на волю народа, а также способы ее выражения. В этом разделе также описываются принципы немецкой консервативной мысли и то, как нацистская идеология одновременно выросла из этой традиции и вытеснила ее. Наконец, мы переходим к рассмотрению основания Третьего рейха и как момента, в котором воля народа была слита воедино в немецком государстве, и как события, порожденного оппортунистической эксплуатацией политических возможностей.

Веймарская республика была основана примерно так же, как и большинство современных республик. Революционный комитет, назвавшийся Советом народных делегатов, возник после того, как Германия признала свое поражение в Первой мировой войне. Революционный комитет, в котором доминировала социал-демократическая партия, организовал выборы в Учредительное собрание (оно же Национальное собрание), которое было избрано 19 января 1919 г. Фридрих Эберт, глава временного правительства, приветствовал делегатов в Веймаре в манере, которая легко соответствовала самым ортодоксальным требованиям, предъявляемым к демократическим основам.

Национальное правительство через меня передает приветствие Учредительному собранию немецкой нации... Временное правительство обязано своим мандатом революции. Оно передаст этот мандат обратно в руки Национального собрания. В ходе революции немецкий народ восстал против устаревшего и разрушающегося правления силы... Как только будет обеспечено его право на самоопределение, немецкий народ вернется на путь законности. Только путем парламентского обсуждения и принятия решений могут быть произведены неизбежные изменения в экономической и социальной сферах, без которых Рейх и его экономическая жизнь должны погибнуть. Именно поэтому Национальное правительство приветствует это Национальное собрание как высшего и единственного суверена Германии. По милости Божьей мы навсегда покончили со старыми королями и князьями... С уверенностью в республиканском большинстве в этом Собрании старые идеи о том, что Богом данная зависимость ликвидируется... Немецкий народ свободен, он останется свободным и будет управлять собой во все времена".

Затем Эберт заявил: "Национальное собрание является выразителем воли немецкой нации; только оно имеет отныне право принимать решения, только оно несет ответственность за будущее Германии".

Уже через несколько дней после созыва Учредительное собрание приняло временную конституцию, которая, в частности, легитимировала Эберта в качестве председателя правительства республиканского рейха. Позже, когда была утверждена постоянная конституция, в преамбуле было заявлено, что "немецкий народ, объединившись как нация... дал себе эту конституцию"."Все эти элементы соответствовали общепринятой практике демократического учредительства: неограниченный и исключительный суверенитет учредительного собрания как воплощения национальной воли, взаимная легитимация правительственной власти, которая созывает учредительное собрание, и признание продукта их обсуждений не чем иным, как материализацией национальной воли (после чего учредительное собрание распускается).

Учредительное собрание начало работу в Веймаре 6 февраля и примерно через полгода, 31 июля, утвердило Веймарскую конституцию в результате голосования, которое, как можно судить, было обманчиво однобоким. Демократические партии, ставшие парламентским центром немецкой политики, отдали за конституцию 262 голоса. Одна или несколько из этих партий будут участвовать в каждой правящей коалиции вплоть до последнего года перед приходом Гитлера к власти. Против принятия конституции выступили семьдесят пять делегатов, набранных от консервативных правых и независимых социалистов. Эти две идеологические крайности, а также появившаяся впоследствии нацистская партия в совокупности должны были разрушить демократический порядок, установленный конституцией. В 1919 г. консерваторы еще не оправились от падения кайзера и поражения немецкой армии. Независимые социалисты формально составляли левое крыло Социал-демократической партии, но на практике они были практически автономны. Впоследствии они превратились в Коммунистическую партию Германии.

Веймарская конституция во многом напоминала свою предшественницу. Основное отличие заключалось в передаче "учредительной власти... от династической легитимности немецких князей немецкому народу". Вместо кайзера в конституции появился президент, который избирался напрямую на основе всеобщего избирательного права. Коалиция большинства в рейхстаге выдвигала кандидата на пост канцлера, который назначался президентом. Из этих двух должностных лиц президент, безусловно, обладал большей властью. Президент не только избирался непосредственно народом (и, таким образом, мог выступать в качестве его представителя, не отчитываясь перед конкретной политической партией или коалицией партий), но и мог назначать или смещать канцлера, а также распускать рейхстаг, назначая новые выборы. Но самое важное и судьбоносное полномочие президента заключалось в ставшей печально известной статье 48, которая гласила:

Если общественная безопасность и порядок в Германском рейхе существенно нарушены или находятся под угрозой, Национальный президент может принять необходимые меры для восстановления общественной безопасности и порядка, а в случае необходимости - вмешаться силой оружия. С этой целью он может временно приостановить, полностью или частично, действие основных прав, закрепленных в статьях 114, 115, 117, 118, 123, 124 и 153.

Национальный президент обязан немедленно информировать рейхстаг о всех мерах, принятых на основании пунктов 1 или 2 настоящей статьи. Эти меры должны быть отменены по требованию Рейхстага.

Предоставленные таким образом президенту чрезвычайные полномочия позволяли приостанавливать действие индивидуальных политических и гражданских прав, использовать вооруженные силы и

В соответствии с законом, рейхстаг был наделен полномочиями полиции по восстановлению и поддержанию общественного порядка, а также правом издавать декреты, которые заменяли и выходили за рамки законодательных актов, принятых рейхстагом. Возможность отмены рейхстагом этих мер была существенно ограничена полномочиями президента по роспуску палаты и назначению новых выборов. Если рейхстаг не заседал, президент мог управлять страной со всей полнотой власти сверхмогущественного диктатора. По одной из болезненных ироний судьбы, связанной с приходом Гитлера к власти, именно Фридрих Эберт, социал-демократ, наиболее ответственный за создание парламентской демократии по Веймарской конституции, первым широко использовал эти чрезвычайные полномочия.

Если статью 48 можно объяснить неверием в способность демократически избранного парламента эффективно управлять страной, то другой основной недостаток Веймарской конституции связан с принципом, согласно которому народ должен править во всей полноте своих убеждений. Система пропорционального представительства, заложенная в Веймарской конституции и затем реализованная в Законе о франшизе от 27 апреля 1920 г., фактически гарантировала представительство в парламенте любой политической партии, набравшей не более 1% голосов избирателей. В условиях такой системы развивались всевозможные второстепенные партии, одни из которых отстаивали интересы узких экономических слоев и профессий, другие - региональную идентичность. Основные партии предлагали различные концепции взаимоотношений между немецким государством и народом, некоторые из них осуждали веймарскую демократию, но при этом выставляли на суд избирателей полные списки кандидатов. В условиях низкого порога для прохождения в парламент, ни одна из этих партий не имела особых причин поступиться своими принципами в борьбе за голоса избирателей. Более того, острая конкуренция на электоральной арене практически вынуждала их дифференцировать свои платформы, обещая при этом неукоснительную приверженность этим принципам.

Пропорциональное представительство, таким образом, раскололо партийную систему, что препятствовало появлению эффективных политических лидеров, которые в иных обстоятельствах могли бы стать заметными фигурами на публичной арене и преодолевать, используя искусство компромисса, политические разногласия в рамках парламентской коалиции, которая всегда была сколоченной. Нестабильность парламентских коалиций часто делала эффективное управление практически невозможным. А отсутствие крупных партийных лидеров превращало борьбу за пост президента в борьбу личностей, в которой якобы неполитические фигуры имели большое преимущество перед теми, кто был втянут в, казалось бы, мелкие дрязги между парламентскими фракциями. Непосредственным бенефициаром стал фельдмаршал Пауль фон Гинденбург, военный герой Первой мировой войны, который был избран президентом после смерти Фридриха Эберта. Его избрание называют "катастрофой для демократических перспектив Веймарской республики".

Веймарская республика была чрезвычайно слабой по сравнению с другими государствами. Несмотря на то, что в Германии существовала значительная поддержка парламентской демократии (особенно в социал-демократической и центристской буржуазных партиях), консервативная и крайне левая идеологии мобилизовали страсти гораздо эффективнее. Поскольку союзники настаивали на отмене монархии, консерваторы воспринимали новую конституцию как чужеродную импотенцию. Кроме того, поскольку демократические партии, написавшие конституцию, были также партиями, заключившими мир, их лояльность интересам немецкой нации могла быть поставлена под сомнение. Все это усугублялось тем, что Версальский договор, заключивший этот мир, предусматривал крайне жесткие условия. И, в конечном счете, невыполнимые условия для Германии. Управление страной означало соблюдение условий этого договора, что, в свою очередь, стало необходимым условием для выживания демократии. В совокупности эти обязанности привели к разрушению демократического центра, так как крайне правые и крайне левые стремились создать свои собственные, радикально недемократические основы. Разногласия внутри демократического центра только усугубляли ситуацию, поскольку Веймарская конституция стала означать процедурный формализм в политике при слабой приверженности таким существенным ценностям, как свобода, равенство или национальная идентичность. Лишенная содержания, Веймарская конституция так и не смогла соединить народную волю с суверенитетом национального государства.

Из всех политических партий, боровшихся за голоса избирателей в период существования Веймарской республики, Демократическая партия Германии (ДПГ) была самым активным сторонником демократии как самоцели. Будучи приверженцем гражданских свобод, прав женщин и парламентских дебатов, партия пользовалась поддержкой немецкой интеллигенции, чиновников, умеренных промышленников и еврейской общины. Партия также пользовалась поддержкой промышленников, ориентированных на экспорт, благодаря своей последовательной оппозиции тарифной защите. Хотя руководство партии состояло из известных людей (многие из них были выходцами из кругов, не связанных с политикой), основную часть электоральной поддержки партии составляли представители среднего класса, в частности белые воротнички, государственные служащие и владельцы малого бизнеса Помимо продвижения демократии, партия подчеркивала необходимость преодоления классовых различий и тем самым позиционировала себя как вероятного партнера по коалиции с гораздо более крупной Социал-демократической партией, с которой она была связана.

Однако рост нацистской партии после 1928 г. подорвал поддержку Демократической партии в среднем классе, и партия постепенно сдвинулась вправо в тщетной попытке остановить потери. В 1930 г. партия объединилась с правым "Молодым немецким орденом" и приняла новое название - "Немецкая государственная партия" (ДСП). Однако даже после этих попыток изменить свой имидж партия вела кампанию на выборах в рейхстаг в 1932 г. под лозунгом "сохранения республики и демократии" и призывала своих сторонников "упорно бороться за республику". Основная история ДДП - это история почти неуклонного упадка, который почти в точности повторял историю Веймарской республики. По словам одного из авторов, Германская демократическая партия, "любимица либеральной интеллигенции тогда и сейчас, имела самое благоприятное начало среди новых партий республики и самый жалкий конец".

Если ДДП была первой опорой веймарской демократии, то партия католического центра (Zentrum) была второй. Хотя католицизм в любом случае мог бы создать собственную партийную организацию, своей сплоченностью и жизнеспособностью Центрум во многом был обязан "Культуркампфу" Бисмарка 1870-х годов, в ходе которого немецкое государство блокировало назначения священнослужителей, запретило иезуитов, арестовало или депортировало сотни священников. В 1877 году католическая церковь была даже объявлена "врагом рейха". Хотя впоследствии Бисмарк отменил многие из этих мер, католики в подавляющем большинстве поддерживали Центрум как основную линию защиты от дискриминации и репрессий со стороны немецкого государства. Со своей стороны, иерархия католической церкви более или менее спонсировала партию в качестве своего проводника в немецкой политике. Поскольку религия была главной основой партии, а католики были распространены по всему классовому спектру Германии, в Zentrum входили фермеры, промышленные рабочие, лавочники среднего класса, белые воротнички, те, кто мог претендовать на дворянское происхождение, и руководители крупных корпораций. У нее было даже региональное крыло - Баварская народная партия, независимое от основной организации. По отношению к основному расколу в немецкой политике Центрум представлял себя как альтернативу между капитализмом и социализмом примерно так же, как это делали нацисты. Фактически "Центрум" был назван "Католической народной партией" из-за его акцента на главенствующей роли немецкого католицизма над всеми другими формами идентичности и интересов.

Однако, в отличие от ДДП, демократия для Центрума была скорее средством, чем целью, и его приверженность парламентскому правлению зависела от того, обещал ли он защищать Церковь. В условиях стабильной демократии союз с демократическими партиями центра гарантировал бы религиозную терпимость и терпимую разрядку с немецким национализмом. Более того, благодаря своей гибкой политике (за исключением церковных вопросов) Центрум стал естественным партнером по коалиции в Веймарский период, и партия участвовала во всех правительствах вплоть до 1930 г. Однако Центрум считал нацистов отвратительными. Так, в 1924 г. Центрум обвинил нацистскую партию в "фанатичной ненависти к христианам и евреям", вызванной предпочтением "старого культа Вотана" германской древности "христианской вере и христианской добродетели".

Надежная конфессиональная база Zentrum означала, с одной стороны, что он никогда не станет доминирующей силой в немецкой политике (для этого было слишком много протестантов), а с другой - что его электоральная поддержка была достаточно надежно защищена от растущей популярности нацистской партии. Но эта изолированность не означала, что Zentrum останется полностью приверженным парламентской демократии. Как отмечает Ричард Эванс, католическая церковь "рассматривала поворот к более авторитарной форме политики как наиболее безопасный способ защиты интересов церкви от нависшей угрозы безбожных левых" - и если бы церковь пошла, то Zentrum должен был бы последовать за ней.

Третьей и самой крупной опорой веймарской демократии была социал-демократическая партия (Sozialdemokratische Partei Deutschlands или SPD). Как и с 1870-х годов, социал-демократы формально оставались приверженцами марксистской идеологии, но на практике руководство партии уже не было ни социалистическим, ни революционным. Их электоральной базой оставался организованный рабочий класс, особенно крупные промышленные профсоюзы, а их политические обязательства в целом были направлены на поддержку промышленных рабочих. Однако эти политические обязательства часто отходили на второй план после поддержки партией парламентской демократии. Эта поддержка делала их естественным партнером по коалиции для Центристской и Германской демократической партий, но также означала, что социал-демократам приходилось бороться с Коммунистической партией Германии, которая открыто конкурировала за лояльность радикально настроенных рабочих. Социал-демократы четко осознавали угрозу, которую представляла нацистская партия как для их избирателей, так и для демократического правительства. Так, в 1930 г. члены партии, заседавшие в рейхстаге, дали удивительно прозорливое описание нацистских намерений:

Гитлеровское правительство будет стремиться следовать итальянскому примеру, уничтожая все рабочие организации и создавая длительное осадное положение. Оно отменило бы свободу печати, собраний и другие политические права, создав постоянную угрозу гражданской войны внутри страны и реванша за рубежом. Это означало бы экономический крах Германии и конец независимой немецкой нации со всеми вытекающими отсюда страшными последствиями для трудового народа.

Однако приверженность легальным формам и процедурным формальностям демократии не позволила им прибегнуть к силе. По мере того как правительства Веймарской республики становились все более авторитарными, СДПГ поддерживала эти правительства, пытаясь блокировать еще более пугающие альтернативы, в частности приход к власти нацистов. К этому времени партия практически отказалась от интересов рабочего класса в области социальной политики, пытаясь использовать последние осколки Веймарской республики в качестве щита против радикальных правых.

Социал-демократическую партию иногда считают ответственной - если вообще можно считать какую-либо партию ответственной - за приход к власти нацистской партии. Краткое перечисление возможных промахов и ошибок партии, по сути, может быть использовано как описание характера веймарской политики в целом. Так, партия обвинялась в том, что "недостаточно серьезно относилась к угрозе антисемитизма" и даже в редких случаях допускала "проникновение антисемитских стереотипов в ... свои развлекательные журналы". Антисемитизм был распространен в немецком обществе, по крайней мере, с конца XIX века, но политически патологическим он стал только в сочетании с немецким национализмом, особенно правым, когда после Первой мировой войны началось ожесточенное преследование немецкой расы, народа и нации. Таким образом, это обвинение следует расширить, включив в него фолькистский национализм в целом. Проблема для социал-демократов заключается в том, что их участие в заключении Версальского мира фатально подорвало их националистические позиции. Они могли привести правдоподобные и, оглядываясь назад, совершенно убедительные аргументы в пользу проблематичности националистической политики, амбиций и идеологии, но они не могли предложить альтернативную концепцию идентичности нации, униженной и оскорбленной иностранной военной мощью. Таким образом, прагматизм, с которым они подходили к союзникам, подрывал их националистический авторитет с самого начала существования Веймарской республики. На этом фоне неспособность СДП напрямую противостоять антисемитизму была явно вторична по отношению к неспособности партии примирить демократию и национализм в период Веймарской республики.

Республика - и прямую и главную ответственность за эту неспособность несли союзники, а не СДПГ.

Формальная приверженность партии марксистским принципам также может считаться ошибкой. Твердая поддержка СДПГ парламентской демократии вызывала много вопросов, связанных с идеологической последовательностью, и делала официальное участие в буржуазном правительстве, управляющем капиталистической экономикой, по меньшей мере, неудобным. Однако альтернативы у социал-демократов, видимо, не было. Если бы они отказались от марксизма и стали леволиберальной партией, то их электоральная база в лице промышленного рабочего класса стала бы легкой добычей для Коммунистической партии Германии. Если бы они придерживались более радикальной стратегии и осуждали капиталистическую демократию, то партия не смогла бы поддержать демократические альтернативы правым радикалам и даже могла бы навлечь на себя военные репрессии. С этой точки зрения формальная приверженность СДПГ марксизму и практическая поддержка демократии замкнули круг, который сделал Веймарскую республику жизнеспособной. Но и это не было неудачей, которая привела республику к краху.

Как правящая партия, СДПГ была непосредственно ответственна за создание ряда прецедентов, которые, хотя и с благими намерениями, впоследствии были использованы нацистской партией после прихода Гитлера к власти. Один из них, использование статьи 48 Конституции, уже упоминался. Другой - создание в 1922 г. специального суда, назначаемого президентом, для преследования и наказания правых. Это законодательство имело ряд неприятных особенностей, которые вновь проявились после 1933 года, в том числе положение, придававшее обратную силу приговорам, приводившим в исполнение смертные приговоры. Кроме того, специальный суд оказался неэффективным в достижении своей главной цели (вывести процессы над обвиняемыми правыми из-под контроля немецкой судебной системы, которая не желала активно преследовать их). Хотя использование статьи 48 и создание этого суда можно считать ошибками, социал-демократы все же признали два факта немецкой политики, которые осложняли жизнь демократическим левым и, соответственно, Веймарской республике. Одним из них была проблема согласования требований союзников по Версальскому договору с общественным мнением Германии в условиях глубокого раскола многопартийной системы. Другая проблема заключалась в неизменно враждебном отношении военных и судебных кругов Германии к самой республике. Это отношение благоприятствовало жесткому подавлению левого насилия при более или менее терпимом отношении к жестокости правых. Фактически большая часть насилия, совершенного правыми, просто осталась безнаказанной. Наконец, не стоит сомневаться в том, что нацисты в значительной степени опирались на эти прецеденты при преобразовании Веймарской республики в Третий рейх.

Социал-демократов также обвиняют в потере "связи с политической реальностью", когда партия решительно поддержала Гинденбурга, а не Адольфа Гитлера на президентских выборах 1932 года. Безусловно, СДП поддержала кандидата, который был в целом враждебен республике и особенно антипатичен их партии и рабочему классу в целом, но к тому моменту просто не существовало альтернативного кандидата, который мог бы предотвратить приход нацистов к власти. Если бы социал-демократы воздержались, Гитлер, вероятно, легко победил бы. Такая критика, естественно, поднимает вопрос о том, должны ли были социал-демократы прибегнуть к внепарламентским мерам, таким как всеобщая забастовка или вооруженное сопротивление, и когда. Если и был момент, когда подобная тактика могла предотвратить нацистский захват, то к 1930-м годам этот момент был уже давно пройден. Железный фронт", полувоенные формирования, возглавляемые СДП, просто не могли сравниться с нацистскими "коричневыми рубашками" или правыми "Стальными касками". А немецкая армия, даже в условиях версальских ограничений на численность, также оказалась бы на стороне правых. Таким образом, гражданская война была проигрышным вариантом для социал-демократов, которые в любом случае были не готовы к кровопусканию.

Если какая-либо партия и может нести ответственность за приход нацистов к власти, то это не социал-демократическая партия. Нельзя считать ответственными за приход к власти нацистов также Центристскую и Германскую демократическую партии. А вот Коммунистическая партия Германии, безусловно, является претендентом на эту сомнительную честь. Основанная в декабре 1918 г. Розой Люксембург и Карлом Либкнехтом, Коммунистическая партия Германии (КПД) выступала за "диктатуру пролетариата" по образцу большевистских Советов, которая должна была отменить капитализм. Для коммунистов парламентская демократия не была ни средством, ни целью, это был буржуазный обман. Избирательные кампании были лишь возможностью для прозелитизма, успех которого измерялся не голосами, а идеологическими конверсиями.

Основное внимание в деятельности партии уделялось подготовке к революции рабочего класса, которую коммунистическая доктрина считала неизбежной. Первая революционная попытка создания государства советского типа началась в Берлине 6 января 1919 г., за несколько дней до созыва Учредительного собрания. Это восстание было подавлено рабочими, связанными с СДПГ, и правой военизированной организацией "Фрайкорпс". Вторая попытка была первоначально предпринята "богемной интеллигенцией", провозгласившей в апреле в Мюнхене Баварскую Советскую Республику. Коммунисты с большим опозданием присоединились к этому восстанию, но и оно было подавлено фрайкорпами. Третья попытка произошла, когда в ответ на путч правых коммунисты организовали в Руре "Красную армию". Немецкая армия подавила коммунистов в ходе этого восстания. В четвертый раз коммунисты восстали в марте 1921 г., но снова были подавлены армией при помощи полиции. Последняя попытка создать государство советского типа была предпринята в Гамбурге в 1923 году и стала "пятой революционной катастрофой с момента основания партии".

Коммунисты продолжали организовываться, но они не стали вновь бросать прямой вызов немецкому государству.

Учитывая эту революционную активность и бескомпромиссный радикализм партийной доктрины, никто не стал недооценивать враждебность коммунистов Веймарской республике, и КПД превратилась в зловещий призрак, преследующий как демократический центр, так и крайне правых48. Хотя каждое восстание наглядно демонстрировало бессилие коммунистического движения, как с точки зрения малого числа последователей, полностью преданных революционному эксперименту, так и неспособности использовать политические возможности, воображение среднего класса все больше воспринимало марксистских левых как главную угрозу политической стабильности и, соответственно, ориентировалось на те партии, которые обещали наиболее эффективный ответ на эту угрозу.

Таким образом, одним из важнейших следствий коммунистической доктрины стало поощрение своеобразного революционного авантюризма. Этот авантюризм, разумеется, был подстегнут революционными успехами Советского Союза, который стал образцом для подражания для Коммунистической партии Германии. Общественные опасения, вызванные авантюризмом КПД, неизбежно привели к усилению ультраправых в электоральной политике, и главным бенефициаром стала нацистская партия. Однако Советский Союз стал не просто образцом для подражания, поскольку КПД все больше попадала под чары и, соответственно, под контроль Коммунистического Интернационала (Коминтерна). В результате КПД превратилась в креатуру Москвы и перестала быть самостоятельной политической партией. Под руководством Коминтерна КПД систематически преуменьшала серьезность нацистской угрозы, хотя именно она была одной из главных причин роста популярности этой партии. Рассматривая нацистскую партию как "простое проявление кризиса монополистического капитализма", КПД сосредоточила свое внимание на своем главном конкуренте за преданность рабочих - социал-демократической партии.

В 1929 г. КПД ввела новый термин - "социал-фашизм", под которым понималась механизация и организационное укрупнение промышленности как стратегия максимизации монопольных доходов. Побочными последствиями этой стратегии были массовая безработица и серьезный кризис капиталистической системы. Однако КПД утверждала, что наиболее важным политическим последствием стало создание привилегированной рабочей аристократии, которая объединилась с капиталистическим строем против пролетариата. На производстве эту аристократию представляли профсоюзы, связанные с Социал-демократической партией, которые также защищали их интересы (а значит, и интересы капиталистического класса) в политике. Таким образом, СДПГ стала "авангардом фашизма" и наиболее важным врагом пролетариата. На выборах 1930 года КПД предупреждала рабочих, что им придется выбирать между "фашистской диктатурой или диктатурой пролетариата... Фашизм или большевизм". Утверждая, что "нацисты... не могут управлять страной без помощи СДПГ", коммунисты заявляли, что эти две "фашистские" партии негласно сотрудничают в попытке "удержать массы" путем распространения "антикапиталистической демагогии". Таким образом, СДПГ была связана с нацистской партией таким образом, что сотрудничество между двумя партиями рабочего класса становилось совершенно невозможным.

Коммунистическая партия Германии, вероятно, не могла выбирать, сотрудничать ей с социал-демократами или нет. И марксистская доктрина, и пленительный успех большевистской революции связывали партию с Советским Союзом таким образом, что самостоятельные действия во внутренней политике Германии были практически немыслимы. Но Советский Союз и, в частности, Сталин могли выбрать в качестве главной угрозы не СДПГ, а нацистскую партию. Предотвратило бы это приход Гитлера к власти - вопрос спорный, но, по крайней мере, единый фронт рабочего класса повысил бы вероятность этого. Как бы то ни было, трудно представить себе правдоподобную коммунистическую стратегию, которая укрепила бы перспективы нацизма в большей степени, чем та, которую КПД приняла на деле.

Ответственность за приход к власти нацистов разделили консервативные партии правого крыла политического спектра. Одна из них, Немецкая народная партия (Deutsche Volkspartei или DVP), была слишком мала, чтобы оказать существенное влияние. Сразу после окончания Первой мировой войны DVP и Германская демократическая партия рассматривали возможность слияния. Будучи двумя наиболее буржуазными, либеральными партиями, они имели общий электорат из среднего класса, и объединение казалось естественным. Однако они пошли разными путями, причем более консервативная DVP открыто выступала за конституционную монархию и в остальном более тесно увязывалась с интересами крупного бизнеса. В первые годы Веймарской республики DVP, набравшая около 10% голосов, возглавлялась Густавом Штреземаном, который практически единолично удерживал партию в рамках демократического центра. После его смерти в 1929 г. Немецкая народная партия сместилась вправо, стала открыто враждебной Веймарской республике и потеряла актуальность, поскольку нацистская партия поглотила большую часть ее избирателей. К тому времени любая стратегия, которую могла бы выбрать партия, уже ничего не изменила бы.

Если Немецкую народную партию можно оправдать, поскольку ее ошибки были совершены в тот момент, когда она уже утратила свою актуальность, то с гораздо более крупной Немецкой националистической народной партией (ДННП) дело обстоит иначе. Созданная в ноябре 1918 г. в результате слияния консервативных партий, ДНВП унаследовала основные принципы и интересы традиционной прусской аристократии. В них сочетались презрение земельной элиты к демократии, буржуазному модернизму, социальному равенству и пацифизму с глубоким и искренним уважением к благородному происхождению, военной выправке, национальной самобытности и сдержанным манерам старого богача. ДНВП пользовалась поддержкой тех же групп, которые ранее поддерживали кайзера: прусской земельной элиты (наряду с аграрными собственниками в целом), военных, высокопоставленных государственных служащих, а также тех, кто контролировал крупные промышленные корпорации. На выборах к этим элементам добавлялась значительная часть лютеранской церкви и ее прихожан. В региональном разрезе националисты были особенно сильны в Восточной Пруссии, где была сосредоточена их элитная база.

В отдельных случаях националисты все же соглашались на участие в парламентских коалициях с буржуазными партиями. Но марксистская приверженность СДПГ и ее рабочего электората делала даже самое предварительное политическое сотрудничество крайне затруднительным. Хотя президент Гинденбург не причислял себя окончательно ни к какой партии, никогда не было сомнений в том, что его прусское поместье, дворянское происхождение и высокое военное звание делают националистов его естественной родиной. Хотя националисты иногда обсуждали идею отказа от Веймарской республики и превращения Германии в конституционную монархию, наиболее реальной целью для них был авторитарный режим, опирающийся на вооруженные силы Германии. К концу существования Веймарской республики этот вариант постоянно обсуждался, поскольку Гинденбург пытался найти решение проблемы растущей политической нестабильности. Националисты подготовили почву для прихода нацистов к власти на двух уровнях. Один из них лежал в плоскости партийной идеологии, о чем мы подробно рассказываем здесь. Другой - непосредственно в момент восхождения Гитлера на пост канцлера, о чем будет сказано ниже. В партийной идеологии нацистское и националистическое понимание политики пересекались в пяти основных точках: построение национализма и национальных интересов; объединяющая роль фолькистской культурной идентичности; антисемитизм как организующий принцип государства и общества; определение "большевизма" как главного врага немецкого народа и нации; необходимость сильного, авторитарного руководства. По этим вопросам обе партии были достаточно близки, и многие избиратели с трудом различали их. Хотя националисты все же пытались провести выгодные различия между своими позициями и позициями нацистской партии, эти попытки не увенчались успехом по нескольким причинам. Во-первых, нацисты обладали гораздо более эффективной пропагандистской машиной и, Гитлер, непревзойденный оратор. И машина, и оратор представляли собой движущуюся мишень, которую было крайне трудно поразить, когда националисты пытались начать серьезные дебаты по политическим вопросам. Еще более зловещим было то, что националисты сильно недооценивали серьезность нацистской угрозы. Элитарное руководство ДНВП полагало, что сможет контролировать плебейские (хотя и в основном среднеклассовые) массы, стоящие за нацистской партией, переубедив или перехитрив Гитлера, который, по их мнению, был всего лишь популярным политиком, не отличавшимся особой изощренностью и податливостью принципам.

