Джон Льюис Гэддис «Холодная война. Новая история»

Джон Льюис Гэддис «Холодная война. Новая история»

@importknig

Перевод этой книги подготовлен сообществом "Книжный импорт".

Каждые несколько дней в нём выходят любительские переводы новых зарубежных книг в жанре non-fiction, которые скорее всего никогда не будут официально изданы в России.

Все переводы распространяются бесплатно и в ознакомительных целях среди подписчиков сообщества.

Подпишитесь на нас в Telegram: https://t.me/importknig

ПРЕДИСЛОВИЕ

КАЖДЫЙ ПОНЕДЕЛЬНИК И СРЕДУ в осеннем семестре я читаю лекции по истории "холодной войны" нескольким сотням студентов Йельского университета. При этом мне приходится постоянно напоминать себе, что почти никто из них не помнит ни одного из описываемых мною событий. Когда я говорю о Сталине и Трумэне, даже о Рейгане и Горбачеве, я с таким же успехом могу говорить о Наполеоне, Цезаре или Александре Македонском. Например, большинству выпускников 2005 года было всего пять лет, когда рухнула Берлинская стена. Они знают, что холодная война по-разному повлияла на их жизнь, потому что им рассказывали, как она повлияла на их семьи. Некоторые из них - далеко не все - понимают, что если бы в несколько критических моментов того конфликта было принято несколько других решений, то их жизни могло бы и не быть. Но мои студенты приходят на этот курс, не имея ни малейшего представления о том, как началась "холодная война", в чем ее суть и почему она закончилась именно так, как закончилась. Для них это история, не сильно отличающаяся от Пелопоннесской войны.

И тем не менее, узнавая больше о великом соперничестве, которое доминировало в последней половине прошлого века, большинство моих студентов очарованы, многие потрясены, а некоторые - как правило, после лекции о Кубинском ракетном кризисе - уходят с урока с трепетом. "Вот это да!" - восклицают они (я немного смягчаю). "Мы и не подозревали, что были так близки к этому!" А потом неизменно добавляют: "Потрясающе!". Для этого первого поколения после окончания холодной войны холодная война одновременно далека и опасна. Чего, спрашивают они, можно было опасаться от государства, которое оказалось таким же слабым, таким же неуклюжим и таким же временным, как Советский Союз? Но они также спрашивают себя и меня: как нам удалось выйти живыми из холодной войны?

Я написал эту книгу, чтобы попытаться ответить на эти вопросы, а также ответить - на гораздо менее космическом уровне - на другой вопрос, который регулярно задают мои студенты. От их внимания не ускользнуло, что я написал несколько предыдущих книг по истории "холодной войны"; более того, я регулярно задаю им одну, которая занимает почти 300 страниц только для того, чтобы добраться до 1962 года. "Разве нельзя охватить больше лет меньшим количеством слов?" - вежливо спрашивают некоторые из них. Вопрос вполне резонный, и он стал еще более резонен, когда мой грозный и убедительный агент Эндрю Уайли (Andrew Wylie) взялся убедить меня в необходимости создания короткой, полной и доступной книги о холодной войне - тактично намекнув, что мои предыдущие книги таковыми не являлись. Поскольку прислушиваться к мнению своих студентов и агента я считаю чуть менее важным, чем прислушиваться к мнению своей жены (которой эта идея тоже понравилась), проект показался мне достойным того, чтобы за него взяться.

Поэтому "Холодная война: новая история" предназначена, прежде всего, для нового поколения читателей, для которых "холодная война" никогда не была "текущими событиями". Я надеюсь, что читатели, пережившие холодную войну, также найдут этот том полезным, потому что, как сказал Маркс (Гручо, а не Карл), "Вне собаки книга - лучший друг человека. Внутри собаки слишком темно, чтобы читать". Пока шла холодная война, трудно было понять, что происходит. Теперь, когда она закончилась, когда начали открываться советские, восточноевропейские и китайские архивы, мы знаем гораздо больше: так много, что легко захлебнуться. Это еще одна причина для написания короткой книги. Она заставила меня применить ко всей этой новой информации простой тест на значимость, который прославил мой покойный коллега из Йельского университета Робин Уинкс: "Ну и что?".

Несколько слов о том, чем эта книга не является. Она не является оригинальным научным трудом. Историкам холодной войны многое покажется знакомым, отчасти потому, что я многое почерпнул из их работ, отчасти потому, что некоторые вещи я повторил в своих собственных. В книге также не делается попытка найти в "холодной войне" корни таких явлений, возникших после "холодной войны", как глобализация, этнические чистки, религиозный экстремизм, терроризм или информационная революция. Она также не вносит никакого вклада в теорию международных отношений - в этой области и без меня хватает своих проблем.

Я буду рад, если такой взгляд на "холодную войну" как на единое целое позволит по-новому взглянуть на ее составляющие. Особенно меня поразил оптимизм - качество, которое обычно не ассоциируется с холодной войной. Я уверен, что мир стал лучше от того, что этот конфликт разгорелся так, как он разгорелся, и выиграла та сторона, которая его выиграла. Сегодня никто не беспокоится ни о новой глобальной войне, ни о тотальном торжестве диктаторов, ни о перспективе конца цивилизации. Не так было, когда начиналась "холодная война". При всех ее опасностях, зверствах, издержках, отвлекающих факторах и моральных компромиссах холодная война, как и гражданская война в США, была необходимым соревнованием, раз и навсегда решившим фундаментальные вопросы. У нас нет причин скучать по ней. Но, учитывая альтернативы, у нас также нет причин сожалеть о том, что она состоялась.

Холодная война велась на разных уровнях и разными способами в разных местах в течение очень долгого времени. Любая попытка свести ее историю исключительно к роли великих сил, великих держав или великих лидеров не даст должного результата. Любая попытка описать ее в рамках простого хронологического повествования может привести лишь к каше. Вместо этого я решил сосредоточить каждую главу на какой-либо важной теме: в результате они пересекаются во времени и перемещаются в пространстве. Я не стеснялся переходить от общего к частному, а затем снова к частному. И я не стеснялся писать с точки зрения, полностью учитывающей, чем закончилась "холодная война": Я не знаю другого пути.

Наконец, я хочу выразить свою признательность людям, которые вдохновляли, способствовали и терпеливо ждали эту книгу. К ним, безусловно, относятся мои студенты, чей неугасающий интерес к холодной войне поддерживает мой собственный. Я также благодарен Эндрю Уайли, как, я знаю, будут благодарны и будущие студенты, за то, что он предложил этот метод охвата большего количества лет меньшим количеством слов - и за то, что впоследствии он помог нескольким моим бывшим студентам издать свои собственные книги. Скотт Мойлерс, Стюарт Проффитт, Джени Флеминг, Виктория Клоуз, Морин Кларк, Брюс Гиффордс, Саманта Джонсон и их коллеги из Penguin проявили достойное восхищения хладнокровие перед лицом срыва сроков и образцовую оперативность в выпуске этой просроченной книги, когда она была готова. Книга вряд ли была бы написана без Кристиана Остермана и его коллег из Международного исторического проекта "Холодная война", чья энергия и тщательность в сборе документов со всего мира (в день, когда я пишу эту статью, прибыла последняя порция из албанских архивов) поставили всех историков "холодной войны" в долги. И последнее, но не менее важное, спасибо Тони Дорфману, лучшему в мире редактору-верстальщику и самой любящей в мире жене.

Посвящение посвящено одной из величайших фигур в истории "холодной войны" и моему давнему другу, биографию которого мне теперь предстоит написать.

J.L.G.

New Haven

ПРОЛОГ. ВЗГЛЯД ВПЕРЕД

В 1946 г. сорокатрехлетний англичанин Эрик Блэр снял дом на краю света - дом, в котором он рассчитывал умереть. Он находился на северной оконечности шотландского острова Юра, в конце грунтовой дороги, недоступной для автотранспорта, без телефона и электричества. Ближайший магазин, единственный на острове, находился в двадцати пяти милях к югу. У Блэра были причины желать удаленности. Удрученный недавней смертью жены, он страдал от туберкулеза и вскоре должен был начать кашлять кровью. Его страна отходила от последствий военной победы, которая не принесла ни безопасности, ни процветания, ни даже уверенности в том, что свобода сохранится. Европа разделилась на два враждебных лагеря, и, казалось, весь мир должен был последовать за ней. С учетом вероятности применения атомных бомб любая новая война будет носить апокалиптический характер. А ему нужно было закончить роман.

Книга называлась "1984" - инверсия года, в котором он ее закончил, и вышла в Великобритании и США в 1949 г. под псевдонимом Блэра - Джордж Оруэлл. Рецензии, как отметила газета "Нью-Йорк Таймс", были "в подавляющем большинстве восхитительными", но "над аплодисментами возвышались крики ужаса". Это неудивительно, поскольку "1984" был написан под псевдонимом Джордж Оруэлл. Это было неудивительно, поскольку "1984" вызывал в памяти эпоху, отдаленную всего на три с половиной десятилетия, в которой тоталитаризм победил повсеместно. Индивидуальность задушена, как и право, этика, творчество, языковая ясность, честность в отношении истории и даже любовь - за исключением, конечно, любви, которую все вынуждены испытывать к сталинскому диктатору "Большому брату" и его коллегам, управляющим миром, находящимся в состоянии постоянной войны. "Если вы хотите получить представление о будущем, - говорит герою Оруэлла Уинстону Смиту, подвергающемуся очередному сеансу безжалостных пыток, - представьте себе сапог, вечно наступающий на человеческое лицо".

Оруэлл действительно умер в начале 1950 г. в лондонской больнице, а не на своем острове, зная лишь, что его книга произвела впечатление и испугала первых читателей. Последующие читатели отреагировали аналогичным образом: 1984 год стал самым убедительным представлением эпохи после Второй мировой войны о том, что может последовать за ней. Поэтому по мере приближения реального 1984 года сравнения с воображаемым годом Оруэлла становились неизбежными. Мир еще не был тоталитарным, но в значительной его части господствовали диктаторы. Опасность войны между Соединенными Штатами и Советским Союзом - двумя сверхдержавами вместо трех, как предполагал Оруэлл, - казалась более значительной, чем это было на протяжении многих лет. А начавшийся еще при жизни Оруэлла, казалось бы, перманентный конфликт, известный как "холодная война", не подавал ни малейших признаков прекращения.

Но вот вечером 16 января 1984 г. актер, которого Оруэлл узнал бы еще в годы работы кинообозревателем, появился на телеэкране в своей недавней роли президента Соединенных Штатов. До этого момента репутация Рональда Рейгана была репутацией ярого "воина холодного оружия". Однако теперь он представлял себе иное будущее:

Представьте себе на минуту, что Иван и Аня могут оказаться, скажем, в зале ожидания или в одном укрытии от дождя или бури с Джимом и Салли, и что нет никакого языкового барьера, который помешал бы им познакомиться. Стали бы они обсуждать различия между правительствами своих стран? Стали бы они сравнивать свои дети и то, чем каждый из них зарабатывает себе на жизнь? ... Возможно, они даже решили бы, что скоро соберутся вместе за ужином. А главное, они доказали бы, что люди не создают войн.

Это было неожиданно мягкое приглашение к тому, чтобы человеческие лица одержали верх над сапогами, диктаторами и механизмами войны. В 1984 году Оруэлл запустил последовательность событий, благодаря которым они это сделают. Чуть более чем через год после речи Рейгана к власти в Советском Союзе пришел ярый противник тоталитаризма. Через шесть лет рухнул контроль этой страны над половиной Европы. А еще через восемь лет прекратил свое существование Союз Советских Социалистических Республик - страна, которая изначально спровоцировала мрачное пророчество Оруэлла.

Все это произошло не просто потому, что Рейган произнес речь или Оруэлл написал книгу: в оставшейся части этой книги причинно-следственные связи усложняются. Однако стоит начать с видений, поскольку они определяют надежды и страхи. Затем история определяет, что возобладает.

ГЛАВА 1. ВОЗВРАЩЕНИЕ СТРАХА

Мы ждали, когда они выйдут на берег. Мы могли видеть их лица. Они выглядели как обычные люди. Мы представляли себе что-то другое. Но это были американцы!

-Любовь Козинченка, красноармеец, 58-я гвардейская дивизия

Я думаю, мы не знали, чего ожидать от русских, но когда вы смотрели на них и осматривали их, вы не могли сказать, так ли это, понимаете? Если надеть на них американскую форму, они могли бы быть американцами!

АЛ АРОНСОН, армия США, 69-я пехотная дивизия

Так должна была закончиться война: ликованием, рукопожатиями, танцами, выпивкой и надеждой. Дата - 25 апреля 1945 года, место - восточногерманский город Торгау на Эльбе, событие - первая встреча армий, сошедшихся с противоположных концов земли, которая разрезала нацистскую Германию на две части. Пять дней спустя Адольф Гитлер взорвал свои мозги под обломками всего, что осталось от Берлина. Чуть более чем через неделю после этого немцы безоговорочно капитулировали. Лидеры победившего Великого союза Франклин Д. Рузвельт, Уинстон Черчилль и Иосиф Сталин уже обменялись рукопожатиями, тостами и надеждами на лучший мир на двух военных саммитах - в Тегеране в ноябре 1943 года и в Ялте в феврале 1945 года. Однако эти жесты мало что значили бы, если бы войска, которыми они командовали, не смогли устроить свой собственный, более шумный праздник там, где это было действительно важно: на передовой линии фронта, с которой враг исчезал.

Почему же тогда армии в Торгау подошли друг к другу настороженно, как будто ожидали межпланетных гостей? Почему сходство, которое они увидели, показалось им таким удивительным и таким обнадеживающим? Почему, несмотря на это, их командование настояло на проведении отдельных церемоний капитуляции: 7 мая в Реймсе (Франция) - для западного фронта, 8 мая в Берлине - для восточного фронта? Почему советские власти пытались разогнать стихийные проамериканские демонстрации, вспыхнувшие в Москве после официального объявления о капитуляции Германии? Почему американские власти в течение последующей недели то резко приостанавливали важнейшие поставки помощи по ленд-лизу в СССР, то возобновляли их? Почему ключевой помощник Рузвельта Гарри Хопкинс, сыгравший решающую роль в создании Великого союза в 1941 г., через шесть недель после смерти своего шефа был вынужден мчаться в Москву, чтобы попытаться спасти его? Почему, спустя годы, Черчилль назвал свои мемуары об этих событиях "Триумф и трагедия"?

Ответ на все эти вопросы практически один: войну выиграла коалиция, главные участники которой уже находились в состоянии войны - если не военной, то идеологической и геополитической - друг с другом. Какими бы ни были победы Большого альянса весной 1945 г., его успех всегда зависел от достижения совместимых целей несовместимыми системами. Трагедия заключалась в том, что для достижения победы победителям пришлось бы либо перестать быть теми, кем они были, либо отказаться от многого из того, что они надеялись достичь, ведя войну.

I.

Если бы в апреле 1945 г. на берегах Эльбы действительно находился инопланетянин, он, она или оно, возможно, действительно обнаружили бы поверхностное сходство в сходившихся там русской и американской армиях, а также в обществах, из которых они вышли. И Соединенные Штаты, и Советский Союз были рождены революцией. Оба приняли идеологию с глобальными устремлениями: то, что сработало внутри страны, полагали их лидеры, сработает и в остальном мире. Оба государства, будучи континентальными, продвинулись на огромные рубежи: в то время они были первой и третьей по величине странами мира. И оба вступили в войну в результате внезапного нападения: вторжения Германии в Советский Союз, начавшегося 22 июня 1941 года, и удара Японии по Перл-Харбору 7 декабря 1941 года, который Гитлер использовал как повод для объявления войны Соединенным Штатам четыре дня спустя. Однако на этом сходства не закончились. Различия, как мог бы быстро заметить любой наземный наблюдатель, были гораздо значительнее.

Американская революция, произошедшая более полутора веков назад, отразила глубокое недоверие к сосредоточенной власти. Свобода и справедливость, утверждали отцы-основатели, могут быть достигнуты только через ограничение власти. Благодаря продуманной конституции, географической изоляции от потенциальных соперников и огромным запасам природных ресурсов американцам удалось создать необычайно мощное государство, что стало очевидным во время Второй мировой войны. Однако им удалось добиться этого за счет жесткого ограничения возможностей правительства контролировать повседневную жизнь, будь то распространение идей, организация экономики или ведение политики. Несмотря на наследие рабства, почти полное истребление коренного населения Америки, постоянную расовую, сексуальную и социальную дискриминацию, в 1945 году граждане США могли с полным основанием утверждать, что живут в самом свободном обществе на земле.

Большевистская революция, произошедшая всего четвертью века ранее, напротив, предполагала концентрацию власти как средство свержения классовых врагов и укрепления базы, с которой пролетарская революция распространится по всему миру. Карл Маркс в "Коммунистическом манифесте" 1848 года утверждал, что индустриализация, начатая капиталистами, одновременно расширяет и эксплуатирует рабочий класс, который рано или поздно освободится. Не дождавшись этого, Владимир Ильич Ленин в 1917 г. попытался ускорить ход истории, захватив власть в России и навязав ей марксизм, хотя это государство не соответствовало предсказанию Маркса о том, что революция может произойти только в развитом индустриальном обществе. В свою очередь, Сталин решил эту проблему, переделав Россию в соответствии с марксистско-ленинской идеологией: он заставил аграрную страну, имевшую мало традиций свободы, превратиться в высокоиндустриальную страну, не имеющую вообще никакой свободы. В результате к концу Второй мировой войны Союз Советских Социалистических Республик стал самым авторитарным обществом на планете.

Если страны-победительницы вряд ли могли быть более разными, то то же самое можно сказать и о войнах, которые они вели с 1941 по 1945 год. Соединенные Штаты вели одновременно две войны - против японцев на Тихом океане и немцев в Европе, но при этом понесли поразительно мало потерь: на всех театрах боевых действий погибло чуть менее 300 тыс. американцев. Находясь географически далеко от мест боевых действий, их страна не испытала на себе никаких серьезных ударов, кроме первого удара по Перл-Харбору. В отличие от своего союзника Великобритании (в которой погибло около 357 тыс. человек), США могли выбирать, где, когда и при каких обстоятельствах им воевать, что значительно минимизировало затраты и риски, связанные с ведением боевых действий. Но, в отличие от британцев, американцы вышли из войны с процветающей экономикой: расходы военного времени привели к тому, что менее чем за четыре года их валовой внутренний продукт увеличился почти вдвое. Если и может существовать понятие "хорошая" война, то эта война для США была близка к этому.

Советский Союз не имел таких преимуществ. Он вел только одну войну, но она была, пожалуй, самой страшной за всю историю человечества. В условиях, когда города, поселки и сельская местность были разорены, промышленность разрушена или спешно переведена за Урал, единственным выходом, кроме капитуляции, было отчаянное сопротивление на местности и в условиях, выбранных противником. Подсчеты потерь среди гражданского и военного населения, как известно, неточны, но, скорее всего, в результате войны погибло около 27 млн. советских граждан, что примерно в 90 раз превышает число погибших американцев. Победа вряд ли могла быть куплена большей ценой: СССР в 1945 г. представлял собой раздробленное государство, которому повезло, что оно уцелело. Война, по словам одного из современных обозревателей, была "и самым страшным, и самым гордым воспоминанием русского народа".

Однако когда дело дошло до формирования послевоенного урегулирования, победители оказались в более равных условиях, чем можно было предположить по этой асимметрии. Соединенные Штаты не взяли на себя обязательства отказаться от своей давней традиции держаться в стороне от европейских дел - Рузвельт даже заверил Сталина в Тегеране, что американские войска вернутся домой в течение двух лет после окончания войны. Кроме того, учитывая удручающую картину 1930-х годов, нельзя было гарантировать, что экономический бум военного времени продолжится или что демократия вновь укоренится за пределами тех немногих стран, в которых она еще существовала. Тот факт, что американцы и англичане не смогли бы победить Гитлера без помощи Сталина, означал, что Вторая мировая война была победой только над фашизмом, но не над авторитаризмом и его перспективами на будущее.

Между тем, несмотря на огромные потери, Советский Союз располагал значительными средствами. Поскольку он был частью Европы, его вооруженные силы не выводились из Европы. Его командная экономика показала свою способность поддерживать полную занятость, когда капиталистические демократии не смогли сделать этого в предвоенные годы. Ее идеология пользовалась всеобщим уважением в Европе, поскольку коммунисты там в основном возглавляли сопротивление немцам. Наконец, непропорционально тяжелое бремя, которое несла Красная Армия в победе над Гитлером, давало СССР моральное право на существенное, возможно, даже преобладающее влияние на формирование послевоенного устройства. В 1945 году поверить в то, что авторитарный коммунизм - это волна будущего, было по меньшей мере так же легко, как и в то, что демократический капитализм - это волна будущего.

У Советского Союза было и еще одно преимущество - он один из победителей вышел из войны с проверенным руководством. Смерть Рузвельта 12 апреля 1945 г. привела в Белый дом неопытного и малоинформированного вице-президента Гарри Трумэна. Три месяца спустя неожиданное поражение Черчилля на всеобщих выборах в Великобритании сделало премьер-министром гораздо менее грозного лидера Лейбористской партии Клемента Эттли. В Советском Союзе, напротив, был Сталин, бессменный правитель с 1929 г., человек, который перестроил свою страну, а затем привел ее к победе во Второй мировой войне. Хитрый, грозный и, судя по всему, спокойно целеустремленный, кремлевский диктатор знал, чего он хочет в послевоенное время. Трумэн, Эттли и страны, которыми они руководили, казались гораздо менее определенными.

II.

Так чего же хотел Сталин? Имеет смысл начать с него, поскольку только у него из трех послевоенных лидеров было время, при сохранении власти, обдумать и расставить свои приоритеты. В конце войны ему исполнилось 65 лет, и он руководил Советским Союзом, будучи физически истощенным, окруженным подхалимами, одиноким в личном плане, но по-прежнему твердо, даже пугающе, контролирующим ситуацию. По воспоминаниям одного американского дипломата, его тощие усы, выбитые зубы, лицо в пятнах и желтые глаза "придавали ему вид старого тигра с боевыми шрамами". . . . Непредупрежденный посетитель никогда бы не догадался, какие глубины расчета, честолюбия, властолюбия, ревности, жестокости и коварной мстительности скрываются за этим непритязательным фасадом". В результате серии чисток, проведенных в 1930-е годы, Сталин уже давно устранил всех своих соперников. Поднятие брови или щелчок пальцами, как знали подчиненные, могли означать разницу между жизнью и смертью. Поразительно низкого роста - всего пять футов четыре дюйма - этот маленький, тощий старик был, тем не менее, колоссом, возглавлявшим колоссальное государство.

Послевоенные цели Сталина заключались в обеспечении безопасности его самого, его режима, его страны и его идеологии, причем именно в таком порядке. Он стремился к тому, чтобы никакие внутренние проблемы больше не угрожали его личному правлению и никакие внешние угрозы больше не подвергали опасности его страну. Интересы коммунистов в других странах мира, какими бы восхитительными они ни были, никогда не перевесят приоритеты советского государства, как он их определил. Нарциссизм, паранойя и абсолютная власть соединились в Сталине: В Советском Союзе и международном коммунистическом движении его очень боялись, но и боготворили.

Сталин считал, что военные затраты крови и сокровищ должны в значительной степени определять, кто и что получит после войны: Советский Союз, таким образом, получит много.Он не только вернет себе территории, потерянные немцами во время Второй мировой войны, но и сохранит территории, захваченные в результате оппортунистического, но недальновидного пакта о ненападении, который Сталин заключил с Гитлером в августе 1939 г. - часть Финляндии, Польши, Румынии, все страны Балтии. Он потребовал бы, чтобы государства за пределами этих расширенных границ оставались в сфере влияния Москвы. Она добивалась бы территориальных уступок за счет Ирана и Турции (включая контроль над турецкими проливами), а также военно-морских баз в Средиземноморье. И, наконец, наказать побежденную и разоренную Германию путем военной оккупации, экспроприации собственности, выплаты репараций и идеологической трансформации.

Однако здесь для Сталина возникла болезненная дилемма. Непропорциональные потери во время войны, возможно, и давали Советскому Союзу право на непропорциональные послевоенные выгоды, но они же и лишали его силы, необходимой для обеспечения этих выгод в одностороннем порядке. СССР нуждался в мире, экономической помощи и дипломатическом попустительстве своих бывших союзников. Поэтому на данный момент не оставалось другого выхода, кроме как продолжать добиваться сотрудничества с американцами и англичанами: как они зависели от Сталина в победе над Гитлером, так и Сталин теперь зависел от дальнейшей англо-американской доброй воли, если хотел добиться своих послевоенных целей разумными средствами. Поэтому он не хотел ни "горячей", ни "холодной" войны.Однако будет ли он достаточно искусен, чтобы избежать этих альтернатив, было совсем другим вопросом.

Понимание Сталиным своих союзников по войне и их послевоенных целей основывалось скорее на выдаче желаемого за действительное, чем на точной оценке приоритетов, как они виделись из Вашингтона и Лондона. Именно здесь сказывалось влияние марксистско-ленинской идеологии, из которой проистекали его иллюзии. Важнейшей из них было восходящее к Ленину убеждение, что капиталисты никогда не смогут долго сотрудничать друг с другом. Их врожденная алчность - непреодолимое стремление поставить прибыль выше политики - рано или поздно возьмет верх, и коммунистам останется только терпеливо ждать самоуничтожения своих противников. "Союз между нами и демократической фракцией капиталистов удался потому, что последняя была заинтересована в том, чтобы не допустить гитлеровского господства", - отмечал И.В. Сталин на исходе войны. "В будущем мы будем выступать и против этой фракции капиталистов".

Идея о кризисе внутри капитализма была вполне правдоподобной. Первая мировая война, в конце концов, была войной между капиталистами; тем самым она дала возможность возникнуть первому в мире коммунистическому государству. Великая депрессия заставила оставшиеся капиталистические государства спасать самих себя, а не сотрудничать для спасения мировой экономики или поддержания послевоенного урегулирования: В результате возникла нацистская Германия. Сталин считал, что с окончанием Второй мировой войны экономический кризис неизбежно вернется. Тогда капиталисты будут нуждаться в Советском Союзе, а не наоборот. Поэтому он вполне рассчитывал на то, что Соединенные Штаты одолжат Советскому Союзу несколько миллиардов долларов на перестройку: ведь иначе американцы не смогли бы найти рынки сбыта своей продукции во время мирового кризиса.

ЕВРОПЕЙСКИЙ

ТЕРРИТОРИАЛЬНЫЕ ИЗМЕНЕНИЯ 1939-1947

Из этого следовало, что и другая капиталистическая сверхдержава, Великобритания, слабость которой Сталин постоянно недооценивал, рано или поздно порвет со своим американским союзником из-за экономического соперничества: "Неизбежность войн между капиталистическими странами остается в силе", - утверждал он уже в 1952 г. С точки зрения Сталина, долгосрочные силы истории компенсировали бы катастрофу, которую Вторая мировая война нанесла Советскому Союзу. Для достижения своих целей не нужно было вступать в прямую конфронтацию с американцами и англичанами. Он мог просто ждать, пока капиталисты начнут ссориться друг с другом, а разочарованные европейцы примут коммунизм как альтернативу.

Поэтому целью Сталина было не восстановление баланса сил в Европе, а установление такого же полного господства на этом континенте, к которому стремился Гитлер. Он признал в 1947 году в своем тоскливом, но показательном комментарии, что "если бы Черчилль задержал открытие второго фронта на севере Франции на год, Красная Армия пришла бы во Францию. . . . [Мы думали о том, что дойдем до Парижа". Однако, в отличие от Гитлера, Сталин не придерживался определенного графика. Он приветствовал высадку в день "Д", несмотря на то, что она не позволила бы Красной Армии в ближайшее время достичь Западной Европы: Разгром Германии был первоочередной задачей. Он не стал бы списывать со счетов и дипломатию в достижении своей цели, не в последнюю очередь потому, что рассчитывал - по крайней мере, на время - на американское сотрудничество в ее достижении. Разве Рузвельт не давал понять, что Соединенные Штаты не будут стремиться к созданию собственной сферы влияния в Европе? Таким образом, сталинское видение было грандиозным: мирное, но исторически обусловленное господство в Европе. Это было несовершенное видение, поскольку оно не учитывало меняющиеся послевоенные цели Соединенных Штатов.