В отношении построения национализма и национальных интересов националисты и нацистская партия сходились на трех основных принципах: отказ от условий, навязанных Германии Версальским мирным соглашением; возвращение утраченных в результате этого соглашения немецких земель и всеобщее объединение всех немецких общин в рамках немецкой нации (например, поглощение Австрии); военное завоевание "жизненного пространства" в Восточной Европе для экспансии немецкого народа. Хотя ни одна из сторон конкретно не указывала, какие страны будут вынуждены освободить место для немецких поселенцев, Польша была очевидной целью. Единственное реальное различие между двумя партиями заключалось в агрессивности, с которой они намеревались преследовать эти цели, но и здесь разница была, на первый взгляд, незначительной.

В основе сильной националистической ориентации обеих партий лежала органическая концепция немецкого народа как расы и нации. Эта концепция возникла на основе фолькистской культуры и ее предпосылки, что аутентичные немецкие ценности и идентичность должны культивироваться путем противостояния космополитическому влиянию крупнейших городов страны, где чужие идеи и народы отвлекали фольков от их культурных традиций. Хотя фолькистская тематика существовала на протяжении многих лет.

Некоторое время они приобретали политическую значимость во время и после объединения Германии в последней трети XIX в. и к 1920-м гг. глубоко проникли в массовую культуру. Их неизмеримо усилили окопные бои Первой мировой войны, породившие "миф о военном опыте", мистификацию боя и самоотверженности, утверждавшую, что между теми, кто сражался за немецкую нацию, был заключен "священный союз". Таким образом, насилие, военная дисциплина, подчинение командованию и национализм были связаны с немецким национализмом таким образом, что авторитарное руководство было естественным следствием.58 В политике эти убеждения и ориентации четко соответствовали сельской, аграрной основе и сильным военным традициям националистической партии. Во всем этом националисты и нацисты мало чем отличались друг от друга.

Националисты, однако, подчеркивали важность христианских ценностей, особенно тех, которые ассоциировались с протестантскими церквями. Нацисты же были гораздо более озабочены тем, чтобы привести религиозный культ в соответствие с подлинным германским духом, а иногда даже предлагали воскресить древних германских богов. Для этих нацистов иудео-христианские верования и моральная философия были чуждым вторжением в естественную духовность немецкого народа. Националисты осудили этот "призыв к возвращению к языческим культам старых германцев" как отказ от Библии.

Подкрепляя фолькистские представления о судьбе немецкого народа, широкий и, порой, интенсивный антисемитизм отождествлял еврейскую общину Германии со всем тем, чем немецкий народ не являлся. В своих политических проявлениях антисемитизм опирался на три основных и, казалось бы, противоречивых убеждения: евреи составляют международную сеть, евреи руководили все более эксплуататорскими операциями развитого капитализма в виде колоссальных промышленных корпораций и международных финансовых институтов; что евреи были теоретиками, разработавшими и переработавшими марксистскую доктрину как теоретическое издание и как хищническое политическое движение; и что оба эти проекта (не слишком сильное слово) угрожали идентичности и самому выживанию немецкой нации и, в более биологическом варианте, целостности арийской расы. Последствия такого неприятия евреев и иудаизма стали еще более актуальными в связи с обвинениями в том, что организованное еврейство тайно или не очень тайно доминирует в национальной и международной политике.

Например, в 1920 г. националисты призывали вернуться к "христианским ценностям и немецкой семейной жизни", настаивая на том, что "зловещее еврейское преобладание в правительстве и общественной жизни... неуклонно растет" с момента создания Веймарской республики. Четыре года спустя националисты попытались преодолеть классовую пропасть в сельской Германии, осудив политику и культурную ориентацию демократического центра: "Будь то владелец поместья или мелкий крестьянин, оба они находятся под угрозой антиаграрной политики черно-красно-желтых партий... Если вы не отдадите свой голос националистам, то не удивляйтесь, если еврейская, потребительская точка зрения возьмет верх и приведет к разорению сельского хозяйства". В 1931 г. ДНВП также обещала, что партия будет "противостоять подрывному, негерманскому духу во всех его формах, независимо от того, исходит ли он из еврейских или других кругов. Мы решительно выступаем против засилья евреев в правительстве и общественной жизни, засилья, которое после революции стало проявляться все более и более постоянно". Тем не менее, между расовыми убеждениями националистов и их якобы аполитичных союзников по Штальхельму, с одной стороны, и нацистов, с другой, существовала дневная грань.

Обе партии связывали евреев с коммунистической угрозой, хотя нацисты склонны были изображать эту связь в более зловещих терминах и утверждали, что еврейское руководство коммунистическим заговором однозначно враждебно расовой судьбе немецкого народа. Различия между двумя партиями были и в отношении тех рабочих, которых привлекала коммунистическая партия. Националисты рассматривали немецкую политику в классовом аспекте и практически списали промышленных рабочих в разряд проигравших. Хотя партия пыталась завоевать голоса рабочего класса, апеллируя к националистическим, религиозным и традиционным социальным ценностям, в частности, к почтению к титулованной элите, националисты не вели прямой конкурентной борьбы с коммунистами на условиях последних65. Хотя враждебность между КПД и НСДАП была вполне реальной и имела доктринальные корни среди партийных элит, нацисты рассматривали немецких рабочих как полноправных членов немецкой расы, народа и нации и, таким образом, стремились изменить их отношение к классовым отношениям. Хотя партия колебалась в том, как эти классовые отношения рассматривать.

Нацисты гораздо охотнее, чем националисты, рассматривали корпоративный капитализм, особенно финансовый сектор, как враждебный общим интересам немецкого народа. В этом отношении нацистская риторика часто напоминала коммунистические лозунги, описывающие выражение интересов элиты в немецкой политике. Поскольку обе партии пытались апеллировать к рабочему классу и имели общий интерес в разрушении Веймарской республики, тактическое сотрудничество между ними не может показаться удивительным. А на массовом уровне наблюдалось и большое разнообразие в членстве, и реальное сотрудничество в политических акциях и забастовках, и даже братство. Когда нацисты окончательно пришли к власти, многие якобы коммунистические рабочие даже массово перешли в национал-социалистическую партию. Все это было просто немыслимо для националистов.

Когда в 1928 г. Альфред Гугенберг стал лидером партии, националисты превратились в гораздо более авторитарную организацию с идеологической и практической привязанностью к "принципу лидерства". Образцом для националистов и президента Гинденбурга был Отто фон Бисмарк, который вместе с кайзером правил Германией почти три десятилетия в конце XIX века. В этот период Бисмарк объединил немецкие государства, а затем консолидировал новую нацию. Это достижение фактически привязало националистические настроения к понятиям сильного личного лидерства и военного духа, которые стали второй натурой для националистической партии. Хотя нацисты разделяли это благосклонное отношение к сильным лидерам, идеологическая основа была совершенно иной. Если националисты ставили сильного лидера в зависимость от консенсуса, созданного и обоснованного традиционными элитарными представлениями и отношениями, то нацисты

"Вождь", о котором шла речь в нацистской идеологии, не подчинялся никому, кроме немецкой расы, народа и нации, и, поскольку он был воплощением этих вещей, "вождь" был фактически свободен и от этих вещей.

Между традиционным консерватизмом и нацистскими принципами существовало три основных различия: первый (1) подчеркивал христианство как основу немецкого государства, (2) считал, что государство должно соблюдать верховенство закона, и (3) рассматривал военную или гражданскую службу государству как "благородный долг, присущий гражданину". Если консерваторы "склонны были наделять государство характером сверхиндивидуальной личности, природа которой не может быть объяснена в терминах простого договора граждан", то нацисты возвысили "общность народа" до такой степени, что она стала "высшей этической ценностью", противоречащей христианской вере и во многом вытеснившей ее. Кроме того, отождествление вождя с немецким народом делало верховенство закона ненужным и в значительной степени неактуальным, поскольку приказы вождя беспрекословно воплощали народную волю. Наконец, примат нацистской партии как продолжение личности вождя сводил государственную службу к второстепенной роли. Это были важные различия.

Но до прихода Гитлера к власти и претворения их в жизнь они были в основном вопросами степени, а не открытыми противоречиями.

После 1928 г. Националистическая партия стала занимать все более крайние позиции, конкурируя на избирательной арене с набирающей силу Нацистской партией. Однако, даже смещаясь вправо, ДНВП по-прежнему рассматривала нацистов как молодого и энергичного новичка, который, конечно, еще не готов управлять страной, но, тем не менее, является мобилизующей силой в немецкой политике, способной охватить избирателей, невосприимчивых к довольно спокойным призывам отстраненной националистической элиты. При всей схожести риторики своих кампаний националисты проводили различие между тем, что должно быть сказано в политической борьбе, и тем, что должно быть сделано в рамках государственной политики. И они полагали, что Гитлер и нацистская партия руководствуются тем же принципом. Они и не подозревали, что нацисты тщательно сдерживали именно свою риторику, поскольку их намерения в отношении государственной политики были слишком экстремальными для публичного обсуждения. Поэтому предвыборные позиции националистов были, вероятно, более экстремальными, чем то, что они сделали бы, если бы управляли государством, а риторика нацистов была более умеренной, чем их реальные намерения. В результате с точки зрения индивидуального избирателя они оказались примерно в одном и том же месте. Эта кажущаяся схожесть сильно подкреплялась склонностью ДНВП предлагать авторитарные альтернативы парламентской демократии.

В электоральной истории Веймарской республики доминировали две взаимосвязанные тенденции. С одной стороны, это удивительный рост нацистской партии, которая практически буквально взорвалась после начала Великой депрессии. С другой стороны, наблюдался одновременный упадок правых и центристских буржуазных партий (ДНВП, ДВП, ДДП и большинства отколовшихся от них групп). Хотя внимательный анализ результатов выборов показывает, что нацисты привлекали голоса всех классовых фракций немецкого общества, основным фактором, способствовавшим расширению партии, была консолидация элиты и буржуазии.

В результате национал-социалистическая экспансия не затронула и левые партии рабочего класса, хотя в них социал-демократы постепенно уступали позиции непримиримо радикальной Коммунистической партии. Zentrum с его аналогичным построением политики как общинного выражения католической веры остался относительно незатронутым. Левые партии рабочего класса тоже не пострадали, хотя социал-демократы постепенно уступали позиции непримиримо радикальной Коммунистической партии. В результате растущей поляризации между буржуазным средним классом и радикально настроенными рабочими нацистская и коммунистическая партии набрали более половины всех голосов на выборах в рейхстаг в июле 1932 г. и вместе получили большинство мест. Поскольку обе партии были решительно настроены на уничтожение Веймарской республики (и, соответственно, друг друга), собрать парламентское большинство, которое могло бы соответствовать демократическим нормам, не представлялось возможным. К этому моменту надежды на возрождение стабильной основы веймарской демократии практически не было, даже если бы президент Гинденбург и его советники захотели реализовать этот проект.

Избирательная конкуренция в Веймарской республике основывалась прежде всего на оккупации и связанных с ней экономических интересах. Хотя существовали и другие узкоспециальные апелляции к религиозной принадлежности, женщинам и молодежи, сила партии обычно основывалась на материальных проблемах, связанных с оккупационными и классовыми характеристиками ее членов. В рамках этой сильно раздробленной партийной системы, однако, существовали широкие классовые категории, которые в значительной степени определяли восприятие как партий, так и избирателей. Так, большинство немцев относилось к так называемому "низшему классу", состоящему из рабочих, крестьян и других людей с небольшим достатком и доходами. Кроме 55% населения, относящегося к этому классу, еще 43% составляли представители различных слоев "среднего класса": белые воротнички, мелкие собственники, землевладельцы и те, кто жил скромно за счет своих инвестиций или собственности. Оставшаяся небольшая часть составляла элиту страны: титулованное дворянство, владельцы и директора крупных корпораций, профессорско-преподавательский состав крупнейших университетов, а также высшие слои общества.

Наименьшие результаты национал-социалистическая партия показала среди промышленных рабочих в крупнейших городах Германии. Однако вероятность того, что квалифицированные рабочие проголосуют за национал-социалистов и станут активными членами партии, была значительно выше, чем у неквалифицированных рабочих.

Среди обширного и разнообразного немецкого среднего класса нацистов особенно сильно поддерживали владельцы мелких предприятий, мелкие фермеры, лавочники, которым было трудно конкурировать с крупными универмагами, ремесленники, низшие слои белых воротничков, пенсионеры и люди со скромным достатком, которые жили в основном на доходы от своих финансовых активов и недвижимости. Как отмечал Карл Бракер, ориентация на средний класс отразилась и на составе 107 нацистов, избранных в рейхстаг в 1930 г.: "шестнадцать из них имели торговое, ремесленное или промышленное образование; двадцать пять были служащими; тринадцать - учителями; двенадцать - государственными служащими; пятнадцать - партийными функционерами; восемь - бывшими офицерами; двенадцать - фермерами; один - священнослужителем и один - фармацевтом". К 1932 г. в число 230 делегатов от национал-социалистов входили "fifty-five служащих или рабочих, fifty фермеров, сорок три представителя бизнеса, ремесла и промышленности, двадцать девять партийных функционеров, двадцать государственных служащих, двенадцать учителей и девять бывших офицеров".

Однако сила нацистов в среде среднего класса Германии варьировалась по двум косвенным признакам: В сельских районах партия была гораздо сильнее, чем в крупных городах, а среди протестантов нацисты имели гораздо лучшие показатели, чем среди католиков. Более того, в крупнейших городах Германии голоса нацистов существенно коррелировали с классовой принадлежностью: элитные районы давали партии наилучшие результаты, за ними следовали районы среднего класса, а рабочие кварталы оставались позади. Хотя многие представители высшего класса и элиты поддерживали нацистов, формально не вступая в партию, открытая аффилиация значительно возросла в период, непосредственно предшествовавший приходу нацистов к власти.

Среди немецкой элиты к нацистской партии особенно тяготели преподаватели университетов и студенты высших учебных заведений. В действительности, в ряды национал-социалистов вступило так много студентов, что немецкие университеты стали одним из главных оплотов силы и влияния нацистов. Хотя одним из привлекательных моментов для студентов было спонсирование спортивных и боевых организаций, нацистский антисемитизм также "органично сочетался с традицией травли евреев" на "университетских семинарах и в студенческих братствах". Несмотря на зачастую яростный антисемитизм, государственные служащие, занимавшие высшие ступени государственной бюрократии, не были особенно заинтересованы в нацистской партии. Их гораздо больше устраивала более традиционная и аристократическая ДНВП, и они перешли к нацистам лишь на позднем этапе существования Веймарской республики. Фактически перед приходом к власти нацистов в партию вступил лишь каждый десятый из "всех немецких государственных служащих". Нацистская партия пришла к власти благодаря сочетанию оппортунистической избирательной тактики, стратегических комбинаций с устоявшимися традиционными элитами и созданию всеобъемлющей идеологии, которая связывала все большее число немцев с харизматическим лидером Адольфом Гитлером. Как избирательная организация Национал-социалистическая партия была очень децентрализована, и большинство агитационных материалов отражало местный контекст политической конкуренции и различия в позициях электората. В ходе выборов 1924 г., например, национал-социалистическая партия предлагала рабочим "удивительно конкретные ... социально-экономические" реформы, такие как "восстановление восьмичасового дня ... предоставление рабочим права голоса в формулировании и проведении политики компании, а также схема разделения труда, имеющая силу закона". Партия также выступала за принятие мер по запрету найма женщин и несовершеннолетних на работу на крупные заводы".

В 1930 г., обращаясь к фермерам, Гитлер составил "официальную партийную прокламацию", в которой конкретные политические предложения вписывались в более широкий контекст того, что стало нацистской концепцией возрождения немецкой нации.

Согласно концепции, сельское хозяйство играло если не центральную, то одну из главных ролей, поскольку рост сельскохозяйственного производства позволит немецкому народу прокормить "себя с собственной земли и почвы". Самодостаточность сельского хозяйства создаст более процветающую сельскую экономику, которая, в свою очередь, обеспечит внутренний рынок для немецкой промышленности, снизит зависимость от экспорта и повысит естественную роль немецкого крестьянства как "главной опоры здоровья народа", а также "источника молодости нации и опоры ее военной мощи" в предстоящей борьбе за жизненное пространство. Таким образом, в политических позициях партии смешивались конкретные обязательства, сулившие узкие выгоды отдельным слоям немецкого электората, и широкие идеологические цели, подчинявшие эти слои тому, что партия (и многие рядовые немцы) считали исторической судьбой немецкой расы, народа и нации. Гамильтон, например, утверждает, что основными темами выборов, стимулировавшими расширение национал-социалистической партии, были "списание долгов в сельской местности и антимарксизм в городах". Хотя "в центре внимания постоянно находились евреи с их якобы пагубным влиянием на немецкую культуру и институты", антисемитизм был явно вторичен по отношению к центральным темам - экономическому выживанию мелких фермеров и классовому противостоянию в крупных городах.

До Великой депрессии нацисты были почти неважным явлением среди множества экстремистских партий, объединенных справа от ДНВП, одной из многих раскольничьих партий, пытавшихся использовать враждебность населения к Веймарской республике. Поскольку партия была слабой, а нацисты часто выражали двойственное отношение к корпоративному капитализму (по-вернаку-ларски - "большой бизнес"), промышленные лидеры не приняли национал-социалистов.

Вплоть до нескольких месяцев до прихода Гитлера к власти. Противоречия между конкретными позициями нацистской партии и ее идеологическими установками представляли собой аналогичную проблему для промышленников, благочестивых христиан и помещичьей аристократии.

Нацистская программа, принятая в 1920 году, была весьма радикальной и предлагала, в частности, следующее:

отмена Версальского и Сен-Жерменского договоров ... возвращение бывших немецких колоний; расовое возрождение Германии, свободной от еврейского влияния; усиленная исполнительная власть и единый парламент; новое немецкое общее право, свободное от римского влияния; отмена профессиональной армии и создание национальной армии; воспитание национального здоровья путем физического воспитания и обязательных игр и гимнастики; всеобщий труд в интересах общего блага, которое превалирует над индивидуальным; отмена нетрудовых доходов; национализация крупных предприятий; обобществление крупных магазинов в пользу мелких торговцев; подавление газет, противоречащих общему благу; уважение прав двух великих религиозных конфессий в той мере, в какой они не представляют угрозы для морали и нравственного чувства германской расы или для существования государства.

По одному вопросу нацисты высказались вполне определенно: "Гражданином может быть только народный товарищ [Volksgenosse]. Народным товарищем может быть только человек немецкой крови, независимо от религиозной принадлежности. Поэтому ни один еврей не может быть народным товарищем". В остальном нацисты подправляли свои паруса, убеждая крупных промышленников, что партия не отменит капиталистическую систему, успокаивая христиан, что партия не является ни языческой, ни атеистической, и отрицая намерение разрушать помещичьи хозяйства. Если отбросить эти оппортунистические (и неискренние) уступки, то одной из наиболее примечательных черт национал-социалистической партии было то, насколько последовательно она придерживалась принципов программы, принятой в первые годы своего существования. Многие из этих ранних обязательств оставались определяющими в политике партии (и немецкого государства) вплоть до падения Третьего рейха.

Одним из таких обязательств было обещание партии уничтожить Веймарскую республику. Однако существовало значительное противоречие в том, как национал-социалисты относились, с одной стороны, к своим идеологическим обязательствам по демонтажу республики после того, как они взяли в свои руки управление немецким государством, и, с другой стороны, роль Веймарской республики как средства достижения власти. В качестве средства достижения власти нацисты играли по парламентским и избирательным правилам и тем самым надеялись продемонстрировать, что Гитлер и Национал-социалистическая партия наглядно представляют народную волю немецкой расы, народа и нации. Такая демонстрация была необходима с прагматической точки зрения, поскольку после провала Мюнхенского путча в 1923 г. нацисты понимали, что им никогда не прийти к власти путем вооруженной революции. Но она была необходима и с идеологической точки зрения, поскольку лидер должен быть публично признан немецким народом как воплощение народной воли. Выборы, если нацистская партия продолжала увеличивать свою долю голосов, тем самым материально демонстрировали растущее признание Гитлера в качестве вождя и обеспечивали легальную платформу, на которой партия могла распространять свою идеологию. Таким образом, политические кампании нацистов представляли собой логически несовместимую, но тем не менее эффективную смесь узких апелляций к интересам конкретных социальных и экономических групп, публичных выступлений и демонстраций, направленных на мобилизацию потенциально сочувствующих избирателей, и яростного осуждения тех самых демократических практик и норм, которые делали первые две политически значимыми.

Все это было выставлено на всеобщее обозрение. Так, например, накануне выборов в рейхстаг 1928 года Йозеф Геббельс опубликовал статью, в которой с презрением высмеивал ту быстроту, с которой Веймарская республика предоставила средства для собственного уничтожения.

Мы идем в рейхстаг для того, чтобы получить из его арсенала оружие демократии. Мы становимся депутатами рейхстага для того, чтобы с их помощью парализовать веймарскую демократию. Если демократия настолько глупа, чтобы предоставить нам за эту службу льготы на проезд и суточные, то это ее дело... Мы будем использовать любые законные средства, чтобы революционизировать существующее положение. Если нам удастся на этих выборах провести в парламенты шестьдесят-семьдесят агитаторов нашей партии, то в будущем государство само будет поставлять и содержать наш боевой аппарат...". Муссолини тоже прошел в парламент, но вскоре после этого он вошел в Рим со своими "чернорубашечниками"... Не надо верить, что парламентаризм - это наш Дамаск... Мы пришли как враги! Как волк, рвущийся в отару овец, так мы приходим.

После избрания в рейхстаг Геббельс заверил верных членов партии, что он не попал в рамки демократической практики.

Я не являюсь членом Рейхстага. Я обладатель иммунитета, обладатель льгот на поездки... Мы избраны против рейхстага, и мы будем выполнять свой мандат". Обладатель иммунитета имеет право свободного входа в рейхстаг без уплаты налога на амуницию. Он может, когда господин Штреземан рассказывает о Женеве [переговорах с иностранными державами], задавать не относящиеся к делу вопросы, например, является ли фактом то, что Штреземан - масон и женат на еврейке. Он поносит "систему" и в ответ получает благодарность Республики в виде семисот и fifty марок месячного жалованья - за верную службу.

После выборов в рейхстаг 1930 г., на которых нацисты впервые стали одной из основных политических партий, "107 депутатов, одетых в одинаковые коричневые рубашки, вошли в зал заседаний [и] ответили громким "Здесь! Хайль Гитлер!" на перекличку депутатов". Им противостояли семьдесят семь "дисциплинированных и хорошо организованных коммунистов", которые на свои имена отвечали "Хайль Красный фронт!". Все вместе они сделали Рейхстаг "практически неуправляемым", поскольку "непрерывно поднимали вопросы о порядке, скандировали, кричали, перебивали и демонстрировали свое полное презрение к законодательному органу на каждом шагу".

Национал-социалистическая идеология

Нацистская идеология была отвергнута как "конгломерат идей и предписаний, концепций, надежд и эмоций", который не имел внутренней последовательности и присваивал идеи других мыслителей, наиболее известных среди них Фридриха Ницше. За важным исключением автобиографии Гитлера "Майн Кампф", нацистское движение не имело авторитетного текста, из которого можно было бы вывести правильные политические принципы, конкретизировать долгосрочные цели и упорядочить возможные конкурирующие ценности. Но оно в нем и не нуждалось.

Центральным положением нацистского движения была концепция вождя как непогрешимого "агента истории", который должен был осуществить судьбу немецкой расы, народа и нации. Взаимоотношения, лежащие в основе этой концепции, предполагали полную, абсолютную и непоколебимую самоотдачу вождя в реализации этой судьбы, в обмен на что немецкий народ оказывал ему полное, абсолютное и непоколебимое повиновение. Однако такая трактовка отношений преувеличивает различие между вождем и народом, поскольку речь идет не об общественном договоре, в котором взаимные обязательства формально обмениваются сознательными, самосознательными индивидами. Напротив, Вождь и народ были лишь различными аспектами одного и того же органического целого. В рамках этого органического целого представить себе Вождя, который может предать историческую судьбу народа, было так же невозможно, как и то, что народ может каким-то образом не признать и не выполнить указания Вождя. Иначе говоря, Вождь не командовал народом, а народ не подчинялся командам. Вождь был просто сверхчеловеком, граничащим с тем, что обычно считается божественным, который обладал чудесной и безошибочной способностью (не поддающейся рациональному объяснению или оспариванию) инстинктивно определять те меры и политику, которые позволят реализовать историческую судьбу немецкого народа. Такое сочетание прорицательского всемогущества Вождя и полного органического соответствия людей тому, что открывал Вождь, означало, что нацистская идеология могла быть и была вполне свободной: Все, чего желал Вождь, было правильным и истинным, включая то, что непосвященному могло показаться противоречием или логической невозможностью.

Из этого понятия вытекало несколько следствий, одни из которых носили скорее мех-анический характер, а другие - более теоретически абстрактный. К первым относится абсолютная власть Лидера над организацией партии. Вождь стоял в центре вдохновляющего круга, который распространялся, в первую очередь, на его самых доверенных лейтенантов, затем на более многочисленные ряды местных партийных лидеров, рядовых членов партии, тех, кто симпатизировал, поддерживал и голосовал за партию, и, наконец, на весь немецкий народ во всей его полноте (включая тех, кто проживает под иностранными правительствами). Но практическим следствием концепции Вождя, как до, так и после прихода нацистов к власти было полное подчинение партийного аппарата гитлеровскому контролю. Время от времени возникало инакомыслие, но оно всегда ставило перед потенциальным бунтарем простой выбор: либо полный отказ от ошибочных убеждений и возвращение в лоно партии, либо изгнание.

Вторым следствием стало то, что в рамках этого понимания лидер мог делегировать полномочия, не принимая на себя ответственности. Одной из наиболее ярких характеристик национал-социалистической партии было одновременное осуществление множества разнообразных и зачастую потенциально противоречивых проектов. Нацисты, например, организовывали людей по экономическому сектору, по полу, по возрасту, по классу. Они проводили собрания и распространяли пропаганду, адресованную всем слоям немецкого общества, и следили за реакцией на нее. Такая очевидная децентрализация в рамках очень авторитарной партийной организации позволяла экспериментировать с темами и идеями, не ставя под сомнение непогрешимость вождя. Те темы и идеи, которые не приносили результата, были просто ошибками благонамеренных подчиненных, которые, получив дальнейшие указания от вождя, исправляли свои убеждения.

Во многом это была идеальная конструкция для авторитарной партии, настроенной на революцию, которая, тем не менее, была вынуждена участвовать в демократических выборах. С одной стороны, партийная организация представляла собой гибкую, оппортунистическую избирательную машину, основной задачей которой было получение голосов избирателей. В этом отношении партия подстраивалась под формы и интересы немецкого общества, как оно существовало на тот момент. С другой стороны, партийная организация была не более чем средством, с помощью которого вождь воплощал в жизнь народную волю и историческую судьбу немецкого народа. В своем обращении к Дюссельдорфскому промышленному клубу почти ровно за год до вступления в должность канцлера Гитлер нарисовал картину веймарской демократии, которая в какой-то мере относилась и к его собственной партии: "Либо нам удастся вырезать твердую как железо нацию из этой мешанины партий, федераций, ассоциаций, мировоззрений, кастовых чувств и классового безумия, либо отсутствие этого внутреннего единства в конце концов погубит Германию". Сначала партия, потом нация.

Третьим следствием стал относительно эгалитарный дух нацистской партии - по крайней мере, по сравнению с другими правыми партиями. Концепция немецкой расы, народа и нации не допускала дискриминации по отношению к выходцам из низшего класса, малообразованным, неопытным в молодости или менее интеллектуальным. Единственными необходимыми качествами для успешной партийной карьеры были "беззаветная преданность партии и беспрекословная верность вождю". Индивидуальная идентичность, сопровождавшая абсолютное подчинение Вождю, лишала членов партии тех социальных характеристик, таких как элитный статус или интеллектуальные достижения, которые в противном случае могли бы помешать полному погружению в коллективный немецкий народ. В данном случае концепция вождя как облегчала деятельность партии (обеспечивая внутрипартийное единство и дисциплину), так и заметно укрепляла доктринальную теорию (превращая партийную организацию в микрокосм той Германии, которой предстояло стать в будущем).

Понятие "вождь", разумеется, было тесно связано с идеей немецкого народа или Volk. Сформулированная в выражении "кровь и земля", фолькистская мысль издавна утверждала органическое единство, возникающее на основе окультуривания традиционных земель немецкого народа, общего языка и культуры, созданных и сохраненных коллективно, а также этнического прошлого, характеризующегося правомерным самоутверждением, доблестью и честью. В борьбе за господство между народами все это свидетельствовало не только о том, что немецкий народ одержит верх в этой борьбе, но и о том, что он должен одержать верх по праву судьбы.

Призывая к объединению всех немецкоязычных народов Европы в единую нацию, пангерманское движение как разрабатывало идеологическое обоснование этого проекта, так и формулировало политические меры, необходимые для достижения этой цели. Одним из них была агрессивная внешняя политика, направленная на возвращение "потерянных" немецких территорий и дальнейшее расширение границ немецкой нации, чтобы она охватывала весь немецкий народ. Другим - появление национального лидера, который, подобно Отто фон Бисмарку, обладал бы силой и видением, чтобы повести немецкий народ за собой, реализуя этот экспансионистский проект. Хотя это понятие централизованной власти было гораздо мягче, чем нацистская концепция вождя, тем не менее, параллель очевидна. В обоих случаях фолькистская мысль лежала в основе нацистской политической идеологии.

Фолькишское мышление было также весьма антагонистично по отношению ко всему, что стремилось разделить народ на враждебные группы. В немецкой политике это разделение проявлялось в трех основных формах: классовой, оккупационной и религиозной. Что касается класса, то нацисты постоянно нападали на марксистскую идеологию как на смертельную угрозу немецкому единству.

Национал-социалисты добились такого успеха, что к 1932 г. могли по праву претендовать на "заветную мантию Volkspartei". Хотя большинство рабочих и католиков предпочли остаться вне партии, нацисты, по крайней мере, добились серьезных успехов во всех классах, религиозных группах и профессиях немецкого электората.

Религия представляла для нацистов особую трудность, поскольку христианство не было истинно немецким по происхождению и не поддерживало совместимых этических принципов. Если Мартин Лютер мог восприниматься как своего рода "германский герой" и "пророк нордической религии", то Святой Павел рассматривался как фатально внедривший в христианскую теологию иудаистские элементы, которые не только были чужды немецкой культуре, но и угрожали расовой чистоте. Так, Ветхий Завет не мог быть спасен, а Новый Завет был терпим только в том случае, если Христос был "переделан в арийца". Партия экспериментировала с созданием новой "христианской" церкви, которая была бы более совместима с ее интерпретацией фолькистских верований, но в итоге не предприняла серьезной попытки переосмыслить религиозные обязательства немецкого народа. В свою очередь, многие пасторы и священники либо смирились с ростом нацистской партии, либо даже нашли в национал-социализме достоинства, которые можно было одобрить с кафедры. В этой последней категории протестантов было больше, чем католиков.

Нацисты были более бескомпромиссны в своем антисемитизме, который имел скорее расовый, чем религиозный подтекст. Евреи составляли около 1% населения и, за исключением религии, ассимилировались в немецком обществе. Даже религиозная грань была довольно тонкой: нередки были случаи межнациональных браков между евреями и христианами, а также обращения евреев в христианство. Евреи предпочитали участвовать в основных партиях, особенно в левых и центральных, и никогда не создавали собственных сектантских партий.

Главным вкладом нацистской идеологии в развитие антисемитизма было настаивание на биологической основе различия между еврейской и немецкой идентичностью, которое неумолимо и навсегда обрекало евреев на расовую неполноценность, интерпретируя их присутствие в Германии как видимую и постоянную угрозу расовой чистоте немецкого народа. Поскольку религия - да и вообще любая известная система общепринятой этики - отвергала явные, пусть и невысказанные, последствия этого биологически обоснованного антисемитизма, нацисты ссылались на довольно обширную литературу по социал-дарвинизму в поддержку национальной программы евгеники, призванной укрепить и очистить немецкую расу. Таким образом, антисемитизм получил "научную" основу, которая еще больше объективизировала и дегуманизировала евреев, лишив их возможности дальнейшего существования, не говоря уже о членстве в немецком обществе. Обозначив очень небольшое меньшинство как потенциально смертельную угрозу национальному выживанию, национал-социалистическая партия настаивала на низведении других внутренних противоречий (таких, как классовые или религиозные) на более низкий уровень политики, в то время как необходимость расового единства Германии от имени народа возводилась в высшую концепцию государственного строительства.

Как следствие антисемитизма, акцент на евгенике и расовой чистоте Германии предполагал совершенно разные роли мужчин и женщин. Мужчины были воинами, а женщины воспитывали детей. Служение, которое женщины могли выполнять как часть Volk, было четко выражено в нацистском лозунге Kinder, Kuche, und Kirche (дети, кухня, церковь). Когда летом 1931 г. нацисты создали национальную женскую организацию, она была призвана культивировать "немецкий женский дух, укорененный в Боге, природе, семье, нации и родине". Неизбежный и предполагаемый подтекст заключался в том, что участие женщин в жизни общества и экономики должно быть ограничено и направлено на поддержку мужей и воспитание детей. Отчужденные радикализмом нацистской идеологии, большинство женщин не сразу приняли национал-социалистов. Однако к 1930 г. партия получила столько же (а возможно, и больше) голосов от женщин, сколько и от мужчин.

В то время как нацисты преодолевали гендерный разрыв, расширяя его, партийная идеология в целом подчеркивала общую судьбу Volk, чтобы преуменьшить и даже отбросить как опасную фантастику основные расколы немецкого общества, обусловленные классовой, оккупационной и религиозной принадлежностью. Более того, есть свидетельства того, что нацисты даже смогли проникнуть в рабочую базу коммунистической партии, используя коллективную идентичность Volk в качестве растворителя классовой идентичности. Фолькиш-идеология также поддерживала попытки нацистов построить средний путь между капитализмом и социализмом, осуждая оба пути как продукты еврейского заговора и влияния. Очищение немецкой расы, таким образом, позволило бы также создать народную экономику, в которой истинные немцы могли бы свободно реализовывать свои собственные устремления в рамках всеобъемлющей коллективной судьбы. Что это означало для тех, кто возглавлял гигантские корпорации, владел огромными земельными владениями или опирался на профсоюзы для защиты своих интересов в промышленном цехе, было неясно. Но демонизация евреев как виновников классового конфликта и экономических трудностей в целом позволила сосуществовать в рамках национал-социалистической партии совершенно разным слоям немецкого общества.

Такова, таким образом, концепция трансцендентной социальной цели, которой был посвящен Третий рейх при его основании: реализация исторической судьбы немецкой расы, народа и нации, раскрывающейся в самоочевидном превосходстве Volk, которая должна быть доведена до конца под руководством Вождя. В связи с этой теоретической конструкцией необходимо отметить несколько практических моментов. Первый - это штурмовики, которые публично демонстрировали дисциплину, бодрость и воинскую доблесть нацистского движения. Опрятные, одетые в коричневую форму, штурмовики почти всегда присутствовали в аудиториях и залах заседаний во время выступлений нацистских деятелей. Во время выборов они распространяли агитационную литературу и дисциплинированно маршировали по улицам. Но наиболее важную роль в период Веймарской республики они, пожалуй, сыграли в борьбе со своими левыми коллегами, в частности с коммунистическим Красным фронтом. Хотя большая часть этого насилия не поднималась выше обычного бандитизма, все же существовала ритуализированная форма, которая гармонировала с общим этосом партийной философии. Например, классовые обязательства компартии диктовали - помимо относительной слабости Красного фронта как военизированной силы - оборонительную стратегию, в рамках которой военизированные формирования в первую очередь защищали районы проживания рабочего класса от "фашистской" угрозы. Коммунисты сочли бы абсурдной идею активной защиты кварталов своих буржуазных и элитных врагов. Нацисты же считали всю "нацию" своим подходящим и законным местом преследования и рассматривали вторжение штурмовиков в кварталы рабочего класса как простое выражение их претензий на представительство всего Volk. В результате большая часть столкновений между нацистскими и коммунистическими военизированными формированиями происходила в рабочих районах промышленных городов.

Военизированные формирования, задействованные в политике Веймарской республики, как правило, были наиболее жестокими и эффективными в прямой зависимости от целостности и радикальности того нового основания, которое они хотели придать немецкому государству. Так, коммунисты и национал-социалисты смогли создать небольшие армии, предназначенные, по сути, для осуществления рабочей революции и реализации расовой судьбы немецкого народа. Националисты имели несколько менее эффективную силу в виде Штальхельма, поскольку их приверженность монархии или авторитарному правлению была менее полной. Хотя Штальхельм был хорошо вооружен и дисциплинирован, у него не было четко сформулированного политического проекта, который он мог бы продвигать. Социал-демократы организовали Рейхсбаннер, но их приверженность парламентской демократии сильно компрометировала их мнимую поддержку марксистской революции. Таким образом, Рейхсбаннер оказался защитником Веймарской республики - проекта, который был явно несовместим с уличным насилием и даже если бы он был, то не разжег бы жажду крови социал-демократов.

А буржуазные партии центра имели лишь символические организации или не имели их вовсе.

Все крупные политические партии имели символы и ритуалы, отличавшие их от других. Но ни одна из них не была так богата ими, как нацисты. Наиболее важным и распространенным символом был крючковатый крест или свастика, который мог использоваться отдельно или изображаться в белом круге, означавшем национализм, на красном фоне, означавшем социализм. Хотя историческое происхождение свастики неизвестно, к моменту принятия ее на вооружение Национал-социалистической партией она стала символизировать превосходство немецкой расы, имея при этом ярко выраженный националистический и антисемитский подтекст. Свастику часто прикрепляли к штандартам и несли массово, когда члены партии в униформе маршировали по улицам. Кроме того, нацисты публично демонстрировали свою преданность партии и вождю с помощью жестко вытянутого, наклоненного вверх нацистского приветствия, часто сопровождаемого словами "Хайль, Гитлер!". Нацистские символы и ритуальные формы часто заимствовались из тех, что ранее использовались фолькистскими группами, христианскими церквями и итальянским фашистским движением при Муссолини. Но их сочетание и интенсивность чувств, которые они вызывали, были уникальными. Как отмечает Вольфрам Ветте, их воздействие "способствовало отстранению интеллекта и освобождению эмоций", особенно в условиях высоко ритуализированной обстановки, в которой партия представляла своих ораторов.

В начале массового собрания штурмовики выполняли строевой шаг со знаменами, военной музыкой и барабанной дробью, выстраивались со свастикой и штандартами в "почетный караул". Затем исполнялись боевые песни, чтобы настроить публику на нужный лад перед появлением оратора. Когда он появлялся, часто после нескольких часов ожидания, напряжение снималось бурными криками "Зиг хайль".

Если бы эффект был менее драматичным, все это можно было бы списать на пропаганду, на политическое зрелище, сравнимое с факельными шествиями в США XIX века. Но воздействие было гораздо более мощным и настолько оторвало новообращенных партийцев от прозаической реальности, что "они перестали жить в [обычном немецком] обществе, а видели себя лишь одновременными разрушителями старого и строителями нового".

В качестве средства распространения нацистских убеждений ничто не могло сравниться с массовым собранием, на котором народ был символически и виртуально представлен огромным количеством людей. Собравшись в присутствии партийной символики и персонала, оратор обращался к самому низкому общему знаменателю, разделяемому аудиторией. Эти призывы вызывали в памяти общие чувства и судьбы, связывавшие Volk, и для многих немцев нацистская речь означала открытие новой, трансцендентной идентичности, которая приводила к тривиальности их собственной эгоистичной жизни. В качестве пропагандистской техники большинство нацистских речей были неизбежно простыми, поскольку в них снова и снова повторялись одни и те же антисемитские, националистические, антибольшевистские тропы. Такое повторение не только подчеркивало основные темы партии, но и позволяло избежать поднятия вопросов, которые могли бы разделить аудиторию по традиционным политическим линиям. Сам Гитлер строил свои речи как обращение к людям, которые чувствовали себя социально изолированными и одинокими, предлагая им, по его собственным словам, картина великого сообщества, которая оказывает на большинство людей укрепляющее и ободряющее воздействие... Если, выйдя из магазина или огромного завода, где он чувствует себя очень маленьким, он впервые попадает в огромное собрание и видит вокруг себя тысячи и тысячи людей, придерживающихся тех же взглядов; Если в процессе поиска своего пути его захватывает сила массового внушения, исходящая от воодушевления и энтузиазма трех или четырех тысяч других людей, среди которых он оказался; если явный успех и единодушие тысяч убеждают его в истинности и справедливости нового учения и впервые вызывают в его сознании сомнения в истинности мнений, которых придерживаются себя до сих пор - тогда он подчиняется мистическому очарованию того, что мы называем массовым внушением.

Несмотря на то что эти пропагандистские приемы могут показаться малопригодными для создания революции, массовая идеология, на которой основываются государства, никогда не бывает очень сложной. В результате нацистская ссылка на историческую судьбу Volk и производная концепция Вождя оказались более чем достаточными для основания Третьего рейха.

Основание третьего рейха

В последние три года Веймарской республики демократические выборы в рейхстаг сочетались с назначением канцлеров и кабинетов, не имевших парламентского большинства (и потому управлявшихся, при содействии Гинденбурга, в основном президентскими указами). Последний кабинет, поддерживаемый парламентским большинством, ушел в отставку 27 марта 1930 г. Поскольку сформировать правительство большинства из имеющихся материалов не представлялось возможным, президент Гинденбург назначил канцлером Генриха Брюнинга, одного из лидеров партии "Центр". 16 июля 1930 г. правительство Брюнинга было распущено подавляющим большинством голосов рейхстага (256 против 193). После этого Брюнинг объявил чрезвычайное положение, сославшись на статью 48 Веймарской конституции и приняв президентский указ. Разочарование в расколотом рейхстаге также заставило Брюнинга назначить новые парламентские выборы. Национал-социалисты ошеломили Германию, набрав более 18% голосов и став второй по численности партией (после социал-демократов). С этого момента выборы в рейхстаг стали рассматриваться как "бросок костей", в результате которого нацисты могли прийти к власти, не вступая в парламентскую коалицию. Социал-демократы, в частности, но не только они, особенно настороженно относились к такой возможности и прагматично соглашались на квазиавторитарное правление националистических правых, чтобы не допустить прихода нацистов к власти.

Основные события, предшествовавшие назначению Гитлера канцлером Веймарской республики:

1930: 27 марта. Кабинет "Большой коалиции" уходит в отставку. Президент Гинденбург назначает канцлером Генриха Брюнинга. Это первое из трех правительств, не получивших большинства в рейхстаге.

1930: 14 сентября. Нацисты получают 107 мест на выборах в Рейхстаг и становятся второй по численности политической партией.

1931: Февраль-октябрь. Рейхстаг объявляет перерыв в работе, поскольку ход заседаний стал настолько хаотичным, что ни одно законодательное дело не могло быть рассмотрено.

быть проведена.

1931: Март. Брюнинг объявляет об ограничении свободы печати. 1932: 13 марта - 10 апреля. Первый и второй (второй тур) президентских выборов

Выборы, на которых в основном соперничали Гинденбург и Гитлер. Гитлер набирает 30 процентов голосов в первом туре и 37 процентов во втором туре. Социал-демократы поддерживают Гинденбурга как меньшее из двух зол.

1932: 13 апреля. Гинденбург издает президентский указ о запрете нацистских штурмовиков. Позднее Франц фон Папен отменяет этот запрет.

1932: 30 мая. Брюнинг уходит в отставку с поста канцлера. Гинденбург назначает на его место Франца фон Папена.

1932: 29 июля. Папен запрещает публичные политические собрания.

1932: 31 июля. Выборы в Рейхстаг. Нацисты получают 230 мест и становятся крупнейшей политической партией страны.

1932: 9 августа. Папен принимает указ о том, что убийство политического противника "из ярости или ненависти" карается смертной казнью.

1932: 12 сентября. Рейхстаг голосует "без доверия" правительству Папена 512 голосами против 42 при пяти воздержавшихся.

1932: 6 ноября. Выборы в рейхстаг. Поддержка нацистов снижается, но они по-прежнему остаются крупнейшей партией.

1932: 3 декабря. Папен уходит в отставку. Гинденбург назначает канцлером генерала Курта фон Шлейхера.

1933: 30 января. Гитлер приведен к присяге в качестве рейхсканцлера.

На президентских выборах 1932 г. Социал-демократическая партия поддержала Гинденбурга как в первом, так и во втором туре. Гитлер проиграл, но набрал 37% голосов против Гинденбурга во втором туре.140 На выборах в рейхстаг нацисты снова набрали 37% голосов.

Поскольку нацисты стали самой многочисленной партией в рейхстаге, председателем стал Герман Геринг. Тем временем Брюнинг подал в отставку, и канцлером был назначен Франц фон Папен, католик и титулованный аристократ с земельными владениями. Член Центристской партии с ярко выраженными авторитарными наклонностями, Папен был вынужден выйти из своей партии после вступления в должность. К этому времени Рейхстаг уже практически не имел никакого отношения к правительству, что наглядно продемонстрировал тот факт, что 12 сентября более 90% его членов проголосовали за предложение "не давать показаний". После этого Папен с согласия Гинденбурга распустил рейхстаг и назначил новые выборы. Когда они состоялись в ноябре 1932 г., поддержка национал-социалистов упала, но нацисты остались крупнейшей партией.

Поскольку теперь было ясно, что Папен не нашел решения проблемы управления, Гинденбург заменил его генералом Куртом фон Шлейхером, который ранее отвечал за отношения армии с гражданским правительством. Следующие два месяца были посвящены разработке и презентации конкурирующих планов выхода из затянувшегося политического кризиса. В качестве канцлера Шлейхер попытался разработать довольно инновационную, квазисоциалистическую программу, которая могла бы понравиться как левым, так и традиционным правым. Однако эта программа вызвала отторжение у богатой элиты и отторжение у левых, и у Шлейхера не осталось никакой политической базы, кроме армии. Будучи личным другом Гинденбурга, Папен все еще имел доступ к стареющему президенту и предложил ему назначить Гитлера канцлером, но окружить его традиционными консерваторами в кабинете.

С помощью этих двух министерств национал-социалисты получили контроль над основными силовыми структурами умирающей Веймарской республики. Вначале этот контроль означал, что нацистские военизированные формирования могли безнаказанно действовать против своих партизанских врагов, а вскоре к ним присоединились и силовые структуры немецкого государства. Эти министерства, наряду с канцлерством, позволили создать Третий рейх.

Но это основание не состоялось утром 30 января 1933 г., когда Гитлер был приведен к присяге в качестве канцлера. Националисты, теперь уже значительно ослабленные, официально присоединились к нацистской парламентской коалиции и заняли многие министерские посты, а их лидер Альфред Гугенберг - посты, связанные с экономической политикой и сельским хозяйством. Их участие придало нацистской коалиции тонкую демократическую оболочку, хотя обе партии вместе контролировали лишь меньшинство мест в рейхстаге. Таким образом, хотя первоначальный переход власти к нацистам, безусловно, стал решающим событием в создании Третьего рейха, сам по себе он не являлся его основанием. На самом деле, с точки зрения нацистов, непосредственной реакцией на вступление Гитлера в должность канцлера вполне мог быть вздох облегчения.

Новый национал-социалистический режим сразу же приступил к укреплению своей власти. 4 февраля Гинденбург убедил президента издать "Декрет о защите немецкой нации", наделив Гитлера и его новых министров правом запрещать публичные собрания и цензурировать публикации.

Нацистский режим мгновенно перешел к действиям и начал арестовывать коммунистов по всей Германии. Гинденбург поддержал подавление КПД и, в конечном счете, других политических партий, подписав "Декрет о пожаре Рейхстага", который приостанавливал действие большинства гражданских свобод, защищаемых Веймарской конституцией, и разрешал центральному правительству брать под контроль местные органы власти. 5 марта состоялись новые выборы делегатов в Рейхстаг. Чтобы дать возможность кандидатам от коммунистов выставить свои кандидатуры и тем самым разделить левые голоса с социал-демократами, нацисты отложили запрет на деятельность коммунистической партии до окончания голосования. Затем, 6 марта, коммунистическая партия была объявлена вне закона. Через две недели в Дахау был открыт первый из многих концентрационных лагерей для содержания политических заключенных, большинство из которых, но не все, были коммунистами.

Основные события, связанные с укреплением власти после захвата власти нацистами:

1933: 4 февраля. Гинденбург издает "Декрет о защите немецкой нации", наделяющий новое нацистское правительство полномочиями запрещать публичные собрания и цензурировать публикации.

1933: 27 февраля. Голландский анархист Маринус ван дер Люббе поджигает Рейхстаг.

1933: 28 февраля. Гинденбург подписывает подготовленный Гитлером указ, приостанавливающий действие положений Веймарской конституции, защищавших свободу слова, свободу печати, право собраний, личную свободу и неприкосновенность частной жизни, право собственности, а также разрешающий центральному правительству брать под контроль местные органы власти.

1933: 28 февраля. Правительство земли Бавария запрещает собрания коммунистов и закрывает коммунистическую прессу.

1933: 1 марта: Издание социал-демократических газет временно запрещено на две недели. Этот запрет продлевается каждые две недели, пока не станет постоянным.

1933: 5 марта. Выборы в рейхстаг.

1933: 6 марта. Коммунистическая партия окончательно запрещена.

1933: Март. Министр внутренних дел Фрик отдает приказ о назначении нацистов вместо избранных министров в федеративных государствах.

1933: 20 марта. В Дахау открывается первый в Германии концентрационный лагерь.

1933: 23 марта. Рейхстаг принимает Закон о полномочиях, наделяющий Гитлера (как рейхсканцлера) односторонними законотворческими полномочиями. В соответствии с этим актом рейхстаг и президент Гинденбург становятся более или

менее бессильны.

1933: 10 мая. Германское правительство конфискует активы и имущество Социал-демократической партии.

1933: 22 июня. Социал-демократическая партия окончательно запрещена. 1933: 26 июня. Депутаты рейхстага и другие политические деятели

арестованы члены Баварской народной партии (союзной с Католическим центром).

1933: 28 июня. После того как правительство не допустило своих депутатов в рейхстаг, лидеры Государственной партии официально распускают партию.

1933: 29 июня. Немецкий националистический фронт (бывшая Националистическая партия) официально самораспускается.

1933: 1 июля. Нацисты подписывают соглашение (Конкордат) с Ватиканом, согласно которому священникам запрещается заниматься политической деятельностью, а Центрум распускается.

1933: 5 июля. Центр официально распускается и призывает своих политических деятелей вступать в нацистскую партию.

1933: 4 июля. Лидер Народной партии объявляет о роспуске партии.

1933: 14 июля. Гитлер издает указ о том, что Национал-социалистическая немецкая рабочая партия является единственной легальной партией в Германии, а создание или содержание других партийных политических организаций запрещено.

1933: 1 декабря: Министерство внутренних дел объявляет, что нацистская партия отныне объединяется с германским государством.

1934: 1 августа принят закон, объединяющий полномочия рейхспрезидента и рейхсканцлера при Адольфе Гитлере.

1934: 2 августа умирает президент Пауль фон Гинденбург.

1934: 19 августа. В результате плебисцита утверждается самоназначение Гитлера на пост главы государства после смерти Гинденбурга. Почти 90% (89,9) голосов поддержали Гитлера.

Коммунистическая и социал-демократическая партии, например, были практически полностью лишены возможности проводить общественные кампании, включая такие обычные мероприятия, как распространение листовок. Многие члены и кандидаты от КПРФ, по сути, уже были задержаны властями. Нацистские штурмовики, напротив, были зачислены во вспомогательную полицию и имели право носить оружие, маршируя по улицам и преследуя политических оппонентов. Несмотря на запугивание и насилие со стороны нацистов, коммунисты набрали чуть более 12% голосов, а социал-демократы - почти 18. Нацисты получили чуть менее 44% и увеличили свое представительство в рейхстаге со 196 до 288 мест. Националисты, как их союзники, набрали около 8% голосов, получив еще одного делегата к уже имеющемуся у них одному. Но этого оказалось достаточно, чтобы нацистская коалиция получила большинство как голосов избирателей, так и мест в рейхстаге. Учитывая преимущества, которыми обладала Национал-социалистическая партия, это не было выдающимся результатом, но все же, хотя и с большой натяжкой, это можно было квалифицировать как победу и, что более важно, как одобрение нового режима народом.

Выборы 5 марта положили начало созданию Третьего рейха, поскольку в результате голосования было сформировано парламентское большинство, настроенное как на разрушение Веймарской республики, так и на концентрацию центральной государственной власти в руках Гитлера. Средством достижения обеих целей должна была стать поправка к Веймарской конституции, которая наделяла бы канцлера всеми законодательными полномочиями, лишая рейхстаг политического влияния. Эта поправка, принятая по образцу аналогичных мер, временно и в ограниченных целях предоставлявших законодательные полномочия предыдущим канцлерам, была названа "Законом об облегчении бедствий народа и рейха", или, как принято говорить, "Актом о полномочиях". Хотя поправка предоставляла Гитлеру право управлять Германией на основании декрета в течение следующих четырех лет, для ее принятия требовалось присутствие двух третей членов рейхстага для обеспечения кворума и, кроме того, поддержка двух третей членов, принявших участие в голосовании. Парламентская коалиция, возглавляемая нацистами, имела лишь незначительное большинство мест.

Первый шаг к получению необходимого большинства в две трети голосов был сделан, когда председательствующий Герман Геринг постановил, что коммунисты, избранные в рейхстаг 5 марта, больше не являются легитимными депутатами. Поскольку их партия теперь считалась нелегальной, эти делегаты не явились на заседание. Однако коммунисты все равно составляли часть официального состава рейхстага, а значит, и кворум, даже если они отсутствовали. Чрезвычайное и почти наверняка незаконное решение Геринга позволило сократить кворум на fifty-4 члена, а также увеличить долю мест, занимаемых нацистской парламентской коалицией. Однако их большинство все равно было недостаточным. Одной из проблем была социал-демократическая партия, которая по-прежнему представляла девяносто четыре делегата, каждый из которых был категорически против принятия закона. Для того чтобы получить необходимое большинство в две трети голосов, Гитлер начал переговоры с Центром, который возглавлял священник Людвиг Каас. Переговоры велись вокруг гарантий автономии католической церкви, особенно в Баварии, где церковь долгое время была одной из главных политических сил. Взамен Центр обеспечил бы дополнительную поддержку Рейхстага для принятия Закона о разрешении.

Теперь, когда "Центрум" был принят, коммунисты объявлены вне закона, а члены малых партий запуганы и вынуждены подчиниться, нацисты могли противостоять социал-демократам. В сцене, напоминающей созыв Учредительного собрания на ассамблее в Петербурге за 15 лет до этого нацисты выстроили по бокам и сзади оперного театра Кролла вооруженных штурмовиков и эсэсовцев. Сам зал был увешан свастиками и другими нацистскими эмблемами. Как позже рассказывал один из социал-демократов: "Нас встретили дикие крики: "Мы хотим закон о разрешении!". Молодые парни со свастикой на груди нахально оглядывали нас с ног до головы, практически преграждая нам путь. Они довольно нагло заставляли нас бежать, выкрикивая в наш адрес оскорбления типа "центристская свинья", "марксистская свинья"".

Представляя закон в рейхстаге, Гитлер, прежде всего, пообещал уважать автономию церквей и заявил о своей заслуге в подавлении коммунистического зла. Отсутствие каждого делегата от КПД должно было сильно повлиять на остальных делегатов, поскольку Гитлер теперь предупреждал тех, кто мог бы воспротивиться принятию закона. В сцене, уже пропитанной угрозой, адреналином и предчувствием грядущего ужаса, Гитлер объявил, что "правительство националистического восстания" "решительно настроено и готово к тому, чтобы справиться с сообщением о том, что закон отклонен, и с тем, что объявлено сопротивление. Пусть теперь вы, господа, сами решаете, будет ли это мир или война".

Однако самое запоминающееся выступление принадлежит лидеру социал-демократической делегации Отто Вельсу. В окружении своих коллег по партии, которые, в свою очередь, были окружены штурмовиками, Вельс начал речь с замечания о том, что "у нас можно отнять свободу и жизнь, но не честь". Затем он продолжил свою речь, во многом похожую на прощальную, в которой заключительная фраза была одновременно и тоскливой, и, возможно, неоправданно, учитывая обстоятельства, обнадеживающей.

В этот исторический час мы, немецкие социал-демократы, торжественно заявляем о своей верности основным принципам гуманности и справедливости, свободы и социализма. Никакой закон не дает права уничтожать идеи, которые вечны и неистребимы. Антисоциалистический закон [конца XIX века] не уничтожил социал-демократов. Социал-демократия может черпать новые силы и в новых гонениях. Мы приветствуем преследователей и тех, кому приходится нелегко. Их стойкость и преданность заслуживают восхищения. Мужество их убеждений, их непоколебимая уверенность - залог светлого будущего.

Когда Вельс закончил выступление, в зале началось столпотворение: дисциплинированные и сдержанные аплодисменты значительно превосходящих по численности социал-демократов были поглощены нацистским грохотом презрительных насмешек, издевательств и пронзительного хохота.

Гитлер видел предварительную копию этого обращения и подготовил свой ответ. "Вы думаете, - заметил он, - что ваша звезда может снова взойти! Господа, звезда Германии взойдет, а ваша упадет... Германия будет свободна, но не через вас!". После еще нескольких коротких выступлений в пользу Акта о разрешении было подано 444 голоса и только девяносто четыре делегата, все из которых были социал-демократами осмелились выступить против ее принятия.157 Теперь, когда вся законодательная и исполнительная власть была сосредоточена в руках их вождя, нацистам удалось основать Третий рейх, а Веймарская конституция стала мертвой буквой, настолько, что нацисты так и не сочли нужным написать новый документ, чтобы заменить ее.