III.

Чего хотели американцы после войны? Несомненно, безопасности, но, в отличие от Сталина, они были гораздо менее уверены в том, что им придется сделать для ее получения. Причина заключалась в дилемме, которую поставила перед ними Вторая мировая война: Соединенные Штаты не могли продолжать служить образцом для остального мира, оставаясь в стороне от него.

На протяжении почти всей своей истории американцы пытались сделать именно это. Им не приходилось особо беспокоиться о безопасности, поскольку океаны отделяли их от всех других государств, которые могли бы причинить им вред. Сама независимость от Великобритании, как и предсказывал Томас Пейн в 1776 г., проистекала из неправдоподобности того, что "континент [может] вечно управляться островом". Несмотря на военно-морское превосходство, британцы так и не смогли проецировать достаточную военную мощь через водные пространства протяженностью около 3 тыс. миль, чтобы удержать американцев в пределах империи или не позволить им доминировать на североамериканском континенте. Перспектива того, что это могут сделать другие европейцы, была еще более отдаленной, поскольку сменявшие друг друга правительства в Лондоне пришли к соглашению с американцами о том, что дальнейшей колонизации Западного полушария быть не должно. Таким образом, Соединенные Штаты имели возможность поддерживать обширную сферу влияния, не рискуя тем самым нанести ущерб интересам какой-либо другой великой державы.

Американцы действительно стремились к глобальному влиянию в сфере идей: в их Декларации независимости, в конце концов, было выдвинуто радикальное утверждение о том, что все люди созданы равными. Но в течение первых четырнадцати десятилетий независимости они не предпринимали никаких усилий, чтобы претворить это утверждение в жизнь. Соединенные Штаты должны служить примером, а остальному миру предстоит решить, как и при каких обстоятельствах его принять. "Она - доброжелатель свободы и независимости всех", - провозгласил в 1821 г. государственный секретарь Джон Куинси Адамс, но "она - защитник и поборник только своей собственной". Таким образом, несмотря на международную идеологию, американская практика была изоляционистской: страна еще не пришла к выводу, что ее безопасность требует трансплантации ее принципов. Ее внешняя и военная политика была гораздо менее амбициозной, чем можно было ожидать от государства такого размера и силы.

Только Первая мировая война позволила Соединенным Штатам вырваться из этого шаблона. Обеспокоенный тем, что имперская Германия может победить Великобританию и Францию, Вудро Вильсон убеждал своих соотечественников в необходимости американской военной мощи для восстановления европейского баланса сил, но даже он обосновывал эту геополитическую цель в идеологических терминах. Мир, по его мнению, должен быть "безопасным для демократии". Далее Вильсон предложил в качестве основы для мирного урегулирования Лигу Наций, которая навязывала бы государствам нечто подобное верховенству закона, которое государства - по крайней мере, просвещенные - навязывают отдельным людям. Идея о том, что только сила делает право, как он надеялся, исчезнет.

Однако и видение, и восстановленный баланс оказались преждевременными. Победа в Первой мировой войне не сделала Соединенные Штаты глобальной державой; напротив, она подтвердила для большинства американцев опасность чрезмерных обязательств. Планы Вильсона по созданию послевоенной организации коллективной безопасности выходили далеко за рамки того, на что были готовы пойти его соотечественники. Тем временем разочарование в союзниках, а также непродуманная и половинчатая военная интервенция Вильсона против большевиков в Сибири и Северной России в 1918-20 годах привели к тому, что плоды победы оказались кислыми. Зарубежные условия способствовали возвращению к изоляционизму: осознание несправедливости Версальского мирного договора, наступление глобальной депрессии, а затем появление государств-агрессоров в Европе и Восточной Азии убедили американцев в том, что им лучше вообще отказаться от участия в международных делах. Это был редкий случай отказа могущественного государства от ответственности за пределами своих границ.

Заняв Белый дом в 1933 г., Франклин Д. Рузвельт настойчиво, хотя и зачастую несистематично, добивался того, чтобы Соединенные Штаты стали играть более активную роль в мировой политике. Это было нелегко: "Я чувствую себя так, как будто нащупываю дверь в глухой стене". Даже после того, как Япония вступила в войну с Китаем, Рузвельт начал действовать. Даже после того, как в 1937 г. Япония вступила в войну с Китаем, а в 1939 г. в Европе началась Вторая мировая война, Ф.Д.Р. добился лишь минимального прогресса в убеждении нации в правоте Вильсона: ее безопасности может угрожать то, что происходит в разных концах света. Потребовались сокрушительные события 1940-41 гг. - падение Франции, битва за Британию и, наконец, нападение японцев на Перл-Харбор, чтобы заставить американцев вновь взяться за решение задачи восстановления баланса сил за пределами Западного полушария. "Мы извлекли пользу из наших прошлых ошибок", - пообещал президент в 1942 году. "На этот раз мы будем знать, как в полной мере использовать победу".

У Рузвельта было четыре главных приоритета на военное время. Первая - поддержать союзников, прежде всего Великобританию, Советский Союз и (менее успешно) националистический Китай, поскольку другого пути к победе не было: Соединенные Штаты не могли бороться с Германией и Японией в одиночку. Вторая задача заключалась в обеспечении сотрудничества союзников в формировании послевоенного урегулирования, поскольку без этого мало шансов на прочный мир. Третье требование касалось характера этого урегулирования. Рузвельт ожидал, что его союзники одобрят такое урегулирование, которое устранит наиболее вероятные причины будущих войн. Это означало создание новой организации коллективной безопасности, способной сдерживать и при необходимости наказывать агрессию, а также возрождение мировой экономической системы, способной предотвратить новую глобальную депрессию. Наконец, урегулирование должно было быть "продаваемым" для американского народа: Ф.Д.Р. не собирался повторять ошибку Вильсона, который вывел страну за пределы того, на что она была готова пойти. После Второй мировой войны возврата к изоляционизму не будет. Но и Соединенные Штаты не были готовы - не в большей степени, чем Советский Союз, - принять послевоенный мир, похожий на его довоенный предшественник.

Наконец, несколько слов о целях Великобритании. Они, по определению Черчилля, были гораздо проще: выжить любой ценой, даже если это означало отказ Вашингтона от лидерства в англо-американской коалиции, даже если это означало ослабление Британской империи, даже если это означало сотрудничество с Советским Союзом - режимом, который молодой Черчилль после большевистской революции надеялся сокрушить. Англичане должны были пытаться оказывать максимальное влияние на американцев - они стремились к роли греков, обучающих новых римлян, - но ни в коем случае не вступать с ними в конфликт. Сталинский расчет на независимую Британию, способную противостоять США и даже вступить с ними в войну, показался бы странным тем, кто на самом деле определял британскую военную и послевоенную великую стратегию.

IV.

При таких приоритетах какие перспективы были у урегулирования Второй мировой войны, которое сохранило бы Великий союз? Рузвельт, Черчилль и Сталин, несомненно, надеялись на такой исход: никто не хотел иметь новых врагов так скоро после победы над старыми. Но их коалиция с самого начала была и средством сотрудничества для победы над странами "оси", и инструментом, с помощью которого каждый из победителей стремился добиться максимального влияния в послевоенном мире. Иначе и быть не могло: несмотря на публичные заявления "большой тройки" о том, что во время войны политика откладывается, никто из них не верил в этот принцип и не стремился его реализовать. Что они делали, так это пытались примирить несовпадающие политические цели в ходе выполнения общей военной задачи, причем в основном в ходе переговоров и конференций, в основном скрытых от посторонних глаз. В большинстве своем они потерпели неудачу, и именно в этой неудаче кроются истоки "холодной войны". Основные проблемы заключались в следующем:

ВТОРОЙ ФРОНТ И СЕПАРАТНЫЙ МИР. Помимо самого поражения, наибольшие англо-американские опасения вызывало то, что Советский Союз может вновь заключить сделку с нацистской Германией, как это было в 1939 г., в результате чего значительная часть Европы окажется в руках авторитарных режимов, поэтому Рузвельт и Черчилль придавали большое значение сохранению Советского Союза в войне. Это означало оказание посильной помощи продовольствием, одеждой и вооружением, пусть даже отчаянными средствами и с большими издержками: проводить конвои в Мурманск и Архангельск, избегая немецких подводных лодок, было нелегко. Это также означало не оспаривать требования Сталина о восстановлении утраченных территорий, несмотря на тот неудобный факт, что некоторые из них - страны Балтии, восточная Польша, часть Финляндии и Румынии - оказались под советским контролем только в результате пакта с Гитлером. Наконец, предотвращение сепаратного мира означало создание второго фронта на европейском континенте, как только это станет возможным с военной точки зрения, хотя в Лондоне и Вашингтоне понимали, что это требует отсрочки до тех пор, пока успех не станет вероятным при приемлемых затратах.

Как следствие, второй фронт, а точнее, вторые фронты, создавались медленно, что возмущало измученных русских, не имевших возможности минимизировать потери. Первый появился в оккупированной Виши Северной Африке, где в ноябре 1942 г. высадились американские и британские войска; летом 1943 г. последовали вторжения на Сицилию и в южную Италию. Однако только после высадки в Нормандии в июне 1944 г. англо-американские военные операции стали оказывать значительное давление на Красную Армию, которая уже давно переломила ход боевых действий на Восточном фронте и теперь полностью вытесняла немцев с территории Советского Союза. Сталин поздравил своих союзников с успехом "Дня Д", но оставались подозрения, что задержка была преднамеренной, с целью возложить бремя боевых действий в непропорционально большой степени на СССР. По замыслу одного из советских аналитиков, Соединенные Штаты должны были принять участие в войне "только в последний момент, когда они могли бы легко повлиять на исход войны, полностью обеспечив свои интересы".

Политическое значение вторых фронтов было не менее велико, чем военное, поскольку они означали, что американцы и англичане вместе с Советским Союзом будут участвовать в капитуляции и оккупации Германии и ее сателлитов. Скорее из соображений удобства, чем по каким-либо другим причинам, англо-американское военное командование исключило русских из этого процесса, когда в сентябре 1943 г. капитулировала Италия. Это дало Сталину повод сделать то, что он, вероятно, сделал бы в любом случае: лишить американцев и англичан какой-либо значимой роли в оккупации Румынии, Болгарии и Венгрии, когда Красная Армия в 1944-45 гг. двинулась на эти территории.

В октябре 1944 г. Сталин и Черчилль достаточно легко договорились о том, что Советский Союз должен иметь преобладающее влияние в этих странах в обмен на признание преобладания Великобритании в Греции. Однако под землей сохранялись опасения. Рузвельт протестовал против того, что с ним не посоветовались по поводу сделки Сталина и Черчилля, а когда весной 1945 г. англичане и американцы начали переговоры о капитуляции немецких армий в Северной Италии, реакция самого Сталина была близка к панике: он предупредил своих военачальников, что может быть достигнута договоренность, по которой немцы прекратят воевать на западе, но продолжат сопротивление на востоке.Тем самым он раскрыл всю глубину своих собственных опасений относительно сепаратного мира. То, что он считал своих союзников способными заключить его в столь поздний срок, показывает, насколько мало уверенности ему дали вторые фронты и насколько мало доверия он был готов им оказать.

СФЕРЫ ВЛИЯНИЯ. Раздел Европы на сферы влияния, как это подразумевалось в соглашении Черчилля и Сталина, оставил бы европейцам мало возможностей для определения своего будущего: вот почему Рузвельт беспокоился об этом. Как бы он ни оправдывал для себя войну с точки зрения баланса сил, американскому народу он объяснял ее так, как это мог бы сделать Вильсон, - как борьбу за самоопределение. Черчилль согласился с этим в 1941 г., приняв Атлантическую хартию, которая была переформулирована Ф.Д.Р. в соответствии с вильсоновскими принципами. Поэтому одной из главных англо-американских задач было примирение этих идеалов с территориальными требованиями Сталина, а также с его стремлением создать сферу влияния, которая обеспечила бы присутствие "дружественных" государств вдоль послевоенных границ Советского Союза. Рузвельт и Черчилль неоднократно добивались от Сталина проведения свободных выборов в странах Балтии, Польше и других регионах Восточной Европы. На Ялтинской конференции он согласился, но не имел ни малейшего намерения выполнять свои обязательства. "Не волнуйтесь, - успокаивал он своего министра иностранных дел Вячеслава Молотова. "Мы сможем реализовать его по-своему позже". Суть дела - в соотношении сил".

Таким образом, Сталин получил желаемые территориальные приобретения и сферу влияния: границы Советского Союза были передвинуты на несколько сотен километров на запад, а Красная Армия установила подчиненные режимы на всей остальной территории Восточной Европы. Не все из них были еще коммунистическими - на данный момент кремлевский лидер проявлял гибкость в этом вопросе, - но ни один из них не мог бросить вызов проекции советского влияния на центр Европы. Американцы и англичане надеялись на другой исход: на то, что восточноевропейцы, особенно поляки - первая жертва Германии во Второй мировой войне, - сами выберут себе правительство. Эти две позиции можно было бы примирить, если бы все восточноевропейские страны были готовы избрать лидеров, отвечающих требованиям Москвы, что, собственно, и сделали Финляндия и Чехословакия. Однако Польша вряд ли могла пойти по этому пути, поскольку действия Сталина уже давно исключили возможность того, что польское правительство, подчиняющееся Советскому Союзу, будет пользоваться поддержкой населения.

К числу таких преступлений относились нацистско-советский пакт 1939 г., уничтоживший независимость Польши, и последующее обнаружение того, что в 1940 г. русские уничтожили в Катынском лесу около 4 тыс. польских офицеров, а еще 11 тыс. остались неучтенными. В 1943 г. Сталин порвал с польским правительством в изгнании в Лондоне по этому вопросу, переключив свою поддержку на группу польских коммунистов, базировавшихся в Люблине. Он ничего не предпринял и при жестоком подавлении нацистами Варшавского восстания 1944 года, организованного лондонскими поляками, несмотря на то, что Красная Армия в это время находилась на подступах к польской столице. Настойчивое стремление Сталина отобрать у Польши треть ее территории после войны еще больше озлобило народ; его обещание выплатить компенсацию за счет Германии мало чем помогло.

Поскольку поляки так и не смогли избрать просоветское правительство, Сталин навязал им свое. Однако ценой этого стало постоянное недовольство Польши, а также растущее чувство американских и британских союзников, что они больше не могут ему доверять. Как сказал разочарованный Рузвельт за две недели до своей смерти: "[Сталин] нарушил все обещания, данные им в Ялте".

ПОБЕЖДЕННЫХ ПРОТИВНИКОВ. В отличие от одностороннего советского контроля в Восточной Европе, никогда не было сомнений - по крайней мере, после дня "Д" - в том, что Германия будет оккупирована совместно. Однако то, как это произошло, оставило у русских ощущение, что они были обмануты. США, Великобритания и (благодаря англо-американской щедрости) Франция оказались во власти двух третей Германии, причем не из-за количества пролитой ими в ходе войны крови, а из-за географической близости к их наступающим армиям, а также из-за того, что Сталин отдал полякам значительную часть восточной Германии. Хотя советская зона оккупации окружала совместно захваченную столицу - Берлин, в ней проживало лишь около трети населения Германии и еще меньший процент промышленных предприятий.

Почему Сталин согласился на такое решение? Вероятно, потому, что он считал, что марксистско-ленинское правительство, которое он планировал создать на востоке Германии, станет "магнитом" для немцев в западных оккупационных зонах, заставит их выбрать лидеров, которые в итоге объединят всю страну под советским контролем. Тогда в Германии произойдет долгожданная пролетарская революция, которую предвидел Маркс. "Вся Германия должна быть нашей, то есть советской, коммунистической", - заявил Сталин в 1946 году. Однако с этой стратегией были связаны две большие проблемы.

Первая связана с жестокостью, с которой Красная Армия оккупировала Восточную Германию. Советские войска не только массово экспроприировали имущество и взыскивали репарации, но и совершали массовые изнасилования - в 1945-1947 гг. эта участь постигла около 2 млн. немецких женщин. Это привело к отчуждению почти всех немцев и, таким образом, к асимметрии, которая сохранялась на протяжении всей холодной войны: режим, установленный Сталиным на востоке, не имел той легитимности, которую быстро приобрел его западный аналог.

РАЗДЕЛЕННЫЕ ГЕРМАНИЯ И АВСТРИЯ

Вторая проблема была связана с союзниками. Односторонность, с которой Советский Союз вел свои дела в Германии и Восточной Европе, заставила англичан и американцев опасаться рассчитывать на сотрудничество с Москвой при оккупации остальной части Германии. Поэтому они использовали все возможности для консолидации своих зон вместе с французской, чтобы согласиться на раздел страны. Идея заключалась в том, чтобы сохранить как можно большую часть Германии под властью Запада, а не рисковать тем, что вся она может оказаться под советским контролем. Большинство немцев, осознав, чем обернется правление Сталина, неохотно поддержали эту англо-американскую политику.

Происходящее в Германии и Восточной Европе, в свою очередь, не оставляло Соединенным Штатам стимулов для включения Советского Союза в оккупацию Японии. СССР не объявлял войну этой стране после Перл-Харбора, да и союзники не ожидали этого в то время, когда немецкая армия находилась на подступах к Москве. Однако Сталин пообещал вступить в войну на Тихом океане через три месяца после капитуляции Германии, в обмен на что Рузвельт и Черчилль согласились передать под советский контроль принадлежащие Японии Курильские острова, а также вернуть южную половину острова Сахалин, территориальные права и военно-морские базы в Маньчжурии, которые Россия потеряла в результате поражения в Русско-японской войне 1904-5 гг.

В Вашингтоне и Лондоне преобладало мнение, что помощь Красной Армии, особенно вторжение в оккупированную японцами Маньчжурию, будет иметь решающее значение для ускорения победы. Но это было до того, как в июле 1945 г. США успешно испытали свою первую атомную бомбу. Как только стало ясно, что американцы обладают таким оружием, необходимость в советской военной помощи отпалаПрецеденты односторонних действий СССР в Европе слишком хорошо запомнились новой администрации Трумэна, и у нее не было желания повторить нечто подобное в Северо-Восточной Азии. Таким образом, здесь американцы воспользовались сталинским уравнением "кровь - влияние". Они вели основную часть боевых действий в Тихоокеанской войне. Поэтому только они должны были оккупировать страну, которая ее начала.

АТОМНОЙ БОМБЫ. Между тем сама бомба усиливала советско-американское недоверие. Американцы и англичане тайно разрабатывали это оружие для использования против Германии, но нацисты капитулировали до того, как оно было готово. Однако Манхэттенский проект не был достаточно секретным, чтобы советская разведка не узнала о нем много нового с помощью шпионажа: было, по крайней мере, три отдельные и успешные попытки советской стороны проникнуть в систему безопасности Лос-Аламоса, где создавалась бомба. Тот факт, что Сталин организовал масштабную операцию по шпионажу за своими союзниками в разгар войны, которую они вели вместе, является еще одним убедительным свидетельством его недоверия к ним - хотя следует признать, что и сами англо-американцы решили рассказать Сталину о бомбе только после первого успешного испытания в пустыне Нью-Мексико.

Поэтому советский лидер не выказал особого удивления, когда Трумэн сообщил ему новость на Потсдамской конференции - он узнал о бомбе задолго до нового американского президента. Но Сталин резко отреагировал, когда через три недели Соединенные Штаты применили это оружие против японцев. Испытания в пустыне - это одно. А вот реальное применение оружия - совсем другое. "Война - это варварство, но применение А-бомбы - это сверхварварство", - жаловался Сталин, узнав о том, как была уничтожена Хиросима. Американский прорыв стал еще одним вызовом его настойчивому требованию, чтобы затраченная кровь равнялась полученному влиянию: США в одночасье получили военный потенциал, не зависящий от развертывания армий на поле боя. Мозги и военные технологии, которые они могли производить, теперь имели не меньшее значение. "Хиросима потрясла весь мир", - сказал Сталин своим ученым, санкционировав аварийную советскую программу догоняющего развития. "Равновесие нарушено. . . . Этого не может быть".

Помимо того, что бомба должна была сократить сроки войны и тем самым лишить русских возможности сыграть значительную роль в разгроме и оккупации Японии, Сталин также рассматривал ее как средство, с помощью которого США будут добиваться от Советского Союза послевоенных уступок: "Шантаж атомной бомбой - это американская политика". В этом был свой резон. Трумэн использовал бомбу главным образом для окончания войны, но он и его советники действительно ожидали, что их новое оружие вызовет более примирительное отношение со стороны СССР. Однако они не разработали никакой стратегии для достижения этого результата, в то время как Сталин быстро разработал стратегию, чтобы лишить их этого. Он занял еще более жесткую, чем прежде, позицию в отстаивании советских целей, хотя бы для того, чтобы продемонстрировать, что его нельзя запугать. "Совершенно очевидно, - говорил он своим высшим советникам в конце 1945 г., - что... мы не сможем добиться ничего серьезного, если начнем поддаваться запугиванию или предаваться неуверенности".

Таким образом, корни "холодной войны" в мировой войне позволяют объяснить, почему новый конфликт возник так быстро после завершения старого. Но соперничество великих держав уже давно стало, по крайней мере, такой же закономерностью в поведении государств, как и союзы великих держав. Межпланетный гость, зная об этом, вполне мог ожидать именно того, что произошло. Разумеется, так поступил бы и теоретик международных отношений. Интересен вопрос о том, почему сами военные руководители были удивлены, даже встревожены распадом Великого союза. Их надежды на иной исход были вполне реальны, иначе они вряд ли стали бы прилагать те усилия, которые предпринимали во время боевых действий, чтобы договориться о том, что должно произойти после их прекращения. Их надежды были параллельны, но их видения не совпадали.

Если говорить в самых общих чертах, то Рузвельт и Черчилль предполагали послевоенное урегулирование, которое обеспечивало бы баланс сил и при этом придерживалось бы определенных принципов. Идея заключалась в том, чтобы предотвратить новую войну, избежав ошибок, приведших ко Второй мировой войне: обеспечить сотрудничество между великими державами, возродить вильсоновскую Лигу в виде новой организации коллективной безопасности ООН, поощрять максимально возможное политическое самоопределение и экономическую интеграцию, чтобы причины войны, как они их понимали, со временем исчезли. У Сталина было совсем другое видение: урегулирование, обеспечивающее безопасность его самого и его страны и одновременно поощряющее соперничество между капиталистами, которое, по его мнению, приведет к новой войне. Братоубийство капиталистов, в свою очередь, обеспечит в конечном итоге советское господство в Европе. Первая концепция была многосторонней и предполагала возможность совместимости интересов даже несовместимых систем. Второй вариант не предполагал ничего подобного.

V.

Ученые-политологи любят говорить о "дилеммах безопасности": ситуациях, когда одно государство действует в целях повышения своей безопасности, но при этом снижает безопасность одного или нескольких других государств, которые, в свою очередь, пытаются возместить ущерб за счет мер, снижающих безопасность первого государства. В результате возникает все более глубокий водоворот недоверия, из которого трудно выбраться даже самым дальновидным и дальновидным лидерам: их подозрения становятся самоподкрепляющимися. Поскольку англо-американские отношения с Советским Союзом выстроились по этой схеме задолго до окончания Второй мировой войны, трудно сказать, когда именно началась холодная война. Не было ни внезапных нападений, ни объявления войны, ни разрыва даже дипломатических отношений. Однако на самом высоком уровне в Вашингтоне, Лондоне и Москве нарастало чувство неуверенности, вызванное усилиями союзников по войне по обеспечению собственной послевоенной безопасности. После победы над врагами у этих бывших союзников, как они сами стали считать, оставалось все меньше стимулов для того, чтобы держать свои тревоги под контролем. Каждый возникающий кризис подпитывал следующий, в результате чего разделенная Европа стала реальностью.

ИРАН, ТУРЦИЯ, СРЕДИЗЕМНОМОРЬЕ И СДЕРЖИВАНИЕ. Уже получив желаемые территориальные уступки в Восточной Европе и Северо-Восточной Азии, Сталин после войны в первую очередь стремился устранить уязвимые, по его мнению, места на юге. В одном из отчетов описывается, как он выразил удовлетворение картой с новыми границами Советского Союза, но при этом указал на Кавказ и пожаловался: "Мне не нравится наша граница вот здесь!". Далее последовали три инициативы: Сталин отложил вывод советских войск из Северного Ирана, где они находились с 1942 г. в рамках англо-советского соглашения о недопущении попадания нефти из этой страны в руки Германии. Он потребовал от Турции территориальных уступок, а также создания баз, которые обеспечили бы СССР эффективный контроль над турецкими проливами. Он также требовал участия в управлении бывшими итальянскими колониями в Северной Африке с целью получения одной или нескольких дополнительных военно-морских баз в восточном Средиземноморье.

Однако почти сразу стало ясно, что Сталин зашел слишком далеко. "Они этого не допустят", - предупредил его обычно покладистый министр иностранных дел Молотов в отношении Проливов. "Ну, давайте, настаивайте на совместном владении!" - ответил его раздраженный начальник. "Требуйте!" Молотов так и сделал, но ничего не добился. Трумэн и Эттли категорически отвергли советское предложение о корректировке границ за счет Турции, а также о турецких и средиземноморских военно-морских базах. Они удивили Сталина, обратившись в начале 1946 г. в Совет Безопасности ООН по поводу продолжающейся советской оккупации северного Ирана, что стало первым значительным случаем использования новой всемирной организации для разрешения международного кризиса. Обнаружив, что его вооруженные силы перегружены, а амбиции раскрыты, Сталин через несколько месяцев отдал приказ о тихом выводе войск из Ирана. Однако к тому времени Трумэн укрепил свои позиции, разместив американский Шестой флот в восточной части Средиземного моря на неопределенный срок. Это был недвусмысленный сигнал о том, что Сталин достиг предела того, чего он мог ожидать, используя традиции сотрудничества в военное время.

Новая твердость Вашингтона совпала с поиском объяснений поведения СССР: почему распался Большой союз? Чего еще хотел Сталин? Лучший ответ дал Джордж Ф. Кеннан, уважаемый, но все еще младший сотрудник дипломатической службы, работавший в американском посольстве в Москве. На последний из длинной серии запросов Госдепартамента Кеннан ответил поспешно составленной телеграммой из 8000 слов, отправленной 22 февраля 1946 г., что, по его собственному признанию, было "возмутительным загромождением телеграфного процесса". Сказать, что это произвело впечатление в Вашингтоне, было бы мягко сказано: Длинная телеграмма" Кеннана стала основой стратегии Соединенных Штатов в отношении Советского Союза на протяжении всего периода холодной войны.

Непримиримость Москвы, утверждал Кеннан, не была следствием никаких действий Запада: напротив, она отражала внутренние потребности сталинского режима, и ничто, что Запад мог бы сделать в обозримом будущем, не изменило бы этого факта. Советские лидеры должны были относиться к внешнему миру как к враждебному, поскольку это давало единственное оправдание "диктатуре, без которой они не знали, как править, жестокостям, которые они не смели не применять, жертвам, которых они считали себя обязанными требовать". Рассчитывать на ответные уступки было наивно: стратегия Советского Союза не изменится до тех пор, пока не наступит достаточно продолжительная череда неудач, которая убедит какого-нибудь будущего кремлевского лидера - Кеннан не надеялся, что Сталин когда-нибудь увидит это, - что поведение его страны не отвечает ее интересам. Для достижения этого результата война была бы не нужна. Как выразился Кеннан в опубликованном в следующем году варианте своих аргументов, необходимо "длительное, терпеливое, но твердое и бдительное сдерживание экспансивных тенденций России".

Кеннан не мог знать в то время, что одним из самых внимательных его читателей будет сам Сталин. Советская разведка быстро получила доступ к "длинной телеграмме", что было довольно легко сделать, поскольку документ, хотя и был засекречен, широко распространялся. Не желая уступать, Сталин поручил своему послу в Вашингтоне Николаю Новикову подготовить собственную "телеграмму", которую тот отправил в Москву 27 сентября 1946 года. "Внешняя политика США, - утверждал Новиков, - отражает империалистические тенденции американского монополистического капитализма и характеризуется ... стремлением к мировому господству". Как следствие, США "колоссально" увеличивают свои военные расходы, создают базы далеко за пределами своих границ, договорились с Великобританией о разделе мира на сферы влияния. Однако англо-американское сотрудничество "страдает большими внутренними противоречиями и не может быть долговременным. . . . Вполне возможно, что Ближний Восток станет центром англо-американских противоречий, которые взорвут соглашения, достигнутые сейчас между Соединенными Штатами и Англией".