Самой примечательной особенностью создания Третьего рейха было настойчивое стремление нацистов соблюдать надлежащие формы демократического процесса, к которому они относились с крайним и безоговорочным презрением. Партия выдвигала кандидатов на выборах в рейхстаг и вела агитацию за голоса избирателей, используя приемы и призывы, которые по стилю и направленности соответствовали демократическим партиям центра. Гитлер был назначен канцлером по формально ортодоксальной процедуре, которая признавала его лидером крупнейшей партии в рейхстаге. В свою очередь, он потребовал проведения новых выборов, чтобы сразу же испытать на прочность свою коалицию меньшинства. По результатам выборов коалиция получила большинство в рейхстаге и тем самым узаконила нацистское правление как волю народа. В тот момент нацистская идеология не видела необходимости в новых выборах, поскольку к власти пришел Вождь, народ и Вождь были едины, и задача состояла в реализации исторической судьбы немецкого народа, расы и нации. Демократия со всеми ее расколами и раскольническими апелляциями к узким интересам и индивидуальной идентичности была не только ненужным отвлекающим фактором, но и положительно вредным.

Однако нацисты все же проводили плебисциты, в ходе которых населению предоставлялась возможность одобрить важнейшие государственные решения и политику. Например, 12 ноября 1933 г. общенациональный плебисцит одобрил выход Германии из Лиги Наций. 19 августа 1934 г. еще один плебисцит утвердил самоназначение Гитлера на пост президента после смерти Гинденбурга. Это был особенно важный шаг, поскольку он формально объединял президентство и канцлерство и тем самым исключал необходимость их разграничения. Почти девять из десяти голосов были поданы "за". 29 марта 1936 года плебисцит одобрил повторную оккупацию Германией Рейнской области. Он прошел бы даже в том случае, если бы нацисты не были у власти. В апреле 1938 г. аналогичный плебисцит одобрил союз с Австрией и нацистский режим в целом. Разумеется, ни один из них не имел обязательной силы. И все они проводились таким образом, что оппозиция была чрезвычайно опасна. Как демонстрация силы, плебисциты свидетельствовали о почти полном доминировании национал-социалистической партии в политической жизни Германии. Однако с точки зрения нацистской идеологии эти плебисциты свидетельствовали об органическом единстве народа и вождя, что не исключало, по логике вещей, использования средств устрашения в отношении тех, кто по каким-либо причинам не принадлежал к Volk. Несмотря на демократическую форму, это были не случаи выяснения воли народа, а демонстрации, свидетельствующие о непреодолимой силе, созданной органическим единством народа и Вождя. Таким образом, это были зрелища, в которых такие недемократические методы, как насилие и запугивание, были столь же уместны и ожидаемы, как и голосование.

Поскольку органическое единство Вождя и народа может быть только одно, другие политические партии с их шарлатанскими претендентами были не только бесполезны, но и предательски опасны. Однако они не были ликвидированы все разом. Вместо этого они уничтожались последовательно, по схеме, аналогичной консолидации власти в Советском Союзе и, как мы увидим, в Иранской Исламской Республике. В этих случаях процесс начинался с партии, наиболее враждебной замыслам и намерениям нового государства. Для нацистов такой партией была КПД, коммунисты, разумеется, уже были запрещены к моменту принятия Закона о разрешении. Затем последовала Социал-демократическая партия, активы и имущество которой были конфискованы 10 мая. Сама партия была запрещена 22 июня. Баварская народная партия, союзная католическому Центруму и разделявшая его доктринальные установки, в результате арестов 26 июня оказалась политически бессильной. Через три дня добровольно распустились националисты - предполагаемый партнер нацистской коалиции в рейхстаге. Наконец, после подписания нацистами и Ватиканом Конкордата, 5 июля был распущен и Центрум, который в знак доброй воли призвал своих политических деятелей вступить в нацистскую партию. 14 июля Гитлер издал указ о том, что Национал-социалистическая партия является единственной легальной политической партией в Германии, и что запрещалась любая политическая деятельность других партийных организаций. Наконец, 1 декабря Министерство внутренних дел объявило, что нацистская партия отныне едина с немецким государством, символически подтвердив консолидацию вождя, народа, расы и нации.

С процедурной точки зрения все это было, по крайней мере, запятнано незаконными действиями, некоторые из которых сопутствовали консолидации власти в руках нацистов (например, уличное насилие и убийства), а другие были грубым нарушением действующего законодательства. Однако предыдущие правительства создали, по крайней мере, слабые прецеденты для большинства процессов, с помощью которых нацисты захватили власть. Например, до гитлеровцев существовали прецеденты подавления свободной прессы, роспуска свободно избранных правительств в штатах, осуществления авторитарных полномочий в соответствии со статьей 48, запрета на прием на государственную службу членов отдельных политических партий и запрета военизированных формирований, связанных с основными политическими партиями. Однако нацисты использовали эти прецеденты чрезвычайно агрессивно, и их сочетание в рамках одного режима представляло собой совершенно новый и иной политический порядок.

Нацисты оппортунистически использовали формы и процессы веймарской демократии для создания своего движения и продвижения своих претензий на власть. И хотя мы можем рассматривать использование этих форм и процессов как циничную (а значит, неискреннюю) стратегию, факт остается фактом: они нашли способ интегрировать формальную демократию в свои идеологические ожидания как форму откровения и последующего представления Вождя своему народу. И в этом заключалась суть связи: Появление и публичная аккламация Вождя более или менее соответствовали формальной демократической практике, поскольку демонстрация народного признания в виде митингов, шествий, демонстраций и символических действий (например, нацистского приветствия) была совместима с голосованием и даже дополняла его (при условии, что партия более или менее стабильно увеличивала свою долю голосов).

Однако по мере приближения партии к власти идеологическая потребность в соответствии демократической практике радикально снижалась.

Партия уже бесповоротно "признала" вождя, и по мере приближения к власти проблема заключалась не в том, как убедить последний необходимый прирост немецкой общественности поддержать национал-социалистическую партию, а в том, как манипулировать политической ситуацией, чтобы другие предоставили партии возможность править. В этом отношении пропорциональная система представительства была абсолютно необходима, так как делала создание парламентских коалиций ожидаемым и почти неизбежным методом создания и сохранения правительств. Поэтому нацистам не нужно было иметь большинство голосов на демократических выборах, чтобы (условно говоря) легитимизировать свой приход к власти. Им было достаточно голосов, чтобы стать крупнейшей политической партией, а затем - желаемого партнера по коалиции, который бы обеспечил им лидерство. В чем-то эти требования не отличались от тех, что предъявлялись к демократическим партиям центра. Разница заключалась в том, что, получив власть, нацисты всегда намеревались ликвидировать демократическую практику и формы. И любой информированный наблюдатель не мог не видеть, что именно в этом заключалось их намерение.

Принятие Акта о полномочиях объединило народ и немецкое государство в органическое единство, символизируемое, материализуемое и актуализируемое Вождем. Понятие "согласия", столь важное для теории общественного договора, исчезло с момента основания, поскольку воля народа и Вождя никогда не могли расходиться, они были едины. Воля народа была зафиксирована в момент основания как само собой разумеющийся факт, но и она исчезла в момент основания как отдельный элемент теории государства. Воля народа аккуратно и полностью складывалась в абсолютную власть Вождя, который теперь был един с немецким народом, расой, нацией. Таким образом, основание уничтожило основные принципы демократической теории в тот же самый момент, когда они обрамляли и свидетельствовали о новой основе немецкого государства.

Исламская теократия. Иранская революция

7 января 1978 г. министр информации шаха Дарюш Хомаюн опубликовал в одной из полуофициальных газет статью, в которой назвал аятоллу Рухоллу Хомейни "авантюристом, не имеющим веры и связанным с центрами колониализма... человеком с сомнительным прошлым, связанным с более сверхциничными и реакционными колонизаторами". Хомаюн, писавший под псевдонимом, который никак не скрывал авторства режима, обвинил Хомейни в получении денег от англичан в обмен на его публичные нападки на программу реформ шаха. На следующий день в священном городе Кум вспыхнули беспорядки после того, как силы безопасности режима попытались подавить протесты студентов-теологов. В последующие два дня было убито около семидесяти человек. Так началась Иранская революция.

Объекты последовавших вскоре беспорядков и акций протеста красноречиво прослеживали связь между модернизацией по западному образцу и программой шахских реформ, недвусмысленно демонстрируя враждебность населения к ним. 18 февраля в результате беспорядков в Тебризе погибло не менее 27 человек и 262 получили ранения. Были атакованы "кинотеатры, винные магазины, рестораны, банки, парикмахерские" и штаб-квартира политической партии режима. 19 августа, 480 человек погибли в результате поджога кинотеатра "Рекс" в Абадане. 8 сентября в Тегеране было объявлено военное положение, войска убили сотни демонстрантов в ходе акции, названной впоследствии "черной пятницей". 4 ноября около десятка студентов погибли во время протестов в Тегеранском университете. На следующий день протестующие сожгли "[б]анки, гостиницы, кинотеатры, выставочные залы" и Министерство информации, а партизаны напали на полицейские участки по всему городу. Армия наблюдала за происходящим, но ничего не предпринимала. В этот период забастовки и забастовки государственных служащих в государственных учреждениях и на государственных предприятиях все больше парализовывали как бюрократическую рутину, так и экономическую деятельность.

Кульминацией этих протестов и забастовок 10 и 11 декабря стали массовые шествия в Тегеране, посвященные якобы мученической смерти имама Хусейна. Более двух миллионов демонстрантов требовали немедленного отречения шаха от престола, и приближение конца династии Пехлеви стало очевидным. 30 декабря шах предложил Шапуру Бахтияру, видному либеральному деятелю, стать премьер-министром. Бахтияр согласился занять этот пост только в том случае, если шах согласится покинуть Иран, и 16 января 1979 г. шах уехал в Египет. Однако, поскольку Бахтияр пошел на переговоры с режимом, его бывшие союзники по либеральному, светскому крылу протестного движения покинули его. После нескольких бесплодных попыток договориться с Хомейни (который находился в Париже) Бахтияр, наконец, разрешил аятолле вернуться в Иран. После шестнадцати лет изгнания Хомейни прибыл в Тегеран 1 февраля. Три миллиона человек собрались, чтобы отпраздновать его возвращение. Через три дня Хомейни назначил временное правительство во главе с "мусульманским либералом" Мехди Базарганом. При этом Хомейни заявил, что главной задачей временного правительства будет организация всенародного референдума о создании Исламской республики. После референдума должны были состояться выборы учредительного собрания, которое разработает новую конституцию, а затем - выборы нового парламента. Хотя все это, казалось бы, соответствовало принципам создания демократической республики, Хомейни не оставлял сомнений в том, что эта республика будет другой.

Как человек, который через опеку [велайат], которую я имею от святого законодателя [Пророка], я объявляю Базаргана правителем, и поскольку я назначил его, ему должны повиноваться. Народ должен подчиняться ему. Это не обычное правительство. Это правительство, основанное на шариате. Противодействие этому правительству означает противодействие шариату ислама и восстание против шариата, а восстание против правительства шариата имеет свое наказание в нашем законе... это тяжелое наказание в исламе.

Восстание против Божьего правления - это восстание против Бога. Восстание против Бога - это богохульство.

Когда военные заявили о своем политическом нейтралитете, 11 февраля правительство Бахтиара пало. После этого революционное движение во главе с аятоллой Хомейни стало контролировать иранское государство.

Все современные государства, даже те, которые обычно не относят к демократиям, основаны на ритуалах, в которых суверенитет, воля народа и трансцендентная социальная цель сливаются воедино в качестве основы государственной власти. Исламская Республика Иран была основана в результате двух таких ритуалов, один из которых предшествовал другому. 30-31 марта 1979 г. иранский народ проголосовал на общенациональном референдуме по вопросу о том, каким он хочет видеть новое государство - "исламской республикой" или монархией. Более 98% проголосовавших высказались за создание исламской республики. Чуть более чем через восемь месяцев, 2-3 декабря, на втором общенациональном референдуме иранскому народу был задан вопрос о том, должна ли новая конституция стать основой исламской республики. Более 99% проголосовавших одобрили принятие новой конституции. Хотя в процессе создания Исламской Республики произошли и другие знаменательные события и моменты, эти два были самыми важными. На первый взгляд (и с определенной точки зрения) они были однозначным выражением воли народа в создании нового государства. Однако это новое государство, якобы основанное с помощью массовых демократических ритуалов, не должно было быть демократическим.

Как и в случае с Россией, иранская революция могла пойти двумя путями. Один из них привел бы к более узнаваемой демократии "западного типа", в которой политическая конкуренция и общественные дискуссии не были бы жестко регламентированы или контролируемы государством. Другой, как выяснилось, привел бы к теократии, в которой религиозная доктрина и представители духовенства доминировали бы в обществе и государстве. Ведущими силами, выступавшими за демократический путь, были Национальный фронт и Движение за освобождение, опиравшиеся на городских специалистов и государственных служащих.

В результате встречи с Хомейни в Париже была принята декларация, в которой говорилось, что ислам и демократия станут основными принципами послереволюционного государства. Эта декларация в значительной степени убедила Национальный фронт в том, что новый режим будет напоминать социал-демократию, к которой стремились светские либералы. Эта уверенность, в свою очередь, заставила их с большой неохотой идти на компромиссное решение с шахом, при котором последний сохранил бы хоть какую-то роль в правительстве. Помимо некоторых марксистских организаций и партий, Национальный фронт был, пожалуй, самым светским политическим элементом в революционной коалиции.

Мехди Базарган, впоследствии возглавивший первое революционное правительство, был одним из основателей "Движения за освобождение", когда оно появилось в иранской политике в 1961 году. Несмотря на то, что большинство его руководителей были выходцами из Национального фронта, организация настаивала на совместимости государственной власти с исламскими принципами и на моральной необходимости участия в политической жизни правоверных мусульман и духовенства. На протяжении большей части периода, предшествовавшего революции, Движение за освобождение поддерживало монархию и выступало за либерализацию режима. Однако политическое подавление постепенно подтолкнуло Движение за освобождение к более радикальным позициям, а его разоблачение способствовало отторжению городского среднего класса от режима.

По иронии судьбы, возможно, большая часть нового городского среднего класса в Иране была побочным продуктом шахской программы модернизации. Это означает, что значительная часть импульса для создания демократического государства западного типа была создана режимом, который подавлял его требования о расширении политического участия в управлении страной. Это подавление подтолкнуло либеральные светские организации к коалиции с фундаменталистским духовенством, что не только задушило либеральные демократические элементы в Иране, но и свело на нет или затормозило модернизационное направление программы реформ шаха.

В 1977 г. "новые слои среднего класса" составляли лишь 18% населения. Как и в русской революции, эти слои выдвинули немало артикулированных, прагматичных и опытных политических лидеров, но революционное урегулирование в значительной степени определялось уличными демонстрациями, в которых средний класс значительно уступал другим слоям, исторически связанным с духовенством: "традиционной" буржуазии (например, базарным торговцам), которая составляла около 10 % населения; рабочий класс (33 %); крестьянство (36 %). Положение, которое заняли эти слои, также было побочным продуктом политики шаха. Например, модернизация негативно отразилась на традиционной организации экономики, которую курировали купцы, продававшие свои товары и услуги на городских базарах. В ответ на их протесты шах стал проводить политику, в которой они все больше обозначались как отсталые противники, подлежащие уничтожению. Как и в случае с новым средним классом, репрессии и политика подтолкнули традиционную буржуазию в объятия духовенства, однако связь между исламским духовенством и базарными торговцами была уже прочной и давней.

Костяк массовых уличных демонстраций 1978 г. составили неграмотные или полуграмотные крестьяне, мигрировавшие в города и работавшие в неформальной экономике с частичной занятостью на задворках современной промышленности и сферы услуг. Эти мигранты жили в трущобах на окраинах городов, где создавали большие семьи и вели образ жизни, характеризующийся некоторыми аспектами современной жизни (например, телевидением и популярной модой), сохраняя при этом весьма традиционные отношения с исламом и исламским духовенством. Хомейни и фундаменталистское духовенство называли их "лишенными собственности" и часто описывали их как "угнетенных" и "невинных". Хотя Хомейни никогда не указывал, что именно следует сделать для облегчения страданий мигрантов, он, тем не менее, убедительно возлагал вину за их страдания на политику модернизации, проводимую режимом. Эти мигранты значительно превосходили по численности квалифицированных промышленных рабочих в иранской экономике и, наряду с базарными торговцами, составляли "основную социальную базу" иранской революции.

Во всех этих отношениях политическая экономика, которая структурировала иранскую революцию, была продуктом реформ и политики, которые начались полвека назад, с момента основания династии в 1925 году Реза-шахом Пехлеви.

Эта экономическая и социальная политика сформировала, а в некоторых случаях и привела к появлению секторов, которые изменили политический ландшафт и породили политические требования, характерные для модернизирующейся страны. Однако эти изменения, с точки зрения шаха, привели к тому, что сопротивление программе реформ росло быстрее, чем создавались сочувствующие группы населения. Таким образом, возник разрыв между ожидаемым долгосрочным усилением поддержки населением экономических и социальных перемен (возникшим в результате реализации программы модернизации по мере создания новых секторов, поддерживающих перемены, и атрофирования традиционных секторов, выступающих против перемен) и краткосрочным политическим противодействием реформам.

Шах попытался восполнить этот пробел, создав тайную полицию САВАК, в которой работало около 60 тыс. человек, регулярно избивавших, бичевавших, сжигавших и казнивших тех, кто выступал против режима. К 1975 г. Amnesty International назвала Иран "страной с самым высоким в мире уровнем смертных приговоров и историей пыток, которая не поддается никакому сомнению". Интенсивные репрессии такого масштаба ослабили естественную склонность к поддержке или хотя бы терпимости к правлению шаха, когда ему бросили вызов представители фундаменталистского духовенства. Таким образом, многие проблемы шаха были созданы им самим, поскольку он либо необоснованно нападал на многие из этих социальных групп, либо оскорблял их, игнорируя другие классы, которые могли бы поддержать режим, если бы им была предоставлена большая роль в выработке его политики.

Все шансы на то, что иранская революция могла бы привести к созданию демократического государства, были, скорее всего, сведены на нет шахской ставкой на репрессии. Даже без репрессий светские либералы и их исламские союзники составляли довольно незначительное меньшинство иранского общества. Таким образом, политическая демобилизация трудовых мигрантов и крестьянства зависела от их дальнейшего развития. А эта демобилизация во многом зависела от позиции исламского духовенства, которое было далеко не монолитным ни в своих доктринальных принципах, ни в своей политической философии.

Все мусульмане считают Мухаммеда "посланником Бога", чьи проповеди, изложенные в письменном виде, стали Кораном, священной книгой ислама. Две большие секты в исламе - сунниты и шииты - разделяют еще три верования: единобожие, воскрешение и существование пророков. Однако шииты имеют также два верования, отличающие их от суннитов: имамат и особая концепция справедливости. Подавляющее большинство иранцев - шииты, и почти все они являются последователями шиизма твелвер, в котором основополагающим принципом является наличие двенадцати имамов, избранных Богом для руководства исламской общиной. Каждый из этих двенадцати имамов происходит от Пророка через его дочь Фатиму. Последний из них, имам Махди, исчез в 870 г. н.э., когда ему было пять лет. В течение семидесяти лет после этого он поддерживал связь с верующими через регентов. Когда в 940 г. н.э. умер последний из этих регентов, связь с двенадцатым имамом прекратилась и начался период, известный как Великий оккультизм. Однако шииты верят, что Сокровенный Имам вернется "в конце времен, чтобы установить божественную справедливость".

Шииты считают, что легитимная власть может осуществляться только имамом. В отсутствие двенадцатого имама (который в настоящее время пребывает в недоступной, неземной плоскости) любые претензии на право управлять верующими являются нелегитимными, если только лицо, предъявляющее эти претензии, не сможет убедительно доказать, что оно действует от имени Скрытого имама. Наиболее убедительно доказать эту связь могут Великие аятоллы - высшие представители шиитского духовенства. Каждый Великий аятолла имеет право выносить самостоятельные суждения по религиозным вопросам и обязан таким образом руководить верующими в отсутствие Сокровенного Имама. Каждый приверженец веры выбирает одного из Великих аятолл в качестве своего наставника, беспрекословно принимая его толкования исламских законов и доктрин как "исходящие косвенно от Бога и Скрытого имама" и жертвуя деньги на поддержку мечетей и других религиозных учреждений, связанных с выбранным им аятоллой. На протяжении большей части истории Ирана с момента приглашения шиитов-двунадесятников в Персию в начале XVI века между духовенством и монархией существовало (иногда непростое) сотрудничество.

Монархия нуждалась в духовенстве для легитимации своего правления, поскольку в противном случае она не могла претендовать на то, чтобы действовать от имени Сокровенного Имама. Духовенство нуждалось в монархии для поддержания и рутинизации своих собственных, более материальных отношений с народом (например, в виде религиозных налогов, которые поддерживали мечети и центры теологического образования).

Шахская программа модернизации неизбежно приводила к социальным и культурным изменениям в Иране, и многие из этих изменений делали исламское духовенство некомфортным. Многих из них приводило в ужас присутствие американских военных советников, распространение западных фильмов и других средств массовой информации, принятие западной моды, не уважающей традиционные исламские нравы, и все более равнодушное, а то и откровенно враждебное отношение шаха к духовенству. Однако большинство духовенства не стало участвовать в политике даже после изгнания Хомейни в 1964 году. В результате основная часть подавления режима пришлась на светские или мирские исламские организации, выступавшие за либерализацию политической системы. Таким образом, мечети оставались исключительно местами поклонения, тихими убежищами, в которых люди могли спокойно собираться и общаться друг с другом. Когда произошла революция, плотное распределение мечетей по всему иранскому обществу, тесная связь духовенства с базаром, набожные убеждения большей части крестьянства и рабочего класса превратили мечети в национальную сеть, которая поддерживала и формировала народную мобилизацию против режима. Фактически, подавление шахом более светских и светских исламских альтернатив означало, что сеть мечетей была единственной социальной структурой, через которую массы могли быть вовлечены в политику.

При шахе Иран превратился в "государство-рантье", которое финансировало модернизацию, военную экспансию и большинство социальных программ за счет доходов от продажи нефти, поступавших почти исключительно в государственную казну. Такая зависимость от внешних доходов означала, что режим никогда не устанавливал тесных связей с иранским обществом и, пока репрессии были эффективными, мог спокойно игнорировать народные настроения. Во многом шах был лично ответственен за изоляцию своего режима. Например, шахская программа аграрных реформ позволила значительной части независимого крестьянства приобрести землю, превратив его в еще один класс, созданный модернизационной политикой режима. Шах мог бы легко взрастить крестьянство, владеющее землей, как продолжение социальной базы режима, но вместо этого он довольно беспричинно заклеймил его как устаревшее препятствие на пути прогресса, публично заявив в 1975 г., что "мелкие и относительно непродуктивные крестьяне - это излишество, которое страна больше не может себе позволить". Абсолютистский темперамент шаха только усилил изоляцию режима, превратив монархию в единственную мишень для массовой оппозиции.

Революционное движение, свергнувшее шаха, было охарактеризовано как "радужная" коалиция, состоящая из заклятых марксистов-атеистов, либеральных агностиков, непрактикующих мусульман, прогрессивных исламских элементов среди интеллигенции и студентов, социал-демократов, последователей бывшего премьер-министра Моссадека, исламско-марксистских реформаторов, сложившейся шиитской иерархии (с разными целями и участием) и, наконец, исламских фундаменталистов и жестко настроенных учеников аятоллы Хомейни. В уличных шествиях и демонстрациях принимали участие аристократы из дэ-класса, политики старой закалки, недовольные работой, мелкие предприниматели, новые промышленники, городские рабочие и праздные прихлебатели.

Как только шаха не стало и военные вернулись в казармы, эта коалиция почти сразу же начала распадаться. По мере распада коалиции различные ее элементы формулировали различные представления о том, каким они хотели видеть новое иранское государство. Нас интересуют не столько эти представления, сколько то, как они связывали их с тем, что, по их мнению, было "волей народа". В каждом случае это видение и концепция "народной воли" были тесно связаны.

Национальный фронт, например, представлял себе народную волю с либеральной точки зрения. Признавая, что влияние шиитского духовенства и сила исламских настроений в обществе означают невозможность строгого разделения церкви и государства в Иране, большинство лидеров Национального фронта все же выступали за более или менее светскую социал-демократическую политическую систему, в которой религиозные институты и духовенство будут отстранены от политики. Как и для большинства западных либералов, политическая система должна быть ориентирована в первую очередь на процесс, поскольку свободная пресса, открытая политическая конкуренция и всеобщее избирательное право позволят в значительной степени не ограничивать народное волеизъявление.

Движение за освобождение также предпочитало построение более или менее либерального демократического режима, но при этом накладывало бы больше ограничений на народное волеизъявление в виде мягкого регулирования избирательной конкуренции и привилегированного положения духовенства в отношении контроля над законодательством, затрагивающим сферы, уже охваченные исламским правом (например, шариатом). Их ориентация была бы направлена на более активное выражение народной воли.

В то же время "Движение за освобождение" вписывалось в шиитский мейнстрим иранского общества, исключая более светскую политику и возможности. На периферии Движение за освобождение пересекалось с "Моджахеддин-и-Хальк" - вооруженной партизанской организацией левого толка, выступавшей за создание "эгалитарного исламского общества на основе слияния ислама и марксизма". Моджахеды предполагали радикальную перестройку отношений собственности, прописанную, по их мнению, как в Коране, так и в марксистских теориях исторического материализма. Исламское движение, с его точки зрения, было авангардом социальной революции, которая, естественно, со временем примет более ортодоксальную марксистскую программу. Таким образом, оно уже предвидело, чего хочет народная воля в Иране в качестве исторического результата, и должно было выстроить регулирование политического выражения этой воли таким образом, чтобы оно привело к этому результату. Вопрос о том, правильно ли народное мнение в данный момент восприняло эту волю, не имеет никакого значения (если не считать тактических соображений о том, как проводить революционную политику и операции).

Более ортодоксальные марксистско-ленинские организации, такие как "Федаи Хальк" (вооруженная партизанская организация, аналогичная "Моджахедам") и "Тудех" (официально организованная политическая партия, связанная с Москвой и находящаяся под ее сильным влиянием), были более светскими по своей ориентации, но еще более ограничительными в отношении спектра способов выражения "воли народа". Подавляющее большинство членов "Туде" и двух партизанских организаций составляли студенты, которые учились или учились в университетах и других учебных заведениях. Как и городской средний класс, из которого они вышли, они были продуктом шахской политики модернизации, которая в данном случае привела к более чем двукратному увеличению числа студентов в 1970-е годы. Для тех, кто принадлежал к этим организациям, "революция сама по себе была высшим искупительным актом и автоматически создавала идеальное общество через их участие в авангарде".

Эта неудача в конечном итоге привела к тому, что моджахеды и "Федаи Хальк" вернулись в вооруженную оппозицию, как только фундаменталистская консолидация Исламской Республики началась всерьез. Все вышеперечисленные группы - будь то светские либералы, исламские радикалы или марксистские партизаны - исходили из того, что "народ" - это все, кто живет в пределах государственных границ Ирана. Иначе обстояло дело с сепаратистскими группами, представлявшими националистические устремления курдов, туркоманов, арабов и белуджей, которые выступали либо за полную независимость (тем самым создавая совершенно отдельный народ, который может выражать свою волю), либо за региональную политическую автономию (радикальное сужение воли народа на национальном уровне).

Учитывая разнообразие способов формирования постреволюционного государства и, как следствие, несовместимость их трактовок того, как должна быть очищена воля народа посредством электорального регулирования, политических предписаний и конституционных запретов, создание иранского государства было бы сложным даже без участия и влияния исламского духовенства. Однако, как оказалось, духовенство стало едва ли не гегемоном в процессе создания государства: сначала оно пошло на предварительный компромисс с другими элементами революционной коалиции, затем почти в одностороннем порядке навязало конституционному собранию в основном теократический проект и в конце концов устранило, зачастую силой и насилием, конкурирующие политические формирования, отказавшиеся подчиниться клерикальному правлению. К описанию того, как это происходило, мы перейдем в ближайшее время. Но прежде необходимо охарактеризовать политические взгляды и позиции внутри самого духовенства, поскольку шиитская улама была далеко не едина в вопросах соотношения церкви и государства.

Высший духовный сан в шиизме - марджа'е таклид (источник подражания), который, опираясь на Коран и исламские религиозные традиции, устанавливает правильные взаимоотношения между исламом и мирскими делами. Каждый марджа'э-таклид привлекает к себе последователей, которые принимают и подчиняются ему как авторитетному толкователю исламской мысли. Его толкование принимает форму суждений и постановлений, которые обычно кодифицируются и публикуются. Мулла становится марджа'е таклидом только после многих лет научной подготовки и учебы, в течение которых он должен демонстрировать свое благочестие образцовым поведением и аскетической дисциплиной. Он также должен привлечь к себе последователей, общину верующих, которые объявляют его своим руководящим авторитетом в отношении

Это заявление сопровождается обязательством верующих платить религиозные налоги в таклид марджа'е. Эти налоги идут на финансирование религиозных школ, помощь бедным и больным, содержание мечетей и других религиозных центров. Согласно шиитской традиции, ни один марджа'е-таклид не может навязывать свои толкования и постановления другим марджа'е-таклидам. Каждый из них формально равен и автономен по отношению к другим. Кроме того, их число ограничено только их индивидуальной способностью привлечь достаточное количество последователей для формирования самодостаточной общины. В совокупности эти два принципа гарантируют, что в шиизме двелвер присутствует разнообразие доктринальных взглядов (поощряемое неявной конкуренцией между таклидами мараджа за последователей) и достаточно полицефальная клерикальная иерархия (каждый из низших чинов духовенства примыкает к одному из таклидов мараджа).