Оценка Новикова, отражавшая мысли Сталина и написанная Молотовым в качестве призрака – возможно, именно этим объясняется та спокойная уверенность, с которой кремлевский лидер принял недавно назначенного Трумэном государственного секретаря Джорджа К. Маршалла, когда в апреле 1947 года в Москве состоялась встреча американских, британских, французских и советских министров иностранных дел. У Сталина давно вошло в привычку, принимая важных гостей, рисовать на блокноте красным карандашом волчьи головы, что он и сделал, заверив Маршалла, что неурегулированность будущего послевоенной Европы не является большой проблемой: в этом нет никакой срочности. Маршалл, тихий, лаконичный, но проницательный бывший генерал, который, как никто другой, определял американскую военную стратегию во время Второй мировой войны, не был успокоен. "Всю дорогу в Вашингтон, - вспоминал позже один из его помощников, - он говорил о том, как важно найти какую-то инициативу, чтобы предотвратить полный развал Западной Европы".

ДОКТРИНА ТРУМЭНА И ПЛАН МАРШАЛЛА. Если бы Сталин был так же внимателен к сообщениям разведки о конференции министров иностранных дел, как к сообщениям об атомной бомбе и "длинной телеграмме Кеннана", он мог бы предвидеть то, что должно было произойти. Маршалл и его британские и французские коллеги провели в Москве много часов - когда не участвовали в бесплодных встречах с Молотовым - обсуждая необходимость сотрудничества в восстановлении Европы. Комнаты, в которых они это делали, несомненно, прослушивались. И все же в сознании Сталина идеология преобладала над подслушиванием. Разве не Ленин показал, что капиталисты никогда не могут долго сотрудничать? Разве не подтвердила это "телеграмма" Новикова? У кремлевского босса были основания для самоуверенности.

Однако они не были хорошими. Уже 12 марта 1947 г. Трумэн объявил о программе военной и экономической помощи Греции и Турции, вызванной неожиданным заявлением британского правительства, сделанным всего двумя неделями ранее, о том, что оно больше не может нести расходы по поддержке этих стран. Он сделал это в поразительно широких выражениях, настаивая на том, что теперь "политика Соединенных Штатов должна заключаться в поддержке свободных народов, сопротивляющихся попыткам порабощения со стороны вооруженных меньшинств или внешнего давления. . . . [Мы должны помогать свободным народам решать свою судьбу собственным путем". Сталин не обратил особого внимания на речь Трумэна, хотя весной того же года он нашел время, чтобы настоять на переписывании недавно опубликованной истории философии, чтобы свести к минимуму то почтение, которое она проявила к Западу.

Пока Сталин решал эту задачу, Маршалл, следуя примеру Трумэна, разрабатывал гранд-стратегию "холодной войны". В "длинной телеграмме" Кеннана была обозначена проблема: внутренняя враждебность Советского Союза по отношению к внешнему миру. Однако в ней не было предложено никакого решения. Теперь Маршалл поручил Кеннану придумать его: единственное указание - "избегать мелочей". Это указание, надо сказать, было выполнено. Программа восстановления Европы, о которой Маршалл объявил в июне 1947 г., обязывала Соединенные Штаты ни на что иное, как на восстановление Европы. План Маршалла, как его сразу же стали называть, в тот момент не проводил различия между теми частями континента, которые находились под советским контролем, и теми, которые не находились, но мысли, лежавшие в его основе, несомненно, были.

В основе плана Маршалла лежали несколько предпосылок: Что самой серьезной угрозой западным интересам в Европе была не перспектива советской военной интервенции, а риск того, что голод, нищета и отчаяние могут привести к тому, что европейцы проголосуют за собственных коммунистов, которые затем будут послушно выполнять желания Москвы; что американская экономическая помощь принесет немедленные психологические, а затем и материальные выгоды, которые переломят эту тенденцию; что Советский Союз сам не примет такую помощь или позволит своим сателлитам, тем самым обостряя с ними отношения; и что Соединенные Штаты смогут захватить как геополитическую, так и моральную инициативу в зарождающейся холодной войне.

Сталин попал в ловушку, расставленную ему планом Маршалла, который должен был заставить его построить стену, разделяющую Европу. Застигнутый врасплох предложением Маршалла, он направил в Париж большую делегацию для обсуждения вопроса об участии СССР, затем отозвал ее, разрешив восточноевропейцам остаться, а затем запретил им - в первую очередь чехам, чьи лидеры были доставлены в Москву самолетом, чтобы получить слово, - получать такую помощь. Это было необычайно неровное выступление обычно уверенного в себе кремлевского диктатора, и оно свидетельствовало о том, насколько стратегия сдерживания, в центре которой находился план Маршалла, уже нарушала его собственные приоритеты. Дальнейший пересмотр философских текстов придется подождать.

ЧЕХОСЛОВАКИЯ, ЮГОСЛАВИЯ И БЕРЛИНСКАЯ БЛОКАДА. Сталин отреагировал на план Маршалла именно так, как и предсказывал Кеннан: ужесточением контроля везде, где только можно. В сентябре 1947 г. он объявил о создании Коминформа - современной версии старого довоенного Коминтерна, задачей которого было обеспечение ортодоксальности международного коммунистического движения. "Не начинайте разбрасываться своим весом, - сказал протестующему поляку Андрей Жданов, пресс-секретарь Сталина в новой организации. "В Москве мы лучше знаем, как применять марксизм-ленинизм". Что это означало, стало ясно в феврале 1948 г., когда Сталин одобрил план чехословацких коммунистов по захвату власти в единственном восточноевропейском государстве, сохранившем демократическое правительство. Вскоре после переворота в одном из пражских дворов было обнаружено изломанное тело министра иностранных дел Яна Масарика - сына Томаса Масарика, основателя страны после Первой мировой войны: прыгнул ли он или его толкнули, так и не установлено. Впрочем, это не имело большого значения, поскольку перспективы какой-либо независимости в сталинской сфере влияния, как оказалось, погибли вместе с Масариком.

Однако не все коммунисты попадали в эту сферу. Югославия была одним из самых надежных союзников Советского Союза после окончания Второй мировой войны, но ее лидер Иосип Броз Тито пришел к власти самостоятельно. Он и его партизаны, а не Красная Армия, изгнали нацистов; в отличие от других своих восточноевропейских коллег, Тито не зависел от поддержки Сталина, чтобы остаться у власти. Попытки подчинить его коминформовской ортодоксии вызвали у Тито раздражение, и к концу июня 1948 г. он открыто порвал с Москвой. Сталин признался, что его это не беспокоит. "Я разожму свой мизинец, и Тито больше не будет". В Советском Союзе и международном коммунистическом движении гораздо больше пальцев дрожало от этого первого акта неповиновения коммуниста Кремлю, но Тито выжил и вскоре получил экономическую помощь от США. Югославский диктатор мог быть "сукиным сыном", жестко признал в 1949 г. новый американский госсекретарь Дин Ачесон, но теперь он был "нашим сукиным сыном".

Тем временем Сталин затеял еще менее перспективное предприятие - блокаду Берлина. Его мотивы даже сейчас не ясны. Возможно, он надеялся вытеснить американцев, англичан и французов из их секторов разделенного города, пользуясь их зависимостью от линий снабжения, проходящих через советскую оккупационную зону. Или же он хотел затормозить их усилия по укреплению собственных зон, которые, как казалось, могли привести к созданию мощного западногерманского государства, на которое Москва не имела бы никакого влияния. Каковы бы ни были его цели, сталинская блокада обернулась таким же провалом, как и его попытка наказать Тито. Западные союзники организовали воздушный мост для осажденного города, завоевав тем самым горячую благодарность берлинцев, уважение большинства немцев и глобальный пиар-триумф, выставивший Сталина жестоким и некомпетентным. "Негодяи, - защищался старик в дипломатической депеше, сообщавшей об этих событиях. "Это все ложь. . . . Это не блокада, а оборонительная мера".

Может быть, эти меры и носили оборонительный характер, но наступательный характер этих и других мер, принятых Сталиным в ответ на план Маршалла, в итоге привел не к уменьшению, а к увеличению проблем безопасности Советского Союза. Чешский переворот убедил Конгресс США, который еще не утвердил программу Трумэна по восстановлению Европы, сделать это быстро. События в Праге и блокада Берлина убедили европейских получателей американской экономической помощи в том, что они нуждаются и в военной защите: это побудило их обратиться с просьбой о создании Организации Североатлантического договора, которая впервые в истории обязала США обеспечить оборону Западной Европы в мирное время. К тому времени, когда в мае 1949 г. Сталин нехотя снял блокаду Берлина, в Вашингтоне был подписан Североатлантический договор, а в Бонне провозглашена Федеративная Республика Германия - еще один результат, которого Сталин не хотел. Ересь Тито осталась безнаказанной, продемонстрировав тем самым, что сами коммунисты могут добиться определенной независимости от Москвы. И не было никаких признаков разногласий между капиталистами или англо-американской войны, на которые рассчитывал Сталин из-за своих идеологических иллюзий. Его стратегия по установлению контроля над послевоенной Европой потерпела крах, и виноват в этом был в основном он сам.

VI.

Так кажется в ретроспективе. Однако в то время так не казалось. Вместо этого в 1949-50 гг. произошел ряд очевидных неудач Запада, ни одна из которых не была достаточно существенной, чтобы обратить вспять процесс, в результате которого США и их союзники захватили инициативу в Европе, где она действительно имела значение. Однако люди, пережившие эти события, не могли этого знать: им казалось, что европейские победы Запада перевешиваются неожиданным расширением холодной войны, причем практически одновременно на несколько более широких фронтов, перспективы которых не казались благоприятными.

Первая из них лежала в области военных технологий. Американцы рассчитывали, что их монополия на атомную бомбу сохранится в течение шести-восьми лет: поэтому непропорциональное превосходство Красной Армии в обычных силах в Европе не вызывало у них особого беспокойства. "Пока мы можем превосходить весь мир по производству, контролировать море и наносить удары внутри страны с помощью атомной бомбы, - заметил в конце 1947 г. министр обороны США Джеймс Форрестал, - мы можем брать на себя определенные риски, которые в противном случае были бы неприемлемы". Основополагающая предпосылка плана Маршалла заключалась в том, что Соединенные Штаты могут спокойно сосредоточиться на восстановлении европейской экономики, отложив при этом любое значительное наращивание военного потенциала, которое могло бы сравниться с советским. Бомба должна была сдерживать русских, в то время как американцы возрождали и успокаивали европейцев.

Но 29 августа 1949 г. Советский Союз получил свою бомбу. Сталин не разрешил публично объявлять об успешном испытании, которое было проведено в пустыне Казахстана, но уже через несколько дней американцы, только недавно начавшие летать на самолете, стали обнаруживать радиоактивные осадки - безошибочный признак того, что на территории СССР была взорвана атомная бомба. Удивленный тем, что это произошло так скоро, но опасаясь утечки информации, если бы он попытался скрыть доказательства, Трумэн 23 сентября сам объявил о существовании первого советского ядерного оружия. Затем Кремль подтвердил это.

Последствия для американцев были ужасающими. Лишившись атомной монополии, администрация Трумэна должна была рассмотреть вопрос о модернизации обычных вооруженных сил, возможно, даже разместить часть из них на постоянной основе в Европе, что не предусматривалось Североатлантическим договором. Для того чтобы сохранить количественное и качественное превосходство над СССР, пришлось бы создавать больше атомных бомб. Кроме того, администрация Трумэна задумалась о третьем, более драконовском варианте, о существовании которого американские ученые сообщили Трумэну только сейчас: попытаться создать так называемую "супербомбу" - термоядерную или "водородную", по современной терминологии, которая была бы как минимум в тысячу раз мощнее оружия, разрушившего Хиросиму и Нагасаки.

В итоге Трумэн одобрил все три альтернативы. Он спокойно разрешил ускоренное производство атомных бомб: к моменту советского испытания в арсенале США было менее 200 единиц, что, как отмечалось в исследовании Пентагона, было недостаточно для того, чтобы быть уверенным в победе над Советским Союзом в случае реальной войны. Затем, 31 января 1950 г., он объявил, что Соединенные Штаты продолжат реализацию проекта "супербомбы". Дольше всего Трумэн сопротивлялся варианту наращивания американских обычных вооруженных сил, прежде всего из-за его дороговизны. Производство большего количества атомных бомб, даже водородных, все равно обошлось бы дешевле, чем доведение армии, флота и ВВС до уровня, хоть сколько-нибудь приближающегося к уровню Второй мировой войны. Трумэн, надеявшийся на "дивиденды мира", которые позволили бы ему сбалансировать федеральный бюджет после нескольких лет дефицита, пошел на серьезный риск, приняв план Маршалла, который обязывал США инвестировать почти 10% годовых государственных расходов в восстановление Европы. Очевидно, что что-то придется отдать - финансовую состоятельность, модернизированные вооруженные силы, возрождение Европы: невозможно было удовлетворить все эти приоритеты и при этом справиться с новыми проблемами, возникшими в результате советского атомного прорыва.

Второе, но одновременное расширение "холодной войны" произошло в Восточной Азии, где 1 октября 1949 г. - через неделю после объявления Трумэна о взрыве советской атомной бомбы - победивший Мао Цзэдун провозгласил образование Китайской Народной Республики. Торжество, устроенное им на площади Тяньаньмэнь в Пекине, ознаменовало окончание гражданской войны между китайскими националистами и китайскими коммунистами, продолжавшейся почти четверть века. Триумф Мао удивил и Трумэна, и Сталина: они предполагали, что националисты под руководством своего многолетнего лидера Чан Кайши продолжат управлять Китаем после Второй мировой войны. Никто из них не предполагал, что через четыре года после капитуляции Японии националисты сбегут на остров Тайвань, а коммунисты будут готовиться к управлению самой густонаселенной страной мира.

Означало ли это, что Китай теперь станет советским сателлитом? Под впечатлением от того, что произошло в Югославии, Трумэн и его советники считали, что нет. "Перед Москвой стоит серьезная задача по установлению полного контроля над китайскими коммунистами, - говорилось в аналитическом докладе Госдепартамента в конце 1948 г., - если не считать того, что Мао Цзэдун находится у власти почти в десять раз дольше, чем Тито". И Мао, и Тито долгое время доминировали в своих коммунистических партиях, оба привели их к победе в гражданских войнах, перекрывавших мировую войну, оба добились своих побед без помощи Советского Союза. Помня о неожиданных преимуществах, которые дал Тито разрыв со Сталиным, американские официальные лица утешали себя тем, что "потеря" Китая для коммунизма не будет равнозначна "выигрышу" для Советского Союза. Мао, по их мнению, вполне может оказаться "азиатским Тито": поэтому администрация не взяла на себя никаких обязательств по защите Тайваня, несмотря на то, что мощное прочианговское "китайское лобби" в Конгрессе требовало этого. По словам госсекретаря Ачесона, Соединенные Штаты просто "подождут, пока осядет пыль".

Это замечание было неразумным, поскольку Мао не собирался следовать примеру Тито. Несмотря на то, что новый китайский лидер строил свое собственное движение без особой помощи Москвы, он был убежденным марксистом-ленинцем, готовым подчиниться Сталину как руководителю международного коммунистического движения. Новый Китай, объявил он в июне 1949 г., должен вступить в союз "с Советским Союзом, ...с пролетариатом и широкими народными массами всех других стран, образовать международный единый фронт...". . . Мы должны склониться на одну сторону".

Причины, побудившие Мао к этому, были прежде всего идеологическими: Марксизм-ленинизм давал ему возможность связать свою революцию с той, которую он считал самой успешной во всей истории - большевистской революцией 1917 года. Диктатура Сталина была еще одним полезным прецедентом, поскольку именно так Мао собирался управлять Китаем. Мао также чувствовал себя преданным американцами. Он приветствовал контакты с ними в военное время, но вскоре решил, что они сами "склоняются" на сторону Чан Кайши, продолжая оказывать ему военную и экономическую помощь. Мао не понимал, что администрация Трумэна делает это неохотно, под давлением китайского лобби, уже давно убедившись, что Чан не сможет победить. Новый лидер китайских коммунистов пришел к выводу, что Трумэн готовит вторжение на материк, чтобы вернуть к власти националистов. Занятые восстановлением Европы и обеспокоенные слабостью своих обычных вооруженных сил, перегруженные американцы не планировали ничего подобного. Но опасения Мао, что они могут это сделать, а также его решимость доказать свою революционную состоятельность и подражать сталинской диктатуре были достаточны для того, чтобы он твердо встал на сторону СССР.

Заявление "склониться на одну сторону", в свою очередь, усилило опасения в Соединенных Штатах, что, несмотря на утверждения Тито, международный коммунизм действительно представляет собой монолитное движение, направляемое из Москвы. Возможно, Сталин все это время рассматривал победу китайских коммунистов как свой собственный "второй фронт" в холодной войне, на случай, если его стратегия в Европе не сработает. "Китайское правительство - это инструмент российского империализма", - признал Ачесон вскоре после прихода к власти Мао. Нет никаких свидетельств того, что Сталин имел подобную долгосрочную грандиозную стратегию в Азии, но он быстро увидел возможности в успехах Мао и стал искать пути их использования.

Первым шагом Сталина, как ни странно, было извинение перед китайскими товарищами за то, что они их недооценили: "Наши мнения не всегда верны", - сказал он в июле 1949 г. приехавшей из Пекина делегации. Однако затем он предложил "второй фронт", которого опасались американцы:

[Между нами должно быть определенное разделение труда. . . . Советский Союз не может ... иметь такое же влияние [в Азии], какое имеет Китай. . . . Точно так же Китай не может иметь такое же влияние, какое Советский Союз имеет в Европе. Поэтому в интересах международной революции ... вы можете взять на себя большую ответственность за работу на Востоке, ... а мы возьмем на себя большую ответственность на Западе. . . . Одним словом, это наш непреложный долг.

Мао смирился, и в декабре 1949 г. он совершил длительную поездку в Москву - первую за пределами Китая - для встречи с лидером мирового коммунистического движения и выработки общей стратегии. Визит длился два месяца, и в итоге был подписан китайско-советский договор - примерно аналог Североатлантического договора, подписанного почти годом ранее, - в котором два коммунистических государства обязались прийти на помощь друг другу в случае нападения.

Именно в это время, когда Мао находился в Москве, а Трумэн принимал решение о создании водородной бомбы, были раскрыты два крупных дела о шпионаже: одно в США, другое в Великобритании. 21 января бывший сотрудник Госдепартамента Алгер Хисс был признан виновным в лжесвидетельстве за то, что под присягой отрицал, что в конце 1930-х - начале 1940-х годов был советским агентом. Через три дня британское правительство сообщило, что эмигрировавший из Германии ученый Клаус Фукс признался в том, что во время работы над Манхэттенским проектом в военное время шпионил в пользу русских.

Беспокойство по поводу шпионажа не было чем-то новым: обвинения в советском шпионаже появлялись на протяжении всей войны, и к 1947 г. Трумэн был достаточно обеспокоен, чтобы начать программу проверки "лояльности" в своей администрации. Однако явных подтверждений шпионажа не было до тех пор, пока почти одновременно не были объявлены приговор Хиссу и признание Фукса. Не требовалось большого скачка, чтобы сделать вывод - достаточно точный, как оказалось, - что именно шпионы позволили Советскому Союзу так быстро добиться успеха в создании собственной атомной бомбы. Не способствовали ли они также победе Мао в Китае? Ход событий казался слишком катастрофическим, чтобы произойти по случайному совпадению. В сознании критиков администрации начинало соединяться тревожное количество точек.

Наиболее заметным "точечником" стал сенатор Джозеф Маккарти, доселе малоизвестный республиканец из Висконсина, который в феврале 1950 г. начал поднимать вопрос о том, как Советский Союз мог так быстро получить атомную бомбу в то время, когда коммунисты столь же быстро захватывали Китай. Ответ, по его мнению, прозвучал на невероятном форуме Женского республиканского клуба города Уилинга, штат Западная Вирджиния, - "не потому, что враг послал людей вторгнуться на наши берега, а скорее из-за предательских действий тех... кто имел все блага, которые может предложить самая богатая нация на земле - лучшие дома, лучшее образование в колледже и лучшую работу в правительстве [которую] мы можем дать".Администрация Трумэна провела следующие несколько месяцев, отбиваясь от обвинений Маккарти, которые уже сами по себе начинали вызывать недоверие, поскольку сенатор отчаянно пытался их обосновать. Однако, как бы плохо ни обстояли дела, объяснение о государственной измене в высших эшелонах власти казалось за гранью правдоподобия, пока 25 июня 1950 г. Северная Корея не начала вторжение в Южную Корею.

VII.

В конце Второй мировой войны КОРЕЯ, как и Германия, была совместно оккупирована советскими и американскими войсками. Страна входила в состав Японской империи с 1910 г., и когда летом 1945 г. сопротивление японцев внезапно прекратилось, Красная Армия, планировавшая вторгнуться в Маньчжурию, обнаружила, что путь в Северную Корею также открыт. На юге Кореи путь был открыт и для части американских войск, чья первоначальная задача заключалась в захвате японских островов. Таким образом, оккупация полуострова произошла скорее случайно, чем по плану: вероятно, именно этим объясняется тот факт, что Москве и Вашингтону удалось без особых проблем договориться о том, что 38-я параллель, разделявшая полуостров пополам, будет служить демаркационной линией до создания единого корейского правительства и последующего вывода оккупационных войск.

В 1948-49 гг. они были выведены, но соглашение о том, кто будет управлять страной, так и не было достигнуто. Вместо этого страна осталась разделенной: на юге в результате выборов, санкционированных ООН, властвовала поддерживаемая американцами Республика Корея, а на севере, где выборы не проводились, - поддерживаемая Советским Союзом Демократическая Республика Корея. Единственное, что объединяло страну к тому времени, - это гражданская война, в которой каждая из сторон претендовала на роль законного правительства и угрожала вторгнуться в страну.

Однако ни те, ни другие не могли этого сделать без поддержки сверхдержавы. В этом американцы отказали своим южнокорейским союзникам, прежде всего потому, что администрация Трумэна решила ликвидировать все позиции на материковой части Азии и сосредоточиться на обороне островных опорных пунктов - Японии, Окинавы, Филиппин, но не Тайваня. Президент Южной Кореи Сингман Ри неоднократно обращался за поддержкой своих амбиций по освобождению севера страны к официальным лицам в Вашингтоне, а также к генералу Дугласу Макартуру, командующему оккупационными войсками США в Японии, но так и не получил ее. Одной из причин, по которой американцы вывели свои войска из Южной Кореи, было опасение, что непредсказуемый Ри может "пойти на север" и тем самым втянуть их в войну, которой они не хотели.

Северокорейский коллега Ри, Ким Ир Сен, имел схожие планы в отношении юга и на некоторое время схожий опыт общения со своим сверхдержавным спонсором. Он неоднократно обращался в Москву за поддержкой военной кампании по объединению Кореи, и ему неоднократно отказывали - вплоть до января 1950 г., когда на очередную просьбу был получен более обнадеживающий ответ. По всей видимости, решающим фактором стала уверенность Сталина в том, что "второй фронт" в Восточной Азии теперь возможен, что его можно создать с помощью доверенных лиц, сведя риск для СССР к минимуму, и что американцы не отреагируют. Ведь они ничего не сделали для спасения китайских националистов, а 12 января 1950 г. госсекретарь Ачесон даже публично заявил, что американский "оборонительный периметр" не распространяется на Южную Корею. Сталин внимательно прочитал эту речь, а также (благодаря британским шпионам) сверхсекретное исследование Совета национальной безопасности, на котором она основывалась, и поручил своему министру иностранных дел Молотову обсудить ее с Мао Цзэдуном. Советский лидер сообщил Ким Ир Сену, что "согласно информации, поступающей из США, ... [преобладают настроения не вмешиваться". Ким, в свою очередь, заверил Сталина, что "нападение будет стремительным и война будет выиграна за три дня".

Сталин дал "зеленый свет" Ким Ир Сену в рамках более широкой стратегии использования возможностей в Восточной Азии, которую он обсуждал с китайцами: вскоре после одобрения вторжения в Южную Корею он также призвал Хо Ши Мина активизировать наступление вьетминьцев на французов в Индокитае. Победы в обеих странах позволили бы сохранить импульс, созданный победой Мао в предыдущем году. Они компенсировали бы неудачи Советского Союза в Европе и противостояли бы все более очевидным американским усилиям по вовлечению Японии в систему послевоенных военных союзов. Особым преимуществом этой стратегии было то, что она не требовала прямого участия СССР: инициативу проявляли северокорейцы и вьетнамцы, действуя под предлогом объединения своих стран. А китайцы, все еще стремившиеся узаконить свою революцию, получив одобрение Сталина, были готовы оказать поддержку в случае необходимости.

Именно эти события привели к вторжению северокорейских войск в Южную Корею. Чего Сталин не ожидал, так это того, какой эффект это произведет на американцев: это неожиданное нападение стало почти таким же шоком, как Перл-Харбор девятью годами ранее, и его последствия для стратегии Вашингтона были по меньшей мере столь же глубокими. Южная Корея сама по себе не имела большого значения для глобального баланса сил, но тот факт, что она была захвачена столь откровенно - через 38-ю параллель, границу, санкционированную Организацией Объединенных Наций, - казалось, ставил под сомнение всю структуру послевоенной коллективной безопасности. Именно такие действия привели к краху международного порядка в 1930-е годы и последующему началу Второй мировой войны. Трумэну не нужно было думать, что делать: "Мы не можем подвести ООН", - неоднократно говорил он своим советникам. Всего несколько часов потребовалось его администрации, чтобы принять решение о том, что Соединенные Штаты встанут на защиту Южной Кореи, причем сделают это не только на основе собственных полномочий, но и под эгидой Организации Объединенных Наций.

Это удалось сделать быстро по двум причинам. Первая заключалась в том, что неподалеку находилась американская армия, оккупировавшая Японию, - этот факт Сталин, по-видимому, не принял во внимание. Вторая - еще одна оплошность Сталина - заключалась в том, что в Совете Безопасности не было советского представителя, который мог бы наложить вето на действия ООН: он был отозван несколькими месяцами ранее в знак протеста против отказа организации включить в свой состав китайских коммунистов. Таким образом, с одобрения ООН международное сообщество в считанные дни мобилизовалось для противодействия этой новой угрозе международной безопасности - еще один ответ, которого Москва не ожидала.

Ответные действия, безусловно, едва не закончились неудачей: Американские и южнокорейские войска были вынуждены отступить к юго-восточной оконечности Корейского полуострова и, возможно, были бы вынуждены эвакуироваться, если бы не блестящий военный маневр командующего войсками ООН генерала Макартура, который в середине сентября удивил северокорейцев смелой высадкой десанта в Инчоне, недалеко от Сеула. Вскоре он загнал северокорейскую армию в ловушку ниже 38-й параллели, и его войска практически беспрепятственно продвигались вглубь Северной Кореи. Потрясенный таким развитием событий, Сталин был на грани признания проигранной войны и даже перспективы оккупации американцами самой Северной Кореи, которая непосредственно граничила с Китаем и Советским Союзом: "Ну и что, - устало сказал он. "Пусть будет так. Пусть американцы будут нашими соседями".

КОРЕЙСКАЯ ВОЙНА 1950-1953

Однако оставался вопрос о том, что будут делать китайцы. Мао поддерживал вторжение в Южную Корею и еще до высадки в Инчоне, которую он предвидел и предупреждал Ким Ир Сена, чтобы тот был готов к ней, начал переброску войск с китайского побережья напротив Тайваня к северокорейской границе. "Мы не должны отказывать корейцам в помощи", - сказал он своим советникам в начале августа. "Мы должны протянуть им руку помощи в виде отправки туда наших военных добровольцев". В Вашингтоне опасались возможности китайского вмешательства, и поэтому Трумэн приказал Макартуру не наступать до реки Ялу, по которой проходила китайско-корейская граница. Тем временем Госдепартамент через различных посредников пытался сдержать китайцев, рассказывая о перспективе чудовищных потерь. Мао некоторое время с трудом убеждал своих советников в необходимости вмешательства, что заставило Сталина в начале октября сообщить Ким Ир Сену, что ему придется полностью эвакуироваться из Северной Кореи. Вскоре, однако, Мао одержал верх и смог сообщить русским и северокорейцам, что китайцы скоро придут на помощь.

Так случилось, что в конце ноября 1950 г. две армии вновь столкнулись за рекой - с настороженностью, которая на этот раз не растворилась в ликовании, рукопожатиях, выпивке, танцах и надежде. "Я думал, что мы выиграли войну!" - вспоминал один из офицеров американской армии. "Наступил День благодарения, и у нас была вся еда, ... которая означала День благодарения, когда мы были дома. . . . [В это время [мы] приближались к реке Ялу, и это означало возвращение домой". Однако в данном случае армия на другом берегу реки имела другие планы. "Мы будем стремиться, - объяснял Сталину ее командующий Мао Цзэдун, - к разрешению [корейского] конфликта, то есть к ликвидации американских войск в Корее или к вытеснению их и агрессивных сил других стран". 26 ноября около 300 тыс. китайцев приступили к выполнению этого обещания, используя для этого сигнальные трубы, атаки "живой волны" и все преимущества внезапности. Через два дня Макартур сообщил Объединенному комитету начальников штабов: "Мы столкнулись с совершенно новой войной".

VIII.

Победа во Второй мировой войне не принесла победителям чувства безопасности. Ни США, ни Великобритания, ни Советский Союз в конце 1950 г. не могли считать, что жизни и сокровища, потраченные ими на победу над Германией и Японией, сделали их безопаснее: члены Большого альянса теперь были противниками в холодной войне. Интересы оказались несовместимыми, идеологии оставались по меньшей мере такими же поляризованными, как и до войны, страх внезапного нападения продолжал преследовать военные ведомства Вашингтона, Лондона и Москвы. Спор, начавшийся за судьбу послевоенной Европы, теперь распространился на Азию. Сталинская диктатура оставалась такой же жесткой и такой же зависимой от чисток, как и прежде; но с началом маккартизма в США и неопровержимыми доказательствами шпионажа по обе стороны Атлантики было совершенно неясно, смогут ли сами западные демократии сохранить терпимость к инакомыслию и уважение к гражданским свободам, которые отличали их от диктаторов, будь то фашистских или коммунистических.

"Дело в том, что в каждом из нас зарыта частичка тоталитаризма", - говорил Кеннан студентам Национального военного колледжа в 1947 году. И только веселый свет уверенности и безопасности сдерживает этот злой гений". . . Если уверенность и безопасность исчезнут, не думайте, что он не будет ждать, чтобы занять их место". Это предупреждение основоположника сдерживания - о том, что враг, которого необходимо сдерживать, может с одинаковым успехом находиться как среди бенефициаров свободы, так и среди ее врагов, - показывает, насколько всепроникающим стал страх в послевоенном международном порядке, на который возлагалось столько надежд. Это помогает объяснить, почему роман Оруэлла "1984", появившийся в 1949 году, стал мгновенным литературным триумфом.

Однако видение Оруэлла, по крайней мере, предполагало будущее, каким бы мрачным оно ни было. Кеннан к началу 1950 г. начал беспокоиться о том, что будущего может и не быть. В сверхсекретном меморандуме, подготовленном для администрации Трумэна, но проигнорированном ею, он отмечал, что применение силы исторически было "средством достижения цели, отличной от войны, ... цели, которая, по крайней мере, не отрицала сам принцип жизни". Атомные и водородные бомбы, однако, таким качеством не обладали:

Они уходят в прошлое, за границы западной цивилизации, к тем концепциям ведения войны, которые когда-то были знакомы азиатским ордам. Их невозможно совместить с политической целью, направленной на формирование, а не на разрушение жизни противника. Они не учитывают предельной ответственности людей друг за друга и даже за ошибки и заблуждения друг друга. Они предполагают признание того, что человек не только может быть, но и является своим злейшим и страшнейшим врагом.

Урок, настаивал Кеннан, был шекспировским:

Сила - в волю, воля - в аппетит

А аппетит - универсальный волк,

Вдвойне уступающий воле и силе,

Должен насильно сделать всеобщей добычей

И в конце концов сожрать самого себя.

ГЛАВА 2. ШЛЮПКИ СМЕРТИ И СПАСАТЕЛЬНЫЕ ШЛЮПКИ

ПРЕЗИДЕНТ ТРУМАН: Мы предпримем все необходимые шаги для решения военной ситуации, как мы всегда это делали.

В том числе и атомную бомбу?

ПРЕЗИДЕНТ ТРУМАН: Это включает все виды оружия, которые у нас есть. . . . Командующий войсками на местах будет отвечать за применение оружия, как он делал это всегда.

ПРЕЗИДЕНЦИАЛЬНАЯ ПРЕСС-КОНФЕРЕНЦИЯ, 30 ноября 1950 г.

КИТАЙСКАЯ НАРОДНАЯ ДОБРОВОЛЬЧЕСКАЯ АРМИЯ - таково ее официальное, но неточное название - начала скрытно переправляться через реку Ялу в середине октября. К концу ноября она была готова, и когда силы ООН, состоявшие в основном из американских и южнокорейских войск, приблизились к северокорейской границе, китайцы неожиданно нанесли удар, приведший к разрушительным последствиям. В день пресс-конференции Трумэна армии генерала Макартура отступали перед лицом непреодолимого натиска противника, и в Вашингтоне рассматривались отчаянные меры по спасению ситуации.

2 декабря, действуя в соответствии с полномочиями, делегированными Трумэном, Макартур приказал ВВС США сбросить пять атомных бомб размером с Хиросиму на китайские колонны, продвигавшиеся по Корейскому полуострову. Хотя они и не были столь эффективны, как в конце Второй мировой войны на японские города, но в результате взрывов и огненных бурь наступление было остановлено. В результате атак погибло около 150 тыс. китайских военнослужащих, а также неизвестное количество американских и южнокорейских военнопленных. Союзники по НАТО поспешили осудить действия Макартура, предпринятые им без согласования с ними, и только американское вето помешало Совету Безопасности ООН немедленно отменить принятое за полгода до этого решение о разрешении военных действий в защиту Южной Кореи. Советский Союз, испытывая сильное давление со стороны своего китайского союзника, готового нанести ответный удар атомным оружием, предъявил Соединенным Штатам сорокавосьмичасовой ультиматум: прекратить все военные операции на Корейском полуострове или столкнуться с "самыми тяжелыми последствиями".

Когда 4 декабря этот срок истек, из Владивостока вылетели два советских бомбардировщика, каждый из которых был оснащен примитивной, но вполне работоспособной атомной бомбой. Их целями были южнокорейские города Пусан и Инчхон - важнейшие порты, снабжавшие войска ООН. После падения бомб мало что осталось. Оказавшись перед лицом вдвое больших потерь, чем при атаках на китайцев, и почти полного разрыва логистической цепи, Макартур приказал американским бомбардировщикам, базирующимся в Японии, сбросить атомные бомбы на Владивосток, а также на китайские города Шеньян и Харбин. Известие об этих ударах вызвало антиамериканские волнения по всей Японии, находившейся в зоне действия советских бомбардировщиков, как раз в тот момент, когда Великобритания, Франция и страны Бенилюкса объявили о своем официальном выходе из альянса НАТО. Правда, не сразу: над западногерманскими городами Франкфуртом и Гамбургом появились грибовидные облака, и, перефразируя Курта Воннегута, можно сказать, что все обошлось.

Но этого не произошло. На самом деле произошел только обмен мнениями на пресс-конференции и события, описанные в первом абзаце. Два последующих - вымысел. На самом деле администрация Трумэна поспешила заверить прессу, страну, своих союзников и даже врагов, что слова президента были неудачными, что у нее нет планов применения атомного оружия в Корее и что любое решение об отмене этих планов будет приниматься только главнокомандующим. Несмотря на шок, вызванный самым унизительным военным поражением со времен Гражданской войны, Соединенные Штаты решили ограничить масштабы корейской войны, даже если это будет означать тупиковую ситуацию на неопределенный срок. Когда в апреле 1951 г. стало ясно, что Макартур не согласен с такой политикой, Трумэн незамедлительно отправил его в отставку.

Боевые действия в Корее затянулись еще на два года в условиях, напоминающих окопную войну Первой мировой войны. К тому времени, когда в июле 1953 г. китайцам, американцам и их корейским союзникам удалось договориться о перемирии, война привела к опустошению полуострова, причем ни одна из сторон не одержала явной победы: граница между двумя Кореями практически не сдвинулась с того места, где она была в 1950 г. По официальной статистике, в боях погибло 36 568 американцев. При подсчете других потерь такой конкретики нет, но, скорее всего, за три года боев погибло около 600 тыс. китайских военнослужащих и более 2 млн. корейцев, как гражданских, так и военных. Единственным решающим итогом войны стал созданный ею прецедент: возможность кровопролитного и затяжного конфликта с участием стран, обладающих ядерным оружием, и возможность принятия ими решения о его неприменении.

I.

Тоталитаризм - далеко не единственное, чего должен был опасаться мир после окончания глобальной войны в 1945 году. То самое оружие, которое привело к капитуляции Японии, - американские атомные бомбы, действительно сброшенные на Хиросиму и Нагасаки, - вызывало не только беспокойство, но и восторг, ведь если теперь одна бомба может разрушить целый город, то что это может означать для будущих войн? В прошлом было мало примеров, когда оружие разрабатывалось, но его применение сдерживалось: единственным значимым прецедентом было неприменение газа во Второй мировой войне, что стало следствием его широкого, но плохо контролируемого использования в Первой мировой войне. Практически во всех других случаях, когда изобреталось новое оружие - от лука и стрел, пороха и артиллерии до подводных лодок и бомбардировщиков, - находились поводы для его применения.

Атомные бомбы, однако, не были похожи ни на одно из прежних видов оружия. Как отмечал в 1946 г. американский стратег Бернард Броуди, они были "в несколько миллионов раз мощнее в пересчете на фунт стерлингов, чем самые мощные взрывчатые вещества, известные ранее". Широкое применение этих боеприпасов могло в буквальном смысле изменить характер войны, поставив под угрозу не только линии фронта, но и линии снабжения, а также городские и промышленные комплексы, обеспечивающие их функционирование. Все окажется на поле боя.

Войны велись с давних времен. Они сопровождали первые племена и поселения, продолжались до образования городов, наций, империй и современных государств. Они различались только средствами ведения войны: с развитием технологий росла и смертоносность, и неудивительно, что с ростом масштабов войн росла и их стоимость. Первая война, подробности которой нам известны, - Пелопоннесская война между Афинами и Спартой в V в. до н.э. - привела, вероятно, к гибели около 250 тыс. человек. В двух мировых войнах XX века погибло, возможно, в 300 раз больше людей. Склонность к насилию, которая лежала в основе этих и всех последующих конфликтов, оставалась во многом неизменной, как и предсказывал Фукидид, "человеческая природа такова, какова она есть". Разница заключалась в "усовершенствовании" оружия, которое увеличивало количество жертв.

Эта мрачная тенденция заставила великого прусского стратега Карла фон Клаузевица, писавшего после наполеоновских войн, предупредить, что государства, прибегающие к неограниченному насилию, могут быть поглощены им. Если целью войны является обеспечение безопасности государства - а как же иначе, - то войны должны быть ограниченными: именно это имел в виду Клаузевиц, утверждая, что война - это "продолжение политической деятельности другими средствами. . . . Политический объект - это цель, война - средство ее достижения, а средства никогда не могут рассматриваться в отрыве от их целей". Государства сами могут стать жертвами войны, если оружие станет настолько разрушительным, что поставит под угрозу цели, ради которых ведутся войны. Любое применение силы в таких обстоятельствах может разрушить то, что она призвана защищать.

Нечто подобное произошло в первой половине XX века. Германская, Российская, Австро-Венгерская и Османская империи исчезли в результате поражения в Первой мировой войне. Две другие империи - Британская и Французская - вышли из нее победителями, но сильно ослабленными. Вторая мировая война привела к еще более катастрофическим результатам: не только к политическому исчезновению целых государств, но и к их физическому опустошению, а в случае с евреями - к практически полному уничтожению целого народа. Задолго до того, как американцы сбросили атомные бомбы на Хиросиму и Нагасаки, предупреждения Клаузевица об опасности тотальной войны получили убедительное подтверждение.

Несмотря на свой революционный характер, эти бомбы создавались в соответствии со старыми и привычными представлениями: если они работают, то их будут использовать. Мало кто из тысяч людей, занятых в Манхэттенском проекте в военное время, считал, что их работа отличается от разработки и производства обычного оружия. Атомные бомбы должны были быть сброшены, как только они будут готовы, на все вражеские объекты, которые еще оставались. Технологии могли измениться, но человеческая привычка к эскалации насилия - нет.

Поэтому создатели бомб были бы удивлены, узнав, что первые боевые применения ядерного оружия 6 и 9 августа 1945 г. станут последними до конца XX века. По мере того как средства ведения больших войн становились все более разрушительными, вероятность таких войн уменьшалась и в конце концов исчезла вовсе. Вопреки уроку, который Фукидид извлек из величайшей войны своего времени, человеческая природа действительно изменилась, и шок Хиросимы и Нагасаки положил начало процессу, в ходе которого она изменилась.

II.

Для того чтобы это произошло, необходимо было лидерство, и самые важные первые шаги были сделаны единственным на сегодняшний день человеком, который отдал приказ использовать ядерное оружие для убийства людей. Гарри С. Трумэн до конца жизни утверждал, что не терял сна из-за своего решения, но его поведение говорит об обратном. В день первого испытания бомбы в пустыне Нью-Мексико он написал себе записку, в которой рассуждал о том, что "машины опережают мораль на несколько столетий, и когда мораль догонит их, возможно, не будет никакой причины для всего этого". Год спустя он поместил свои опасения в более широкий контекст: "Человеческое животное и его эмоции мало меняются от века к веку. Он должен измениться сейчас, иначе ему грозит абсолютное и полное уничтожение, а на смену ему, возможно, придет эра насекомых или планета без атмосферы". "Это ужасно, - сказал он группе советников в 1948 г., - отдавать приказ об использовании чего-то, что... является настолько ужасно разрушительным, разрушительным, что превосходит все, что мы когда-либо имели... . . Поэтому мы должны относиться к этому не так, как к винтовкам, пушкам и прочим обычным вещам".

Слова были прозаичны - Трумэн был человеком фактическим, - но смысл их был революционным. В прошлом политические лидеры почти всегда оставляли за своими военачальниками право решать, какое оружие использовать для ведения войны, независимо от того, какие разрушения оно может вызвать. Предупреждения Клаузевица с годами мало что изменили в этой тенденции. Линкольн дал своим генералам свободу действий, чтобы сделать все необходимое для победы над Конфедерацией: до конца Гражданской войны погибло более 600 тыс. американцев. В Первой мировой войне гражданское население практически не ограничивало военные силы, что привело к катастрофическим последствиям: в битве на Сомме за один день погибло около 21 000 британских солдат - большинство из них за один час. Во время Второй мировой войны англо-американские стратегические бомбардировки во многие ночи приводили к десяткам тысяч жертв среди гражданского населения, причем никто не будил Черчилля и Рузвельта, когда это происходило. А сам Трумэн предоставил армейским ВВС определять, когда и где будет сброшено первое атомное оружие: названия "Хиросима" и "Нагасаки" до падения бомб были знакомы ему не больше, чем кому-либо другому.

Однако после этого Трумэн потребовал резко отказаться от прежней практики. Он настаивал на том, чтобы доступ к атомным бомбам и их дальнейшие разработки контролировались не военными, а гражданскими ведомствами. В 1946 г. он также предложил передать все это оружие и средства его производства вновь созданной Организации Объединенных Наций, хотя, согласно "плану Баруха" (названному так по имени представившего его государственного деятеля Бернарда Баруха), американцы не откажутся от своей монополии до тех пор, пока не будет создана надежная система международных инспекций. Тем временем Трумэн, несмотря на неоднократные просьбы все более разочаровывающихся военных планировщиков, отказался уточнить обстоятельства, при которых они могут рассчитывать на применение атомных бомб в любой будущей войне. Это решение должно было оставаться прерогативой президента: он не хотел, чтобы "какой-нибудь лихой подполковник решал, когда наступит подходящий момент для сброса бомбы".

В позиции Трумэна были элементы нелогичности. Она делала невозможной интеграцию ядерного оружия в существующие вооруженные силы. Оставалось неясным, как американская атомная монополия может быть использована для побуждения Советского Союза к более активному политическому сотрудничеству. Это препятствовало попыткам сдерживания: администрация рассчитывала, что новое оружие не позволит Сталину использовать преимущество Красной Армии в живой силе в Европе, но, поскольку Пентагон был лишен даже базовой информации о количестве и возможностях этих устройств, было совершенно неясно, как это должно было произойти. Вполне вероятно, что в первые несколько лет послевоенного периода советская разведка знала об американских атомных бомбах больше, чем Объединенный комитет начальников штабов США. Настолько хороши были московские шпионы, проникшие в высшие эшелоны британской разведки, и настолько сильна была решимость Трумэна сохранить превосходство гражданских властей над собственным военным ведомством.

В конечном итоге эти ошибки оказались менее значимыми, чем прецедент, который создал Трумэн. Ведь отказав военным в контроле над атомным оружием, он подтвердил гражданскую власть над ведением войны. Не читая Клаузевица - по крайней мере, насколько нам известно, - президент возродил великий принцип этого стратега, согласно которому война должна быть инструментом политики, а не наоборот. Мало что в биографии Трумэна могло предсказать такой исход. Его военный опыт - капитан артиллерии Первой мировой войны. Он был неудачливым бизнесменом и успешным, но ничем не примечательным политиком. Он никогда не стал бы президентом, если бы Рузвельт не вывел его из Сената в качестве кандидата в вице-президенты в 1944 г., а затем умер.

Однако у Трумэна была одна уникальная возможность требовать возвращения к Клаузевицу: после августа 1945 г. он имел возможность, отдав один-единственный приказ, привести к большему количеству смертей и разрушений, чем когда-либо мог сделать любой другой человек в истории. Этот факт заставил этого обычного человека совершить необычный поступок. Он перевернул модель поведения человека, столь древнюю, что ее истоки окутаны туманом времени: когда оружие разработано, оно будет применено.

III.

Однако долговечность этого разворота зависела не только от Трумэна. Будучи встревоженными тем, как много войск было у Красной Армии в Европе и как мало их было в распоряжении США и их союзников, специалисты Пентагона не могли не предположить, что их главнокомандующий даст разрешение на применение атомного оружия, если Советский Союз попытается оккупировать остальную часть континента. Возможно, они были правы: Сам Трумэн в 1949 г. признал, что если бы не бомба, "русские уже давно захватили бы Европу". Что это означало? Это означало, что реакция Сталина во многом определит будущее войны.

Трумэн и его советники надеялись, что Сталин почувствует мощь атомной бомбы и соответственно умерит свои амбиции. Они пригласили советских офицеров осмотреть руины Хиросимы и позволили им стать свидетелями первых послевоенных испытаний бомбы, проведенных на Тихом океане летом 1946 года. Сам президент оставался убежденным в том, что "если бы мы могли заставить Сталина и его парней увидеть такую штуку, то вопрос о новой войне не стоял бы". Эта вера в силу наглядных демонстраций недооценила старого диктатора, который по собственному опыту знал, как важно не показывать страха, какие бы опасения он ни испытывал.

То, что такие опасения были, теперь очевидно: атомная бомба была "мощной штукой, мощной!". признавал Сталин в частном порядке. Его тревоги привели к запуску масштабной программы по созданию советской бомбы, которая легла на разрушенную экономику его страны гораздо большим бременем, чем Манхэттенский проект на США: использование принудительного труда и полное пренебрежение опасностями для здоровья и окружающей среды были обычным делом. Он отверг "план Баруха" - предложение Трумэна передать американский атомный арсенал в ведение ООН, поскольку это потребовало бы проведения инспекций на советской территории. Он опасался превентивного удара США по советским бомбардировочным предприятиям, которые не успели бы произвести свою продукцию, - как оказалось, это было излишнее беспокойство, поскольку в Вашингтоне не было уверенности в том, что Соединенные Штаты смогут выиграть войну, которая за этим последовала бы, даже обладая атомной монополией.

Опасения Сталина могли также побудить его разрешить англо-американский воздушный мост во время блокады Берлина без помех. Он, вероятно, знал из шпионажа, что самолеты B-29, которые Трумэн направил в Европу во время этого кризиса, не были оснащены атомным оружием; но он также знал, что сбитие любого американского самолета может вызвать ответный удар со стороны бомбардировщиков, действительно обладающих атомным оружием. И он пессимистично оценивал последствия такой атаки. В 1945 г. американцы уничтожили Дрезден без атомного оружия. Что они могут сделать с Москвой, имея такое оружие?Если мы, руководители, допустим развязывание третьей мировой войны, - сказал он незадолго до первого испытания советской атомной бомбы приехавшей китайской делегации, - русский народ нас не поймет. Более того, они могут нас прогнать". За недооценку всех усилий и страданий военного и послевоенного времени. За то, что слишком легкомысленно отнеслись к этому".

Но главное было скрыть эти страхи, чтобы американцы не узнали, как сильно они его преследуют. "Атомные бомбы предназначены для того, чтобы пугать тех, у кого слабые нервы", - насмехался Сталин в интервью 1946 года, которое, как он знал, Трумэн и его советники обязательно прочитают.В последующие несколько лет в советской дипломатии было гораздо больше неуступчивости, чем сотрудничества: практически на всех переговорах главным словом было "нет!". Если не считать единичного случая блокады Берлина, трудно представить, что Соединенные Штаты получили какие-либо политические преимущества от своей ядерной монополии. "Нас пугают атомной бомбой, но мы ее не боимся", - уверял Сталин тех же китайцев, которых он предупреждал о вреде рискованной войны. Возможно, это утверждение и не соответствовало действительности, но стратегия Сталина имела смысл: он хорошо просчитал, что в условиях отсутствия войны атомная бомба является практически непригодным оружием.

Однако этот вывод не уменьшил облегчения Сталина, когда в августе 1949 г. советские ученые предоставили ему собственную бомбу. "Если бы мы опоздали с испытанием атомной бомбы на год или полтора, - признал он, - то, возможно, мы бы ее "испытали" на себе". Еще более интригующим было другое наблюдение, сделанное Сталиным в то время: "Если начнется война, то применение А-бомб будет зависеть от того, будут ли у власти Труманы и Гитлеры. Народ не допустит, чтобы такие люди были у власти. Атомное оружие вряд ли может быть применено без того, чтобы не накликать конец света".

Непонимание Трумэна здесь вполне объяснимо: президент умалчивал о своих сомнениях по поводу атомного оружия так же, как Сталин - о своих страхах. Однако выражение стареющим диктатором веры в американский народ вызывает удивление, хотя и совпадает с его опасениями, что народ Советского Союза "прогонит нас", если он слишком легкомысленно рискнет начать войну. А сталинское видение конца света еще более примечательно, поскольку, если бы Трумэн знал о нем, он бы с ним полностью согласился. Судя по всему, "мальчики" в Москве действительно думали так же.

Но, может быть, именно это и делает обладание атомной бомбой: оно заставляет ее владельцев, кем бы они ни были, становиться клаузевицами. Война должна стать инструментом политики, невзирая на различия в культуре, идеологии, национальности и личной морали, потому что с таким мощным оружием альтернативой может стать уничтожение.

IV.

Однако зимой 1950-51 гг. администрацию Трумэна беспокоила не столько перспектива национального или глобального уничтожения, сколько возможность того, что американские и южнокорейские войска могут быть уничтожены сотнями тысяч китайских солдат, преследовавших их - другого слова не подберешь - в глубине Корейского полуострова. В конце 1950 г. Соединенные Штаты располагали 369 действующими атомными бомбами, и все они могли быть легко доставлены на корейские поля сражений или на китайские линии снабжения с баз в Японии и на Окинаве. У Советского Союза в то время было, вероятно, не более пяти таких бомб, и вряд ли они могли быть столь же надежными, как их американские аналоги22 .Почему же, имея преимущество 74:1, Соединенные Штаты не использовали свое ядерное превосходство для преодоления самого серьезного военного поражения за последние почти сто лет?

Убежденность Трумэна в том, что атомные бомбы отличаются от всех других видов оружия, создавала презумпцию против такого применения, однако военная необходимость могла отменить ее: если бы произошло советское вторжение в Европу, оно почти наверняка было бы осуществлено. Однако существовали и практические трудности, которые не позволяли американцам применить ядерное оружие в Корее. Одна из них заключалась в простой проблеме - на что нацелить атомную бомбу. Атомная бомба разрабатывалась для использования против городов, промышленных комплексов, военных баз и транспортных сетей. На Корейском полуострове, где войскам ООН противостояла армия, продвигавшаяся в основном пешком, с собственными припасами, по примитивным дорогам и даже импровизированным горным тропам, таких объектов не было. "На что будет сброшен боеприпас?" - поинтересовался один американский генерал. Ответ был неясен, как и доказательства того, что сброс одной, нескольких или даже многих бомб в таких условиях будет иметь решающее значение.

Конечно, можно было бы бомбить китайские города, промышленные предприятия и военные объекты к северу от реки Ялу, и администрация Трумэна действительно планировала такую операцию, вплоть до того, что весной 1951 г. перебросила несобранное атомное оружие на западные тихоокеанские базы. Однако политические издержки были бы весьма серьезными. Как сказал один историк: "Европейские союзники Вашингтона были напуганы до смерти при мысли о расширении войны". Одна из причин заключалась в том, что если бы атомная атака на Китай привела к вступлению в войну Советского Союза - в конце концов, в настоящее время существует китайско-советский договор о взаимной обороне - Соединенным Штатам потребовались бы западноевропейские базы для нанесения ударов по советским целям, а это требование могло бы сделать страны НАТО уязвимыми для ответных авиаударов или даже полномасштабного наземного вторжения. Учитывая минимальный военный потенциал альянса на тот момент, применение бомбы в Корее могло в конечном итоге означать отступление к Ла-Маншу или даже через него.

Еще одна причина отказа от использования ядерного оружия в Корее связана с военной ситуацией в стране. К весне 1951 г. китайские войска вырвались за пределы своих линий снабжения, и войска ООН - теперь уже под командованием генерала Мэтью Б. Риджуэя - перешли в наступление. В результате наступления удалось отвоевать незначительные территории, но стабилизировать фронт боевых действий несколько севернее 38-й параллели. Это открыло путь для тихой дипломатии по советским каналам, что позволило в июле начать переговоры о перемирии. Они не принесли результатов - война затянулась бы, ценой огромных потерь для всех участников и для корейского народа, еще на два года. Но, по крайней мере, был установлен принцип, согласно которому война не будет расширяться, а атомное оружие, возможно, не будет применяться.

Роль Сталина во всем этом была неоднозначной. Конечно, он начал корейскую войну, санкционировав вторжение в Северную Корею. Он был удивлен решительностью американского ответа, и когда казалось, что войска Макартура дойдут до Ялу, он настойчиво добивался китайского вмешательства - но если бы этого не произошло, он отказался бы от Северной Кореи. Одобрив переговоры о прекращении войны, он согласился с вероятностью военного тупика, но при этом видел преимущества в сохранении военной привязки США в Восточной Азии: переговоры, таким образом, должны вестись медленно. "[Затяжная] война, - объяснял он Мао, - дает возможность китайским войскам изучить современную войну на поле боя, а во-вторых, расшатывает режим Трумэна в Америке и наносит ущерб военному престижу англо-американских войск". Измотанные войной китайцы и северокорейцы были готовы закончить ее к осени 1952 г., но Сталин настоял на продолжении боевых действий. Только после смерти Сталина его преемники одобрили прекращение огня, которое состоялось в июле 1953 года.

Таким образом, прямого советско-американского военного противостояния над Кореей не было - так казалось на протяжении многих лет. Однако последние данные требуют пересмотра этого вывода, поскольку Сталин сделал еще одну вещь - разрешил использование советских истребителей, пилотируемых советскими летчиками, над Корейским полуостровом, где они столкнулись с американскими истребителями, пилотируемыми американскими летчиками. Таким образом, между Соединенными Штатами и Советским Союзом произошла стрелковая война, единственная за все время "холодной войны". Однако обе стороны замалчивали этот факт. Советский Союз никогда не афишировал свое участие в этих воздушных боях, а Соединенные Штаты, которые были прекрасно осведомлены об этом, также предпочли этого не делать. Обе сверхдержавы сочли необходимым, но в то же время опасным вести боевые действия друг с другом. Поэтому они молчаливо договорились о сокрытии информации.