В дореволюционный период шиитские трактовки отношения ислама к государственной власти можно было разделить на три различные, но на практике часто пересекающиеся точки зрения: фундаменталистскую, модернистскую и ортодоксальную. Фундаменталисты возлагали на государство ответственность за рост безнравственности в иранском обществе и снижение религиозной преданности народа. Аятоллы Хомейни и Монтазери, являясь лидерами этой фракции, осуждали шахскую программу модернизации как причину распространения среди верующих упаднических западных нравов. Когда их оппозиция стала открыто политической, шах попытался их подавить. В этот момент они окончательно враждебно отнеслись к режиму и рассматривали официальную политическую власть духовенства в той или иной форме как единственное средство от сползания Ирана в упадок и нечестие.

Модернисты, такие как аятолла Махмуд Талекани, считали модернизацию благом или, независимо от ее преимуществ, неизбежной. Проблема заключалась в шахском режиме, и решить ее можно было путем создания более здоровых и органичных отношений между народом и государством. Как политическое движение клерикальные модернисты привлекли к себе множество последователей, которые считали, что шиизм и марксизм можно примирить, что шиизм "может выполнить историческую функцию марксистской идеологии и стать материальной силой". С этой точки зрения шиизм опирался на "вероучение справедливости", в котором забота о бедных стала главным руководством к действию. Духовенство должно было играть определенную роль в политике государства, но оно должно было содействовать, а не доминировать.

В отличие от фундаменталистов и модернистов, ортодоксальное духовенство, возглавляемое аятоллами Хорасани и Голпайегани, предпочитало держаться в стороне от политики. Хотя они тоже сожалели о происходящих в Иране переменах, но продолжали придерживаться традиционной роли духовенства в иранской политике: молчаливая поддержка правящего режима в обмен на автономию духовенства в религиозных вопросах и управлении исламскими институтами. После смерти в 1961 г. аятоллы Боруджерди, ортодоксального лидера, открыто сотрудничавшего с режимом, шах все меньше был заинтересован в соблюдении государственной части этих взаимовыгодных отношений. К середине 1970-х гг. стало совершенно неясно, есть ли у ортодоксов жизнеспособная стратегия сохранения места духовенства в иранском обществе.

Поскольку фундаменталисты стали важнейшей движущей силой иранской революции, мы должны внимательно изучить их точку зрения на правильное соотношение между государственным суверенитетом и волей народа. Поскольку аятолла Хомейни оказал столь сильное влияние на революцию и полностью доминировал в ставшей его политической фракции, мы должны сосредоточиться на его взглядах. Рухолла Мусави Хомейни родился в 1902 году. В 1919 г. он стал учеником аятоллы Ха'эри и через два года отправился с ним в Кум. После нескольких лет обучения у Ха'эри Хомейни стал уважаемым представителем духовенства. В 1930 г. он женился на дочери богатого аятоллы, и от этого союза впоследствии родилось пятеро детей - два сына и три дочери. Его политическая деятельность началась в 1944 г., когда он опубликовал открытое письмо духовенству с призывом осудить публичную безнравственность. В том же году Хомейни опубликовал книгу "Разоблаченные тайны" как ответ на труды ученика Ахмада Касрави, интеллектуала-антиклерикала. В этой книге Хомейни утверждал, что "нападки на религиозных лидеров способствуют разрушению страны и ее независимости". Но в основном его критика была направлена на Реза-шаха (отца Мохаммада Реза-шаха и основателя династии Пехлеви), которого он характеризовал как врага ислама. Несмотря на то, что в некоторых частях книги допускалось правление монарха, огражденного конституционными ограничениями, Хомейни пришел к выводу, что "помимо царской власти Бога, всякая царская власть противоречит интересам народа и является деспотичной; помимо закона Бога, все законы ничтожны и абсурдны. Правительство исламского закона, контролируемое религиозными юристами (факихами), будет превосходить все беззаконные правительства мира".

В 1950-е годы Хомейни стал учеником аятоллы Боруджерди, самого влиятельного духовного лица в Иране. Поскольку Боруджерди был очень консервативен и поддерживал шахский режим, Хомейни был политически неактивен. Однако после 1960 г. он вновь начал критиковать режим, на этот раз в качестве преподавателя этики в Куме. После смерти Боруджерди в 1961 г. Хомейни стал самостоятельным марджа'е-таклидом и вскоре начал публично выступать против режима. В январе 1963 г. шах предложил провести общенациональный референдум по принципам реформ, который впоследствии стал известен как "белая революция". Через два месяца аятолла Хомейни публично обвинил шаха в нападках на ислам. Критика Хомейни положила начало активному сопротивлению духовенства шаху и позволила ему возглавить это движение.

3 июня 1963 г. Хомейни выступил в Куме с речью, в которой высмеял шаха как бесхребетную марионетку непонятных ему сил:

Позвольте дать Вам совет, господин Шах! Уважаемый господин шах... Может быть, эти люди [советники и правящее правительство] хотят представить Вас евреем, чтобы я осудил Вас как неверующего, и они могли бы изгнать Вас из Ирана и покончить с Вами! Разве Вы не знаете, что если в один прекрасный день произойдут беспорядки и все перевернется, то никто из этих людей, окружающих Вас, не будет Вашим другом. Они - друзья долларов, у них нет ни религии, ни верности.

Хомейни также призвал "командиров великой иранской армии, ее уважаемых офицеров и благородных членов" присоединиться к "спасению ислама и Ирана". На следующий день он был арестован. После этого по всему Ирану начались демонстрации и беспорядки. После вмешательства других Великих аятолл Хомейни был освобожден и помещен под домашний арест. Когда в следующем году Хомейни вновь выступил против режима, он был сослан в Турцию. Оттуда он переехал в Наджаф (Ирак), один из самых святых городов шиитского ислама. Там он оставался до 1978 г., когда уехал в Париж.

Находясь в Ираке, Хомейни продолжал политическую оппозицию шаху, выступая с публичными заявлениями, в которых он связывал этот режим, западный империализм и сионизм. Его заявления широко распространялись внутри Ирана в виде магнитофонных кассет. В этот период из записей лекций, сделанных его студентами, была составлена книга "Исламское правительство". В этой книге Хомейни утверждал, что монархия и "династическая преемственность" чужды исламу, и тем самым делал вывод о нелегитимности шахского режима. Вместо монархии Хомейни заявил, что исламское право, изложенное в Коране и традиции, возникшей из практики Пророка, содержит "все законы и принципы, необходимые человеку для его счастья и совершенства". До возвращения Сокровенного Имама единственными людьми, которые могут толковать исламский закон, являются мусульманские юристы, и, следовательно, именно они должны управлять людьми. Хомейни призвал уламу очистить ислам, разоблачив развращающее влияние западной мысли и западного образа жизни. Те представители духовенства, которые поддерживали режим, подлежали остракизму и осуждению.

В основе политической мысли Хомейни лежала его теория "Велайят-е факих" ("Опека правоведа"). Закрепляя за духовенством верховную политическую власть, эта доктрина радикально пересматривала традиционную шиитскую концепцию правильных взаимоотношений между мечетью и государством. Согласно традиционной концепции, только возвращение Скрытого имама могло положить начало "справедливому правлению". Поскольку в отсутствие Скрытого имама любое мирское правление будет несовершенным, улама должны держаться в стороне от политики до его возвращения, а надлежащая роль уламы, таким образом, сводилась к защите и распространению ислама. Хотя это может включать советы тем, кто правит, и, в крайнем случае, политическое вмешательство уламы, духовенство, как правило, должно оставаться в стороне от нечистоты, неизбежно связанной с осуществлением государственной власти.

Хомейни находил теологическое обоснование прямого принятия политической власти уламой в практических реалиях создания и поддержания благочестивой исламской общины. Во-первых, он отмечал, что исламский закон не может реформировать и очистить общество, если он не исполняется публично. Таким образом, достижение человеческого счастья путем создания благочестивой исламской общины требует осуществления государственной власти. Во-вторых, Хомейни отмечал, что Бог дал обществу исламский закон, открыв ему Шариат и учение и практику Пророка. После получения откровений они требовали политического управления со стороны уламы, поскольку только духовенство могло правильно толковать и, соответственно, исполнять исламские законы. В-третьих, в отсутствие Сокровенного Имама ответственность за представление Божьей воли неизбежно ложилась на уламу. Уклонение от этой ответственности ради мнимой религиозной чистоты само по себе являлось нарушением коранических предписаний. Поскольку и Шариат, и учение, и практика Пророка были полностью раскрыты и охватывали все те сферы, которые должны лежать в основе создания и поддержания чистоты исламской общины, исламское право должно было быть более или менее самоисполнимым.

Таким образом, нужен был сильный лидер, способный исполнить то, что уже было решено и предписано Богом. Несмотря на то, что уламы могли советоваться между собой (возможно, даже в форме собрания духовных лиц), правильная форма исламского правительства должна была сосредоточить власть в руках одного лидера, самого ученого и благочестивого из уламов.

Если достойный правовед будет наделен этими двумя качествами [справедливостью и знанием исламского права], то его правление будет таким же, как и правление Пророка в управлении исламской общиной, и все мусульмане обязаны ему подчиняться.

Таким образом, лидер принимает на себя политическую власть, идентичную той, которую осуществляли Пророк и имамы. Хотя последние значительно превосходят уламу по духовным достоинствам, политическая власть, связанная с исполнением исламского закона, в остальном одинакова.

Все это, в свою очередь, опиралось на концепцию "разума" Хомейни, которая первоначально появилась в его анонимно изданной в 1942 г. книге "Кашф аль-Асрар" ("Открытие тайн"). Обращаясь к гипотетическому светскому человеку, презирающему исламскую мысль, Хомейни писал

Этот неразумный человек считает само собой разумеющимся, что религиозные люди попирают правила "разума" и не уважают его, тем самым обнаруживая свое собственное невежество. Разве не религиозные люди написали все наши книги по философии и основам юриспруденции? Разве не они рассматривали тысячи философских и теологических вопросов в свете разума и интеллекта? Разве не эти лидеры богословия считают разум одним из обязательных вопросов?

Однако Хомейни осторожно заметил, что эта концепция разума не является приглашением к дискуссии об интерпретации религиозной доктрины; напротив, он призвал, чтобы защитники шиитской ортодоксии должны "железной хваткой разбить по зубам эту безмозглую толпу" и "мужественными шагами растоптать их головы".

Таким образом, политическая мысль Хомейни использовала тысячелетнюю озабоченность шиизма дварфов возвращением Скрытого имама, а пока - примат духовного лидерства в построении правильного исламского общества. Улама - это регенты, которые должны править в его отсутствие. Принятие власти религиозным лидером смирялось осознанием того, что он будет править только вместо Сокровенного Имама. Поскольку исламский закон уже был известен во всей своей полноте, лидер был лишь проводником самоисполняющейся божественной воли; по сути, у лидера не было ни личной воли, ни личных амбиций. Один из популярных лозунгов восстания подчеркивал это временное правление: "Революция будет продолжаться до возвращения Мехди, повелителя эпохи". Для фундаменталистского духовенства и его последователей "революция была направлена к божественному предназначению, и с этой целью они ... стремились искоренить зло и продвигать революционные/религиозные добродетели". Сама революция предвещала скорое возвращение Скрытого Имама. Для подготовки к этому возвращению исламская община должна быть очищена и подготовлена, все остатки безнравственности и коррупции шахского режима должны быть искоренены. Многие последователи Хомейни стали называть его "имамом", что ставило его в один ряд с шиитским пантеоном. Ходили слухи, что сам Хомейни напрямую общался со Скрытым Имамом и что его руководство революцией, таким образом, утверждает это движение как выражение и реализацию Божьей воли. Те, кто выступал против революции, были не просто политическими соперниками, а "вероотступниками", с которыми "нужно было поступить в соответствии с религиозным кодексом греха".

Хотя большинство других Великих аятолл выступили против шахского режима и поддержали революционное движение, они так и не приняли богословские новации Хомейни как правильную или даже правдоподобную интерпретацию шиитской веры. Хотя их оговорки редко предавались огласке, они не одобряли его теорию клерикального лидерства, его очевидное неприятие коллегиальных консультаций между коллегами по шиитской иерархии и, пожалуй, больше всего - его настойчивое требование непосредственного участия духовенства в осуществлении политической власти. Наиболее сильная критика исходила от аятоллы Шариатмадари, чьи многочисленные азербайджаноязычные последователи доминировали в большей части северо-западного региона Ирана. По поводу участия духовенства в политике Шариатмадари сказал: "В исламе нет положения о том, что улама должен непременно вмешиваться в государственные дела". Такое вмешательство оправдано только в том случае, если парламент может принять закон, нарушающий шариат, или если ни один светский лидер не может поддержать общественный порядок. В противном случае улама не должен "вовлекать себя в политику... Мы [духовенство] должны просто советовать правительству, когда то, что оно делает, противоречит исламу... Обязанность правительства - управлять. Не должно быть прямого вмешательства со стороны духовных лидеров". Шариатмадари лишь тщательно изложил традиционное шиитское учение, которое на практике ограничивало формы, в которых другие ведущие шиитские аятоллы могли открыто выражать и иным образом реализовывать свое несогласие. Таким образом, приход Хомейни в политику вызвал незначительную политическую оппозицию со стороны консервативного духовенства, хотя оно отвергало его доктринальные новации и четко понимало его политические намерения.

Еще труднее понять, как тепло приняли Хомейни светские демократы и левые радикалы. Как отмечает Амузегар, "политика и философия Хомейни были открытой книгой для всех, кто желал их знать... Но, подобно гитлеровской "Майн Кампф"... генеральный план аятоллы для Ирана был либо неправильно понят, либо не понят". В итоге Хомейни просто "сделал именно то, что всегда хотел сделать". В летние месяцы 1978 г. иранцы из среднего класса, воспринявшие западные представления о демократии и политических дебатах, с эйфорией праздновали, когда массовые демонстрации, очевидно, заставили режим приступить к самоподдерживающейся, по их мнению, либерализации национальной политики. Они серьезно ошиблись в оценке ситуации, по крайней мере, по четырем направлениям: (1) они полагали, что массы, участвовавшие в демонстрациях, разделяют их политические ценности; (2) они предполагали, что аятолла Хомейни будет соблюдать традиционную шиитскую ориентацию на политику и вернется к спокойной религиозной жизни, как только кризис закончится; (3) они ожидали, что шах пойдет на реформы, которые позволят ему сохранить монархию с резко ограниченными полномочиями; и (4) если шаху не удастся либерализовать режим, они ожидали, что последующая революция отведёт социал-демократам главную роль в формировании нового государства. В каждом из этих вопросов они сильно и категорически ошибались.

Революция и создание государства - это часто, если не всегда, очень разные вещи. Революция должна собрать широкую коалицию, которая либо терпит, либо поддерживает свержение существующего режима. В иранском случае эта коалиция держалась на личной неприязни к шаху и его силовым структурам. Поскольку режим опирался на очень узкую социальную базу, состоявшую в основном из королевской семьи, высокопоставленных государственных чиновников и их приближенных, а также военных, то, когда революционное движение начало демонстрировать свою силу на улицах, поддержка шаха со стороны населения была весьма незначительной. Но улицы были обманчивы, поскольку на них проявлялась лишь страстная и широкая ненависть к режиму.

Одной из наиболее эффективных тактик повстанцев было планирование массовых демонстраций таким образом, чтобы они совпадали с траурными мероприятиями по погибшим.

Согласно шиитской традиции, траурные годовщины отмечались с интервалом в сорок дней после смерти. Поскольку все знали, когда кто-то был убит на предыдущей демонстрации, этот интервал, а значит, и следующий повод для демонстрации были общеизвестны и не требовали особых формальностей. Кроме того, как набожные, так и светские элементы революционной коалиции могли проводить демонстрации под прикрытием религиозных обрядов, что позволяло эффективно сочетать их соответствующие обязательства. Наконец, режим не мог подавить погребальные ритуалы, не рискуя вызвать массовую реакцию среди тех, кого можно было мобилизовать только явным нарушением исламской практики. В итоге получилась великолепная тактика, которая и объединила движение, и перехитрила режим, но в остальном была лишена реального смысла и содержания.

Как волеизъявление народа демонстрации опираются на простые лозунги как мобилизующую тему и наглядную демонстрацию настроений. Как следствие, они не давали четкого представления о том, какое государство хотели бы построить массы после победы революции. Это было преимуществом, поскольку каждый элемент революционной коалиции мог сплотиться вокруг лозунгов, провозглашающих "свободу и социальную справедливость" как принципы, которые нарушил шах. И почти каждая группа в коалиции принимала религиозные образы как способ общения с руководимыми ими массами. В результате приевшиеся идеологические темы, демонстрируемые на улицах, почти все члены революционной коалиции могли интерпретировать так, чтобы это отвечало их собственным целям. Однако, несмотря на общую оппозицию шаху, внутри коалиции не было согласия по поводу создания нового революционного государства. Для многих членов коалиции это открытие впоследствии стало неприятным сюрпризом.

Во время революционного кризиса 1978 и начала 1979 гг. Хомейни прикрывал свои цели публичной риторикой, которая успокаивала более светские и левые элементы коалиции. Отвечая в сентябре 1978 г. на вопрос о том, что будет включать в себя создание исламского правительства, Хомейни категорически отрицал, что "религиозные лидеры должны сами управлять делами правительства", поскольку они должны лишь "вести людей за собой, выполняя их исламские требования". Что касается возможности его участия в работе нового правительства, то Хомейни заявил, что "ни мой возраст, ни мое желание, ни мое [религиознее] положение позволяет это". Его роль и роль уламы будет ограничена "руководством и консультированием", чтобы "не было никаких отклонений и люди не подвергались угнетению". Хомейни даже зашел так далеко, что заявил, что при исламском правительстве женщины будут свободны в выборе "своей профессии, занятий и судьбы". Примерно в то же время Хомейни заявил корреспонденту французской газеты: "Мы выступаем за режим полной свободы. Будущий режим Ирана должен быть режимом свободы. Единственными его ограничениями будут, как и в любом другом государстве, общие интересы общества, а также соображения достоинства".

Пытаясь снять опасения, что духовенство намерено взять власть в свои руки, Хомейни провел различие между рутинной, технической политикой правительства и той, которая затрагивает ислам как духовную общину.

Есть некоторые вопросы, которые относятся к сфере исполнительной власти, например, градостроительство и регулирование дорожного движения. Они не относятся к [Священному] праву, и ниже достоинства ислама заниматься ими; они не относятся к основным законам. В исламе нет места для учреждения основных законов, и если будет учреждено собрание, то это будет не законодательное собрание в этом смысле, а собрание для надзора за правительством. Оно будет обсуждать [и определять] исполнительные вопросы, о которых я говорил, а не основные законы [которые уже установлены исламом].

В данном случае Хомейни выступал в разгар революционного кризиса, когда он пытался собрать разношерстную коалицию, которая заставила бы правительство разрешить ему вернуться в Иран.

Амузегар описывает революционную стратегию Хомейни как "четырехкомпонентную": (1) демонизация шаха как враждебного исламу и морально связанного с американскими и израильскими интересами; (2) возбуждение религиозных и коммунитарных настроений в армии, чтобы войска в конечном счете стали незаменимой опорой шахского режима; (3) мобилизация верующих на забастовки и бойкот государственных учреждений с целью парализовать работу правительства; (4) маскировка планов создания исламского правительства за банальной риторикой, подчеркивающей смирение и демократическую этику уламы. Эта стратегия оказалась успешной, поскольку с самого начала революционного кризиса Хомейни и другие лидеры фундаментализма были признаны наиболее неэквивалентными и радикальными противниками шахского режима.

К 1978 г. Хомейни создал подземную империю, опирающуюся на сеть мечетей в Иране, на подготовленных им священнослужителей, которые теперь проповедовали во многих из этих мечетей, на его последователей, которых эти священнослужители могли мобилизовать, и на религиозные налоги, которые эти последователи платили в его религиозные учреждения и операции. Используя эту личную империю, Хомейни мог общаться с большей частью иранского населения, не подвергаясь контролю со стороны ни шахского режима, ни тех членов революционной коалиции, которые впоследствии стали его политическими конкурентами.

Когда в январе 1978 г. разразился революционный кризис, наиболее яркими и заметными лидерами стали либеральные демократы, чьи требования нашли отклик у образованного среднего класса в крупных городских центрах, прежде всего в Тегеране. Еще до начала уличных демонстраций интеллигенция проявляла политическую активность, организуя кампании по сбору открытых писем и проводя публичные поэтические чтения, в которых реформаторская тематика занимала видное место. Хотя эта деятельность не рассматривалась режимом как угрожающая, она позволила утвердить либеральных демократов в качестве наиболее известных лидеров реформаторского движения внутри Ирана. Хомейни, напомним, все еще находился в изгнании. В какой-то мере известность либеральной интеллигенции сыграла на руку Хомейни, поскольку он хорошо "понимал игру цифр". Хотя иранский средний класс занимал видное место в экономике и доминировал в интеллектуальных и политических дискуссиях, он был гораздо меньше, чем низшие слои среднего класса". И именно относительное молчание низших слоев среднего класса заставило либеральных демократов думать, что именно они приведут движение за реформы к победе.

Ничто так не подчеркивало это заблуждение, как кульминационные уличные демонстрации в Тегеране 10-11 декабря 1978 года. 10 декабря модернист аятолла Талекани и лидер либерально-демократического Национального фронта Карим Санджаби прошли во главе почти миллионной колонны демонстрантов, которая за шесть часов прошла через центр Тегерана. На следующий день они вновь возглавили демонстрацию, но на этот раз число участников удвоилось и составило почти два миллиона человек. В обоих случаях Талекани и Санджаби убедительно возглавляли демонстрацию, состоящую в основном из сторонников Хомейни. Эти же демонстранты, следовавшие за Талекани и Санджаби по улицам Тегерана, впоследствии позволили Хомейни отвергнуть видение Талекани и Санджаби постшахского государства. Хотя они оседлали тигра, который, как они считали, был их собственного изготовления, он был создан Хомейни, и он им командовал.

Массовые демонстрации в Тегеране в декабре означали конец шахского режима. В конце месяца он назначил Шапура Бахтияра премьер-министром переходного правительства, а через две недели после этого королевская семья уехала из Ирана в Египет. 1 февраля Хомейни вернулся в Иран. Через десять дней правительство Бахтияра было заменено правительством, назначенным Хомейни. Революция была завершена, но ее основание было еще впереди.

С точки зрения Хомейни, было три события, которые в совокупности составили основание Исламской Республики Иран. Каждое из них, взятое в отдельности, Хомейни мог бы счесть достаточным для того, чтобы формально соединить суверенитет, волю народа и трансцендентную цель в рамках нового государства. Однако факты на местах в конечном итоге вынудили Хомейни создать свою республику достаточно традиционным способом. Первым событием, которое могло бы послужить основанием для создания нового государства, стали массовые демонстрации, свергнувшие шаха. Здесь Хомейни мог бы сослаться на огромный митинг в Тегеране 11 декабря 1978 г., где около двух миллионов человек одобрили "хартию из семнадцати пунктов", требовавшую отмены монархии, признания Хомейни лидером и создания исламского правительства.66 Мишель Фуко, находившийся в это время в Тегеране, расценил это выступление как очень редкое, но тем не менее безошибочное проявление народной воли в "реальном мире".

К числу особенностей этого революционного события можно отнести то, что в нем проявилась - а это было свойственно немногим народам в истории - абсолютно коллективная воля. Коллективная воля - это политический миф, с помощью которого юристы и политические философы пытаются анализировать или оправдывать институты и т.д. Это теоретический инструмент: никто никогда не видел "коллективной воли", и лично я думал, что коллективная воля - это как Бог, как душа, то, с чем человек никогда не столкнется. Не знаю, согласны ли вы со мной, но мы встретили в Тегеране и во всем Иране коллективную волю народа. Что ж, надо отдать должное, такое случается не каждый день.

Однако Фуко также отмечал, что "у этой коллективной воли был один объект, одна цель и только одна - уход шаха". С этой точки зрения массовые демонстрации, происходившие до свержения шаха, были слишком тесно связаны с революцией, чтобы представлять собой основание.

Внутри революционной коалиции существовали кардинально разные трактовки того, какое государство демонстранты хотели получить на смену шаху, и каждая из этих трактовок, можно сказать, способствовала успеху революции.

Чтобы поставить точку в этих противоречивых толкованиях, Хомейни призвал провести общенациональный референдум по вопросу создания нового иранского государства. Помимо вопроса о том, можно ли успешно провести референдум по созданию нового государства, необходимо было решить два важных вопроса. Первый вопрос касался названия нового государства, второй - будет ли гражданам предложена альтернатива выбора. Первый вопрос Хомейни решил, выступая 1 марта 1978 г. перед огромной толпой в Куме. "Народ хочет, - сказал он, - исламской республики: не просто республики, не демократической республики, не демократической исламской республики. Не используйте этот термин - "демократическая". Это западный стиль". Подразумевая, что демократии не может быть места в правильно построенной исламской республике, Хомейни также сказал: "Демократия - это другое слово, означающее узурпацию Божьей власти править". Позже, призывая людей поддержать референдум, Хомейни вновь отстаивал выбранное им название: "Не "республика Иран", не "демократическая республика Иран", не "демократическая исламская республика Иран", а просто "Исламская Республика Иран". К тому времени "демократический" стал несколько опасным кодовым словом для либеральных элементов в революционной коалиции. С одной стороны, приставка "демократический", казалось бы, открывала простор для политических дискуссий и возможностей в процессе строительства нового государства. С другой стороны, как отмечал Хомейни, "демократический" ассоциировался с западными импульсами и доктринами, которые были анафемой для фундаменталистского духовенства.

Вопрос о том, следует ли предлагать народу альтернативы на этом референдуме, решался примерно так же. Консервативный аятолла Шариатмадари и многие другие настаивали на том, что иранский народ должен иметь на выбор несколько политических систем. Другие группы, придерживавшиеся более светских или марксистских взглядов, такие как Демократический национальный фронт, Федаи Хальк и Моджахеддин-и-Хальк, считали, что избирателям следует предложить проголосовать за конституцию после ее разработки, чтобы они могли лучше понять, какое правительство они одобряют. Эти требования были отклонены, и в бюллетене для голосования был просто задан вопрос: "Что вы предпочитаете: исламскую республику или монархию?". Опасаясь, что предстоящее одобрение исламской республики приведет к их дальнейшей маргинализации, Демократический национальный фронт, Национальный фронт, Федаи Хальк и курдские сепаратистские партии бойкотировали референдум. Поскольку голосование за монархию означало бы голосование за шахский (ныне не существующий) режим, более 98% всех проголосовавших выбрали исламскую республику.

Хомейни, вероятно, рассматривал этот референдум как целесообразную тактику, которая несколько расходилась с его собственными политическими убеждениями. Последние, возможно, лучше всего были сформулированы в его выступлении 1963 г. против предложенного шахом референдума по "белой революции", в котором он заявил, что "референдум или национальное одобрение не имеют силы в исламе... и избиратели должны обладать достаточными знаниями, чтобы понимать, за что они голосуют. Следовательно, значительное большинство [иранцев] не имеет права голосовать [за референдум]". Верующие никогда не будут знать достаточно, чтобы решить, может ли то или иное политическое решение нарушать исламский закон. Это была задача духовенства. Референдум по вопросу о том, должен ли Иран стать "исламской республикой", обошел эту проблему только потому, что в бюллетене выбор был сделан таким образом, что избиратели в подавляющем большинстве случаев поддержали бы клерикальное правление.

Если бы фундаменталистскому духовенству удалось навязать свое видение того, какой должна быть "исламская республика", этот референдум мог бы стать окончательным. Но этого не произошло по нескольким причинам. Во-первых, фундаменталистский проект государственного устройства предусматривал главенствующую роль клерикального "лидера" верующих, а против этого принципа выступали практически все великие аятоллы, кроме Хомейни. Кроме того, клерикальные институты в шиитской традиции представляли собой довольно слабую модель для управления сложным индустриальным обществом. Отсутствие хорошей модели было, пожалуй, наиболее проблематичным, когда необходимо было провести различие между рутинной, технической политикой, которую могли бы проводить специализированные бюрократические структуры, и теми вопросами, которые духовенство должно было решать, поскольку они затрагивали и, следовательно, могли нарушать исламский закон. Поскольку граница между ними не всегда была очевидна, определение и контроль разграничения между ними требовали институтов более сложных и предсказуемых, чем харизматическая организация богословской семинарии.

Наконец, и это, пожалуй, самое главное, сам Хомейни не имел четкого представления о том, какое государство он хотел бы создать. Пока он оставался далеко и надолго доминирующим политическим влиянием в Иране, он, по-видимому, был склонен "разгребать проблемы", разрабатывая концепцию того, какой должна быть Исламская Республика. Во многих отношениях это затирание было реактивным, поскольку он просто создавал временные политические механизмы, чтобы отвергнуть институты и политику, предложенные его политическими оппонентами. Однако в какой-то момент это произошло.

Постепенный и несколько бессистемный процесс должен быть рационализирован, чтобы создать основу для стабильного политического порядка.

В начале июня Хомейни отметил шестнадцатую годовщину восстания против шаха в 1963 г., выступив с речью, в которой предостерег интеллигенцию от противодействия клерикальному правлению:

Те, кто не участвовал в этом движении, не имеют права выдвигать какие-либо претензии... Кто они такие, что хотят отвлечь наше исламское движение от ислама? ... Именно мечети создали эту революцию, именно мечети вызвали к жизни это движение... Так сохраняйте же свои мечети, о люди. Интеллектуалы, не будьте интеллектуалами западного образца, импортированными интеллектуалами; внесите свою лепту в сохранение мечетей.