V.

НЕПРИЯТНАЯ ИДЕЯ о том, что оружие может быть разработано, но не использовано, мало что дала, однако, для того, чтобы опровергнуть привычное предположение о том, что необходимо изучить возможности военного применения новых технологий. Именно это побудило группу американских ученых-атомщиков после августовского испытания советской бомбы в 1949 г. проинформировать Трумэна о том, о чем они знали, но не знал он: о возможности создания термоядерной или супербомбы. Это устройство будет работать не за счет расщепления атомов, как это было в случае с атомной бомбой, а за счет их слияния. По расчетам, взрыв будет настолько сильным, что никто не сможет сказать Трумэну, как его можно использовать в войне. На этом основывалось несогласие Кеннана, а также Дж. Роберта Оппенгеймера, руководившего Манхэттенским проектом, и ряда других высших советников, которые не понимали, как такое апокалиптическое устройство может соответствовать клаузевицкому стандарту, согласно которому военные операции не должны разрушать то, что они призваны защищать.

Однако боевые действия не были той основой, на которой строились аргументы сторонников "супера". Термоядерное оружие, по их мнению, было бы необходимо не в военном, а в психологическом плане. Отсутствие такого оружия вызвало бы панику на Западе, если бы его получил Советский Союз. Его наличие обеспечит уверенность и сдерживание: все преимущества, которые Сталин мог получить от своей атомной бомбы, будут аннулированы, и США останутся впереди в гонке ядерных вооружений. А что если обе стороны разработают "супер"? Это было бы лучше, заключил Трумэн, чем монополия Советского Союза на "супер".

В конечном итоге, по мнению президента, если Соединенные Штаты могут создать то, что теперь стало называться "водородной" бомбой, то они должны ее создать. Отставание в любой категории вооружений - или даже видимость такого отставания - грозило катастрофой. Проблема теперь заключалась не столько в том, как победить противника, сколько в том, как убедить его не вступать в войну вообще. Как ни парадоксально, но для этого требовалось создать настолько мощное оружие, чтобы никто с американской стороны не знал, как оно может быть использовано в военных целях, и одновременно убедить всех с советской стороны, что в случае войны это оружие, несомненно, будет применено. Иррациональность, по этой логике, была единственным способом удержать рациональность: абсолютное оружие войны могло стать средством, с помощью которого война оставалась инструментом политики. В начале 1950 г. Трумэн выразился еще проще: "Мы должны были сделать это - создать бомбу - хотя никто не хочет ее использовать. Но... мы должны иметь ее хотя бы для того, чтобы торговаться с русскими".

Так получилось, что советские ученые работали над своим "супером" с 1946 года. Они никогда не заостряли внимания, как это делали американские разработчики бомб, на различиях между делящимся и термоядерным оружием. Они также не видели в том, что водородные бомбы будут намного мощнее атомных, ничего такого, что сделало бы их менее морально оправданными. Благодаря преимуществу, гонка за создание термоядерного оружия была гораздо ближе, чем за создание атомной бомбы: в этот раз русские меньше полагались на шпионаж и больше - на собственные знания. Первое американское испытание водородной бомбы уничтожило остров в Тихом океане 1 ноября 1952 года. Первое советское испытание последовало в пустыне Средней Азии 12 августа 1953 года. Оба взрыва унесли с неба ослепленных и обожженных птиц. И это, хотя и плохо для птиц, оказалось небольшим, но значимым знаком надежды для человечества.

Пораженные этим феноменом, американские и советские наблюдатели за испытаниями зафиксировали его практически в одинаковых выражениях: поскольку "супер" нельзя было испытать на людях, как первые атомные бомбы, птицам оставалось только предполагать, какими могут быть последствия для человека. Они оказались канарейками в самом опасном из когда-либо существовавших шахтных стволов. Очевидцы также подтвердили то, о чем уже догадывались разработчики термоядерных устройств: для оружия такого размера не может быть рационального применения в условиях войны. "Это выглядело так, как будто оно заслонило весь горизонт", - вспоминал один американский физик. Советский ученый считает, что взрыв "преодолел какой-то психологический барьер "30 .Как будто они были свидетелями одного и того же события, а не испытаний, разделенных девятью месяцами, девятью тысячами километров и геополитическим соперничеством, которое было на пути к поляризации мира. Законы физики оставались неизменными, какими бы ни были другие различия, разделявшие планету.

VI.

Все это заставило советских и американских ученых увидеть то, что уже начали чувствовать Трумэн и Сталин - хотя ни один из них не знал об опасениях другого, - что новое оружие способно воплотить в жизнь концепцию Клаузевица о тотальной и, следовательно, бесцельной войне. Но в январе 1953 г. Трумэн покинул свой пост, а Сталин ушел из жизни двумя месяцами позже. К власти в Вашингтоне и Москве пришли новые лидеры, которым еще предстояло пережить кошмары, связанные с ядерной ответственностью, или избежать пропасти, о которой предупреждал Клаузевиц.

В отличие от своего предшественника в Белом доме, Дуайт Д. Эйзенхауэр, будучи молодым армейским офицером в 1920-е годы, неоднократно читал Клаузевица. Он не сомневался, что военные средства должны быть подчинены политическим целям, но считал, что в число этих средств можно включить и ядерное оружие. Он пришел к президентству, не будучи убежденным в том, что характер войны коренным образом изменился, и в последние месяцы Корейской войны неоднократно подталкивал своих военных советников к поиску путей использования Соединенными Штатами как стратегического, так и недавно разработанного "тактического" ядерного оружия для прекращения боевых действий. Он также позволил своему новому госсекретарю Джону Фостеру Даллесу передать намеки на то, что такое планирование уже ведется. Эйзенхауэр признал, что, конечно, будут возражения со стороны союзников, но "так или иначе табу, окружающее применение атомного оружия, должно быть разрушено".

Причина, с точки зрения президента, была проста: Соединенные Штаты не могли позволить себе больше ввязываться в ограниченные войны, подобные корейской. В этом случае инициатива перейдет к противникам, которые будут выбирать наиболее выгодное время, место и методы военного противостояния. Это дало бы им возможность контролировать размещение американских ресурсов, что привело бы лишь к истощению американской экономической мощи и деморализации американского народа. Решение заключалось в том, чтобы изменить стратегию: дать понять, что отныне Соединенные Штаты будут отвечать на агрессию в то время, в том месте и теми средствами, которые они сами выберут. Эти средства вполне могут включать применение ядерного оружия. Как сказал сам президент в 1955 г., "в любом бою, когда эти вещи могут быть использованы по строго военным целям и в строго военных целях, я не вижу причин, по которым их нельзя было бы использовать точно так же, как вы используете пулю или что-либо другое".

Но к тому времени, когда Эйзенхауэр сделал это заявление, физика термоядерных взрывов разрушила его логику. Критическим событием стало BRAVO - американское испытание, проведенное в Тихом океане 1 марта 1954 года и вышедшее из-под контроля. Мощность взрыва составила 15 мегатонн, что в три раза больше ожидаемых пяти, или в 750 раз больше мощности атомной бомбы в Хиросиме. В результате взрыва радиоактивные осадки разлетелись на сотни километров в сторону ветра, заразив японское рыболовное судно и убив одного из членов его экипажа. Менее опасные обломки вызвали срабатывание детекторов радиации по всему миру. Вопрос, поставленный перед ядерным оружием, был суров: если один термоядерный взрыв может привести к глобальным экологическим последствиям, то каковы будут последствия применения десятков, сотен или даже тысяч единиц ядерного оружия?

Первый ответ, как ни странно, пришел от Георгия Маленкова, замасленного аппаратчика с одиозным послужным списком, который, скорее по счастливой случайности, чем по умению, оказался в триумвирате, сменившем Сталина. Через 12 дней после испытания BRAVO Маленков удивил своих коллег, а также западных наблюдателей за Советским Союзом, публично предупредив, что новая мировая война, ведущаяся с применением "современного оружия", будет означать "конец мировой цивилизации". Советские ученые быстро подтвердили в сверхсекретном докладе кремлевскому руководству, что взрыв всего сотни водородных бомб может "создать на всем земном шаре условия, невозможные для жизни".

Тем временем аналогичный вывод формировался в сознании гораздо более выдающегося государственного деятеля, ранее не отличавшегося пацифистскими наклонностями. Уинстон Черчилль, вновь ставший премьер-министром Великобритании, всего несколькими годами ранее призывал американцев спровоцировать военную конфронтацию с Советским Союзом, пока сохраняется их атомная монополия. Но теперь, после BRAVO, он полностью изменил свою позицию, указав своему военному союзнику Эйзенхауэру на то, что всего несколько таких взрывов на британской территории приведут к тому, что его страна станет непригодной для жизни. Однако это не обязательно было плохой новостью. "Новый террор, - заявил старый вояка в Палате общин, - вносит определенный элемент равенства в уничтожение. Как ни странно, именно на универсальность потенциального уничтожения, как мне кажется, мы можем смотреть с надеждой и даже уверенностью".

Действительно, странно, что столь непохожие друг на друга лидеры, как Маленков и Черчилль, практически в одно и то же время говорили об одном и том же. Однако для них последствия "равенства в уничтожении" были очевидны: поскольку война с применением ядерного оружия может уничтожить то, что оно призвано защищать, такая война не должна вестись никогда. В очередной раз общее ощущение ядерной опасности преодолело различия в культуре, национальности, идеологии, морали, а в данном случае еще и в характере. Но ни один из этих лидеров не был в состоянии определять стратегию "холодной войны": Кремлевские коллеги Маленкова быстро понизили его в должности за пораженчество, а Черчилля возраст и нетерпеливые подчиненные заставили уйти с поста премьер-министра в начале 1955 года. Эйзенхауэру и сместившему Маленкова Никите Хрущеву предстояло найти баланс между страхами и надеждами, которые теперь связывались с термоядерной революцией.

VII.

Айзенхауэр сделал это изысканно, но страшно: он был одновременно самым тонким и жестоким стратегом ядерной эпохи. Физические последствия термоядерных взрывов ужасали его не меньше, чем Маленкова и Черчилля: "Атомная война уничтожит цивилизацию", - утверждал он через несколько месяцев после испытания BRAVO. "Погибнут миллионы людей... . . Если Кремль и Вашингтон когда-нибудь сцепятся в войне, результаты будут слишком ужасны, чтобы их представить".Когда в начале 1956 г. ему сказали, что советское нападение на Соединенные Штаты может уничтожить все правительство и погубить 65% американского населения, он признал, что "придется буквально выкапывать себя из пепла и начинать все сначала". Вскоре после этого он напомнил своему другу, что "война подразумевает соревнование". Но что это будет за соревнование, если "перспектива близка к уничтожению противника и самоубийству для себя"? К 1959 г. он мрачно утверждал, что в случае войны "с таким же успехом можно пойти и перестрелять всех, кого видишь, а потом застрелиться самому".

Эти комментарии, казалось бы, полностью противоречат ранее высказанному Эйзенхауэром утверждению о том, что Соединенные Штаты должны вести войны с помощью ядерного оружия "точно так же, как вы используете пулю или что-либо другое". Теперь же, по всей видимости, он утверждал, что тот, кто достаточно глуп, чтобы выпустить ядерную "пулю" в противника, направит ее и на себя. Позиция Эйзенхауэра совпадала с позицией Маленкова и Черчилля, за исключением одного момента: он также настаивал на том, что Соединенные Штаты должны готовиться только к тотальной ядерной войне.

Такая точка зрения встревожила даже ближайших советников Эйзенхауэра. Они соглашались с тем, что война с применением ядерного оружия была бы катастрофической, но их беспокоило, что США и их союзники никогда не сравнятся с Советским Союзом, Китаем и их союзниками по военной мощи. Полностью исключить применение ядерного оружия означало бы пригласить к неядерной войне, которую Запад не сможет выиграть. Решение, по мнению большинства из них, заключается в том, чтобы найти способы ведения ограниченной ядерной войны: разработать стратегии, которые позволят использовать американское технологическое превосходство против преимущества коммунистического мира в живой силе, чтобы уверенность в надежном военном ответе существовала на любом уровне, на котором противники решат воевать, без риска совершить самоубийство.

К началу второго срока Эйзенхауэра в 1957 г. этот консенсус распространялся от государственного секретаря Даллеса через большинство членов Объединенного комитета начальников штабов и на формирующееся сообщество специалистов по стратегическим исследованиям, где молодой Генри Киссинджер в своей влиятельной книге "Ядерное оружие и внешняя политика" обосновал необходимость того, что впоследствии будет названо "гибким реагированием". Важнейшей предпосылкой всех этих рассуждений было то, что, несмотря на свою разрушительность, ядерное оружие может быть рациональным инструментом как дипломатии, так и ведения войны. Оно может быть приведено в соответствие с клаузевицким принципом, согласно которому применение силы - или даже угрозы такого применения - должно отражать политические цели, а не уничтожать их.

Тем более удивительно, что Эйзенхауэр так категорично отверг концепцию ограниченной ядерной войны. Предполагать даже "милую, приятную войну типа Второй мировой", - огрызнулся он в один из моментов, - было бы абсурдно. Если война начнется в любой форме, Соединенные Штаты будут сражаться с ней всеми имеющимися в их арсенале средствами, потому что Советский Союз, несомненно, сделает то же самое. Президент придерживался этого аргумента, даже признавая моральные издержки нанесения первого удара ядерным оружием, экологический ущерб от его применения, а также тот факт, что США и их союзники не могут рассчитывать на то, что им удастся избежать разрушительного возмездия. Эйзенхауэр как будто отрицал, что наступил своего рода ядерный аутизм, при котором он отказывался прислушиваться к советам, которые ему давали лучшие умы.

Однако в ретроспективе оказывается, что Эйзенхауэр, возможно, был лучшим умом, поскольку он лучше своих советников понимал, что такое война на самом деле. Ведь никто из них не организовывал первое с 1688 г. успешное вторжение через Ла-Манш, не руководил армиями, освободившими Западную Европу. Никто из них не читал Клаузевица так внимательно, как он. Этот великий стратег действительно настаивал на том, что война должна быть рациональным инструментом политики, но только потому, что знал, как легко иррациональные эмоции, трения и страх могут привести к перерастанию войны в бессмысленное насилие. Поэтому он использовал абстракцию тотальной войны, чтобы напугать государственных деятелей и заставить их ограничить войны, чтобы государства, которыми они управляли, могли выжить.

Эйзенхауэр преследовал ту же цель, но, в отличие от Клаузевица, он жил в эпоху, когда ядерное оружие превратило тотальную войну из абстракции в слишком реальную возможность. Поскольку никто не мог быть уверен, что эмоции, трения и страхи не приведут к эскалации даже ограниченных войн, необходимо было сделать такие войны трудновыполнимыми: это означало отказ от подготовки к ним. Именно поэтому Эйзенхауэр, как истинный клаузевиц, настаивал на планировании только тотальной войны. Его целью было сделать так, чтобы войны вообще не было.

VIII.

Теперь у нас были все основания для беспокойства по поводу влияния эмоций, трений и страха на стратегию "холодной войны". В ноябре 1955 г. Советский Союз испытал свою первую термоядерную бомбу, сброшенную с воздуха, и к тому времени уже располагал бомбардировщиками дальнего действия, способными достигать американских целей. В августе 1957 года был произведен успешный запуск первой в мире межконтинентальной баллистической ракеты, а 4 октября с помощью другой такой же ракеты на орбиту был выведен первый искусственный спутник Земли - Спутник. Не нужно было быть ученым-ракетчиком, чтобы предсказать следующий шаг: размещение на аналогичных ракетах ядерных боеголовок, которые всего за полчаса могли достичь любой цели на территории США. А вот предсказать поведение нового кремлевского лидера - совсем другое дело.

Никита Сергеевич Хрущев был малообразованным крестьянином, угольщиком и рабочим, ставшим ставленником Сталина, а затем, после смещения Маленкова и других соперников, преемником Сталина. Придя к власти, он мало что знал о ядерном оружии, которое теперь находилось под его контролем, но быстро научился. Как и Эйзенхауэр, он был потрясен перспективой его военного применения: он тоже видел достаточно кровавых жертв во Второй мировой войне, чтобы понять хрупкость рациональности на поле боя. Однако он был готов объявить себя пацифистом не больше, чем Эйзенхауэр. Он, как и американский президент, был убежден, что, несмотря на непрактичность ядерного оружия для ведения войны, оно может быть использовано для компенсации национальных слабостей в ситуациях, не связанных с войной.

На этом, однако, сходство заканчивалось. В высшей степени уверенный в себе Эйзенхауэр всегда владел собой, своей администрацией и, конечно, вооруженными силами США. Хрущев, напротив, был олицетворением избыточности: он мог быть бурным клоуном, воинственно навязчивым, агрессивно неуверенным в себе. Достоинства у него никогда не было, а переменчивость послесталинской политики была такова, что он никогда не мог быть уверен в своем авторитете. Было и еще одно отличие. Слабость, которую Эйзенхауэр пытался компенсировать ядерной мощью, заключалась в дефиците рабочей силы у США и их союзников по НАТО. Слабость, которую Хрущев надеялся устранить с помощью ядерного потенциала, заключалась в отсутствии у него самого ядерного потенциала.

Он столкнулся с необходимостью сделать это, поскольку, хотя термоядерное оружие Советского Союза работало достаточно хорошо, его дальние бомбардировщики были немногочисленны, примитивны и могли достигать большинства американских целей только при одностороннем полете. И, несмотря на его заявления о том, что ракеты делаются "как сосиски", их было гораздо меньше, чем можно было предположить, и они не обладали достаточно точным наведением, чтобы поместить свои боеголовки туда, куда они должны были попасть. "В публичных выступлениях всегда хорошо звучало, что мы своими ракетами можем сбить муху на любом расстоянии, - признавался впоследствии Хрущев. "Я немного преувеличивал". Его сын Сергей, сам инженер-ракетчик, высказался более прямолинейно: "Мы угрожали ракетами, которых у нас не было".

Впервые Хрущев попробовал применить этот прием в ноябре 1956 года. Советские войска подавляли восстание в Венгрии в тот момент, когда англичане, французы и израильтяне без уведомления американцев захватили Суэцкий канал в неудачной попытке свергнуть антиколониального египетского лидера Гамаля Абдель Насера. Чтобы отвлечь внимание от кровавой бойни в Будапеште, Н.С. Хрущев пригрозил Великобритании и Франции "ракетным оружием", если они немедленно не отведут свои войска от канала. Они немедленно сделали это, но не в ответ на предупреждение Хрущева. Эйзенхауэр, разгневанный тем, что с ним не посоветовались, приказал им эвакуироваться из Суэца или подвергнуться жестким экономическим санкциям. Однако поскольку угрозы Хрущева были публичными, а угрозы Эйзенхауэра - нет, новый кремлевский лидер пришел к выводу, что его собственное "пыхтение" привело к выводу войск, и что такая практика может стать стратегией.

С 1957 по 1961 г. Хрущев открыто, неоднократно и кроваво угрожал Западу ядерным уничтожением. Он утверждал, что советский ракетный потенциал настолько превосходит американский, что может уничтожить любой американский или европейский город. Он даже уточнял, сколько ракет и боеголовок может потребоваться для каждой цели. Но при этом он старался быть вежливым: однажды, издеваясь над американским гостем Хьюбертом Хамфри, он сделал паузу, чтобы спросить, откуда родом его гость. Когда Хэмфри указал на карте город Миннеаполис, Хрущев обвел его большим синим карандашом. "Это для того, чтобы я не забыл приказать им пощадить город, когда полетят ракеты", - дружелюбно объяснил он.

Это было логичное наблюдение, по крайней мере, для Хрущева, поскольку дружелюбие было частью и его стратегии. Он отказался от сталинской веры в неизбежность войны: новой целью должно было стать "мирное сосуществование". Он серьезно относился к тому, что говорили ему ученые об опасности продолжения испытаний ядерного оружия в атмосфере. В мае 1958 г. он даже объявил об одностороннем моратории на такие эксперименты - правда, очень вовремя, поскольку американцы собирались начать новый раунд ядерных испытаний.

В ноябре Хрущев вновь перешел в воинственный режим, дав Соединенным Штатам, Великобритании и Франции шесть месяцев на вывод своих войск из секторов, которые они все еще занимали в Западном Берлине, или он передаст контроль над правом доступа на запад - всегда деликатный вопрос после сталинской блокады 1948 г. - восточным немцам. Он надеялся таким образом решить все более неудобную проблему наличия капиталистического анклава в центре коммунистической Восточной Германии и был убежден, что советская ракетная мощь сделает это возможным. "Теперь, когда у нас есть трансконтинентальная ракета, - объяснял он ранее Мао, - мы держим за горло и Америку". Они думали, что Америка недосягаема. Но это не так". Берлин, говорил он своим советникам, был "ахиллесовой пятой Запада". Это была "американская нога в Европе, на которой образовался больной мозоль". Позже он использовал еще более поразительную анатомическую метафору: "Берлин - это яички Запада. Каждый раз, когда я хочу заставить Запад кричать, я давлю на Берлин".

Но только до определенного момента, поскольку Хрущев также хотел более стабильных отношений со сверхдержавами, уважения к себе и своей стране и возможности посетить Соединенные Штаты. Когда Эйзенхауэр отказался уступить по Берлину, но нехотя передал долгожданное приглашение, Хрущев ухватился за возможность посетить страну, которую он грозился испепелить. "Это невероятно, - сказал он своему сыну Сергею. "Сегодня они вынуждены считаться с нами. Именно наша сила привела к этому - они должны признать наше существование и нашу силу. Кто бы мог подумать, что капиталисты пригласят меня, рабочего?"

Визит Н.С. Хрущева в США в сентябре 1959 г. представлял собой сюрреалистическую феерию. Озабоченный тем, чтобы вести себя подобающим образом, но и тем, что к нему будут относиться неподобающим образом, он был полон решимости не впечатлиться увиденным, но в то же время был полон решимости убедить американцев в том, что его страна скоро догонит их. Он настоял на том, чтобы прилететь в Вашингтон на новом, еще не испытанном самолете, чтобы его размеры устрашили хозяев. В тосте, произнесенном в Белом доме, он признал богатство страны, но предсказал, что "завтра мы будем так же богаты, как и вы". А на следующий день? Еще богаче!". Он принимал ведущих капиталистов, сидя под картиной Пикассо в нью-йоркском таунхаусе; посетил - и якобы был потрясен увиденным - голливудскую съемочную площадку; обиделся, что ему по соображениям безопасности отказали в возможности посетить Диснейленд; вступил в перепалку с мэром Лос-Анджелеса; осматривал кукурузу на ферме в Айове; обсуждал с Эйзенхауэром вопросы войны и мира в Кэмп-Дэвиде - после того как его заверили, что приглашение на эту дачу - это честь, а не оскорбление.

Никаких существенных договоренностей в результате встреч Хрущева с Эйзенхауэром достигнуто не было, но эта поездка подтвердила, что в Советском Союзе появился новый тип лидера, совсем не похожий на Сталина. Стал ли он от этого более или менее опасным, пока неясно.

IX.

Потемкинские деревни работают до тех пор, пока никто не заглядывает за фасад. В сталинские времена единственным способом сделать это для США и их союзников было посылать разведывательные самолеты вдоль границ Советского Союза, выпускать воздушные шары с камерами, чтобы они дрейфовали над ним, или внедрять в него шпионов. Ни одна из этих мер не сработала: самолеты обстреливали, а иногда и сбивали, воздушные шары запускали не в том направлении, а шпионов арестовывали, сажали в тюрьму и часто казнили, потому что советский агент Ким Филби оказался британским офицером по связям с американским Центральным разведывательным управлением. Сталинский СССР оставался закрытым обществом, непрозрачным для тех, кто пытался заглянуть в него извне.

Стратегия Хрущева, заключавшаяся в том, чтобы бряцать ракетами, которых у него не было, требовала поддержания этой ситуации. Именно поэтому он отклонил предложение Эйзенхауэра на их первой женевской встрече на высшем уровне в 1955 г. разрешить США и СССР совершать разведывательные полеты над территорией друг друга: это было бы, по его словам, все равно что "заглянуть в наши спальни".Хрущев не знал, что у Эйзенхауэра был секретный запасной вариант плана инспекций "под открытым небом", который вскоре должен был в точности выполнить поставленную задачу.

4 июля 1956 г. новый американский самолет-шпион U-2 совершил первый полет прямо над Москвой и Ленинградом, сделав отличные фотографии с высоты, значительно превышающей радиус действия советских истребителей и зенитных ракет. В тот же день Хрущев принимал ежегодный прием по случаю Дня независимости в саду Спасо-Хауса, резиденции американского посла в Москве: был ли он виден на фотографиях, так и не удалось выяснить. Полеты продолжались с регулярными интервалами в течение следующих четырех лет. Русские, которые могли обнаружить их на радарах, но не могли сбить, ограничивались лишь формальными протестами, не желая афишировать свою неспособность контролировать воздушное пространство. Американцы, зная, что полеты нарушают международное право, вообще ничего не говорили, получая при этом выгоду от разведки.

Фотографии, сделанные U-2, быстро подтвердили ограниченные размеры и низкие возможности советских дальних бомбардировщиков. Однако определение советского ракетного потенциала заняло больше времени, поскольку самих ракет в тех количествах, о которых заявлял Хрущев, не существовало. К концу 1959 года его инженеры располагали лишь шестью пусковыми площадками для ракет дальнего действия. Поскольку на заправку каждой ракеты топливом уходило почти двадцать часов, что делало их уязвимыми для атак американских бомбардировщиков, это означало, что общее количество ракет, на запуск которых мог рассчитывать Хрущев, было именно таким: шесть.

Но что у Советского Союза к тому времени было, так это усовершенствованная зенитная ракета. "Учить этих умников надо кулаком, - сказал Хрущев сыну, - а не кулаком". . . Пусть только сунут сюда свой нос еще раз". 1 мая 1960 г. они так и сделали: русские сбили, возможно, последний полет U-2, который Эйзенхауэр мог разрешить, захватили пилота Фрэнсиса Гэри Пауэрса и пригрозили ему судом за шпионаж. Президент убедился в том, что ракетные заявления Хрущева были ложными, но он также начал беспокоиться об уязвимости U-2. Первый американский разведывательный спутник вот-вот должен был выйти на орбиту, и Эйзенхауэр справедливо ожидал, что он сделает U-2 устаревшим. Таким образом, самолет упал в конце срока эксплуатации, но Хрущев все равно превратил катастрофу в кризис.

Следующая конференция на высшем уровне с участием Эйзенхауэра должна была состояться в Париже через две недели. Хрущев явился на нее, но только для того, чтобы сорвать ее. Перед самым отъездом из Москвы он решил, что инцидент с U-2 делает невозможным дальнейшее сотрудничество с "хромой" администрацией Эйзенхауэра. "Я все больше и больше убеждался, что наша гордость и достоинство пострадают, если мы продолжим конференцию как ни в чем не бывало". Поэтому он решил дождаться преемника Эйзенхауэра. Это было импульсивное решение, но оно отражало неудобную реальность: увидев качество фотографий со сбитого самолета, Хрущев должен был понять, что его потемкинская стратегия терпит крах.

Джон Ф. Кеннеди не спешил воспользоваться этим. Во время предвыборной кампании 1960 года он много говорил о якобы существовавшей "ракетной бреши", которую допустил Эйзенхауэр. Признать его отсутствие слишком рано после вступления в должность было бы неловко. Однако затем последовала череда неудач, которые сделали первые месяцы пребывания Кеннеди в Белом доме позорными: неудачная высадка в заливе Свиней на Кубе Фиделя Кастро в апреле 1961 г.; успех Советского Союза в том же месяце в выводе первого человека на орбиту вокруг Земли; неудачно проведенная конференция на высшем уровне в Вене в июне, на которой Хрущев повторил свой берлинский ультиматум; и в августе Восточная Германия без сопротивления возвела Берлинскую стену. Когда вскоре после этого Хрущев объявил, что Советский Союз вскоре возобновит испытания ядерного оружия с помощью 100-мегатонного взрыва - почти в семь раз больше, чем BRAVO, - Кеннеди было достаточно.