К середине июля Временное революционное правительство разработало проект новой конституции, которая по своим основным положениям не отличалась оригинальностью. Несмотря на ликвидацию монархии, она была удивительно похожа на прежнюю конституцию 1906 г., которую оба шаха за время своего правления практически превратили в мертвую букву. Проект предусматривал сильную президентскую власть, парламент и Совет стражей, который должен был следить за тем, чтобы все законы соответствовали исламскому праву. Только пять из двенадцати членов этого совета должны были быть представителями духовенства. Остальные семь, т.е. большинство, должны были быть мирянами. При всем желании это был бы удивительно мягкий вариант того, что можно было бы считать возможным под рубрикой "исламская республика". Тем не менее, многие из тех же групп, которые критиковали референдум, теперь выступили против проекта. Другие, такие как аятолла Шариатмадари, Национальный фронт и Движение за свободу, поддержали его. Со своей стороны, Хомейни потребовал лишь изменить проект таким образом, чтобы женщины не имели права занимать должности судей и президента. В остальном он одобрил проект и рекомендовал вынести его на всенародное голосование без изменений.

Саид назвал проект "недостаточно исламским и светским" и, таким образом, "не оправдавшим ожиданий как светских, так и религиозных фракций". Поскольку предложенная конституция вызвала протест с обеих сторон, Хомейни выработал компромиссное решение, согласно которому для пересмотра основных положений будет избрана Ассамблея экспертов. Это отвечало требованиям светских партий, поскольку они рассчитывали, что им удастся либерализовать ограничения, содержащиеся в документе в отношении прав человека, гарантий социального обеспечения и демократического участия. Исламские радикалы, напротив, хотели сдвинуть рамки в гораздо более теократическом направлении. Поскольку выборы в Ассамблею экспертов были назначены на 3 августа, а светские партии уже были в ней, Хомейни мобилизовал духовенство, настаивая на том, что пересмотр проекта конституции является и их прерогативой, и их обязанностью.

Это право принадлежит вам. Высказывать свое мнение о законах ислама могут только те, кто сведущ в исламе. Конституция Исламской Республики - это конституция ислама. Не сидите сложа руки, пока иностранные интеллектуалы, не имеющие веры в ислам, высказывают свое мнение и пишут то, что пишут. Возьмите в руки ручки и в мечетях, у алтарей, на улицах и базарах говорите о том, что, по вашему мнению, должно быть включено в конституцию.

Значительно превосходящие по численности и раздробленные ряды светских партий оказались не по зубам уламе Хомейни.

Ассамблея экспертов во многом была эквивалентна тому, что в более светских условиях называется "учредительным собранием". Она состояла из семидесяти трех членов, избранных от избирательных округов по всей стране, и на нее была возложена "высокая политика" разработки основного закона. Как оказалось, fifty-five из этих семидесяти трех членов принадлежали к духовенству. Хотя собрание приняло правила, согласно которым для утверждения каждого положения новой конституции требовалось большинство в две трети голосов, у духовенства было мало возможностей с доминированием в законодательном процессе. Единственные проблемы возникали при координации действий фундаменталистов, которые не были обучены искусству совещательной политики. Однако, как выяснилось, некоторые из бывших учеников Хомейни оказались на удивление искусными в обычных светских парламентских искусствах.

Ассамблея экспертов начала свою работу 19 августа и завершила 15 ноября 1979 года. За эти три месяца съезд провел около 560 часов официальных заседаний. По заданию Ассамблеи экспертов первоначальный проект конституции должен был быть "рассмотрен" в течение тридцати дней с внесением тех исправлений и изменений, которые, по ее мнению, улучшат документ. Однако, собравшись на заседание, ассамблея, по сути, начала работу с нуля, проигнорировав установленный срок обсуждения. По окончании работы члены ассамблеи подготовили практически новый документ. Этот документ открывался длинным дискуссионным введением, в котором в основном излагалась история революции, а затем в 175 отдельных статьях излагались конституционные основы новой Исламской Республики.

Хотя во введении упоминается референдум, на котором "иранский народ объявил о своем окончательном решении" создать "Исламскую республику", большая часть текста повествует о других способах проявления народной воли в ходе революции:

Так пробудившаяся совесть нации под руководством этого драгоценного марджа-и таклида, аятуллы аль-Узма имама Хомейни, осознала необходимость проведения подлинно исламской и идеологической линии в своей борьбе...

Исламская революция в Иране была взращена на крови сотен молодых верующих, женщин и мужчин, которые встречали на рассвете отряды боевиков с криками "Аллах акбар" или были застрелены врагом на улицах и рынках...

Памяти мучеников революции, отмечаемые на седьмой и сороковой день после их гибели, как череда ровных ударов сердца, оживляли, оживляли и оживляли это движение, которое теперь разворачивалось по всей стране...

Часто встречающиеся матери с грудными детьми на руках, бегущие к месту боя, и стволы пулеметов свидетельствовали о важнейшей и решающей роли этого важнейшего слоя общества в борьбе.

Спустя чуть более года непрерывной и упорной борьбы этот саженец революции, политый кровью 60 тыс. мучеников и 100 тыс. раненых и искалеченных, не говоря уже о миллиардном материальном ущербе, принес плоды под громкие крики "Независимость! Свобода! Исламское правительство!".

В ходе своего революционного развития наш народ очистился от пыли и нечистот, накопившихся за годы тиранического режима, очистился от чуждых идеологических влияний, вернувшись к интеллектуальным позициям и аутентичному мировоззрению ислама. Теперь она намерена создать идеальное и образцовое общество на основе исламских критериев...

[Конституция создает необходимую основу для продолжения революции внутри страны и за рубежом. В частности, в развитии внешних связей Революция будет стремиться совместно с другими исламскими и народными движениями подготовить почву для формирования единого мирового сообщества в соответствии с кораническим стихом "Этот ваш народ - единый народ, и Я - ваш Господь, поклоняйтесь Мне" (21:92), а также обеспечить продолжение борьбы за освобождение всех обездоленных и угнетенных народов мира.

Далее в первой статье объявляется: "Формой правления Ирана является Исламская Республика, получившая афармативное голосование иранского народа на основе его давней веры в кораническое правление истины и справедливости после победоносной исламской революции под руководством выдающегося марджа'-е таклида, аятоллы аль-Узма Имама Хомейни". В статье 2 изложена идеологическая основа Исламской Республики, характеризующая ее как

система правления, основанная на вере в:

a. Единый Бог (как гласит исламское вероучение "Нет бога, кроме Бога"), исключительное обладание Им суверенитетом и правом законодательной власти, а также необходимость подчинения Его велениям;

b. Божественное откровение и его основополагающая роль в изложении законов;

c. возвращение к Богу в будущем и конструктивная роль этой веры в восходящем движении человека к Богу;

d. справедливость Бога в творении и законодательстве;

e. постоянное руководство и управление, а также его фундаментальная роль в обеспечении непрерывности революции ислама;

f. возвышенное достоинство и ценность человека, его свобода, соединенная с обязанностями, перед Богом;

которая обеспечивает равенство, справедливость, политическую, экономическую, социальную и культурную независимость, а также национальную солидарность, прибегая к:

a. постоянный итихад фукаха, обладающих необходимой квалификацией, осуществляемый на основе Книги Аллаха и сунны ма'суминов, да будет мир с ними всеми...

Таким образом, во Введении и первых двух статьях мартовский референдум явно, но косвенно ассоциируется с созданием Исламской Республики.

Поскольку исламская республика призвана реализовывать Божьи заповеди и поскольку эти заповеди открыты Богом только тем духовным лицам, которые проявляют качества учености и благочестия, только эти духовные лица могут управлять исламским обществом. В качестве правителей эти духовные лица должны были отвечать за толкование исламского закона и традиции Пророка и руководствоваться ими. Эти толкования определяли бы суть государственной политики не как политическая прерогатива, связанная с правлением, а как логические выводы из Священного Писания и традиции. Таким образом, иранский народ передал государственный суверенитет духовенству, которое, в свою очередь, посвятило себя толкованию и исполнению велений Бога. Эти решения были необратимы в первую очередь потому, что иранский народ не обладал научными знаниями и доктринальной подготовкой, необходимыми для определения и исполнения Божьих заповедей. Но, что еще более важно, отмена этих решений была просто немыслима, поскольку ни один народ, встав на путь праведности (например, создания и очищения справедливого исламского общества), никогда сознательно не решит свернуть с этого пути. Однако они могут невольно совершить ошибку. И роль духовенства заключалась в том, чтобы эти ошибки были либо пресечены (как еретические возможности), либо исправлены (как неверное понимание Божьего повеления). Что касается духовенства, то точно так же невозможно было представить себе, чтобы клирики, обладающие глубоким знанием исламского права и возвышенным благочестием, когда-либо вводили народ в заблуждение. Более того, после установления новой республики даже мысль о том, что священнослужители могут опозорить себя, нарушив свои божественные обязанности, считалась ересью.

Остальные 173 статьи посвящены деталям институционального воплощения в государственной политике Божьих заповедей, раскрытых в исламском праве и науке. Здесь интерес представляют три основные области, связанные с созданием недемократического государства: власть верховного лидера, взаимоотношения верховного лидера с чином и родом исламского духовенства и взаимоотношения их обоих с иранским народом. Как мы увидим, в некоторых из этих договоренностей есть очевидные противоречия, но они не кажутся такими уж непоследовательными, как предполагают некоторые.

Верховный Лидер является представителем Сокровенного Имама на земле: Во время затворничества Владыки века (да ускорит Аллах его новое проявление!) управление и руководство народом переходит к справедливому и благочестивому факиху, который знаком с обстоятельствами своей эпохи, смел, находчив, обладает административными способностями, признан и принят в качестве лидера большинством народа.

Хотя мы еще вернемся к вопросу о том, как большинство народа признает и принимает лидера, Ассамблея экспертов не оставила сомнений в том, что этот вопрос уже был решен на момент разработки конституции:

Если один из фукаха, обладающий квалификацией, указанной в ст. 5 Конституции, признан и принят в качестве марджа и лидера решающим большинством народа, как это произошло с высокопоставленным марджа-и таклидом и лидером революции аятуллой аль-Узма имамом Хомейни, то он должен осуществлять управление и все вытекающие из этого обязанности.

Всеобщим голосованием иранский народ уже признал Хомейни верховным лидером. Фактически и его признание, и отведенная ему роль появились раньше конституции, поскольку были органически обусловлены отношениями между исламским сообществом и его Богом. По сути, конституция лишь закрепила Верховного лидера в аппарате Исламской Республики (в отличие от создания органа власти и наделения прерогативами того, кто его занимал).

Власть Верховного лидера настолько обширна, что кто бы ни занимал этот пост, он ограничен только идеологическими ограничениями шиитской традиции. Например, он назначает почти все высшие должности в судебной системе; осуществляет практически полное командование вооруженными силами (включая право объявлять войну); утверждает кандидатов на пост президента, а после избрания кандидата утверждает его избрание; увольняет президента в случае неудовлетворительной работы; выбирает членов Совета стражей (половину из двенадцати членов напрямую, а остальных - косвенно, через процесс, в котором Верховный лидер играет важную роль). Совет стражей, в свою очередь, регулирует проведение выборов в Меджлис (иранский парламент), утверждает кандидатов, которые могут быть выдвинуты на выборы в Меджлис, а также утверждает (или отклоняет) законы, принятые Меджлисом. Некоторые из этих полномочий разделены с другими назначаемыми органами, но их членов назначает сам Верховный лидер. По сути, большая часть государственного аппарата подвластна Верховному лидеру, если он решит влиять на его решения. Учитывая его роль как представителя Сокровенного Имама на земле, идеологических оснований для ограничения полномочий Верховного лидера практически нет. Это касается и срока его полномочий: Верховный лидер служит до конца своей естественной жизни.

Отношения Верховного лидера с другими духовными лицами можно разделить на три направления: отношения с другими Великими аятоллами и аятоллами вне правительства; отношения с теми духовными лицами, которые занимают важнейшие посты в правительстве; отношения с теми духовными лицами, которые выбирают нового Верховного лидера. Отношения Верховного лидера с высокопоставленным духовенством, не входящим в правительство, конституция оставляет более или менее нетронутыми. Согласно шиитским традициям и обычаям, Верховный лидер может быть первым среди равных вне правительства, но может и не быть. Клерикальная иерархия полицефальна, и каждый Великий аятолла в значительной степени независим и автономен от других. Несмотря на то, что конституция формирует политическую практику, которая влияет на организацию и деятельность шиитского духовенства вне правительства, она не допускает формального вмешательства государства в отбор лидеров духовенства, работу богословских школ, штата мечетей, научные труды и постановления, выносимые священнослужителями. Хотя было бы слишком упрощенно говорить о том, что духовенство вселилось в правительство, но не наоборот. Верховный лидер обладает не большей властью над клерикальным сообществом за пределами правительства, чем престиж, заработанный им благодаря учености и благочестию.

Совсем иная ситуация складывается в отношениях Верховного лидера с духовенством, получающим должности в правительстве. Многие из этих должностей зарезервированы за священнослужителями, и каждый пост может быть занят священнослужителем. Практически все эти назначения производятся Верховным лидером прямо или косвенно (через назначаемые им органы). Поскольку Совет стражей определяет, кто может быть избран в Меджлис, Верховный лидер может не допустить клирика и туда. Во всех этих отношениях в Исламской Республике существует очень жесткая иерархия духовенства, которая существенно отличается от структуры традиционного клерикального сообщества вне правительства. Верховный лидер может навязывать ортодоксию в правительстве, которая была бы недоступна ему в остальном обществе.

Поскольку Верховный лидер смертен, конституция предусматривает выбор его замены. Не будет никаких сложностей, если, как в случае с Хомейни, иранский народ определит преемника путем аккламации. Однако если этого не произойдет

Эксперты, избранные народом, рассматривают и консультируются между собой относительно всех лиц, которые могут претендовать на роль марджи и лидера. Если они обнаружат в каком-либо мардже выдающиеся способности к руководству, то представят его народу в качестве лидера; если нет, то назначат трех или пять марджей, обладающих необходимыми качествами для руководства, и представят их в качестве членов Совета лидеров.

Эти "эксперты" должны быть представителями духовенства. Только те, чьи кандидатуры одобрены Советом стражей и Верховным лидером, могут быть выбраны "народом" на выборах. В этом и других отношениях народное волеизъявление сильно ограничено. После своего формирования Ассамблея экспертов (она носит то же название, что и конституционный съезд) может изменить порядок отбора "экспертов". Таким образом, если Верховный лидер еще жив, то он будет играть очень большую и, возможно, определяющую роль в выборе своего преемника. Но сам преемник не в состоянии повлиять на его выбор. Роль народа, в соответствии с идеологическим обоснованием клерикального правления, во многом сводится к тому, что он готов делегировать выбор нового Верховного лидера "экспертам", которые лучше понимают исламское право и находятся в более выгодном положении.

Однако, если ни один человек не подходит для работы в одиночку, "эксперты" могут выбрать несколько священнослужителей для совместной работы в качестве "Руководящего совета".

Выборы "экспертов" для выбора нового Верховного лидера - один из нескольких случаев, когда конституция предусматривает всенародные выборы. Все они подробно описаны в статье 6:

В Исламской Республике Иран управление делами страны должно осуществляться на основе общественного мнения, выраженного путем выборов, включая выборы Президента Республики, представителей Национального консультативного собрания [Меджлиса] и членов советов, или путем референдумов по вопросам, указанным в других статьях настоящей Конституции.

Однако правомочность кандидатов настолько жестко контролируется либо Верховным лидером, либо органами, в которых доминируют его назначенцы, что "общественное мнение" может быть выражено только в достаточно узком диапазоне альтернатив. В этом диапазоне может происходить и происходит острая политическая конкуренция, но конституция очищает волю народа, ограничивая диапазон альтернатив до начала этой конкуренции. После такой очистки воля народа может быть адекватно и продуктивно выражена.

Учитывая, что конституция придает большое значение созданию ситуации, в которой иранский народ может согласиться (путем выборов или референдумов) с правлением духовенства, возникает резонный вопрос, почему конституция вообще предусматривает какие-либо выборы. Как отмечается во введении, иранский народ в "окончательном и твердом решении" одобрил создание Исламской Республики и в этом акте потребовал, чтобы им управляли на основании Божьих заповедей, божественно открытых духовенству. При таком толковании Исламская Республика, по-видимому, не имела места для выборов в какой бы то ни было форме. Частично ответ, вероятно, кроется в попытке Ассамблеи экспертов умиротворить более либеральные элементы в революционной коалиции, хотя к этому моменту они уже были настолько маргинализированы, что практически не имели значения. Отчасти ответ может заключаться и в представлении Исламской Республики в мире в целом, где народное согласие интерпретировалось бы иначе (например, как более или менее регулярно выражаемое в отличие от "одноразового" наделения духовенства полномочиями в результате выборов). Но главная причина кроется в природе шиитского ислама, в котором народное мнение традиционно играет большую роль в определении иерархии духовенства. К этому вопросу мы вернемся позже.

Однако прежде всего следует остановиться на некоторых вопросах, которые, как представляется, не соответствуют предполагаемой цели создания исламской республики. Шиитский ислам, как и большинство религий, признает политические границы государств в качестве искусственных, хотя и неизбежных рубежей, разделяющих верующих. Статья 10 Конституции наглядно подтверждает эту точку зрения применительно к фундаменталистскому проекту экспорта религиозной революции.

В соответствии со стихом "Этот ваш народ - единый народ, и Я - ваш Господь, так поклоняйтесь же Мне" все мусульмане составляют единый народ, и правительство Исламской Республики Иран обязано формировать свою общую политику с целью слияния и объединения всех мусульманских народов и должно постоянно стремиться к достижению политического, экономического и культурного единства исламского мира1.

Статья 12 гласит, что "основной религией Ирана является ислам", но затем сразу же ограничивает это определение "школой вероучения джефари" и уточняет, что "этот принцип остается неизменным". Хотя это и неудивительно, учитывая основу создания правительства, это несколько противоречит цели "слияния и объединения всех мусульманских народов". В этой же статье конституции говорится, что другие "исламские школы... пользуются полным уважением, а их последователи могут действовать в соответствии со своей собственной юриспруденцией" и иметь собственные школы. Однако полной автономией как религиозные общины они пользуются только там, где они "составляют большинство" местного населения. Еще более нелепо выглядит ситуация, когда "зороастрийцы, иудеи и христиане Ирана" отнесены к "признанным меньшинствам" и, кроме того, им гарантировано представительство в Меджлисе.

Предположительно, к зороастрийцам относятся терпимо, поскольку это древняя вера, исповедуемая персами (ныне иранцами). Иудаизм и христианство - религии, имеющие отдаленное отношение к исламу и исповедуемые значительным числом иранцев. Кроме того, одним из основополагающих постулатов ислама издавна является веротерпимость. Таким образом, и политическая реальность, и религиозная доктрина могут объяснить эти исключения. Возникает несоответствие между акцентом в статье 10 на революционном экспорте шиизма-двухвекторного толка и признанием и инкорпорацией религиозного разнообразия в Иране. Зачем Ирану экспортировать шиизм-двухвекторный толка, если обращение в единую истинную веру не поощряется, по крайней мере, внутри страны? Что именно экспортируется иранским государством, чего не могли бы сделать религиозные миссионеры так же хорошо или даже более эффективно?

Проблема, по-видимому, заключается в характере очищения исламского общества, которое должна была осуществить революция. В основном это очищение заключалось в отказе от западных ценностей и культурного влияния и, таким образом, в очищении от чуждых элементов, проникших в традиционное иранское общество. С этой точки зрения религии, которые долгое время исповедовались меньшинством иранцев, могли быть терпимы, поскольку они не были западными по происхождению. Однако такое очищение от чужеродных элементов противоречило самоощущению революции, которая гордилась тем, что она "современная" и "набожная". И это стало главной причиной (наряду с более джихадистскими традициями) акцента на приверженности государства достижению "политического, экономического и культурного единства исламского мира".

Это посвящение также противоречит единственному пункту, в котором национализм явно дает о себе знать. В статье 115 изложены критерии, определяющие пригодность тех "религиозных и политических деятелей", которые могут занимать пост "Президента Республики": "иранское происхождение; иранское гражданство; административные и управленческие способности; хороший послужной список; благонадежность; благочестие; убежденная вера в основополагающие принципы Исламской Республики Иран и в официальную школу мысли этой страны". Поскольку в статье 110 Конституции уже указано, что Совет стражей будет оценивать "пригодность кандидатов на пост президента" до того, как они будут допущены к выборам, и поскольку Верховный лидер на практике контролирует Совет стражей, большинство этих критериев могут показаться сверхважными, поскольку они не будут существенно ограничивать ни Совет стражей, ни Верховного лидера. Ни тот, ни другой не могут быть отменены в рамках иранского государства. Но два первых критерия - "иранское происхождение" и "иранская национальность" - не являются сверхважными, поскольку они представляют собой факты, почти всегда зафиксированные в официальных документах задолго до того, как люди могут стать кандидатами в президенты. Конституция не допускает к президентской деятельности ни тех, кто родился за пределами Ирана, ни тех, кто не является иранским гражданином, но при этом четко ограничивает возможности Совета стражей и Верховного лидера, поскольку они не имеют права утверждать кандидата, не имеющего иранского свидетельства о рождении или иранского гражданства.

На фоне остальной части конституции, особенно ее теократических элементов, эти ограничения выглядят несколько аномальными, по крайней мере, в двух отношениях.106 Во-первых, они признают ограничения на духовное просвещение Совета стражей и Верховного лидера, поскольку им не разрешается утверждать кандидата, который в других отношениях является благочестивым верующим в дварфийский шиизм (среди прочих качеств, перечисленных в статье). Но, что еще более важно, националистические критерии явно и добровольно устанавливают политическую границу внутри исламского сообщества. Другие части конституции, имеющие националистический подтекст, такие как создание национальной армии, можно объяснить следующим образом навязанные Ирану политической реальностью международной системы национальных государств. Но эта же политическая реальность не может оправдать националистические ограничения, накладываемые на право быть избранным в президенты.1

Принятие конституции и укрепление Исламской республики

На референдуме, состоявшемся 2-3 декабря 1979 г., иранскому народу было предложено одобрить конституцию. За принятие конституции высказалось более 99% из 15 785 956 избирателей.108 Хотя значительное большинство в любом случае одобрило бы конституцию, перевес был увеличен в результате захвата посольства США в Тегеране "Студентами, следующими линии имама" 4 ноября. Последовавший за этим кризис с заложниками привел к падению временного революционного правительства Мехди Базаргана, ставшего по умолчанию относительно либеральной фигурой из-за продолжавшейся маргинализации светских и левых элементов в первоначальной революционной коалиции. Таким образом, его падение позволило фундаменталистам еще больше укрепить контроль над государственными институтами. Кроме того, захват посольства вызвал рост националистических настроений, которые сплотились вокруг Хомейни и фундаменталистов как единственных лидеров, способных противостоять США и тем самым защитить революцию от иностранного вмешательства109.

Фундаменталисты начали укреплять свой контроль над революцией еще до ратификации конституции. Летом 1979 г. они либо закрыли оппозиционные газеты, либо захватили их.

Фундаменталисты уже контролировали радио- и телесети, поскольку до революции они регулировались государством и попали в руки фундаменталистов в качестве "военных трофеев". В рамках этого первого этапа консолидации революционного режима они вместе с марксистскими левыми вытеснили либеральных демократов из своей политической коалиции. Многие из сторонников Национального фронта и Национального демократического фронта были образованными профессионалами среднего класса, и теперь они сотнями тысяч эмигрировали из Ирана. Их отток помог фундаменталистам подавить требования демократического участия. После того как либеральные демократы были вычищены, фундаменталисты обратили свое внимание на марксистских левых и вытеснили их из коалиции. Так, 16 августа Хомейни предупредил народ: "Пусть никто не надеется, что коррумпированные и американские или неамериканские левые смогут вновь появиться в этой стране... Мы дали им время и обращались с ними мягко, надеясь, что они прекратят свои дьявольские действия... Мы можем, когда захотим, через несколько часов бросить их на помойку смерти".

20 июля 1980 г. "Моджахеддин-и-Хальк" выступил с заявлением, в котором обвинил в расколе религиозные притязания Хомейни. "Господин Хомейни настолько убежден в своей божественности, что любую оппозицию себе он рассматривает как оппозицию Богу, исламу и Священному Корану... Хотя он думает, что замещает двенадцатого имама, мы никогда не принимали его в этой роли". К этому времени левые партизаны вернулись в подполье и начали убивать лидеров фундаменталистов. Однако Хомейни счел полезной ориентированную на Москву коммунистическую партию "Туде", которая продолжала трактовать революцию как "антиимпериалистическую мелкобуржуазную... предтечу социалистической революции" и тем самым поддерживала фундаменталистский проект. Последний этап консолидации был связан с замалчиванием консервативного духовенства, выступавшего против Хомейни. К этому моменту единственной реальной угрозой стал аятолла Шариатмадари. Мусульманская народно-республиканская партия Шариатмадари была подавлена, на его резиденцию было совершено покушение, а последователи Хомейни лишили его статуса Великого аятоллы в наказание за тайное сотрудничество с шахом во время революции.

Одним из последних убежищ политического инакомыслия были университеты, но и они пали в первые месяцы 1980 г., когда были насильственно захвачены последователями Хомейни в ходе иранской "культурной революции". Преподаватели и студенты были изгнаны (некоторые из них убиты), а университеты закрыты. Отметив, что светской науке нет места в Исламской Республике, Хомейни заключил: "Если мы внимательно изучим все университеты мира, то увидим, что все беды, постигшие человечество, имеют свои корни в университете".

Вскоре после возвращения Хомейни в Иран фундаменталисты приступили к систематическим казням своих противников. Первые казни были совершены на крыше здания, в котором Хомейни проводил суд. Приговоры были вынесены быстро, поскольку Хомейни решил, что публичные судебные процессы, защитники и судебные процедуры не должны стоять на пути воли народа. Настаивание на таких процедурах перед казнью заключенных избавило нас от "западной болезни", поскольку "преступников не надо судить, их надо убивать". К лету 1981 г. казни стали обычным делом.

Значительная часть политических репрессий, способствовавших укреплению революционного режима, осуществлялась Партией Аллаха ("Хезболла") - слабо структурированной организацией, находящейся под непосредственным контролем фундаменталистов. В брошюре, выпущенной одним из правительственных министерств, типичный "хезболлахи" описывается следующим образом

бурный поток, превосходящий воображение... Он - мактаби [тот, кто всецело следует исламу], ему противны любые пристрастия к Востоку или Западу. У него в кармане множество документов, разоблачающих предательство тех, кто выдает себя за интеллектуалов. Он прост, искренен и зол. Держитесь подальше от его гнева, который разрушает все на своем пути. Хомейни - его сердце и душа... Хезболлахи не пользуется одеколоном, не носит галстук и не курит по-американски сигареты ... Вы можете задаться вопросом, откуда он берет информацию. Он везде, подает вам еду, продает мороженое.

Никто не знает, сколько людей погибло во время иранской революции. Для периода с января 1978 г. по февраль 1979 г. оценки варьируются от нескольких тысяч до 40 000 человек. И еще тысячи погибли в уличных боях и казнях после свержения шаха.

Многие из тех, кто боролся за революцию, погибли за принципы и идеи, которые не вошли в основание Исламской Республики. Более того, многие из них погибли от рук самой Исламской Республики. Их гибель подчеркивает необходимое различие между революциями и основаниями. Революции обычно ориентированы на прошлое; в данном случае объединяющим элементом революционной коалиции была почти одурманивающая ненависть к шаху и построенному им режиму. Когда шаха не стало, эта ненависть оказалась малопригодной в качестве основы для создания нового государства.

Будучи практически общепризнанным лидером революции, аятолла Хомейни находился в наилучшем положении для формирования ее основ, и, по мнению большинства аналитиков и ученых, он максимально использовал предоставленную ему возможность. Хотя в некоторых моментах он проявил нерешительность, недооценив силы фундаменталистов, он не допустил серьезных ошибок, когда сначала противостоял шаху, затем балансировал и маневрировал против нескольких элементов революционной коалиции и, наконец, пошел против своих оппонентов из числа консервативного духовенства. Его оппоненты, напротив, допустили множество ошибок, большинство из которых проистекало из серьезного недопонимания конечных целей Хомейни и силы политических ресурсов, которыми он располагал. Теда Скочпол называет иранскую революцию "социальной революцией", в ходе которой происходит "быстрая, базовая" трансформация "государственной и классовой" структуры страны и "ее господствующей идеологии... частично осуществляемая классовыми потрясениями снизу". Однако она также добавляет, что "системы идей и культурных представлений в формировании политических действий" сыграли чрезвычайно большую роль в иранской социальной революции. Поскольку социальные революции происходят снизу, массы часто имеют лишь смутное представление о том, какое государство они хотят создать на месте старого режима. Это смутное представление открывает возможности для революционного руководства, которое использует (а иногда и создает) момент победы, когда падает старый режим, а затем определяет, часто с помощью силы и насилия, какова будет политическая цель революции.

Основными оппонентами революционного руководства обычно являются либералы и демократические социалисты, которые хотели бы создать политический процесс, в котором

Народная воля не навязывается обществу, а извлекается из него. Однако создание такого политического процесса, в котором народная воля была бы востребована, неизбежно замедляет или даже сводит на нет радикальный импульс, который в первую очередь порождает социальная революция. Осознавая этот факт, те революционные лидеры, которые готовы сделать гораздо более сильные и императивные предположения о том, что представляет собой народная воля, и выступить за создание сильных, централизованных государственных институтов как инструментов для реализации этой воли, в конечном итоге основывают новое революционное государство. Во многом эта интерпретация, как представляется, хорошо подходит к иранской революции.

Что не так хорошо видно, так это "идейное содержание" иранской основы, в частности, ее глубокое проникновение в исламскую теологию и формальное включение шиитского духовенства в государственное управление. В современных обществах церковь и государство почти всегда являются отдельными институтами, хотя обычно и пересекаются. Когда они совмещены, политическая система называется теократией, в которой в идеальном варианте "Бог признается непосредственным правителем, а Его законы принимаются в качестве правового кодекса общества, излагаются и исполняются святыми людьми как Его представителями." Это, безусловно, соответствует концепции Хомейни об Исламской Республике, однако на практике эта концепция была подорвана, во-первых, отсутствием в шиитском исламе строгой клерикальной иерархии, а во-вторых, разногласиями внутри духовенства по поводу его отношения к государству.

С этой точки зрения "стержнем теократической составляющей конституции" стала гегемонистская власть Верховного лидера, имеющего якобы прямую связь с Богом через посредство Скрытого имама. Создание такого органа, а также мобилизация духовенства в качестве подчиненных Верховного лидера представляли собой "явную попытку церковного строительства", поскольку на практике возводили церковный институт в рамках самого государства. Независимо от того, назовем ли мы результат теократией или нет, социальная цель Исламской Республики - реализация воли Бога на земле через создание справедливого и чистого исламского общества. И эта социальная цель сильно отличается от более мирских целей большинства социальных революций, в которых революционные потрясения направлены на перестройку материалистического общественного устройства. В иранском случае социальная цель очищения общества (путем устранения чуждых, злых элементов) состоит в том, чтобы подготовить почву для наступления сверхъестественно диктуемого тысячелетия.

Как уже отмечалось, конституция Исламской Республики исходит из того, что иранский народ уже принял "окончательное и верное" решение о предоставлении духовенству и, в частности, Верховному лидеру права на правление. Это решение основывается на народных демонстрациях, свергнувших шаха, референдумах, определивших Исламскую Республику в качестве предпочтительной формы правления, выборах членов Ассамблеи экспертов, разработавших конституцию, и референдуме, на котором народ одобрил эту конституцию. Политическая теория, лежащая в основе концепции Исламской Республики, базируется на двух широких принципах: (1) народ желает создать и усовершенствовать идеальную исламскую общину на земле, готовясь к возвращению Сокровенного Имама; (2) народ понимает, что только духовенство может толковать и исполнять исламский закон и практику Пророка, через которые может быть реализована эта идеальная община. Поскольку Хомейни и последовавшие за ним фундаменталисты рассматривали исламский закон и практику Пророка как непогрешимое и исчерпывающее руководство по всем вопросам, связанным с построением идеальной исламской общины, не было необходимости в дальнейшем проявлении народной воли. Те вопросы, которые решало правительство и которые не имели отношения к построению и управлению идеальной исламской общиной, можно было смело доверить специалистам, которые бы грамотно и квалифицированно управляли материальной инфраструктурой страны (например, строили и обслуживали автострады, больницы, водопроводные системы). Те же вопросы, которые касаются духовно-нравственного здоровья общества, должны быть прерогативой духовенства.

Сам Хомейни обосновывал создание Исламской Республики как повторение "воли народа и предписаний ислама":

Закон ислама, божественное повеление, имеет абсолютную власть над всеми людьми и исламским правительством... Таким образом, в исламе правительство имеет смысл следования закону, и только закон управляет обществом. Даже те ограниченные полномочия, которые были даны Благороднейшему Посланнику (да будет мир с ним) и тем, кто осуществлял правление после него, были дарованы им Богом.

Исламская республика, в которой суверенитет (право на управление) принадлежит только Богу, является наиболее популярной (в смысле согласия) формой правления, поскольку "свод исламских законов, содержащихся в Коране и Сунне (традиции Пророка), был принят мусульманами и признан ими достойным повиновения. Такое согласие и признание облегчает задачу правительства и делает его действительно принадлежащим народу". Таким образом, не существует никакой двусмысленности относительно того, чего хочет народ в виде законов, которые будут управлять обществом, поскольку они уже закреплены в исламском законе и традиции, которые народ ратифицировал в едином порыве при создании Исламской Республики.

Таким образом, в политической теории Хомейни не было места всенародно избранному законодательному собранию, поскольку такой орган мог внести ошибку в то, что в противном случае было бы клерикальным навязыванием Божьего замысла. Как писал Хомейни: "Поскольку исламское правление - это правление закона, знание закона необходимо для правителя, как это установлено традицией". Всенародно избранное законодательное собрание неизбежно внесло бы ошибку либо путем избрания непрофессиональных членов, не обладающих должным пониманием исламского права (и, соответственно, совершающих ошибки), либо путем возвышения духовных лиц с меньшими учеными достоинствами над их собратьями, которые благодаря более высокой подготовке и благочестию могли лучше руководить исламской общиной. Что касается последнего, то только духовенство могло правильно оценить ученость и благочестие своих коллег.

Однако в шиитском исламе общественное мнение играет важную роль в возвышении духовных лиц в шиитской иерархии. Как мы уже отмечали, в качестве одного из

Для того чтобы стать Великим аятоллой, священнослужитель должен привлечь в свои ряды верующих, готовых принять его духовное руководство в толковании исламского права и других религиозных вопросов. Затем эти верующие вносят свой вклад в содержание Великого аятоллы путем уплаты религиозных налогов. Эти средства позволяют их духовному лидеру создавать и содержать религиозные академии и другие учреждения, способствующие благополучию исламской общины. Однако ключевым моментом здесь является то, что верующие сами выбирают, за каким духовным лицом им следовать, и этот выбор не ограничен, если духовное лицо прошло длительное обучение у одного или нескольких аятолл и продемонстрировало превосходное понимание исламского права в своих собственных трудах.

Таким образом, существует, по крайней мере, аналогичная основа для признания воли народа в качестве фактора, влияющего на государственную политику после создания Исламской Республики. Если представить себе на минуту, что члены Меджлиса находятся в таком же отношении к народу, как аятолла к своим последователям (например, оба добровольно выбираются своими последователями в качестве лидера и представителя), то демократические выборы становятся лишь средством, с помощью которого эти последователи делают свой выбор. Аналогичным образом, диапазон альтернатив, из которых должны выбирать последователи, сильно ограничен. В случае с аятоллами те, кого верующие могут выбрать в качестве последователей, должны пройти годы (часто десятилетия) религиозной подготовки и обучения, в ходе которых их ученость, благочестие и личные качества контролируются коллективной клерикальной элитой, которая неформальными средствами определяет, подходят ли они в качестве возможного "источника подражания" для верующих. Процесс проверки кандидатов в депутаты Меджлиса гораздо короче, но, тем не менее, не менее строг. Этот процесс также включает в себя многие из тех характеристик, которые присущи священнослужителям, претендующим на роль религиозного лидера.

Конституция Ирана предусматривает лишь, что "квалификационные требования к избирателям и кандидатам, а также способ избрания [в Меджлис] определяются законом". Этот закон был установлен, в первую очередь, Верховным лидером (Хомейни), когда он возложил на министерство внутренних дел и революционный совет ответственность за определение того, кто может голосовать и кто

В 1984 г. Меджлис внес изменения в этот закон, возложив основную ответственность на Совет стражей, который к тому времени уже был создан и функционировал. (Поскольку Совет попечителей может отклонять законы, принятые Меджлисом, он неизбежно сыграл большую роль в создании нового закона о выборах). Согласно новым правилам, кандидаты должны продемонстрировать Совету стражей, что они обладают хорошим характером, преданно служат Исламской Республике и поддерживают принцип клерикального правления (в частности, роль и власть Верховного лидера). Кандидаты, не отвечающие этим критериям, отсеиваются Советом стражей. После проведения выборов большинство членов Меджлиса должно аккредитовать его избрание. После того как член Меджлиса аккредитован и приступил к исполнению своих обязанностей, он может быть исключен из Меджлиса за нарушение правил хорошего поведения. Помимо этих достаточно институционально оформленных методов проверки кандидатов и депутатов, имели место нападения и угрозы нападений со стороны вооруженных группировок, связанных с режимом, в частности, "Хезболлы", что отбило желание у некоторых избранных пытаться работать в Меджлисе.

Все государства ограничивают волю народа, ограничивая право голоса и устанавливая квалификационные требования, ограничивающие круг лиц, которые могут быть выдвинуты на выборы. Кроме того, большинство законодательных органов могут исключать членов или иным образом регулировать их членство. Все это является проявлением коллективной воли народа, поскольку определяет, кто признается принадлежащим к этому коллективу (т.е. кто имеет право голоса), какие кандидаты могут быть выбраны волей народа (т.е. кто может быть избран) и т.д. Являясь выразителями воли народа, они направляют политику в определенное русло. И демократические, и недемократические государства признают волю народа в качестве основного легитимационного обоснования суверенитета. Основное различие между этими двумя типами государств заключается в том, в какой степени они настаивают на повторении этой воли после создания государства. В Иране фундаменталисты сделали демонстрацию лояльности к своей теократии одним из главных условий допуска кандидатов к выборам. Таким образом, государство гарантирует, что народ не сможет ошибиться при выборе одного кандидата, поскольку все кандидаты прошли проверку перед выборами.

Точно так же все аятоллы проходят проверку, прежде чем верующие могут принять решение следовать за ними. Либеральная демократия создает "общество граждан". Исламская Республика признает "общество верующих". В таком обществе "прерогативы веры превосходят прерогативы гражданина", а "целью политики и права" является "защита веры и общества верующих, а не расширение прав и возможностей граждан".

Заключение

И советское государство, и Третий рейх, и Исламская Республика Иран возникли на недемократической основе. Но все они, тем не менее, в качестве легитимации своего создания использовали выражение воли народа. Здесь мы сравниваем и сопоставляем аспекты этих трех оснований, демонстрируя, как каждое из них может быть связано с определенными представлениями о воле народа - о том, что именно он должен, обязан и, следовательно, сделал.

Мы начнем с лидера революционной элиты, поскольку изучение этой роли во многом определяет отношения между элитой и трансцендентной социальной целью, заложенной при ее основании. Наиболее значимыми параметрами, по которым можно сравнивать трех лидеров, являются их относительная доктринальная ошибочность и их отношение к революционной элите в целом. Ленин, например, безусловно, считался главным лидером большевистской партии, но он не считался непогрешимым проводником ни в принятии тактических решений, ни в доктринальной интерпретации. Отчасти, но не полностью, его отношение к партии было его собственной заслугой, поскольку он настаивал на том, что авангардная (большевистская) партия является коллективным хранилищем "правильного понимания" марксистской доктрины. Отдельные люди (включая самого Ленина) могли ошибаться, но партия как коллектив - нет. Приняв решение, отдельные люди должны были подчиниться ему или выйти из партии. Леон Троцкий утверждал, что "не случайно... большевистская партия имела гениального вождя" во время революции, поскольку "революционер ленинского склада и широты мог быть вождь только самой бесстрашной партии, способной довести свои мысли и действия до логического конца". Однако без "партии Ленин был бы так же беспомощен, как Ньютон и Дарвин без коллективного научного труда". Таким образом, совершение революции было выработкой науки, в которой, продолжает Троцкий, "большевистское руководство и без Ленина нашло бы правильную линию действий, но медленно, ценой трений и внутренней борьбы". Таким образом, при создании Советского государства именно большевистская (вскоре коммунистическая) партия была слита воедино. Ленин, как первый среди равных, был просто членом этой партии.

Аятолла Хомейни, напротив, был непогрешим, поскольку был избран Сокровенным Имамом в качестве его земного эмиссара. Однако непогрешимость Хомейни теоретически ограничивалась теми политическими решениями, которые непосредственно влияли на духовное здоровье и чистоту религиозной общины. Другие вопросы, такие как прокладка канализационных труб или управление финансовой системой, считались техническими, которые, при любом грамотном решении, могли быть сопряжены с ошибками и в любом случае были ниже достоинства аятол-лаха. В духовных же вопросах Хомейни был непогрешим. Отношения аятоллы с революционной элитой были сложными. С одной стороны, клерикалы, поддержавшие иранскую революцию, сами были "экспертами" в духовных вопросах (об этом свидетельствуют их титулы в конституционном собрании). Когда они писали конституцию Исламской Республики, то, по сути, ссылались на этот опыт, возлагая на себя основную ответственность за выбор следующего Верховного лидера (выбор был обусловлен возможностью того, что Бог и Сокровенный Имам определили одного из них на эту роль).

С другой стороны, если Верховный лидер был определен, то противостоять ему в духовных вопросах не имело никакого оправдания, так как он исполнял только волю Бога. Однако отношения Хомейни с революционной элитой осложнялись тем, что многие духовные лица присоединились к революции, не разделяя в полной мере его доктринальную трактовку роли Верховного лидера в новой исламской республике. Некоторые из этих диссидентов были вычищены из духовенства, другие замолчали. Но отсутствие среди духовенства консенсуса по доктринальным вопросам или обязательства следовать трактовке Хомейни (как только она стала известна) означало, что идеологический разброс среди духовенства был гораздо больше, чем среди большевиков. С этой точки зрения основание Исламской Республики - инстанция, в которой аятолла Хомейни лично, в отличие от слабо детерминированной революционной элиты, выступал в качестве толкователя воли народа (или, что то же самое, воли Бога). Те духовные лица, которые были лояльны Хомейни, были инкорпорированы в основном в виде необычайно многочисленной личной свиты.

В отличие от Ленина и Хомейни, Адольф Гитлер считался непогрешимым авторитетом во всех вопросах социально-экономической и политической жизни Германии. Поскольку он олицетворял собой историческую судьбу немецкого народа, расы и нации (а значит, и народную волю немецкого народа), то Гитлер мог волеизъявлять только то, что должен, обязан и волеизъявлял немецкий народ. Однако, будучи вождем, Гитлер мог более ясно видеть, как может быть реализована историческая судьба немецкого народа, чем сам народ. Эта непогрешимость лежала в основе как органического единства Вождя и его народа, так и отношения Вождя к революционной элите. Эта элита, встроенная в национал-социалистическую партию, просто стала продолжением Вождя, способствуя, в первую очередь, его приходу к власти, а затем и управлению государственными делами (которые также были продолжением Вождя). Это органическое единство Вождя, партии, народа и государства было настолько полным, что, в отличие от Исламской Республики, Третий рейх никогда не задумывался о том, что харизматическая власть Гитлера после его смерти может быть передана другому человеку или трансформирована в рациональные, систематические бюрократические процессы. В момент основания вождь, партия и народ как органическое целое были одновременно вписаны в государство (которое под руководством вождя само стало частью этого органического единства).

Во всех трех случаях существовало ядро революционных кадров, привлеченное к движению его основополагающими принципами: классовым (Россия), расовым (Германия) и религиозным (Иран). Массовая общественность была интегрирована в основополагающее движение прежде всего этими кадрами и их лидерами. Однако для многих, если не для большинства, массовых людей другие интересы и другие убеждения были не менее важны, чем те, которые предлагали кадры и их лидеры. Поэтому их приверженность революционной партии была гораздо более условной, чем приверженность кадрам, и, в конечном счете, хотя массовая общественность и привела режим к власти и тем самым обеспечила создание нового государства, этот результат был не совсем тем, на который рассчитывала "демократическая воля" (в понимании массовой общественности). В момент основания именно те убеждения, которых наиболее конкретно и горячо придерживались кадры и лидеры революционной партии, стали той трансцендентной социальной целью, которой было посвящено новое государство. Революционные задачи для кадровиков и лидеров заключались, с одной стороны, в том, чтобы любыми средствами (включая искажение намеченной политической программы и с одной стороны, строить предложения, которые апеллировали только к узким слоям населения), а с другой - интерпретировать это массовое следование как выражение народной воли, которая одобряла - более того, вынуждала - принятие и воплощение ее принципов при создании нового государства. Неизбежное противоречие между этими двумя задачами означало, что каждое основание всегда было несколько смещено от центра и должно было быть "очищено" после прихода революционной партии к власти.

В каждом случае трансцендентная социальная цель, которой должно было быть посвящено новое государство и, по сути, было посвящено, была связана с реализацией конкретной исторической судьбы. В Советском Союзе такой судьбой была исторически неизбежная коммунистическая революция, в конечном счете глобального масштаба, в ходе которой пролетарии захватят государство, отменят буржуазно-капиталистические общественные отношения и растворятся как класс в том обществе, которое в конечном счете станет неуправляемым (в смысле формальных политических процессов). Инициатором реализации этой судьбы стала партия большевиков, которая в качестве авангарда воплотила в себе исторический импульс к революции и усилила этот импульс, способствуя правильному пониманию марксистской доктрины. Поскольку в момент возникновения революционной возможности это понимание было неизбежно неполным, партия действовала, так сказать, на опережение воли народа. В качестве доказательства существования этой воли достаточно было продемонстрировать революционный порыв народа в форме, признающей лидерство партии-авангарда. Поскольку демократические выборы были буржуазным приемом, способным лишь фрагментировать и исказить этот импульс, они были фикцией. На практике же именно удовлетворенность народной волей (с точки зрения силы и целостности революционного импульса) была главной и исключительной заботой партии авангарда: доказательство пудинга - в его поедании (т.е. в том, удалась ли революция). После создания нового государства народ учили тому, что он должен, обязан и сделал, восстав против старого порядка.

В период иранской революции исторической судьбой шиитской религиозной общины стало благочестивое принятие предстоящего возвращения Скрытого Имама. Трансцендентной социальной целью нового государства стало очищение религиозной общины для подготовки к этому возвращению. Хотя это очищение было долгом и обязанностью всех правоверных шиитов (и, следовательно, то, что религиозная община должна, обязана и сделала как народ), только духовенство и, прежде всего, аятолла Хомейни знали, как именно должно быть осуществлено это очищение. Здесь же народ инстинктивно (например, по чувству отвращения при столкновении с "современными" общественными нравами) знал, что нужно делать. Однако, в отличие от большевиков, духовенство не могло ждать, пока созреет революционный импульс, поскольку воля Божия уже была явлена.

Хотя в центре внимания находилось признание религиозной общиной аятоллы Хомейни в качестве эмиссара Сокровенного Имама, это признание не могло быть подтверждено демократическими выборами (отчасти потому, что такие выборы позволяли участвовать в них нерелигиозным и инакомыслящим, а отчасти потому, что как политический процесс они отвлекали и фрагментировали внимание религиозной общины на "модернистские" вопросы и формы). Вместо выборов в результате массовых уличных демонстраций был признан высший духовный авторитет аятоллы Хомейни, что послужило основой для создания Исламской Республики. К моменту избрания Ассамблеи экспертов народное признание этого духовного авторитета уже радикально меняло условия возможной демократической политической конкуренции. После создания Исламской Республики началось очищение религиозной общины, включающее в себя религиозное обучение, подавление нечистых элементов и перестройку отношений между верующими и духовенством.

Создание Третьего рейха было более сложным, поскольку выявление воли народа требовало более длительного и интенсивного участия в демократических выборах. С точки зрения нацистов, политические кампании вызывали огромную эмоциональную реакцию, которая материально выражала добровольное подчинение индивидуальной личности коллективной судьбе немецкого народа, расы и нации, а результаты выборов демонстрировали растущее признание Адольфа Гитлера в качестве вождя (о чем свидетельствовало все большее количество голосов, полученных национал-социалистической партией). Хотя в результате этих выборов все большее число нацистов в форме оказывалось в законодательных органах Германии, в том числе и в Рейхстаге, нацисты не играли в парламентскую игру компромиссов и создания коалиций, из которых, как правило, и состоит ткань демократического управления. Вместо этого их присутствие в законодательных органах использовалось для демонстрации презрения немецкого народа к демократии как процессу, который ослабляет, отвлекает и иным образом расстраивает коллективное единство немецкого народа. Выборы, таким образом, являлись поводом для выражения воли народа, но в то же время они открывали путь к захвату власти вождем. Однако они категорически не являлись инструментальным средством достижения существенных целей до прихода Вождя к власти. После основания лидер возглавил процесс очищения немецкого народа, который, хотя и подчеркивает расовую принадлежность вместо религиозной, в остальном удивительно похож на иранскую революцию в своем неприятии "модернистских" социальных нравов и убеждений.

Таким образом, все три основы опирались на глубокое представление о воле народа как инстинктивной силе, движимой исторической судьбой и в то же время несовершенной, так и понимание того, что именно должно, обязано и будет сделано. В каждом случае революционная элита в совершенстве понимала эту историческую судьбу и воплощала это понимание в формах и содержании нового государства. В каждом случае народ (пролетарии, немцы, шииты) должен был быть очищен от нечистых элементов (буржуазии, евреев, неверующих), что являлось необходимым шагом к усилению народного волеизъявления149. Доктринальное образование также было шагом в этом направлении, так как после соответствующей подготовки народ должен был признать и охотно принять историческую судьбу, предписанную марксистской мыслью, теорией фолькизма (как она описана в "Майн Кампф" Гитлера) или научными трудами Хомейни. Однако понимание народом своей исторической судьбы никогда не могло быть доведено до уровня революционной элиты, пока эта историческая судьба не была реализована (т.е. мировая пролетарская революция, возвращение Скрытого Имама или глобальный триумф германской расы). Именно эта подчиненность народа революционной элите и делает каждую из них недемократическим основанием.

Во всех трех случаях основания новые государства и государства, пришедшие им на смену, были более или менее необходимыми случайностями истории, поскольку "народ" охватывал национальные границы и поскольку в пределах этих национальных границ проживали те, кто не принадлежал к народу. Историческая судьба каждого из оснований признавала эту случайность, предписывая трансцендентную социальную цель, для достижения которой государство как нация было явно несовершенным инструментом: мировая революция пролетариата, поглощение всех шиитов (и мусульман) в единую религиозную общину, пангерманское объединение и экспансия. В каждом случае государственные границы были по меньшей мере произвольными, пластиковыми условностями, а то и вовсе не имели значения, навязанные враждебным мировым порядком.

В демократических государствах государство становится содержанием общественного договора между людьми (как индивидами) и создаваемым ими политическим сообществом. В недемократических государствах общественный договор отсутствует, поскольку народ как индивид полностью включен в политическое сообщество как исторически сложившийся коллекти). Основание государства - это лишь формальное признание этого коллектива и революционной элиты, которая несет, совершенствует и реализует историческое предназначение народа. Таким образом, недемократическое основание государства не знаменует собой переход от природного состояния (дополитического общества индивидов) к политическому сообществу, организованному и управляемому государством. Политическое сообщество всегда существовало как исторически санкционированный и предназначенный для этого коллектив. Возведение государства при основании - лишь случайный шаг в реализации этого исторического предназначения.

В качестве побочного шага все элементы, которые в противном случае поставили бы дилемму перед демократическим основанием, уже являются устоявшимися фактами: (1) личность народа и того, кто уполномочен представлять его волю; (2) личность лидера, уполномоченного распознавать предложения и выносить их на учредительное собрание; (3) правила, по которым лидер выбирается, а члены собрания признаются представителями народа. По сути, законодательное собрание, которое принимает решение об учреждении, является почти ритуальной формальностью, поскольку все эти элементы уже были прописаны в исторической судьбе народа (в интерпретации и представлении революционной элиты). Таким образом, нет никакой "ловкости рук", с помощью которой разрешается дилемма открытия, поскольку дилемма открытия никогда не существовала.

Все современные государства воплощают в себе мифы, fiкции и абстракции, обеспечивающие массовую поддержку суверенного права государства на власть. При всей своей символической незаменимости эти fiкции основаны на метафизических предположениях, которые не могут быть сконструированы или соотнесены с эмпирическими реалиями. Эти предположения формируют и определяют представление о народной воле. Таким образом, все современные государства утверждают, что их суверенитет опирается на основополагающее народное согласие - согласие, овеянное мифом и fiction.

Каждое основание уникально в том смысле, что вера в мифы, связанные с конкретным основанием (скажем, Соединенных Штатов), означает отрицание веры в другие. В некоторых случаях мы можем терпимо и даже с уважением относиться к абстракциям, лежащим в основе суверенитета другого государства. Степень такой терпимости может быть обусловлена, например, их конкретными социальными и политическими результатами (например, стабильной политикой).

Основание английского государства, например, безвозвратно окутано туманом истории. Первоначальный народ идентифицируется как англосаксы, и нам говорят, что их политические убеждения и практика были предшественниками "прав англичан". Но когда именно англосаксы стали "английским" народом, остается неясным. Одни считают, что они уже были "англичанами", когда пересекли Северное море и вторглись на Британские острова. Другие утверждают, что англичанами они стали после переселения, особенно в результате взаимодействия с коренными жителями Британии. Так или иначе, именно в рамках формирующейся английской идентичности возникли права англичан. Таким образом, мифы и абстракции, лежащие в основе этой окутанной пеленой истории, дают древнеанглийской конституции две из трех ног: народ и трансцендентную социальную цель. Последняя нога - рождение английского государства - была создана появлением первого английского короля, который управлял подавляющим большинством, если не всем, английским народом. Но английский народ не спешил однозначно идентифицировать себя в качестве такового, а претенденты на титул первого короля Англии столь же не спешили называть управляемое ими королевство "Англией". Это не создает особых проблем для основания, которое, в отличие от других, изученных нами, трактует слияние народа, государства и трансцендентной социальной цели как процесс взаимодополняющего созидания.

В истинно вигской традиции права англичан одновременно переосмысливаются и раскрываются в меняющихся исторических отношениях между народом и государством. Сила английского государства в том, что его мифы окутаны туманом истории, и этот туман позволяет творчески их представить (даже если историки спорят о деталях). Слабость заключается в том, что эти же убеждения не охватывают ни ирландцев (которые уехали после Первой мировой войны), ни шотландцев (которые раздумывают над тем, чтобы уехать, пока пишется эта книга).

Американская революция, напротив, ожидала (и скорее героически надеялась), что дизайн нового национального государства породит соответствующую политическую идентичность. Изначально колонисты приняли английскую идентичность, которая, по их мнению, давала им все права англичан в обмен на лояльность короне. В начале политического кризиса, который в конечном итоге привел к Американской революции, колониальная элита, по сути, создавала более сложные английские абстракции, чем их коллеги в родной стране. Когда им было сказано, что они не вписываются в рамки древней английской конституции, американская революционная элита была вынуждена создать для колонистов другую идентичность, которая бы опиралась на привычные права англичан, которые они считали своим правом по рождению. В результате получился гибрид основания, который, с одной стороны, риторически провозглашал "все люди созданы равными", а с другой - воплощал английские традиции и обычаи в прагматическом оформлении нового государства. В результате получилась гибридная основа, которая, с одной стороны, риторически провозглашала, что "все люди созданы равными", а с другой - воплощала английские традиции и обычаи в прагматическом оформлении своих институтов. Американское основание в некотором смысле принципиально непоследовательно. Его долговечность, возможно, объясняется в первую очередь удачным географическим контекстом - достаточным давлением со стороны конкурирующих государств на международной арене, чтобы побудить тринадцать штатов к объединению, но не настолько, чтобы их конструкция, созданная из подручных средств, рухнула при столкновении с трудностями.

В том, какую форму принимает национальная идентичность после основания, всегда есть что-то условное: отчасти это зависит от того, какие политические институты будут созданы, от того, как будет представлена трансцендентная социальная цель, а от того, какие политические практики будут сформированы после того, как государство и его отношения с народом начнут функционировать. Французская революция исходила из того, что права человека являются естественными (как и англичане), но при этом универсальными (в отличие от англичан). Французская революционная элита также предполагала, что природные добродетели народа будут высвобождены благодаря правильному устройству политических институтов - как и американцы, хотя американцы были гораздо более прагматичными в плане опыта, чем французы.

Большевики подхватили французское представление об обязанности революционной элиты выступать в качестве выразителя народной воли, а также трактовали естественную идентичность народа как продукт траектории истории. Однако большевистская концепция пролетарской революции была в гораздо большей степени ориентирована на правильное экономическое устройство отношений между государством и обществом, чем на правильное устройство политических институтов как выражение (для французов) общей воли. Хотя нацисты заимствовали у французов гораздо меньше, чем большевики, они тоже рассматривали идентичность и судьбу немецкого народа как нечто само собой разумеющееся (вне истории) и полагали, что и идентичность, и судьба будут реализованы через правильное построение политических институтов (соединение фюрера с волей народа). Шиитские революционеры также рассматривали идентичность как fixed, но для них воля народа была доктринально определена (как добровольное согласие набожных людей с волей Бога). Но во всех трех этих недемократических основах сохраняется выраженное в разной форме представление о том, что устройство политических институтов способствует (а может быть, и существенно способствует) правильной ориентации народа на его трансцендентное социальное предназначение, а значит, и на государственную власть.