Опираясь на новые, многочисленные и убедительные данные, полученные с разведывательных спутников, он назвал Хрущева блефом. Через своего представителя он дал понять, что ядерный и ракетный потенциал Советского Союза никогда и близко не превосходил американский: "[Мы] обладаем потенциалом второго удара, который, по крайней мере, столь же обширен, как и тот, который Советский Союз может нанести первым. Поэтому мы уверены, что Советский Союз не спровоцирует крупный ядерный конфликт". В ответ Хрущев продолжил испытания большой бомбы, проявив некоторую экологическую ответственность, снизив мегатоннаж в два раза, но это было термоядерное позерство и не более того. "Учитывая предположение Хрущева о том, что даже кажущееся стратегическое превосходство может стать решающим, - отмечал его биограф, - фактическое преимущество США было вдвойне губительным: не только он потерял атомный рычаг, который использовал в течение четырех лет, но и американцы приобрели его".

X.

Историки долгие годы предполагали, что именно это - то, что его потемкинский фасад был сорван, - подтолкнуло Хрущева к отчаянной попытке реабилитироваться, направив в 1962 г. на Кубу ракеты средней и меньшей дальности, которых у него действительно было в избытке. "Почему бы не бросить ежа в штаны дяде Сэму?" - спрашивал он в апреле, отмечая, что Советскому Союзу потребуется десятилетие, чтобы сравняться с американскими ракетами дальнего радиуса действия. Однако сейчас уже ясно, что не это было главной причиной действий Хрущева, что говорит о том, как легко историки могут делать преждевременные выводы. Более того, кубинский ракетный кризис также показывает, как сильно великие державы могут просчитаться, когда напряженность высока и ставки велики. Последствия, как это произошло в данном случае, могут удивить всех.

Хрущев задумывал развертывание ракет прежде всего как попытку, как бы невероятно это ни казалось, распространить революцию по всей Латинской Америке. Он и его советники были удивлены, затем обрадованы и, наконец, обрадовались, когда марксистско-ленинское повстанческое движение захватило власть на Кубе самостоятельно, без всякого нажима и подталкивания, которое пришлось сделать Советскому Союзу для установления коммунистических режимов в Восточной Европе. Неважно, что сам Маркс никогда бы не предсказал этого - на Кубе было мало пролетариев - и что Фидель Кастро и его неуправляемые последователи вряд ли соответствовали ленинской модели дисциплинированного революционного "авангарда". Достаточно было того, что Куба стала коммунистической спонтанно, без помощи Москвы, что, казалось, подтверждало пророчество Маркса о направлении развития истории. "Да, он настоящий революционер, - воскликнул после встречи с Кастро старый большевик Анастас Микоян. "Совсем как мы. Я как будто вернулся в детство!".

Но революция Кастро была под угрозой. Перед тем как покинуть свой пост, администрация Эйзенхауэра разорвала дипломатические отношения с Кубой, ввела экономические санкции и начала готовить план свержения Кастро. Кеннеди позволил реализовать эти планы, осуществив неудачную высадку в заливе Свиней кубинских изгнанников, выступавших против Кастро, что не дало Хрущеву повода для самоуспокоения или поздравлений. Напротив, по его мнению, попытка вторжения отразила контрреволюционную решимость Вашингтона, и она обязательно повторится, причем в следующий раз с гораздо большей силой. "Судьба Кубы и поддержание советского престижа в этой части мира меня очень волновали", - вспоминал Н.С. Хрущев. "Надо было придумать, как противостоять Америке не только словами. Нужно было создать ощутимый и действенный фактор сдерживания американского вмешательства в дела Карибского бассейна. Но что именно? Логичным ответом были ракеты".

Соединенные Штаты вряд ли могли возражать, поскольку в конце 1950-х годов администрация Эйзенхауэра, еще не убедившись в том, что "ракетного разрыва" не существует, разместила свои собственные ракеты средней дальности в Великобритании, Италии и Турции, нацеленные на Советский Союз. Американцы узнают, - обещал Хрущев, - "каково это, когда на тебя нацелены вражеские ракеты; мы будем делать не что иное, как давать им немного их собственного лекарства".

Но Кеннеди и его советники ничего не знали об аргументации Хрущева, а те, кто остался в живых, с удивлением узнали о ней четверть века спустя, когда стали открываться советские архивы.

Размещение ракет на Кубе, о котором они узнали только в середине октября 1962 г. из новой задачи, возложенной на самолеты U-2 по облету острова, рассматривалось ими как самая опасная в длинной череде провокаций, восходящей к угрозам кремлевского лидера в адрес Великобритании и Франции во время Суэцкого кризиса шестью годами ранее. И эта провокация, в отличие от предыдущих, как минимум удвоит количество советских ракет, способных достичь Соединенных Штатов. "Наступательные ракеты на Кубе имеют совершенно иной психологический и политический эффект в этом полушарии, чем ракеты в СССР, направленные на нас", - предупреждал Кеннеди. "Коммунизм и кастроизм будут распространяться... по мере того как правительства, напуганные этим новым свидетельством силы, будут [падать]. . . . Все это представляет собой провокационное изменение в том деликатном статус-кво, который поддерживали обе страны".

Что именно Хрущев собирался делать с кубинскими ракетами, неясно даже сейчас: ему было свойственно не продумывать все до конца. Вряд ли он мог рассчитывать на то, что американцы не отреагируют, ведь он отправил ракеты тайно, солгав Кеннеди о своих намерениях. Возможно, он имел в виду ракеты средней дальности исключительно для сдерживания, но он также отправил ракеты малой дальности с ядерными боеголовками, которые могли быть использованы только для отражения высадки американских войск, которые не должны были знать, что их ожидает это оружие. Хрущев также не ставил ядерное оружие под жесткий контроль: местные командиры могли в ответ на вторжение дать разрешение на его применение.

Лучшее объяснение, в конечном счете, состоит в том, что Хрущев позволил своему идеологическому романтизму взять верх над способностью к стратегическому анализу. Он был настолько эмоционально предан революции Кастро, что ради нее рисковал своей собственной революцией, своей страной, а возможно, и всем миром. "Никита очень любил Кубу", - признавался позже сам Кастро. "Он питал слабость к Кубе, можно сказать, эмоционально и так далее, потому что он был человеком политических убеждений". Но и Ленин, и Сталин, конечно, редко позволяли своим эмоциям определять революционные приоритеты. Хрущев обладал гораздо большей способностью к разрушению, чем они, но вел себя гораздо менее ответственно. Он был похож на капризного ребенка, играющего с заряженным пистолетом.

Однако, как это иногда бывает с детьми, он получил кое-что из того, что хотел. Несмотря на то, что американцы по-прежнему имели подавляющее преимущество в ядерных боеголовках и средствах доставки - в зависимости от того, как считать, Соединенные Штаты имели в восемь-семнадцать раз больше ядерного оружия, чем Советский Союз - перспектива поражения американских целей даже одной или двумя советскими ракетами была достаточной, чтобы убедить Кеннеди публично пообещать, что в обмен на согласие Хрущева вывезти оружие с Кубы он больше не будет предпринимать попыток вторжения на остров. Кеннеди также тайно пообещал демонтировать американские ракеты средней дальности в Турции, которые Хрущев надеялся сделать видимой частью сделки. И еще долго после того, как Кеннеди, Хрущев и даже сам Советский Союз ушли со сцены, Фидель Кастро, для защиты которого были направлены ракеты, был жив, здоров и находился у власти в Гаване.

Но в более широком смысле Кубинский ракетный кризис выполнил ту же функцию, что и ослепленные и опаленные птицы для американских и советских наблюдателей первых испытаний термоядерной бомбы десятилетием ранее. Он убедил всех, кто в нем участвовал, за исключением, пожалуй, Кастро, который даже спустя годы утверждал, что готов погибнуть в ядерном огне66 , что оружие, которым располагала каждая из сторон, что оружие, созданное каждой из сторон в ходе "холодной войны", представляло большую угрозу для обеих сторон, чем США и Советский Союз друг для друга. Эта невероятная череда событий, которая сегодня повсеместно рассматривается как наиболее близкая к третьей мировой войне во второй половине XX века, дала возможность заглянуть в будущее, которого никто не хотел: конфликт, выходящий за рамки сдержанности, разума и вероятности выживания.

XI.

Администрация Кеннеди ни в коем случае не ожидала такого исхода: более того, она вступила в должность в 1961 г. с решимостью рационализировать ведение ядерной войны. Потрясенный тем, что единственный план войны, оставленный Эйзенхауэром, требовал одновременного применения более 3 тыс. единиц ядерного оружия против всех коммунистических стран, Кеннеди поручил своим стратегам расширить возможности. Эта задача была возложена на министра обороны Роберта С. Макнамару, который настаивал на том, что можно не только разработать спектр возможностей ведения ядерной войны, но и добиться от русских согласия на то, какими должны быть правила ведения таких боевых действий. Основная идея, которую он предложил летом 1962 г., заключалась в том, чтобы вести ядерную войну "примерно так же, как в прошлом рассматривались обычные военные операции". Целью будет "уничтожение вооруженных сил противника, а не его гражданского населения".

Однако с этой стратегией были связаны определенные проблемы. Во-первых, в ходе ведения войн уже давно стерлись различия между комбатантами и некомбатантами. Во Второй мировой войне погибло не меньше гражданских лиц, чем военнослужащих, а в ядерной войне ситуация была бы гораздо хуже. По оценкам специалистов по планированию Макнамары, в таком конфликте погибнет 10 млн. американцев, даже если объектами нападения будут только военные силы и объекты, а не гражданское население. Во-вторых, не было никакой уверенности в том, что такое точное прицеливание будет возможным. Большинство бомб, сброшенных во время Второй мировой войны, не достигли цели, а системы наведения ракет, особенно советских, были еще примитивны. Кроме того, большинство военных объектов в США, а также в Советском Союзе и Европе располагались в городах и рядом с ними, а не в стороне от них. Наконец, доктрина Макнамары "без городов" сработает только в том случае, если русские будут следовать "правилам" и сами не будут наносить удары по городам. Но для этого необходимо, чтобы Хрущев думал так же, как Макнамара, а это крайне маловероятно.

Кубинский ракетный кризис подтвердил, насколько сложной будет эта задача: один из уроков, который он преподнес, заключался в том, что русские и американцы не мыслили одинаково при его подготовке. То, что казалось "рациональным" поведением в Москве, оказалось опасно "иррациональным" поведением в Вашингтоне, и наоборот. Если общая рациональность может быть столь труднодостижимой в мирное время, то каковы перспективы ее достижения в хаосе ядерной войны? Сам Макнамара вспоминает, что, наблюдая за заходом солнца в самый критический день кризиса, он задавался вопросом, выживет ли он, чтобы увидеть это снова.Он выжил, но его убежденность в том, что ядерная война может быть ограниченной, контролируемой и рациональной, не угасла.

От развязывания войны осенью 1962 г. обе стороны удерживала иррациональность, а именно - абсолютный террор. Именно это предвидел Черчилль, когда увидел надежду в "равенстве уничтожения". Именно это понимал Эйзенхауэр, когда исключил ведение ограниченных ядерных войн: его стратегия не оставляла иного выбора, кроме гарантии полного уничтожения, исходя из того, что именно это, а не попытки организовать уровни уничтожения в ходе войны, позволит предотвратить возникновение любой войны вообще.

Макнамара, что характерно, трансформировал эту опору на иррациональность в новый вид рациональности после Кубинского ракетного кризиса. Теперь он отказался от своей прежней идеи нанесения ударов только по военным объектам: вместо этого каждая сторона должна нанести удары по городам другой стороны с целью нанесения максимального количества жертв. Новая стратегия стала известна под названием "Взаимное гарантированное уничтожение" - ее аббревиатура, с нечестивой уместностью, стала MAD. Предполагалось, что если никто не может быть уверен в том, что выживет в ядерной войне, то ее и не будет. Однако это было всего лишь повторением того, к чему Эйзенхауэр пришел уже давно: появление термоядерного оружия означало, что война больше не может быть инструментом государственного управления, а для выживания государств необходимо, чтобы войны не было вообще.

После 1962 г. участились случаи ядерной тревоги и даже предупреждений, но больше не было ядерных кризисов, которые доминировали в отношениях сверхдержав с конца 1940-х гг. Вместо этого стал появляться ряд советско-американских соглашений, сначала негласных, а затем и явных, признающих опасность, которую представляет ядерное оружие как для капиталистического, так и для коммунистического мира. Они включали в себя неписаное соглашение о том, что обе стороны будут терпимо относиться к спутниковой разведке, что подтвердило еще одну мысль Эйзенхауэра: научившись жить в условиях прозрачности - "открытого неба" - США и Советский Союз смогут свести к минимуму возможность внезапного нападения.

Кроме того, пришло осознание того, что настало время если не международного контроля над ядерным оружием, то, по крайней мере, соглашений о том, как им управлять. Первое такое соглашение было заключено в 1963 году в рамках Договора об ограниченном запрещении ядерных испытаний, отменившего ядерные испытания в атмосфере. Затем, в 1968 г., был подписан Договор о нераспространении ядерного оружия, обязывающий страны, обладающие ядерным оружием, не помогать другим государствам в его приобретении. А в 1972 году Временное соглашение об ограничении стратегических вооружений ограничило количество баллистических ракет наземного и морского базирования, разрешенных каждой из сторон, причем проверка соблюдения этого требования должна была осуществляться с помощью разведывательных спутников.

Но самое интригующее, что в 1972 г. Советский Союз и США подписали Договор о противоракетной обороне, запрещающий защиту от ракет дальнего действия. Это было первое официальное признание обеими сторонами идеи Черчилля и Эйзенхауэра о том, что уязвимость, связанная с перспективой мгновенного уничтожения, может стать основой для стабильных и долгосрочных советско-американских отношений. Это также отражало согласие Москвы на взаимное гарантированное уничтожение, которое далось нелегко: убедить русских в том, что пытаться защитить себя - плохая идея, было задачей первостепенной важности. Успех этих усилий - то, что американские официальные лица теперь могут обучать своих советских коллег тому, как следует думать о национальной безопасности, - свидетельствует о том, насколько далеко продвинулись дела с тех пор, как в первые годы холодной войны каждая из сторон, разрабатывая ядерное оружие, наводила ужас на другую.

И так, перефразируя Курта Воннегута, оно и было на самом деле. Холодная война могла привести к горячей войне, которая могла бы положить конец жизни людей на планете. Но поскольку страх перед такой войной оказался сильнее всех разногласий, разделявших США, Советский Союз и их союзников, появились основания надеяться, что она никогда не состоится.

XII.

Через четыре десятилетия после Кубинского ракетного кризиса другой писатель, Ян Мартель, опубликовал роман "Жизнь Пи" - невероятную историю о спасательной шлюпке, которая могла стать смертельным судном. Главные герои - мальчик и бенгальский тигр, потерпевшие кораблекрушение и оказавшиеся вместе на неудобном маленьком судне, дрейфующем по Тихому океану. Не имея общего языка, они не могли вести рациональную дискуссию. Но была совместимость интересов: у тигра - в том, чтобы мальчик ловил рыбу и ел ее, у мальчика - в том, чтобы не быть съеденным самому. Оба как-то это поняли и выжили.

Басня о холодной войне? Задумывал ли Мартель ее как таковую, вряд ли имеет значение, ведь признак хорошего романа - это то, что он может заставить читателя увидеть, даже если это лежит за пределами видения самого автора. Ядерное оружие заставило государства увидеть - даже в отсутствие общего языка, идеологии или интересов - что они заинтересованы в выживании друг друга, учитывая тигра, которого они сами создали, но с которым теперь должны научиться жить.

ГЛАВА 3. КОМАНДА ПРОТИВ СПОНТАННОСТИ

Два народа, между которыми нет ни общения, ни симпатии, которые не знают привычек, мыслей и чувств друг друга, как если бы они были жителями разных зон или обитателями разных планет; которые сформированы разным воспитанием, питаются разной пищей, имеют разные манеры поведения и не подчиняются одним и тем же законам.

-БЕНДЖАМИН ДИЗРАЭЛИ, 1845 Г.

Вместо единства великих держав - как политического, так и экономического - после войны наблюдается полная разобщенность между Советским Союзом и сателлитами, с одной стороны, и остальным миром - с другой. Короче говоря, вместо одного мира существует два.

-ЧАРЛЬЗ Э. БОЛЕН, 1947 Г.

ОДИНАКОВАЯ ПЛАНЕТА, которую разделяют сверхдержавы, имеющие общие средства уничтожения друг друга, но теперь заинтересованные в выживании друг друга. Пока все хорошо. Но что это за выживание? Какой будет жизнь в каждой из систем? Сколько места останется для экономического благополучия? Для социальной справедливости? Для свободы выбора жизненного пути? Холодная война была не только геополитическим соперничеством или гонкой ядерных вооружений, но и соревнованием за ответы на эти вопросы. Проблема, стоявшая на кону, была почти такой же важной, как проблема выживания человечества: как лучше организовать человеческое общество.

"Хотите вы этого или нет, но история на нашей стороне", - заявил однажды Никита Хрущев перед группой западных дипломатов. "Мы вас похороним". Он до конца жизни объяснял, что он имел в виду. По словам Хрущева, он говорил не о ядерной войне, а об исторически обусловленной победе коммунизма над капитализмом. Советский Союз действительно может отставать от Запада, признал он в 1961 году. Однако уже через десятилетие дефицит жилья исчезнет, потребительские товары будут в изобилии, а население будет "материально обеспечено". В течение двух десятилетий Советский Союз "поднимется на такую высоту, что по сравнению с ним основные капиталистические страны останутся гораздо ниже и далеко позади". Коммунизм, попросту говоря, был волной будущего.

Однако все сложилось не совсем так. К 1971 г. экономика Советского Союза и его восточноевропейских сателлитов находилась в состоянии стагнации. К 1981 г. уровень жизни в СССР снизился настолько, что сократилась средняя продолжительность жизни - беспрецедентное явление для развитого индустриального общества. К концу 1991 года прекратил свое существование и сам Советский Союз, служивший образцом коммунизма во всем мире.

Прогнозы Хрущева, как теперь ясно, были основаны на выдаче желаемого за действительное, а не на жестком анализе. Однако поражает то, как много людей в то время воспринимали их всерьез, причем далеко не все из них были коммунистами. Джон Кеннеди, например, столкнувшись с Хрущевым на саммите в Вене в 1961 году, нашел идеологическую самоуверенность советского лидера весьма пугающей: "Он просто выбил из меня дух", - признался новый президент. Кеннеди "выглядел довольно ошеломленным, - отметил вскоре после этого британский премьер-министр Гарольд Макмиллан, - как человек, впервые встретившийся с Наполеоном (на пике его могущества)". Дж.Ф.К. был не одинок: коммунизм пугал государственных деятелей и государства, которыми они управляли, на протяжении более века. Причина заключалась в том, что он вдохновлял и возбуждал многих граждан, которые видели в марксизме-ленинизме обещание лучшей жизни. В начале холодной войны наступил пик запугивания и вдохновения. К концу холодной войны надеяться на коммунизм было уже не на что, а бояться - нечего.

I.

Для того чтобы понять, каким уважением пользовался коммунизм и какие тревоги он вызывал, лучше всего начать с другого романа. Он назывался "Сибил", вышел в свет в 1845 г., а его автор, Бенджамин Дизраэли, стал премьер-министром Великобритании. Под заголовком "Две нации" Дизраэли подразумевал богатых и бедных, которые неспокойно сосуществовали в обществе, где промышленная революция - главное достижение Великобритании за предыдущие полвека - увеличивала разрыв между ними. "Капиталист процветает, - жаловался один из персонажей,

Он накапливает огромные богатства, а мы опускаемся все ниже и ниже, ниже, чем упитанные звери, потому что их кормят лучше, чем нас, о них больше заботятся. И это справедливо, ибо в соответствии с существующей системой они более ценны. И при этом нам говорят, что интересы капитала и труда совпадают.

Сибил была предупреждением: государство, экономический прогресс которого зависит от эксплуатации одних граждан в интересах других, ждет беда.

Карл Маркс, живший в то время в Англии, был свидетелем и предупреждал о том же явлении, но делал он это с помощью теории, а не романа. По его мнению, поскольку капитализм распределяет богатство неравномерно, он сам порождает своих палачей. Социальное отчуждение, порождаемое экономическим неравенством, может привести только к революции: "Буржуазия не только выковала оружие, несущее смерть ей самой, но и вызвала к жизни людей, которые должны этим оружием орудовать, - современный рабочий класс, пролетариев". Могильщики капитализма рано или поздно заменят его коммунизмом - более справедливым способом организации общества, при котором будет существовать общая собственность на средства производства, а крайностей богатства и бедности больше не будет. Следовательно, не будет и недовольства, а значит, и счастья человечества. Коммунизм, утверждал соратник Маркса Фридрих Энгельс, ознаменует "восхождение человека из царства необходимости в царство свободы".

Это было не просто исповедание веры: Маркс и Энгельс рассматривали ее и как науку. Связь, которую Маркс установил между техническим прогрессом, общественным сознанием и революционными последствиями, по их мнению, выявила тот двигатель, который двигал историю вперед. Это была классовая борьба, а поскольку индустриализация и порожденное ею отчуждение были необратимы, у этого двигателя не было задней передачи.

Марксизм вселял надежду в бедных, страх в богатых и оставлял правительства где-то посередине. Если править исключительно в интересах буржуазии, то это, казалось, обеспечит революцию, подтвердив тем самым пророчество Маркса; если же править исключительно в интересах пролетариата, то это будет означать, что революция Маркса уже наступила. Поэтому большинство политических лидеров пошли на хитрость: и в Великобритании Дизраэли, и в Германии Бисмарка, и в самой быстро индустриализирующейся стране - США - они стремились сохранить капитализм, смягчив его суровость. В результате возникло социальное государство, базовая структура которого была создана в большинстве стран индустриального мира к тому моменту, когда в августе 1914 года несколько наиболее ярких его представителей вступили в войну друг с другом.

Каких бы успехов ни добились капиталисты в смягчении жестокостей индустриализации, Первая мировая война показала, что они еще не научились сохранять мир. Несмотря на беспрецедентное экономическое развитие и сопутствующую ему взаимозависимость, великие европейские державы - некоторые из них были наиболее социально прогрессивными правительствами - ввязались в самую страшную войну, которую когда-либо видел мир. Огромное количество оружия, которое производила их промышленность, позволило продолжать войну гораздо дольше, чем кто-либо ожидал. Теперь казалось, что буржуазия сама роет себе могилу.

По крайней мере, именно такие аргументы выдвигал Ленин, сначала из эмиграции, а после свержения царя Николая II в начале 1917 года - из самой России. Однако Ленин отличался от Маркса и Энгельса своей решимостью перейти от теории к действию: его ноябрьский переворот - а именно так он и был - остается ярчайшим примером того, насколько один человек может изменить ход истории. Или, как сказал бы Ленин, опираясь на Маркса, с помощью чего "сознательный авангард пролетариата" может ускорить историю к ее научно предопределенному завершению. Большевистская "революция" означала, что государство вышло за рамки попыток спасти капитализм: оно, в разгар войны, которую развязали капиталисты, объявило войну самому капитализму. И если ожидания Ленина и его последователей были верны, то граждане других государств - сами озлобленные капитализмом и измученные войной - вскоре захватят власть и сделают то же самое. Необратимый двигатель истории гарантировал это.

Никто не ощущал значимость этого момента более отчетливо, чем президент США того времени Вудро Вильсон. Он, как и Ленин, понимал, насколько идеи могут двигать странами: не он ли в апреле 1917 г. втянул США в войну, призвав к созданию "мира, безопасного для демократии"? Но в представлении Вильсона такой мир не был бы безопасным для пролетарской революции, как и наоборот. Он быстро обнаружил, что ведет две войны: военную - против имперской Германии и ее союзников, словесную - против большевиков. Речь Вильсона "Четырнадцать пунктов", произнесенная в январе 1918 года и ставшая самым влиятельным заявлением американской идеологии в XX веке, была прямым ответом на идеологический вызов, брошенный Лениным. С этого момента началась война идей - соревнование видений, которое продлится до конца Первой мировой войны, в межвоенные годы, во время Второй мировой войны и большую часть холодной войны. На карту был поставлен вопрос, который разделил две нации Дизраэли: как лучше управлять индустриальными обществами так, чтобы это приносило пользу всем людям, живущим в них.

II.

Позиция Ленина была продолжением позиции Маркса: поскольку капиталисты порождают неравенство и войны, то ни справедливость, ни мир не могут восторжествовать до тех пор, пока капитализм не будет свергнут. Маркс неясно представлял себе, как это произойдет, но Ленин дал наглядную демонстрацию. Коммунистическая партия должна вести за собой, а во главе партии, как это было в России, должен стоять один человек. Диктатура пролетариата освободит пролетариат. Поскольку враги революции никогда не отдадут власть добровольно, диктатура будет использовать для достижения своих целей все доступные ей методы - пропаганду, подрывную деятельность, слежку, информаторов, тайные действия, обычные и нетрадиционные военные операции и даже террор. Цель оправдывает средства. То есть это будет авторитарная революция, которая освободит тех, кто находится внизу, командуя ими сверху.

Цель Вильсона, как и Дизраэли, заключалась в реформировании капитализма, а не в его уничтожении. Он считал, что путь к этому лежит через поощрение спонтанности: проблема капитализма в том, что он оставил людям слишком мало свободы для управления собственной жизнью. Он сотрудничал с империями, которые отказывали своим жителям в праве выбирать лидеров. Он ограничивал эффективность рынков посредством протекционизма, ценового сговора и повторяющихся циклов бумов и спадов. И, конечно, - здесь Вильсон был согласен с Лениным, - капитализм не смог предотвратить войну, что является окончательным отказом от свободы. План Вильсона для послевоенного мира предусматривал политическое самоопределение, экономическую либерализацию и создание международной организации коллективной безопасности, способной обеспечить мирное урегулирование соперничества между странами, которое никогда не исчезнет полностью. Это будет демократическая революция, которая откроет путь к освобождению для тех, кто находится внизу.

Ленин, следуя Марксу, исходил из несовместимости классовых интересов: поскольку богатые всегда будут эксплуатировать бедных, у бедных нет иного выхода, кроме как вытеснить богатых. Вильсон, следуя Адаму Смиту, исходил из противоположной точки зрения: преследование индивидуальных интересов будет способствовать интересам каждого, что приведет к стиранию классовых различий и принесет пользу как богатым, так и бедным. Таким образом, это были радикально разные решения проблемы достижения социальной справедливости в современном индустриальном обществе. На момент начала "холодной войны" было совершенно неясно, какой из них возобладает. Чтобы понять, почему, проследим, как в течение последующих двух десятилетий развивались события, связанные с наследием Ленина и Вильсона, умерших в 1924 году.

В конце Второй мировой войны Вильсон выглядел бы несостоявшимся идеалистом. Он так часто шел на компромиссы в ходе переговоров по Версальскому соглашению 1919 г., соглашаясь на суровое отношение к Германии, на территориальные претензии победивших союзников и на тонко замаскированное увековечивание колониализма, что это едва ли можно было назвать одобрением политического самоопределения и экономической либерализации. Его собственные соотечественники отказались присоединиться к его самому гордому творению - Лиге Наций, тем самым значительно ослабив ее. Капитализм после войны возрождался неуверенно, но в 1929 г. потерпел крах, вызвав самую страшную в истории мировую депрессию. В то же время авторитаризм находился на подъеме: сначала в Италии при Бенито Муссолини, затем в императорской Японии и, наконец, что самое зловещее, в Германии, где, придя к власти конституционным путем в 1933 году, Адольф Гитлер немедленно отменил конституцию, на основании которой он это сделал.

Соединенные Штаты и другие оставшиеся демократии не предприняли никаких серьезных усилий для предотвращения японской агрессии в Маньчжурии в 1931 г., захвата Италией Эфиопии в 1935 г. или быстрого перевооружения теперь уже нацистской Германии, которое к концу десятилетия превратило ее в доминирующую державу на европейском континенте. И когда, что вполне предсказуемо, началась Вторая мировая война, американцы и англичане оказались в зависимости от сталинского Советского Союза, который в 1939-1941 гг. сам сотрудничал с Гитлером, чтобы победить в ней. Победа была определена к 1945 году, но характер послевоенного мира - нет. Ожидать оправдания Вильсона, учитывая этот результат, было бы в лучшем случае наивно: как сказал в начале войны один из первых теоретиков международных отношений, "либеральные демократии, рассеянные по всему миру в результате мирного урегулирования 1919 г., были продуктом абстрактной теории, не пустили корней в почву и быстро рассосались".