Очевидно, что эти основания не были полностью независимы друг от друга. Однако по мере последовательного продвижения эта взаимозависимость быстро уменьшается через исторический порядок. Основание Америки просто немыслимо без обращения к колониальному опыту с обычаями и традициями древней английской конституции. Французская революция была в меньшей степени обязана американской, чем английская. Однако американское основание все же повлияло на Французскую революцию благодаря непосредственному участию тысяч французов в войне за независимость и созданию американцами символов и деклараций, которые французская революционная элита могла заимствовать и имитировать, особенно демонстрацию того, что писаная конституция может объединить волю народа, трансцендентную социальную цель и суверенитет нового государства. Французский вклад в создание Советского Союза был гораздо менее значительным, но большевики все же научились манипулировать представлениями о "воле народа", чтобы они приводили к желаемым, по их мнению, политическим результатам. Сам Ленин, вероятно, позаимствовал некоторые приемы Робеспьера, как в отношении представления себя как воплощения революционной этики, так и в отношении позиционирования себя как первого среди равных в сплоченной партии авангарда.

Основания, однако, были практически полностью независимы от всех остальных. Единственный общий с ними аспект - это необходимость каким-то эмпирическим путем доказать, что их революционная программа действительно была волеизъявлена народом. И хотя эта демонстрация была в значительной степени предопределена политическими процессами, продиктованными Гитлером и Хомейни, следует отметить, что процесс получения народного согласия всегда подвергается манипуляциям с целью получения благоприятного результата. Просто некоторые из этих манипуляций сильнее бьют по нашим западным чувствам, чем другие.

Форма и роль конституции в этих шести государствах также различались. В американском случае конституция прагматично корректировала конкурирующие интересы сплоченной политической элиты. Пытаясь добиться согласия народа, эта политическая элита, безусловно, осознавала открывающуюся дилемму, в частности, проблему того, как представить, что Конституционное собрание было санкционировано народом. В ходе самого съезда они боролись с проблемой определения трансцендентной социальной цели нового государства как того, что было волеизъявлено народом, поскольку, с одной стороны, народ не мог "волеизъявить" всю последующую государственную политику. Некоторые из них, обычно в форме "прав", можно было закрепить в конституции, но большинство должно было остаться неконкретным, подчиняясь лишь работе государственного аппарата, который реализовывал преходящие волеизъявления народа. Основатели также должны были разработать процедуру ратификации созданного ими документа, которая эмпирически и теоретически обосновала бы их утверждение о том, что в ходе обсуждения на съезде была отражена воля народа. Все эти аспекты были решены прагматически, с учетом дилеммы, которая всегда сопровождает создание государства.

Например, дилемма, поставленная Конституционным конвентом, не была бы решена, если бы Континентальный конгресс официально уполномочил его разработать совершенно новую конституцию. Такое разрешение лишь отодвинуло бы вопрос на второй план, вернув его к первоначальному созыву самого конгресса. А если бы основатели предположили, что колониальные ассамблеи каким-то образом легитимно санкционировали созыв Континентального конгресса, то это лишь вернуло бы вопрос к созданию колониальных ассамблей. В конечном итоге логика легитимации неумолимо ссылалась бы на происхождение британской короны в глубоких глубинах истории - не слишком перспективная теоретическая основа для оправдания восстания против короля.

Аналогичные проблемы возникают и с утверждением, что исходная дилемма была каким-то образом решена задним числом. В этом случае конституция превращается в неавторизованное предложение, генезис которого не имеет значения, поскольку это было просто предложение, вынесенное на рассмотрение народа.

В то же время, как только конституция была передана на рассмотрение народу, он избавился от этого предложения. Такой подход утверждал, что конституция может быть и была надлежащим образом "ратифицирована" как воля народа. Помимо проблемы, связанной с тем, что конституция была представлена народу в виде предложения "бери или не бери" (что подразумевало, что основатели отводили себе роль, подобную "законодателю" Руссо, который был выше народа в отношении знаний и добродетели), такая интерпретация процесса ратификации лишь переносила начальную дилемму на съезды штатов. Хотя собрания штатов прагматично разрешили дилемму, объявив время и место проведения каждого съезда, а также процедуру выбора делегатов, теоретическое обоснование этих действий опиралось на их собственное право выражать волю народа. Эта проблема была завуалирована, поскольку собрания, несмотря на свою теоретическую неадекватность в качестве уполномочивающих институтов, пользовались любовью и уважением соответствующих народов. Это уважение делало процесс ратификации жизнеспособным на практике, но, тем не менее, это был логически непоследовательный метод обоснования воли народа в отношении принятия конституции.

Многие политические теоретики признают проблематичность роли воли народа в основании Америки, в частности, гордыню, если ее можно так назвать, мотивирующую первую строку: "Мы, народ Соединенных Штатов, желая создать более совершенный Союз". Немногие из этих теоретиков объявили бы конституцию нелегитимной, поскольку в ней не было демократического решения начальной дилеммы (хотя некоторые считали бы, что легитимность конституции нарушена по более существенным причинам, в частности из-за скрытой санкции на рабство). Таким образом, они признают, что ни одно основание не может быть полностью демократическим, поскольку начальные ходы должны быть сделаны произвольно. Это оставляет открытым вопрос о том, как мы можем оценивать американское (или любое другое) основание.

Например, мы можем оценить создание Америки, изучив политические добродетели ее основателей. Это был один из самых распространенных аргументов сторонников ратификации: Участие в съезде наиболее авторитетных представителей американской элиты означало, что основатели были способны распознать волю народа и действовать в соответствии с ней, а также то, что составленный ими документ с большой вероятностью был лучшим из всех возможных. Поскольку оценка политических достоинств основателей на протяжении веков то менялась, то расходилась, это, по-видимому, не дает очень стабильного результата. Оценка содержательных положений конституции еще хуже, поскольку такие механизмы, как коллегия выборщиков и присуждение двух сенаторов каждому штату независимо от численности населения, стали несовместимы с более прямыми и широкими представлениями о том, как должна выражаться демократическая воля. Мы также можем оценивать американское основание исключительно по его результатам - стабильности созданного им политического порядка, основательной политике, сформировавшейся вокруг американского государства, и коллективным ценностям, которые все это породило в народе. Все это мы действительно делаем. Однако все они оставляют легитимность конституции (а значит, и основания) под вопросом, поскольку ни одна из них не определяет ту трансцендентную социальную цель, которую народ в 1789 г. (якобы) заложил в новое американское государство.

В ходе тайных обсуждений в американском Конституционном конвенте прагматично корректировались противоречивые интересы делегатов, штатов, которые они представляли, классов, к которым они принадлежали, и, наконец, народа в целом. Таким образом, американская конституция приобрела вид всеобъемлющей "сделки", в которой большинство людей, ставших нацией, смогли найти то, что отвечало их интересам. Древняя английская конституция была похожа, но, в отличие от единичного события, она прагматично корректировала конкурирующие интересы в течение столетий принятия политических решений, когда государство закладывало политические прецеденты, обычаи и традиции. Французская революция отличалась тем, что в ней не было ни революционной партии, которая могла бы убедительно воплотить в новом государстве трансцендентную социальную цель, ни единой политической элиты, которая могла бы прагматично регулировать свои внутренние противоречия интересов. У французов было много конституций, но ни одна из них не стала дееспособной.

В ходе русской, германской и иранской революций были разработаны и приняты подробные конституции, но в каждом случае они лишь закрепляли революционную партию в качестве правящей власти, и именно она, а не конституция, претендовала на воплощение трансцендентной социальной цели. Таким образом, в некоторых отношениях эта последовательность от английской до иранской конституции фиксирует более или менее устойчивое снижение значимости верховенства закона как легитимирующего принципа государственного суверенитета и соответствующий рост харизматической роли революционных партий и их лидеров.

Во всех шести случаях эмоциональное восприятие ритуального представления, в котором соединялись цель, воля народа и суверенитет, было как воображаемым, так и демонстрируемым. Для англичан такое восприятие считалось само собой разумеющимся, поскольку происходило в "незапамятные времена". Требовать эмпирических доказательств первоначального процесса основания означало ставить под сомнение легитимность государства. Американцы, даже с учетом ограниченного избирательного права, посредничества тринадцати штатов и самонадеянного процесса создания конституции, были ближе к тому идеалу, когда народ может дать согласие на основание нового государства. Слабость революционной элиты по отношению к тринадцати штатам была одним из главных факторов открытости, с которой она добивалась согласия населения. Французы обладали наиболее проработанным идеологическим обоснованием примата неопосредованной воли народа ("Всеобщей воли"), но не могли выработать де-факто процесс, посредством которого эта воля могла бы создать и обеспечить функционирование институтов нового государства. В результате французские революционеры неоднократно советовались с народом на выборах и другими способами, игнорируя и, что еще чаще, отвергая то, что эти советы выявляли.

Большевиков гораздо меньше волновал эмоциональный резонанс народа, чем способ его воплощения в политическую власть. Если французы считали, что они знают, чего хочет народ, даже если народ не готов выразить эту волю, то большевики считали, что воля народа - это доктринальные установки политической партии как авангарда пролетариата. В результате события, в которых якобы выражалась воля народа, хореографически выстраивались таким образом, чтобы привести к заранее предрешенным результатам. Однако элемент народного голосования все же присутствовал: рабочий класс должен был хотя бы в какой-то мере показать, что Россия исторически "готова" к коммунистической революции.

У большевиков под угрозой оказалась не марксистская теория, а ее применение к России 1917 года. Таким образом, можно представить, что большевики могли признать, что российский пролетариат не выдержал испытания и "доктринально правильная" революция в то время не могла произойти.

Для нацистов такой проверкой стало признание народом Адольфа Гитлера в качестве фюрера, вождя, воплотившего в себе историческую судьбу немецкого народа. Народные демонстрации, массовые митинги, результаты выборов интерпретировались как свидетельство неуклонного роста поддержки Гитлера и нацистской партии населением. После прихода к власти отождествление воли фюрера с волей народа делало политический конформизм обязательным. Неясно, приняли бы нацисты свидетельства того, что народ равнодушен к Гитлеру или отвергает его как своего вождя, поскольку другого кандидата на его место не было. Несколько иначе обстояло дело с созданием Исламской республики в Иране. Там набожные шииты, подобно пролетариату в России, должны были продемонстрировать, что они считают шиитское духовенство, которое следовало за Хомейни (и, что еще важнее, самого Хомейни), помазанниками между народом и Двенадцатым имамом. В этом отношении иранское образование было аналогично советскому. Однако и сам Хомейни приобрел некоторые лидерские качества, которые приписывались Адольфу Гитлеру при создании Третьего рейха.

В силу этих различий очевидно, что ни одно из шести государств-основателей не могло принять ни одно из них в качестве прецедента или теоретической логики как полностью совместимое со своим собственным. Однако все они имеют общую основу, заключающуюся в том, что народ, пусть и очень по-разному, но согласился на создание соответствующих государств. Кроме того, в каждом случае это согласие, по крайней мере частично, представлялось как интуитивное понимание народом трансцендентной социальной цели, которой должно быть посвящено государство. Это интуитивное понимание могло проявляться в рациональном политическом поведении (наиболее яркая иллюстрация - основание Америки), но во всех этих случаях оно проявлялось и в эмоциональном резонансе между народом и этой трансцендентной социальной целью. Этот эмоциональный резонанс проистекал из "природного характера" народа, неразрывно связанного с тем, что представлялось его исторической судьбой. В каждом случае основатели ссылались на эмоциональный резонанс народа как на подтверждение того, что объединение воли народа, трансцендентной социальной цели и создание суверенного права государства на управление соответствовало другим аспектам миропонимания народа (например, "бесшовная паутина смыслов" Герца).

Этот конформизм не был результатом расчетливого решения в том смысле, в каком теоретик рационального выбора вкладывал бы в символ его значение для личных интересов человека. В каждом случае, безусловно, существовало богатое и сложное теоретическое обоснование символических проявлений и мифологических образований, сопровождавших основание. У англичан, например, была многочисленная фаланга теоретиков, объяснявших тонкости общего права и древней конституции. И хотя Эдмунд Берк был, пожалуй, самым великим из тех, кто взялся теоретически связать обычай и традицию с правом государства на правление, все они полагали, что детали английского основания затерялись в тумане истории. Однако это было сильной, а не слабой стороной, поскольку, какими бы ни были вначале эти функции и мифы, считалось, что они подтвердились опытом. Были и квазимифологические личности, которые украшали исторические события, например, король Артур и его Круглый стол, но они были в равной степени как поводом, так и действующим лицом в процессе формирования конституции.

Хотя многие символы и принципы английских основателей были заимствованы Соединенными Штатами, американские революционеры не могли делать вид, что их основание было окутано тайной времени, поскольку процесс был на виду у всех. Хотя среди наиболее выдающихся теоретиков США были Джеймс Мэдисон, Томас Джефферсон и Александр Гамильтон, никто из них не был решающим или даже основным выразителем идеи основания. Из всех рассматриваемых здесь оснований американское было наиболее инструментально прагматичным, сочетая эмоциональную привлекательность английского наследия с рациональной оценкой человеческих возможностей, основанной на понимании социальной реальности. Безусловно, в символической теории ("все люди созданы равными") и институциональном дизайне (например, разделение суверенитета между государством и отдельными штатами) присутствовали творческие инновации.

Кроме того, как в английской, так и в американской истории основания государства "верховенство закона" играет важную роль, подавляя харизматические возможности (например, Джордж Вашингтон, который, безусловно, обладал гравитацией, имел гораздо большее значение как символ, который можно использовать, чем как прорицатель, с которым можно советоваться). Во многих отношениях английское и американское основания сделали верховенство права трансцендентной социальной целью, поставленной народом.

С другой стороны, все недемократические государства имели своих героев, сочетавших в себе харизматическую привлекательность и необычайную способность находить общую цель для своего народа: У Советского Союза был свой Ленин, у нацистов - свой Гитлер, у Ирана - свой Хомейни. В этих основаниях были свои сложности, которые, в частности, вытекали из теоретико-теоретической проблемы увязки харизматической привлекательности лидера с естественной волей народа и, следовательно, с революционной программой. Для большевиков эта проблема была более серьезной, чем для нацистов или шиитов, поскольку марксистская теория не давала такого теоретического пространства для харизматических лидеров. Но, тем не менее, представляется очевидным, что каждый из этих лидеров в свое время стал мифологической иконой возглавляемой им революции.

Французская революция представляет собой некоторое исключение по сравнению с другими революциями. Безусловно, революция имела обширную теоретическую базу, в которой Руссо сыграл чрезвычайно важную роль. Но мысль Руссо поставила и теоретическую проблему, которая казалась неразрешимой: Как может такая большая нация, как Франция, вести политику с непосредственностью и плотностью консультаций между гражданами города-государства? В эту головоломку вмешался Максимилиан Робеспьер, который предложил, что именно он, готовый пожертвовать собой как воплощением Всеобщей воли, должен направить революцию к ее судьбе. Однако Робеспьер никогда не обладал той харизматической привлекательностью, которая могла бы позволить завершить этот (теоретически бессвязный) проект, и его казнь привела к концу революции.

Если бы современные государства могли быть основаны только на разуме и логике, то такие символические проявления, как Дерево Свободы и самодостаточная добродетель Джорджа Вашингтона, были бы сверхважными. Эти символические проявления не являются логическими аргументами, поскольку явная формулировка их смысла всегда была бы неполной и спорной. Символические проявления вызывали эмоциональный отклик у народа именно потому, что (1) они позволяли, даже заставляли народ представить, что, несмотря на неувязки, государство будет должным образом посвящено его трансцендентной социальной цели, и (2) народ интуитивно понимал и принимал эту цель, понимание и принятие которой проявлялись в его эмоциональной реакции на эти символы. По этой причине основатели не могут просто выбрать те символы, которые, как им кажется, могут способствовать реализации их замыслов; вместо этого они должны использовать культурное наследие народа.

Даже когда новое государство уже функционирует и способно "производить" такие символы, как флаги, памятники, патриотические песни, это не просто прагматические знаки для координации коллективной жизни. Например, мемориальная доска, устанавливаемая на трибуне при объявлении президента, - это не просто удобный сигнал о том, что президент появится в этом месте и в этой роли; напротив, это культурно нагруженная эмблема воплощения воли народа в американской демократии. Иначе говоря, символы и представления в основе создания и реализации политического суверенитета должны лежать народные верования, позволяющие связать осуществление сырьевой политической власти с космологическим порядком, создавшим и народ, и государство. В результате пространство, в котором находится трансцендентное социальное назначение государства, оказывается сверхприродной сферой, где логика, если ее сильно сдвинуть в какую-либо сторону, должна немедленно впасть в противоречие.

Существуют символы и представления, которые в любой момент времени подтверждают соответствие государства той трансцендентной социальной цели, которую оно якобы претворяет в жизнь. Восприимчивость граждан к этим символам и представлениям, в свою очередь, определяет жизнеспособность этого соответствия. Когда они эффективны, они несут в себе как больше, так и меньше смысла, чем можно было бы предположить на первый взгляд: больше - потому что они связаны с широкой сублимацией "я" в общество, охватывающее государство; меньше - потому что та же сублимация "я" лишает символы и представления большинства сознательно вмененных им смыслов. Последнее обстоятельство очень важно, поскольку индивид приостанавливает корыстные расчеты лояльности, послушания и идентичности пропорционально своей увлеченности символами и представлениями, связывающими государство с народным пониманием космологического порядка. Все это означает, что мы можем легко переиначить конкретное содержание символа (например, Марианны), в то время как на самом деле главное - это его консенсуальное и, следовательно, бессознательное принятие. Это принятие, в свою очередь, объясняет, как общество превращает осуществление грубой политической власти в космологический мандат. Марианна, как визуальный символ и репрезентация, является одновременно и всей полнотой, и лишь малой частью того, как это происходит. Относительно слабая связь между эмоциональным резонансом народа, его культурным пониманием мира и символическими проявлениями, сопровождающими основание, во многом объясняет, почему основатели в этих шести случаях, особенно их революционные союзники, редко получали от своего восстания то, что хотели. Английский случай является исключением, поскольку основатели даже не осознавали, что они основатели (скорее, как Ромул и Рем в Риме, основатели были мифологическими функциями). Сказать, что король Артур был доволен или разочарован созданием английского государства и нации, значит проявить гораздо больше фантазии, чем это обычно бывает. Основание Америки было разным. Например, Джордж Вашингтон в конечном итоге потерял всякую надежду на демократию. Партийный дух, говорил он в 1799 г., уничтожил влияние характера в политике. Члены той или иной партии теперь могут "выставить в качестве кандидата метлу", назвать ее "истинным сыном Свободы", "демократом" или любым другим эпитетом, подходящим для их целей, и эта метла все равно "завоюет их голоса целиком!".

Спустя три года Александр Гамильтон пришел к выводу, что "этот американский мир создан не для меня", то есть не так, как ему хотелось бы, чтобы "этот американский мир" сложился. Джефферсон, в свою очередь, прожил достаточно долго, чтобы "испугаться популярности Эндрю Джексона, считая его человеком бурных страстей и не подходящим для президентства". Все они, как и многие другие основатели, осознали, что их усилия привели к созданию совсем другой республики, чем та, которую они изначально задумывали.

Во французском случае Бонапарт оказался не совсем тем, кого имел в виду Руссо, уничтожение монархии не было полным, и, конечно, многие из основателей были казнены своими коллегами еще до прихода Бонапарта к власти. В советском случае разочаровались (или, как во французском, были убиты) все, кроме жестких большевиков. В нацистском случае все, кто не был закоренелым нацистом, до конца преданным Гитлеру, были отброшены в сторону. В иранском случае разочаровались все, кто не был предан интерпретации шиитской доктрины Хомейни (многие из них были убиты, особенно его союзники-марксисты). Однако иранский случай, возможно, наиболее близок к тому, что имели в виду основатели, а американский - на втором месте.

Разочарование основателей в своем продукте отчасти объясняется начальной дилеммой, с которой сталкиваются все учредительные собрания. Самая главная трудность, связанная с объединением, заключается в том, что воля народа ни в теории, ни на практике не может быть проявлена до того, как сам народ будет объявлен политическим сообществом. Однако это политическое сообщество не может быть создано в отсутствие проявления народной воли. Разрешение этой дилеммы невозможно ни в логике, ни в теории. На практике политический агент должен предписать способ проявления народной воли и, исходя из этого предписания, определить тех, кто будет действовать от имени народа. Хотя народ не может ни определить, ни "сделать" себя сам, учредительная элита должна конструировать функции и абстракции, утверждающие, что народ действительно это сделал. Но эти функции впоследствии обретают собственную жизнь и становятся политическими игрушками тех, кто осуществляет или хочет осуществлять власть в новом государстве.

Когда делегаты собираются на конституционное собрание, они являются агентами, уполномоченными представлять волю народа. Процесс их отбора уже предполагает то, что народ требует в качестве своего трансцендентного социального назначения, поскольку это назначение сыграло основополагающую роль в определении того, кто есть народ. Например, при создании Советского Союза перед отбором делегатов (в процессе которого происходило сильное манипулирование) в качестве "народа" были определены только рабочие и крестьяне. Как агенты народа, элита-основательница строит новое государство в соответствии с трансцендентной социальныой целью, которая уже диктует идентичность "народа" и то, что должно быть заложено в конституцию, чтобы легитимизировать предоставление суверенитета. На этом этапе недемократические государства иногда выносят новую конституцию на всенародный референдум, в ходе которого народ выражает свое согласие с созданием государства. Однако этот референдум неизменно строится таким образом, что его исход заранее предрешен.

В недемократических государствах манипулирование условиями проведения референдума целесообразно, поскольку (1) учредительное собрание уже заложило в новую конституцию трансцендентную социальную цель и (2) многие люди еще не имеют правильного представления о том, какой должна быть эта цель. Таким образом, с одной стороны, референдум не нужен, поскольку народ уже дал свое согласие, хотя, возможно, его придется дополнительно просвещать, прежде чем он поймет, что должен дать свое согласие. С другой стороны, свободно обсуждаемый и проводимый референдум поставил бы новую конституцию под угрозу, поскольку, по крайней мере, часть населения еще не просвещена в политическом отношении. Таким образом, ограниченный референдум, исход которого предопределен, становится ритуалом, необходимым для политического просвещения народа (в отличие от взаимных консультаций со свободным в остальном политическим сообществом). В любом случае, естественное состояние, в котором народ, по идее, должен быть свободен в своем согласии, давно исчезло. Как это ни парадоксально, но демократические государства оказались менее склонны выносить свою новую конституцию на общественный референдум, чем недемократические.

Все демократические основы прославляются как источник, в котором соединяются воля народа, суверенитет и политический порядок. Однако созыв нового, суверенного конституционного собрания также часто воспринимается с большой опаской по нескольким причинам. Во-первых, многие представители элиты, да и граждане в целом, уже не верят в то, что "народу" можно доверить разработку новой конституции, поскольку он уже не является достаточно добродетельным. По этой причине лучше "хромать" со старой конституцией, которая, возможно, утратила резонанс среди граждан, чем рисковать, призывая к новому конституционному съезду. Кроме того, прочный политический порядок со временем создает собственную легитимность, поскольку граждане предпочитают политическую стабильность рискам, связанным с изменением приверженности государства трансцендентным социальным целям. Эта глубоко консервативная перспектива объясняет, почему древняя английская Конституция и Конституция США пережили множество политических кризисов: Обе они нашли способы постепенно изменять условия первоначального основания, не пересматривая в один момент весь набор институтов, прав и принципов, связанных с их государствами.

Связанная с этим, но более фундаментальная причина нежелания проводить новый съезд заключается в том, что граждане (и, конечно, политическая элита) понимают, что для успешного учреждения необходимо решить множество сложных вопросов, включая решение дилеммы открытия, что делает результат нового конституционного съезда весьма рискованным и непредсказуемым. Например, при новом учреждении необходимо пересмотреть концепцию народа, заново сформулировать трансцендентную социальную цель, пересмотреть понятие народного согласия. Все это становится условными результатами, которые вполне могут отличаться от тех, что действуют сейчас при старом режиме. В ходе этих переговоров под сомнение будут поставлены все мифы, функции и абстракции, окутывавшие предыдущее основание демократической славой. Американские дети в рамках школьного обучения раскрашивают флаг Бетси Росс или приклеивают индюков в День благодарения к окну класса, приобщаясь к американской политической культуре. Как будет выглядеть эта индоктринация в разгар полномасштабного конституционного съезда?

В любом случае, новый конституционный съезд, если бы он проводился в США сегодня, был бы гораздо более свободным и открытым, чем в 1787 г. в Филадельфии. Такой съезд был бы и увлекательным политическим театром, и, несомненно, вызвал бы большую тревогу в обществе. Кроме того, он, скорее всего, не смог бы породить те мифы и абстракции, которые скрепляют народ. Все эти причины в конечном счете сводятся к пониманию, иногда явному, но часто подразумеваемому, что воля народа может быть опасным и ненадежным действием, когда она действительно воплощается в жизнь. И это объясняет, почему основанию государства почти всегда предшествуют революции: Мотивация основания должна быть очень высокой.

Недемократические государства подвергаются аналогичным рискам, если пытаются провести рефундацию, но новая конституционная конвенция практически немыслима, поскольку трансцендентное социальное назначение государства уже определено и перманентно заложено в конституции и государственных институтах. В недемократических государствах, в отличие от совершенствования конституции, необходимо правильно управлять образованием и политической ориентацией населения. Для демократических государств приоритеты, как правило, меняются местами, но, тем не менее, формирование у граждан убеждений, поддерживающих демократию, имеет большое значение. Собственно, именно потому, что демократические элиты опасаются, что им не удалось сформировать у своих граждан соответствующие установки, они с такой тревогой относятся к новому конституционному созыву.

Как уже отмечалось, недемократические основания неизменно предполагают необходимость просвещения народа даже после того, как он дал согласие на образование нового государства. Поскольку народ не вполне и не вполне правильно понимает трансцендентное социальное назначение, которое он, тем не менее, заложил в новое государство, одной из наиболее актуальных задач после основания является улучшение его понимания. Разумеется, предполагается, что и сам народ горячо желает этого. Это просвещение признается одной из важнейших функций нового государства.

С другой стороны, демократические государства исходят из того, что воля народа естественным образом и в полном объеме формируется в момент основания. Проблема заключается не в характере или содержании этой воли, а в ее подлинности, проявляющейся в процессе функционирования государственных институтов. Таким образом, демократические государства предполагают, что их конституции могут быть несовершенны и в будущем потребуют пересмотра. В общем случае недемократические основы предполагают, что именно народ нуждается в совершенствовании, а демократические основы предполагают, что именно государственные институты должны быть переработаны.

Однако следует несколько уточнить это различие. Во-первых, оно в наибольшей степени применимо к моменту основания государства; на практике различие между демократическими и недемократическими государствами начинает несколько размываться после того, как государство уже функционирует, поскольку оно само становится участником политической жизни. В качестве участника даже демократические государства подавляют народные настроения, которые могут подорвать их жизнеспособность. Во-вторых, это различие имеет тенденцию недооценивать степень, в которой демократические государства обеспечивают "совершенство" народной воли в момент основания путем исключения некоторых слоев населения из участия в жизни общества, а после основания - путем воспитания в гражданах правильного понимания, например, американских "идеалов". Наконец, между крайностями демократической и недемократической дихотомии существует некая золотая середина, которую заняла, например, Французская революция в период мучительных поисков политической стабильности.

Хотя это несколько отдаляет нас от основной темы данной книги, можно также предположить, что неспособность напрямую противостоять осознанию того, что новый конституционный съезд может пройти неудачно, подорвала культурную легитимность первоначального основания и, следовательно, стабильность политического и социального порядка. Одним из симптомов этого распада является несоответствие между тем, с какой опаской американцы относятся к переустройству собственного государства, и тем энтузиазмом и готовностью, с которыми демократическое основание используется в качестве оправдания военных авантюр за рубежом. Эти военные авантюры находят государства, в которых дилемма открытия исчезает в кипении теоретических предположений о том, как должно быть построено учредительное собрание и что ему должно быть позволено решать. Лучшая часть

Руссоистская модель непрерывного общения со свободно выраженной демократической волей - то, что когда-то было отличительной чертой американской демократии, - нигде не встречается в этих навязанных американцами экспериментах.

Всякий раз, когда для создания нового государства созывается конституционное собрание (например, в Ираке или Афганистане), читатели этой книги должны обратить пристальное внимание на то, как это собрание создается и через какие процедуры оно организуется. Какие мифы, функции и абстракции скрывают открывающуюся дилемму? Насколько тесно эти абстракции связаны с формальным процессом создания конституции? Есть ли расхождения между представлениями о народной воле и трансцендентной социальной целью, заложенной в новом государстве? В какой степени, как считается, народ компетентен распознать, что именно он хочет, и как организация нового государства компенсирует недостаток компетентности?

Но все эти вопросы меркнут на фоне более важного: Стала ли растущая рационализация современного общества на Западе причиной того, что создание новых демократических государств стало гораздо более трудным делом, поскольку граждане просто не могут отстраниться от неверия, когда в ход идут мифы и абстракции? Таким образом, современные государства с гораздо большей вероятностью будут основаны в недемократических условиях, где символическое развертывание этих вещей гораздо эффективнее, чем на Западе? Эти вопросы приводят к самому важному: если мифы и абстрактные верования необходимы для стабильного политического сообщества, то как мы можем инструментально создавать такие вещи в демократическом обществе, когда весь аппарат интеллектуальной и научной культуры, кажется, посвящен тому, чтобы разоблачать их как фантазии? Возможно, мы исчерпали эту парадигму, неустанно исследуя ее последствия для политической практики и институционального дизайна, и в результате окончательно выявили ее метафизическую уязвимость в современном мире.