Ленин в конце Второй мировой войны выглядел бы успешным реалистом. Сталин, его преемник, осуществил в Советском Союзе революцию сверху: сначала коллективизацию сельского хозяйства, затем программу быстрой индустриализации и, наконец, безжалостную чистку потенциальных конкурентов, реальных и мнимых. Международная пролетарская революция, на которую рассчитывал Ленин, не произошла, но, тем не менее, к концу 1930-х годов СССР стал самым мощным пролетарским государством в мире. И в отличие от своих капиталистических коллег она сохранила полный объем производства и, соответственно, полную занятость на протяжении всей Великой депрессии. Возникновение нацистской Германии, конечно, представляло собой серьезный вызов, но сталинский пакт с Гитлером позволил выиграть время и территорию, так что когда в 1941 г. произошло вторжение, Советский Союз не только выстоял, но и отбросил его назад. По мере приближения окончания боевых действий СССР был готов физически и политически доминировать над половиной Европы. Его идеологическое влияние - с учетом этих демонстраций возможностей авторитарной системы - могло быть гораздо более значительным.

Ведь марксизм-ленинизм в то время имел миллионы сторонников в Европе. Испанские, французские, итальянские и немецкие коммунисты возглавляли сопротивление фашизму. Идея социальной революции - о том, что те, кто находится внизу, могут оказаться наверху, - имела широкое распространение даже в такой стране, как Польша, с ее давней историей вражды с Россией. А учитывая разрушения, причиненные войной, и лишения, вызванные предвоенной депрессией, было совсем не очевидно, что демократический капитализм справится с задачей послевоенного восстановления - не в последнюю очередь потому, что величайшая капиталистическая демократия, Соединенные Штаты, в прошлом не проявляли особого желания брать на себя ответственность за то, что происходит за пределами их границ.

Даже среди американцев были сомнения. Новый курс" Рузвельта залатал, но не излечил экономические проблемы страны: только расходы военного времени сделали это, и не было никакой уверенности в том, что после войны, когда федеральные бюджеты сократились до нормального уровня, депрессия не вернется. При Ф.Д.Р. власть правительства значительно расширилась, но будущее рынков, спонтанности и даже, по мнению его многочисленных критиков, самой свободы было гораздо менее ясным. "У нас в целом больше свободы и меньше равенства, чем в России", - писал один из обозревателей в 1943 году. В России меньше свободы и больше равенства". Вопрос о том, следует ли определять демократию прежде всего в терминах свободы или равенства, является предметом нескончаемых споров".

Это замечание могло исходить от благонамеренного, но бесхитростного вице-президента Рузвельта Генри А. Уоллеса, которому всегда было трудно определиться в подобных вопросах. Но на самом деле его автором был жесткий богослов Райнхольд Нибур, который сегодня известен своей стойкостью в противостоянии коммунизму в годы "холодной войны". То, что Нибур во время Второй мировой войны мог задаваться вопросом о том, свобода или равенство должны в первую очередь определять демократию, как нельзя лучше свидетельствует о том, насколько туманными были тогда перспективы вильсоновской концепции.

III.

Холодная война все изменила, в результате чего Вильсона сегодня вспоминают как пророческого реалиста, а статуи Ленина лежат на свалках по всему бывшему коммунистическому миру. Как и ядерная война, которая так и не наступила, возрождение и окончательный триумф демократического капитализма стали неожиданным событием, которое мало кто мог предвидеть по обе стороны идеологической пропасти в 1945 году. Обстоятельства первой половины XX века обеспечили диктатурам физическую силу и политическую власть. Почему же вторая половина должна была быть иной?

Причины были связаны не столько с фундаментальными изменениями в средствах производства, как мог бы утверждать историк-марксист, сколько с поразительным изменением отношения Соединенных Штатов к международной системе. Несмотря на создание самой мощной и диверсифицированной экономики в мире, американцы до 1941 г. проявляли удивительно мало интереса к тому, как управляется остальной мир. Репрессивные режимы в других странах могли вызывать сожаление, но вряд ли они могли нанести вред Соединенным Штатам. Даже участие в Первой мировой войне не смогло изменить это отношение, как обнаружил Вильсон, к своему стыду и огорчению.

А вот что изменило ситуацию сразу и бесповоротно, так это нападение Японии на Перл-Харбор. Это событие разрушило иллюзию, что расстояние обеспечивает безопасность, что не имеет значения, кто и чем управляет по ту сторону океана. Теперь безопасность страны была под угрозой, а поскольку будущие агрессоры, обладающие воздушной и морской мощью, вполне могли последовать примеру Японии, проблема вряд ли исчезнет. Поэтому Соединенным Штатам не оставалось ничего другого, как взять на себя глобальные обязательства. Для этого необходимо было выиграть войну с Японией и Германией - Гитлер объявил войну Соединенным Штатам через четыре дня после Перл-Харбора, - но также необходимо было спланировать послевоенный мир, в котором демократия и капитализм будут в безопасности.

Именно здесь Вильсон вновь приобрел актуальность, поскольку можно было многое почерпнуть из того, что пошло не так после окончания Первой мировой войны. За его призывом сделать мир безопасным для демократии скрывалось утверждение, что демократии не развязывают войн. Межвоенные годы, казалось, подтвердили это утверждение, но что же стало причиной того, что страны перестали быть демократиями? В Германии, Италии и Японии когда-то существовали парламентские правительства, однако экономические кризисы 1920-1930-х годов дискредитировали их. В этих и многих других государствах были приняты авторитарные решения, которые затем привели к военной агрессии. Капитализм не только породил социальное неравенство, как предсказывал Маркс. По этой логике, он также привел к двум мировым войнам.

Как же предотвратить третий? Ответ казался администрации Рузвельта очевидным: нужно построить такой международный порядок, при котором капитализм не будет подвержен саморазрушительным тенденциям; люди будут защищены от порождаемого ими неравенства и от возникающих соблазнов бежать от свободы; страны будут защищены от агрессии, к которой приводит авторитаризм. "Мир, погруженный в экономический хаос, - предупреждал в 1944 г. государственный секретарь США Корделл Халл, - навсегда останется рассадником бед и войн".Ф.Д.Р. и его советники вряд ли признали бы это, но они опирались не только на марксистско-ленинскую критику капитализма, но и на вильсоновскую. Но что же оставалось делать Сталину?

Вечно прагматичный Рузвельт приветствовал Советский Союз в качестве союзника во время войны: "Я не могу принять коммунизм, как и ты, - сказал он своему другу, - но чтобы перейти этот мост, я готов взяться за руки с дьяволом". Он, как никто другой, понимал, что сотрудничество с Москвой может прекратиться после достижения победы, но хотел, чтобы ответственность за это лежала на нем, а не на Вашингтоне. Для этого он предложил СССР вступить в три новые международные организации, за которыми стояла бы полная поддержка США: Международный валютный фонд, Всемирный банк и Организация Объединенных Наций.

В совокупности эти институты должны были снизить вероятность будущих депрессий за счет снижения тарифных барьеров, стабилизации валют, координации государственного планирования с работой рынков, а также обеспечить средства, с помощью которых международное сообщество могло бы сдерживать и при необходимости побеждать будущих агрессоров. Они объединили две части программы Вильсона: экономическую либерализацию и коллективную безопасность. Третья часть, политическое самоопределение, по мнению Ф.Д.Р., должна была подождать, по крайней мере, для тех стран и народов, которые оказались или могли оказаться под властью СССР. Главное - выиграть войну, обеспечить мир и восстановление. Тогда, надеялся он, появится место для демократии.

Сталин был рад тому, что Советский Союз стал членом-учредителем ООН: право вето в Совете Безопасности сделало бы эту организацию такой, какой ее хотели видеть победители в войне. А вот Фонд и Банк - совсем другое дело. Как только он понял, что их целью является спасение капитализма, а не, как он думал вначале, создание структур, через которые Советский Союз мог бы получить от США помощь на восстановление страны14 , Сталин не захотел участвовать в их деятельности. Сталин не захотел в них участвовать. Это решение, а также его все более очевидная решимость установить авторитарные режимы в Восточной Европе означали, что попытка Ф.Д.Р. преодолеть разрыв между Вильсоном и Лениным явно провалилась. Но, по крайней мере, идея Вильсона была возрождена: идейное состязание, начатое им и Лениным в годы Первой мировой войны, продолжится и сейчас в условиях зарождающейся "холодной войны". Это стало очевидным из трех важных речей, произнесенных в течение тринадцати месяцев друг с другом в 1946-47 гг.

Первое выступление Сталина состоялось в Москве 9 февраля 1946 г., и в нем он вернулся к основам. Он повторил осуждение капитализма Марксом за неравномерное распределение богатства. Он повторил утверждение Ленина о том, что в результате капиталисты могут вступить в войну друг с другом. Из этого он сделал вывод, что мир может наступить только тогда, когда коммунизм восторжествует во всем мире. Он подчеркнул, что индустриализация Советского Союза перед Второй мировой войной позволила ему одержать победу в этом конфликте, и ничего не сказал о помощи, полученной от США и Великобритании. В заключение он призвал советский народ к не менее тяжелым жертвам, чтобы оправиться от ущерба, нанесенного последней войной, и подготовиться к следующей войне, которую непременно вызовут противоречия капитализма.

Уинстон Черчилль, недавно покинувший свой пост, произнес вторую речь в невероятной обстановке города Фултон, штат Миссури, 5 марта с президентом Трумэном за плечами. Бывший премьер-министр произнес речь в характерных для него предчувственных тонах и предупредил:

От Штеттина на Балтике до Триеста на Адриатике через весь континент опустился железный занавес. За этим занавесом находятся все столицы древних государств Центральной и Восточной Европы. . . . [Все эти знаменитые города и население вокруг них... в той или иной форме подвержены не только советскому влиянию, но и очень высокой и все возрастающей степени контроля со стороны Москвы.

Русские не хотели войны, признавал Черчилль, но они хотели "плодов войны и неограниченного расширения своей мощи и доктрин". Сдержать их могла только сила: "Если западные демократии будут держаться вместе... никто не сможет им помешать. Если же они разделятся или ослабят свой долг, если эти важные годы будут упущены, тогда действительно катастрофа может захлестнуть всех нас".

Третью речь Трумэн произнес сам через год, 12 марта 1947 г., обратившись к Конгрессу с просьбой о помощи Греции и Турции и объявив о "доктрине Трумэна", подразумевавшей обязательство США оказывать помощь жертвам агрессии и запугивания по всему миру. Идеологическое обоснование этих мер было вильсонианским: мир теперь разделен между "двумя образами жизни" - не коммунизмом и капитализмом, а демократией и авторитаризмом, что позволило ему связать это новое американское участие в европейских делах с теми, что предшествовали ему в 1917 и 1941 годах. Его решение было осознанным: необходимо было показать миру, вспоминал впоследствии один из составителей речи Трумэна, "что мы можем предложить нечто позитивное и привлекательное, а не только антикоммунизм".

В этом заключалась суть плана Маршалла, а также принятых в то же время решений о начале реабилитации оккупированных Германии и Японии. Это были усилия в духе Дизраэли, которые Вильсон и Рузвельт приветствовали бы, направленные на спасение капитализма и обеспечение демократии в условиях настолько бесперспективных, что авторитарные альтернативы, несмотря на их очевидную опасность для свободы человека, могли легко укорениться. Идея заключалась не в том, чтобы заклеймить "коммунистом любого, кто использует язык Маркса и Ленина, - комментировал помощник Маршалла Чарльз Э. Болен, - поскольку в марксизме... есть много такого, что ни в коей мере не отражает веры в коммунистическую теорию или участия в современной коммунистической организации". Речь шла скорее о создании альтернативы коммунизму в рамках демократии и капитализма, которая устранила бы экономическую и социальную безысходность, толкавшую людей к коммунизму в первую очередь. Это могло произойти только потому, что после Второй мировой войны Соединенные Штаты взяли на себя ответственность за мирное время за пределами своего полушария. Вызов Сталина способствовал этому.

США . И U . S . S . R . СОЮЗЫ И БАЗЫ Начало 1 9 7 0 г.

"Пропасть непроходима, - признавал один из персонажей Дизраэли в "Сибил", - совершенно непроходима". Спустя столетие разрыв между богатыми и бедными - между теми, у кого были средства, чтобы жить хорошо, и теми, у кого их не было, - приобрел глобальное геополитическое значение, и возникли два конкурирующих видения того, как его преодолеть. Как сказал Болен летом 1947 года: "Короче говоря, есть два мира вместо одного".

IV.

ОБЕ идеологии, определявшие эти миры, должны были давать надежду: для этого и существует идеология. Однако одна из них стала зависеть в своем функционировании от порождения страха. Другая в этом не нуждалась. В этом и заключалась основная идеологическая асимметрия холодной войны.

Никогда не было ясно, насколько далеко Ленин предполагал распространить свою диктатуру пролетариата. Он, конечно, считал, что цели революции оправдывают ее средства, в том числе и применение террора. Но был ли бы он сторонником сосредоточения всей власти в руках одного человека, который затем удерживал бы ее, сажая в тюрьму, отправляя в ссылку или казня всех, кто подвергал сомнению этот процесс - или думал, что может подвергнуть его сомнению? Как бы ни поступил Ленин, именно так поступил Сталин.

К концу 1930 г. его агентами было арестовано или убито около 63 тыс. противников коллективизации. К 1932 г. они депортировали более 1,2 млн. "кулаков" - так Сталин называл "зажиточных" крестьян - в отдаленные районы СССР. К 1934 г. не менее 5 млн. украинцев умерли от голода. Затем Сталин начал чистку государственных и партийных чиновников, в результате которой в тюрьмах оказались еще 3,6 млн. человек, а всего за 1937-38 гг. было расстреляно почти 700 тыс. человек. Среди них были многие оставшиеся в живых соратники Ленина: самым ярким исключением стал Леон Троцкий, которого Сталин затем выследил и убил в Мексике в 1940 году. К тому времени, по подсчетам одного из историков, сталинская диктатура погубила или разрушила жизни 10-11 млн. советских граждан - все ради сохранения своей власти.

Полный масштаб этой трагедии не мог быть известен до конца войны: Сталин подверг цензуре собственную перепись населения 1937 г., которая должна была многое раскрыть, арестовав всех ее руководителей и расстреляв многих из них. Однако и этого было достаточно, чтобы вселить не только надежду, но и страх в сознание европейцев, ожидавших освобождения от нацистского гнета со стороны государства, чей послужной список выглядел почти так же плохо. Поведение Красной армии на пути в Германию усиливало эти опасения: армии редко бывают мягкими при оккупации территории побежденного противника, но русские были особенно жестоки в своих грабежах, физических нападениях и массовых изнасилованиях. Культура жестокости в Советском Союзе, как оказалось, породила культуру жестокости за его пределами.

В определенном смысле это было понятно: немцы в годы войны оккупировали СССР еще более жестоко. Но Сталин ставил перед собой не только задачу возмездия. Он надеялся распространить марксизм-ленинизм на как можно большей территории Европы. Однако он понимал, что не сможет добиться этого только силой и нагнетанием страха - теми методами, которые он с такой беспощадностью применял у себя дома. Коммунисты в Польше, Чехословакии, Венгрии, Румынии, Болгарии, а после 1949 г. и в Восточной Германии должны были управлять якобы независимыми государствами. Сталин, конечно, мог контролировать их - несмотря на то, что Тито и югославы утверждали обратное, большинство коммунистов в те времена выполняли приказы Москвы. Но его рука не должна была быть слишком тяжелой, чтобы не создать видимость того, что революция требует репрессий для своего поддержания. Поэтому коммунистам было важно заручиться поддержкой населения. "При хорошей агитации и правильном отношении, - сказал Сталин в 1945 г. польскому коммунистическому лидеру Владиславу Гомулке, - вы можете завоевать значительное число голосов".

Если кремлевский босс так думал о поляках, то ему не казалось неразумным, что немцы и другие европейцы, живущие вне сферы его военно-политического влияния, также могут поддерживать местных коммунистов, избирая их на выборах или включая в правящие коалиции. Это было бы предпочтительнее прямого столкновения с американцами и англичанами; к тому же, как следовало из ленинской доктрины, капиталисты достаточно скоро столкнутся друг с другом. Пролетарская диктатура, если она должна была распространиться в этих регионах, не могла быть установлена в Советском Союзе и Восточной Европе теми же методами, что и Сталин. Большинство западноевропейцев должно было выбрать ее.

В стратегии Сталина была определенная логика, за исключением одного момента. Она требовала, чтобы он перестал быть тем, кем он был: тираном, пришедшим к власти и оставшимся на ней с помощью террора. Когда среди его восточноевропейских сателлитов появлялись малейшие намеки на независимость - например, когда чехи просили разрешения участвовать в плане Маршалла, - Сталин поступал с виновными так же, как со своими реальными и мнимыми довоенными соперниками в Советском Союзе: их отстраняли от власти, часто отдавали под суд, обычно сажали в тюрьму, а в некоторых случаях казнили. Он наверняка поступил бы так же и с Тито, если бы Югославия не оказалась вне его досягаемости. По одной из оценок, в период с 1949 по 1953 год в той или иной форме был очищен миллион восточноевропейских коммунистов. Примерно то же самое происходило и в СССР: в последние годы жизни Сталина круг арестов, судебных процессов, казней, а там, где они не могли быть оправданы, устраивались "несчастные случаи", становился все шире. К моменту смерти Сталина советские тюрьмы были переполнены как никогда.

"Пусть господствующие классы трепещут перед коммунистической революцией", - провозгласил Маркс в 1848 году. "Пролетариям нечего терять, кроме своих цепей". Однако столетие спустя пролетарии, еще не попавшие под диктатуру Сталина, имели все основания трепетать перед цепями, которыми он сковал тех, кого это несчастье уже постигло. Не случайно у "Большого брата" Оруэлла были усы, как у Сталина.

V.

Если для контроля над сталинскими пролетариями требовались цепи, то сегодня трудно представить, как такая организация могла бы найти поддержку в других странах. Однако лишения приводят к отчаянию, и когда выбор стоит между голодом и репрессиями, его не всегда легко сделать. Чтобы добиться успеха в качестве альтернативы, американская идеология должна была не просто показать, что коммунизм подавляет свободу. Она также должна была продемонстрировать, что капитализм может ее поддерживать.

В Вашингтоне никогда не существовало заранее разработанного плана, как это сделать. Вместо этого в конце Второй мировой войны ставились противоречивые цели: наказание побежденных врагов, сотрудничество с Советским Союзом, возрождение демократии и капитализма, укрепление ООН. Для того чтобы произошла перестановка и расстановка приоритетов, должно было стать ясно, что не все из них возможны. К концу 1947 г. это произошло: новой целью, которую лучше всего сформулировал Кеннан, ставший теперь главным специалистом по планированию политики Маршалла, стало сохранение военно-промышленных объектов бывших противников, прежде всего западной Германии и Японии, от попадания под власть нынешнего и будущего противника - СССР.

Это можно было бы сделать путем уничтожения оставшихся объектов, но это привело бы немцев и японцев к голоду, не допустив при этом экономического возрождения ближайших американских союзников. Можно было бы восстановить немецкий и японский авторитаризм, а затем сотрудничать с ними, но это поставило бы под угрозу цели, ради которых велась война. Поэтому американцы предложили третий вариант. Они должны были возродить экономику Германии и Японии, обеспечив тем самым будущее капитализма в этих и соседних регионах. Но при этом они должны были превратить немцев и японцев в демократов.

Это была амбициозная, даже дерзкая стратегия, настолько, что если бы кто-то объявил о ней публично, наряду с доктриной Трумэна и планом Маршалла, то она показалась бы дико неправдоподобной. Ведь хотя в Германии и Японии до установления диктатуры в 1930-е годы действительно существовали парламентские системы, культура демократии в этих странах так и не укоренилась, что и стало одной из причин их легкой гибели. Однако сами диктаторские режимы были дискредитированы поражением в войне. Это дало американцам возможность действовать с чистого листа и, благодаря своей военной оккупации, получить свободу действий. Они отреагировали так же, как и Сталин: опираясь за рубежом на то, что сработало внутри страны. Но поскольку внутренние институты США вряд ли могли быть более отличными от советских, то и цели американцев при проведении оккупации вряд ли могли быть менее схожими.

Функция государства, по их мнению, заключается в том, чтобы способствовать свободе. Для этого необходимо регулировать экономику, но ни в коем случае, как это было в Советском Союзе, не командовать ею во всех отношениях. Людям по-прежнему можно доверять владеть собственностью, рынкам - распределять ресурсы, а результатам - отстаивать интересы каждого. Лидеры будут руководить только по согласию, законы, беспристрастно исполняемые, обеспечат справедливость, а свободная пресса - прозрачность и, следовательно, подотчетность. В основе государственного управления лежала бы надежда, а не страх. Ни одно из этих условий не существовало ни в СССР, ни в его сателлитах, ни на оккупированных территориях, которыми он управлял.

Однако все это мало что значило бы без результатов. Именно здесь и возник план Маршалла. Идея заключалась в том, чтобы запустить экономику Европы и одновременно Японии путем значительного вливания американской помощи, но при этом с самого начала привлечь получателей к определению того, как она будет использоваться. Единственным условием было то, чтобы они работали вместе: чтобы старые антагонизмы исчезли перед лицом новых опасностей. Цель состояла в том, чтобы демократическими средствами восстановить уверенность в себе, процветание и социальный мир: показать, что, хотя теперь существует два идеологических мира, внутри капиталистического мира не должно быть разделения на богатых и бедных, которое в свое время породило марксизм. Не нужны и войны между капиталистами, на необходимости которых настаивал Ленин.

Только у США хватило экономических ресурсов, а возможно, и наивности, чтобы решить эту задачу. Советский Союз был не в состоянии конкурировать с ними, поэтому Сталин ответил репрессиями в тех частях Европы, которые он мог контролировать. Однако у американцев было еще одно преимущество перед русскими, не связанное с их материальными возможностями: это их прагматическая ставка на спонтанность. Каковы бы ни были ее корни - в рыночной экономике, демократической политике или просто в национальной культуре, - они никогда не принимали идею о том, что мудрость или даже здравый смысл можно найти только наверху. Они были нетерпимы к иерархии, спокойно относились к гибкости и с глубоким недоверием относились к идее, что теория должна определять практику, а не наоборот.

Поэтому Трумэна и его советников не слишком обеспокоило, когда американские военные власти в Германии и Японии переписали свои собственные директивы по оккупации этих стран, чтобы учесть реалии, с которыми они столкнулись. Недостатки "универсальной" модели не нужно было объяснять. Вашингтонские чиновники, будучи убежденными капиталистами, также не возражали против сотрудничества с европейскими социалистами для сдерживания европейских коммунистов. Результаты были важнее идеологической последовательности. А когда несколько получателей помощи по плану Маршалла указали на то, что уверенность в себе вряд ли может быть достигнута без военной защиты, американцы согласились предоставить и ее в виде Организации Североатлантического договора - первого военного союза мирного времени, заключенного Соединенными Штатами после прекращения в 1800 году союза с Францией, обеспечившего независимость Америки.

Советский Союз при Сталине, напротив, подавлял спонтанность, где бы она ни проявлялась, чтобы она не бросала вызов основам его правления. Но это означало согласие с утверждением о том, что Сталин сам является источником мудрости и здравого смысла, о чем его сторонники часто заявляли в последние годы его жизни. Верил он в это или нет, но "величайший гений человечества" на самом деле был одиноким, заблуждающимся и боязливым стариком, пристрастившимся к неинформативным рассуждениям о генетике, экономике, философии и лингвистике, к долгим пьяным ужинам с перепуганными подчиненными и, как ни странно, к американским фильмам. "Мне конец", - признался он в минуту откровенности незадолго до смерти. "Я даже себе не доверяю".

Вот к чему свелись чаяния Маркса и амбиции Ленина: система, извращавшая разум, душившая доверие, функционировавшая на страхе, но теперь конкурировавшая с капиталистами, дававшими надежду.

VI.

А что, если проблема была в самом Сталине, и коммунизм можно было спасти при другом руководстве? Все те, кто стремился стать его преемником, считали, что диагноз точен, а рецепт адекватен. Каждый из них поставил перед собой задачу освободить марксизм-ленинизм от наследия сталинизма. Однако они обнаружили, что эти два явления неразрывно связаны друг с другом: попытка отделить одно от другого чревата гибелью обоих.

Первый послесталинский лидер, попытавшийся сделать это, был убит. Лаврентий Берия, шеф тайной полиции Сталина с 1938 года, был членом триумвирата, пришедшего к власти после его смерти, - Молотова и Маленкова. Серийный убийца и сексуальный маньяк, Берия был также впечатляющим администратором, которому, как никому другому, принадлежит заслуга создания советской атомной бомбы. Он был удивительно критичен по отношению к системе, которая дала ему такую власть. Он не мог скрыть своего восторга по поводу кончины Сталина - некоторые историки предполагают, что он даже организовал ее и сразу же после этого попытался устранить некоторые из худших сторон сталинского правления.

Берия приостановил очередной виток чисток, которые Сталин неразумно начал против собственных врачей. Вместе со своими коллегами Берия дал указание северокорейцам и китайцам прекратить затянувшиеся переговоры о перемирии и завершить Корейскую войну, а также поместил в "Правде" статью, в которой выразил надежду на улучшение отношений с США. Затем Берия пошел дальше своих коллег, предложив предоставить нерусским национальностям Советского Союза гораздо большую автономию, чем это было сделано Сталиным. Однако самым спорным его шагом была попытка разрешить дилемму, которую Сталин оставил после себя в отношении будущего Германии.

Образование в мае 1949 г. Федеративной Республики Германии (Западной Германии) разрушило все надежды Сталина на то, что коммунизм распространится там сам по себе. Для нового правительства Конрада Аденауэра воссоединение было менее важно, чем сохранение независимости от Советского Союза при тесных связях с США. В результате Сталину не оставалось ничего другого, как санкционировать создание в октябре Германской Демократической Республики (Восточной Германии), но он сделал это без особого энтузиазма. Он по-прежнему был готов пожертвовать этим режимом, возглавляемым ветераном немецкой коммунистической партии Вальтером Ульбрихтом, если бы удалось предотвратить вступление Западной Германии в НАТО. С этой целью в марте 1952 г. Сталин предложил воссоединение в обмен на нейтрализацию.

Это предложение ни к чему не привело: Мотивы Сталина были слишком прозрачны. Тогда Восточная Германия приступила к преобразованию в пролетарское государство, что было нелегко, поскольку она всегда была преимущественно сельскохозяйственным регионом, а также потому, что русские в счет репараций вывезли большую часть имевшейся там промышленности. Однако Ульбрихт, как хороший сталинист, настаивал на том, что восточные немцы могут решить эту проблему, просто работая больше: он ввел программу быстрой индустриализации, аналогичную той, которую Сталин проводил в Советском Союзе. Однако быстро стало ясно, что это углубляет экономический кризис, провоцирует беспорядки и побуждает тысячи восточных немцев эмигрировать в Западную Германию, что по-прежнему было возможно через открытую границу, разделявшую Восточный и Западный Берлин.

Новые кремлевские лидеры приказали неохотному Ульбрихту свернуть свою программу, что он выполнил лишь частично, и в мае 1953 г. Берия выдвинул действительно радикальное предложение: в обмен на нейтрализацию Советский Союз должен принять воссоединенную капиталистическую Германию. Ульбрихт и восточногерманские коммунисты были бы просто отброшены. Однако не успел этот план реализоваться, как в следующем месяце в Восточном Берлине и других городах вспыхнули беспорядки. В беспорядках участвовали в основном пролетарии - те самые люди, диктатура которых, по крайней мере, в теории, должна была принести им свободу. На практике же она их лишила, и это поставило преемников Сталина перед дилеммой: по крайней мере, один коммунистический режим сидел на пороховой бочке недовольства, подогреваемого тем, что марксизм-ленинизм не выполнил своих обещаний. А что, если есть и другие?

Коллеги Берии решили ближайшую проблему, использовав советские войска для подавления восточногерманского восстания, что стало позорным признанием провала для них и Ульбрихта. Затем арестовали самого Берию, обвинили его в том, что он был агентом англо-американского империализма, отдали под суд, осудили и расстреляли. Хрущев, организовавший эти события, затем тесно связал Советский Союз с репрессивным режимом Ульбрихта, чего Сталин никогда не делал. Это было не самое удачное начало для тех, кто стремился освободить коммунизм от сталинизма, но это была не последняя такая попытка.

VII.

Следующий шаг сделал сам Хрущев. Сместив и казнив Берию, он в течение последующих двух лет оттеснил Маленкова и Молотова, но не убил их, так что к середине 1955 г. стал доминирующим лидером постсталинского СССР. Совершенно не похожий на Сталина по своим личным качествам, Хрущев был также искренен и в основе своей человечен в своем стремлении вернуть марксизм к его первоначальной цели: лучшей жизни, чем та, которую дает капитализм. Укрепив свою власть в Кремле, он решил взять на себя наследие самого Сталина.

25 февраля 1956 г. Хрущев потряс делегатов XX съезда КПСС, откровенно перечислив, а затем и осудив преступления Сталина. Тем самым он разрушил фасад - продукт террора и отрицания, - скрывавший истинную природу сталинского режима от советского народа и от сторонников коммунизма во всем мире. Он делал это с целью сохранения коммунизма: реформа могла быть проведена только путем признания ошибок. "Я был обязан говорить правду о прошлом, - вспоминал он впоследствии, - чем бы это мне ни грозило". Но система, которую он пытался сохранить, со времен Маркса и Энгельса сама была основана на утверждении, что она не содержит ошибок. Именно это означало, что был открыт двигатель, который двигал историю вперед. В движении, основанном на науке, было мало места для исповеди, раскаяния и возможности искупления. Поэтому проблемы, которые Хрущев создал для себя и для международного коммунистического движения, начались практически с того момента, как он закончил свое выступление.

Одним из них был простой шок. Коммунисты не привыкли, чтобы ошибки признавались на самом верху, и уж точно не в таких масштабах. По словам государственного секретаря Даллеса, это был "самый уничтожающий обвинительный акт деспотизма, когда-либо сделанный деспотом". У лидера польской партии Болеслава Берута, прочитавшего речь Хрущева, случился сердечный приступ, и он вскоре умер. На других коммунистов это произвело почти такое же разрушительное воздействие, поскольку новый советский лидер как бы говорил им, что теперь недостаточно просто теоретически утверждать, что за ними стоит история. Необходимо еще, чтобы за ними стоял их народ. "Я в этом абсолютно уверен", - заявил Хрущев на похоронах Бирута. "Мы добьемся беспрецедентного смыкания рядов внутри нашей собственной партии и людей вокруг нашей партии".

Польская компартия приняла урок близко к сердцу и после смерти Бьерута начала освобождать политзаключенных и снимать сталинистов с руководящих постов, что привело к беспорядкам, как это произошло в аналогичных обстоятельствах в Восточной Германии. Однако в данном случае "жесткие" не вернулись к власти: поляки вернули Гомулку, ставшего жертвой одной из сталинских чисток, и без согласования с Хрущевым поставили его во главе партии. Хрущев в ярости прилетел без приглашения в Варшаву, закатил истерику, грозился ввести советские войска, но в конце концов спокойно принял новое польское правительство, которое, в конце концов, обещало сделать то, о чем он сам говорил: придать "социализму" - то есть коммунизму - "человеческое лицо".

Но проблема пороховых бочек - даже тех, которые не взрываются, - заключается в том, что рядом часто оказываются другие. Надеясь предотвратить дальнейшие волнения, Хрущев в июле 1956 г. организовал отстранение от власти венгерского лидера сталинистов Матьяша Ракоши: Ракоши было сказано, что он "болен" и нуждается в "лечении" в Москве. Это лишь спровоцировало требования дальнейших уступок, и к концу октября, вдохновленные событиями в Польше, венгры подняли полномасштабное восстание не только против своих коммунистов, но и против самого Советского Союза. После кровопролитных боев на улицах Будапешта войска Красной Армии отступили, и в течение нескольких дней казалось, что Венгрия может выйти из Варшавского договора - военного союза, созданного русскими в прошлом году в противовес НАТО. Хрущев мучительно думал, что делать, но в конце концов под давлением Мао Цзэдуна приказал советским войскам вновь войти в Венгрию и подавить восстание.

Это было сделано незамедлительно, но не раньше, чем были убиты около 1500 советских солдат и 20 000 венгров. Имре Надь, который в качестве премьер-министра нехотя возглавил повстанческий режим, был арестован и впоследствии казнен. Сотни тысяч венгров, оставшихся в живых, отчаянно пытались бежать на Запад. Те, кто не смог, столкнулись с возвращением репрессий, которые, как казалось, - таков был урок Венгрии - были единственным способом правления, который знали марксисты-ленинцы. Быть коммунистом "неотделимо от быть сталинистом", - сказал Хрущев группе китайцев в начале 1957 года. "Дай Бог, чтобы каждый коммунист умел бороться за интересы рабочего класса так, как боролся Сталин". Что бы ни думал об этом Бог, призрак старого диктатора оказался не так легко изгнан.

VIII.

То, что китайцы сыграли столь важную роль в решении Хрущева подавить венгерское восстание, было вполне уместно, поскольку сам Мао Цзэдун был еще одним постсталинским лидером, у которого были идеи о том, как спасти коммунизм. Однако его решение все время сводилось к тому, чтобы вернуться к Сталину.

Мао не был заранее проконсультирован по поводу речи Хрущева о десталинизации в феврале 1956 г., как не был проконсультирован ни один иностранный коммунист. Он уважал Сталина и подчинялся ему, но никогда не считал его легким в общении. Сталин не сразу поддержал китайскую коммунистическую революцию и был удивлен ее успехом. Он был не слишком щедр при определении условий китайско-советского договора 1950 года, а также при оказании военной поддержки китайцам во время войны в Корее. Он настаивал на продолжении войны, когда Мао и Ким Ир Сен были готовы ее закончить. Огорчило ли председателя Мао известие о смерти Сталина, спросили однажды его переводчика Ши Чжэ. "Я не думаю, что Председатель был опечален", - ответил он.

Но Сталин был полезен Мао и в другом отношении: как образец того, как надо укреплять коммунистическую революцию. Мао предстояло сыграть в Китае роль и Ленина, и Сталина. Он последовал примеру Ленина, совершив скачок от марксистской теории к революционному действию, изменив лишь последовательность событий, так что в Китае гражданская война предшествовала захвату власти, а не следовала за ним. Однако, в отличие от Ленина, он был крепко здоров и дожил до того времени, когда перед ним встала задача, с которой Ленину так и не пришлось столкнуться: как превратить страну, в которой, согласно марксистской теории, революция никогда не сможет развернуться, в страну, в которой она развернется. В России Сталин сделал это путем пролетаризации страны. Он создал огромную промышленную базу, вплоть до того, что попытался превратить сельское хозяйство в промышленность путем коллективизации. К моменту окончания его работы в России не должно было остаться ни одного крестьянина, и он вплотную подошел к этой цели.

Мао пошел по другому пути. Его главным теоретическим нововведением стало утверждение, что крестьяне - это пролетарии: их не нужно преобразовывать. В них живет революционное сознание, которое нужно только разбудить. Это сильно отличалось от подхода Сталина, и этим объясняется некоторая неловкость, существовавшая между ними - хотя престарелый Сталин, раздосадованный тем, что рабочие в Европе не смогли подняться, находил некоторое утешение в перспективе того, что крестьяне за пределами Европы могут это сделать. В чем Мао действительно следовал советской модели, так это в вопросе о том, что делать с революцией после того, как она установит контроль над страной. Он считал, что революция в Китае потерпит неудачу, если не будет с механической точностью повторять те шаги, с помощью которых Ленин и особенно Сталин укрепили революцию в России.

Вспоминая ленинскую "Новую экономическую политику", Мао допустил кратковременный период экспериментов с рыночным капитализмом в начале 1950-х годов, а затем отменил его, приняв пятилетний план по свертыванию индустриализации и коллективизации сельского хозяйства по сталинскому образцу. После смерти Сталина, не впечатленного своими преемниками в Москве, Мао стал поощрять "культ личности", сосредоточенный вокруг себя, не только как главы китайской компартии, но и как самого опытного и уважаемого лидера международного коммунистического движения.

Поэтому для Мао было нежелательным сюрпризом, когда в начале 1956 г. Хрущев без предупреждения осудил сталинский "культ личности" и потребовал от коммунистов повсеместно отмежеваться от него. "Он просто передает меч другим, - ворчал Мао, - помогает тиграм вредить нам. Если им не нужен меч, то он нужен нам". . . . Советский Союз может напасть на Сталина, а мы - нет". Мао придерживался своего плана следовать примеру Сталина, но, возможно, вдохновленный амбициями Хрущева обогнать Запад как в ракетной мощи, так и в материальных благах, он решил сжать и ускорить этот процесс. По его мнению, СССР теряет свою революционность. По-настоящему революционная страна - Китай - не допустит такой ошибки.

Соответственно, к кампаниям индустриализации и коллективизации Мао добавил собственную чистку потенциальных диссидентов. "Пусть расцветают сто цветов, пусть спорят сто школ мысли", - провозглашал он, но затем арестовывал как "правых" тех критиков, которые были недостаточно благоразумны, чтобы поверить ему на слово. Это была стратегия, направленная на то, чтобы "выманить змей из их нор, ...дать сначала вырасти ядовитым сорнякам, а затем уничтожить их один за другим. Пусть они станут удобрением". Затем он решился на еще более драматический шаг: он объединил кампании индустриализации и коллективизации, превратив крестьян в пролетариев, но с помощью средств, которые выходили за рамки того, что Сталин когда-либо рассматривал. Он приказал крестьянам по всему Китаю отказаться от посевов, построить печи на заднем дворе, бросить в качестве топлива собственную мебель, переплавить сельскохозяйственный инвентарь - и получить сталь.

Результатом "Большого скачка" Мао стал крупнейший человеческий кризис XX века. В результате сталинской кампании по коллективизации сельского хозяйства в начале 1930-х годов от голода умерло от 5 до 7 млн. человек. Теперь Мао превзошел этот рекорд, вызвав голод, который в 1958-1961 гг. унес жизни более 30 млн. человек, что, безусловно, является самым страшным за всю историю человечества.Таким образом, Мао действительно превзошел Советский Союз и всех остальных по крайней мере в одной категории. Но это была не та категория, которой могли бы гордиться идеологи марксизма, ленинизма, сталинизма или маоизма.

IX.

Весь остальной мир в то время практически не знал о том, что происходит в Китае. Мао сделал свою страну по меньшей мере такой же непрозрачной для внешнего мира, какой была сталинская СССР, и с тех пор китайцы цензурируют свои переписи почти так же тщательно, как Сталин свои. Прошло много лет, прежде чем стали очевидны издержки маоистской версии марксизма-ленинизма. В то время недостатки этой идеологии были гораздо очевиднее на единственной прозрачной арене, где соревновались коммунизм и капитализм: в разделенном на две части Берлине.

Только особенности холодной войны - то, как она заморозила на месте то, что должно было стать временными договоренностями по окончании Второй мировой войны, - могли привести к тому, что город, разделенный на американский, британский, французский и советский сектора, лежал более чем в ста милях внутри созданного Сталиным в 1949 г. восточногерманского государства, окруженный несколькими сотнями тысяч советских войск. Благодаря помощи по плану Маршалла, щедрым субсидиям западногерманского правительства, а также поддержке университетов, библиотек, культурных центров и радиовещательных станций со стороны США - некоторые из них втихую финансировались Центральным разведывательным управлением - оккупированные западные районы Берлина стали постоянной рекламой достоинств капитализма и демократии в центре коммунистической Восточной Германии. Однако существование Западного Берлина было нестабильным, поскольку ничто не мешало русским - или восточным немцам, если бы они получили разрешение, - перекрыть сухопутный доступ к городу, как это сделал Сталин десятью годами ранее. На этот раз было ясно, что воздушный мост не сработает: не было возможности поддерживать по воздуху город, который был значительно более густонаселенным и гораздо более процветающим, чем в 1948 году. Сам успех Западного Берлина сделал его уязвимым. Он выжил только благодаря терпению Москвы.

Однако оккупированный советскими войсками Восточный Берлин имел свои уязвимые места, о чем свидетельствуют беспорядки, вспыхнувшие там в 1953 году. Недовольство возникло во многом из-за того, что берлинцам тогда разрешили свободно перемещаться между восточной и западной частями города. "Это была действительно сумасшедшая система", - вспоминал один из жителей Восточного Берлина. "Достаточно было сесть в метро или наземный поезд, ... и ты оказывался в другом мире. . . . [За две минуты можно было перейти от социализма ... к капитализму". Из Западного Берлина, в свою очередь, легко было эмигрировать в Западную Германию. Очевидные различия в уровне жизни вызвали "большое недовольство" в советской зоне, признал сразу после беспорядков глава Кремля Георгий Маленков, "что особенно очевидно, поскольку население начало бежать из Восточной Германии в Западную".

Маленков называл цифру в 500 тыс. человек за два предыдущих года, но к концу 1956 г. советская статистика показала, что восточных немцев покинуло еще более миллиона человек. Вскоре также стало ясно, что среди беженцев непропорционально много образованных и высококвалифицированных специалистов, а их мотивы отказа от коммунизма были связаны не только с отсутствием политических свобод, но и с экономическими недостатками. Тщательно подбирая слова, советский посол в Восточной Германии Михаил Первухин в 1959 году подвел итог сложившейся ситуации: "Наличие в Берлине открытой и, по существу, неконтролируемой границы между социалистическим и капиталистическим миром невольно побуждает население к сравнению обеих частей города, которое, к сожалению, не всегда оказывается в пользу демократического [Восточного] Берлина".

Хрущев попытался решить эту проблему ультиматумом 1958 г., в котором он пригрозил либо прекратить оккупацию города четырьмя державами, либо передать контроль над правами доступа восточным немцам, которые, предположительно, смогут безнаказанно "отжать" американский, британский и французский сектора - как ярко выражалось в его различных анатомических метафорах. Но эта инициатива стала жертвой твердости администрации Эйзенхауэра, а также неутолимого желания самого Хрущева посетить Соединенные Штаты. После возвращения советский лидер пообещал разочарованному Ульбрихту, что к 1961 году "ГДР (Восточная Германия) начнет превосходить ФРГ (Западную Германию) по уровню жизни. Это будет для них бомбой. Поэтому наша позиция - выиграть время". Вместо этого время было упущено: к 1961 году около 2,7 млн. восточных немцев бежали через открытую границу в Западный Берлин и далее в Западную Германию. Общая численность населения Германской Демократической Республики сократилась с 1949 года с 19 до 17 млн. человек.

Это был серьезный кризис для самого коммунизма, о чем в июле 1961 г. предупреждал восточных немцев советский вице-премьер Анастас Микоян: "Наша марксистско-ленинская теория должна оправдать себя в ГДР. Надо показать... что то, что говорят капиталисты и ренегаты, неверно". Ведь "марксизм родился в Германии". . . . Если социализм не победит в ГДР, если коммунизм не докажет здесь свое превосходство и жизнеспособность, значит, мы не победили. Для нас этот вопрос принципиальный". Это был тот самый Микоян, который за год до этого так эмоционально приветствовал неожиданную, но исторически обусловленную революцию на Кубе Кастро. Теперь, однако, революция в марксовой Германии оказалась под угрозой. Казалось, что силы истории движутся не в том направлении.

По крайней мере с 1952 г. Ульбрихт планировал остановить поток эмигрантов, отгородив Западный Берлин от Восточного Берлина и остальной части Восточной Германии. Однако советские и другие восточноевропейские лидеры всегда сопротивлялись этой идее. Молотов в 1953 г. предупреждал, что это "вызовет у берлинцев горечь и недовольство по отношению к правительству ГДР и советским войскам в Германии". Хрущев настаивал на том, что лучшим способом борьбы с западногерманским вызовом будет "попытка завоевать умы людей, используя культуру и политику, направленную на создание лучших условий жизни". Венгерский лидер Янош Кадар, который сам заставил недовольное население встать в строй после восстания 1956 г., в начале 1961 г. предсказал, что строительство стены в Берлине "нанесет серьезный ущерб репутации всего коммунистического движения". Стена была "ненавистной вещью", признал Хрущев, но "что я должен был сделать? В июле страну покинули более 30 тыс. человек, фактически лучшие и наиболее квалифицированные специалисты из ГДР. . . . [Экономика Восточной Германии рухнула бы, если бы мы в ближайшее время не предприняли ничего против массового отъезда... . . Так что стена была единственным оставшимся вариантом".

В ночь с 12 на 13 августа 1961 г. она превратилась сначала в заграждение из колючей проволоки, а затем в бетонную стену высотой 12 футов и длиной почти 100 миль, защищенную сторожевыми вышками, минными полями, полицейскими собаками и приказом стрелять на поражение в каждого, кто попытается ее пересечь. Решение Хрущева действительно стабилизировало ситуацию в Берлине с точки зрения отношений между сверхдержавами "холодной войны". В условиях изоляции Западного Берлина от Восточного Берлина и Восточной Германии ему больше не нужно было пытаться вытеснить западные державы из города со всеми вытекающими отсюда рисками ядерной войны. Теперь ему было легче дышать, да и западным лидерам, если честно, тоже. "Это не очень приятное решение, - признал Кеннеди, - но стена - это гораздо лучше, чем война". Однако, посетив Берлинскую стену в июне 1963 г., президент не удержался от замечания, что "нам никогда не приходилось возводить стену, чтобы удержать наших людей внутри, не дать им уйти от нас". Уродливое сооружение, возведенное Хрущевым, было "самой очевидной и яркой демонстрацией неудач коммунистической системы, которую мог видеть весь мир".

X.

А по ту сторону стены капитализм преуспевал. Ни одно событие, ни одна дата, ни одна статистика не обозначает того момента, когда это стало ясно: значимым стало то, чего не было с момента окончания Второй мировой войны. Вопреки опасениям капиталистов, основанным на истории, и надеждам коммунистов, основанным на теории, Великая депрессия не вернулась. И любая возможность того, что капиталисты могут развязать еще одну большую войну друг с другом - как предсказывал Сталин, опираясь на Ленина, - стала смехотворной.

Спустя годы одному из последних великих историков-марксистов Эрику Хобсбауму было поручено дать название ранней послевоенной эпохе: он назвал ее "золотым веком". Он имел в виду, что "все проблемы, которые преследовали капитализм... казалось, растворились и исчезли". В период с начала 1950-х по начало 1970-х годов объем мирового промышленного производства увеличился в четыре раза. Торговля промышленными товарами выросла в десять раз. Производство продовольствия росло быстрее, чем численность населения. Потребительские товары, некогда считавшиеся роскошью, - автомобили, холодильники, телефоны, радиоприемники, телевизоры, стиральные машины - стали стандартным оборудованием. В Западной Европе практически исчезла безработица. "Конечно, большая часть человечества оставалась бедной, - признавал Хобсбаум, - но в старых очагах индустриального труда какое значение могло иметь "Восстаньте, звездочеты, из сна" [коммунистического] Интернационала для рабочих, которые теперь рассчитывали иметь свой автомобиль и проводить ежегодный оплачиваемый отпуск на пляжах Испании?"

Однако Хобсбаум счел, что этот феномен легче каталогизировать, чем объяснить: "[Т]аких удовлетворительных объяснений огромных масштабов этого "великого скачка" капиталистической мировой экономики и, соответственно, его беспрецедентных социальных последствий не существует". По его мнению, он мог быть отражением подъема в длинных циклах экономических бумов и спадов, продолжавшихся несколько сотен лет, но это не объясняло "необычайных масштабов и глубины светского бума", который так разительно контрастировал с "предшествующей эпохой кризисов и депрессий". Возможно, это было следствием технологического прогресса, но с появлением компьютеров в 1970-х и 1980-х годах он стал более значимым, чем сразу после Второй мировой войны. В конечном итоге он пришел к выводу, что "капитализм был сознательно реформирован, в основном теми людьми, которые были в состоянии сделать это в США и Великобритании в годы последней войны. Ошибочно полагать, что люди никогда не извлекают уроков из истории".

Но если это так, то что тогда остается от Маркса, который утверждал, что капитализм порождает в озлобленном и обиженном пролетариате своих собственных палачей? Или Ленин, утверждавший, что алчность капиталистов в конечном счете порождает войну? Или Сталин, Хрущев и Мао, обещавшие своим народам лучшую жизнь при коммунизме, чем та, которую может обеспечить капитализм? Фундаментальная предпосылка всех этих людей заключалась в том, что капиталисты никогда не смогут извлечь уроки из истории. Это могут сделать только коммунисты, открывшие в классовой борьбе двигатель истории. Только теория, пробивающаяся сквозь сложность и устраняющая двусмысленность, могла указать путь. И только диктаторы, обеспечивающие необходимую дисциплину, могли обеспечить прибытие к намеченной цели. Но от правильности истории, теории и диктаторов зависело очень многое. Если кто-то из них оказывался не прав, то все ставки делались.

Именно в этом капиталисты были правы: они лучше, чем коммунисты, умели учиться на истории, потому что никогда не покупались на какую-то одну, священную и потому неоспоримую теорию истории. Вместо этого на протяжении столетия, отделявшего две нации Дизраэли от двух миров Болена, они были прагматичны, адаптивны и стремились искать истину в результатах, а не в выдвинутых догмах. Они совершали ошибки, но исправляли их. "Перспективы социализма как мировой альтернативы зависели от его способности конкурировать с мировой капиталистической экономикой, реформированной после Великого спада и Второй мировой войны", - заключил Хобсбаум. "То, что социализм отстает все быстрее, стало очевидным после 1960 года. Он больше не был конкурентоспособным".

Марксизм и его преемники - ленинизм, сталинизм и маоизм - нельзя оценивать только по экономическим показателям. Человеческие жертвы были гораздо более ужасающими. Эти идеологии, воплощенные в жизнь, вполне возможно, привели к преждевременной смерти в XX веке почти 100 млн. человек. Число тех, кто выжил, но чья жизнь была заторможена этими идеями и репрессиями, которые они оправдывали, не поддается оценке. В истории можно найти немного примеров, когда более тяжкие страдания были следствием лучших намерений. Надпись, появившаяся на стене одного из восточногерманских заводов сразу после разрушения Берлинской стены, была вполне уместной, хотя и давно устаревшей: "Рабочим всего мира: Я сожалею". Подпись вряд ли была нужна.

ГЛАВА 4. ВОЗНИКНОВЕНИЕ АВТОНОМИИ

Военная мощь, развернутая в верхней части системы, столкнулась с ... еще большей мощью, основанной на народной воле, в нижней части. Как в игре в крокет "Алиса в Стране чудес", где молотки были фламинго, а шары - ежами, пешки в игре [холодной войны], принятые сверхдержавами за неодушевленные предметы, ожили в их руках и начали, повсеместно и безостановочно, реализовывать свои собственные планы и амбиции.

-ДЖОНАТАН ШЕЛЛ

Мог ли кто-то мечтать о том, чтобы сказать Сталину, что он нас больше не устраивает, и предложить ему уйти на пенсию? От того места, где мы стояли, не осталось бы и мокрого места. Теперь все по-другому. Страх ушел, и мы можем говорить на равных. Это мой вклад.

-Никита С. ХРУЩЕВ, 13 октября 1964 г.

Хрущев хватался за соломинку, делая этот комментарий в день, когда его кремлевские коллеги объявили о своем намерении сместить его. "Я... рад, что партия дошла до того, что может обуздать даже своего первого секретаря", - добавил он. "Вы обмазали меня дерьмом, а я говорю: "Вы правы". "

Обвинения, выдвинутые против Хрущева, с лихвой оправдывали его характеристику. Его обвиняли в грубости, рассеянности, высокомерии, некомпетентности, непотизме, мании величия, депрессии, непредсказуемости и старческом маразме. Он допустил развитие культа личности и перестал прислушиваться к мнению своих советников. Он разрушил советское сельское хозяйство, поставив мир на грань ядерной войны. Он санкционировал строительство Берлинской стены, что стало публичным унижением марксизма-ленинизма. Он давно уже стал позором для страны, которой пытался руководить, и для международного коммунистического движения, которое он пытался вдохновить. А его преемник, Леонид Брежнев, счел нужным добавить, что Хрущев однажды назвал членов ЦК "собаками, писающими на бордюрные камни".

Это был грубый и недостойный способ сместить лидера второго по могуществу государства мира, но при этом не пролилась кровь, никто не был посажен в тюрьму, никто не был отправлен в ссылку. Хрущеву была обеспечена спокойная, хотя и болезненно-непонятная отставка. Будучи всегда оптимистом, он считал своим главным достижением тот факт, что ему не удалось сохранить свою работу. За годы его пребывания у власти появились ограничения на использование власти. Уже нельзя было от одного лидера требовать и ожидать беспрекословного повиновения.

Судьба Н.С. Хрущева в микрокосмосе отразила судьбу Советского Союза и США в конце 1950-х, 1960-х и начале 1970-х годов. Международная система в те годы представлялась биполярной, в которой, подобно железным опилкам, притягиваемым магнитом, вся власть тяготела к Москве и Вашингтону. Однако на самом деле сверхдержавам становилось все труднее управлять более мелкими державами, будь то союзники или нейтралы в "холодной войне", и в то же время они теряли авторитет, который когда-то считали само собой разумеющимся у себя дома. Слабые открывали для себя возможности противостоять сильным. Природа власти менялась, потому что страх перед властью в ее традиционном понимании уменьшался. Молотки действительно стали превращаться во фламинго, а мячи - в ежей.

I.

ПЕРВЫЕ признаки того, что это происходит, появились с упадком и, в конечном счете, гибелью европейского колониализма - процесса, который начался еще до начала холодной войны, параллельно с ее ранним развитием и лишь постепенно повлиял на ее последующую эволюцию. Европейское господство над миром началось в XV веке, когда Португалия и Испания впервые усовершенствовали средства транспортировки людей, оружия и - сами того не осознавая - микробов через океаны, которые до сих пор разделяли человеческие общества. К концу XIX века практически не осталось территорий, не контролируемых европейцами или их потомками. Но в 1905 г. Япония, растущая неевропейская держава, выиграла начатую ею войну с Россией, одной из самых слабых европейских империй: эта победа разрушила иллюзию, что европейцы, если им бросят вызов, всегда победят.

Затем сами европейцы разрушили еще одну иллюзию - единства между собой, вступив в войну в 1914 году. Первая мировая война, в свою очередь, породила два убедительных обоснования необходимости прекращения колониального господства. Одно из них появилось в результате большевистской революции, когда Ленин призвал покончить с "империализмом" во всех его проявлениях. Второе пришло из США. Когда Вудро Вильсон включил принцип самоопределения в число своих "Четырнадцати пунктов", его целью было снизить привлекательность большевизма, но результатом стало возбуждение противников империализма во всей Азии, на Ближнем Востоке и в Африке. Среди них были Мохандас Ганди в Британской Индии, Хо Ши Мин во французском Индокитае, Сингман Ри в оккупированной Японией Корее и малоизвестный молодой библиотекарь в Китае по имени Мао Цзэдун.

Однако для окончательного исчерпания колониализма потребовалась Вторая мировая война: она привела в движение процессы, которые в течение последующих двух десятилетий положили конец эпохе европейских империй, начавшейся пятью веками ранее. Таким образом, крах колониализма совпал с началом "холодной войны", но "холодная война" не была причиной такого развития событий - ее корни лежали в другом месте. Ведь как еще Томас Пейн в 1776 году указывал на нелогичность бесконечно властвовать над континентом с помощью острова5 , так и холодная война была крайне неправдоподобна, так и в 1945 г. было крайне неправдоподобно, чтобы опустошенный войной континент продолжал бесконечно управлять большей частью остального мира. Это было бы так, даже если бы военный Великий союз не распался.

Не стала деколонизация значимым вопросом и в начале "холодной войны". Советский Союз оставался антиимпериалистическим - как же иначе? Но в ближайшие послевоенные годы продвижение революции в странах, которые стали называть "третьим миром", было для Сталина менее важным, чем восстановление после войны и попытка как можно шире распространить свое влияние в Европе. Соединенные Штаты, в свою очередь, также не собирались защищать европейский колониализм. Их собственная история началась с восстания против империи, и хотя в конце XIX века американцы захватили собственные колонии (самая значительная из них - Филиппины), колониализм их никогда не устраивал, и они предпочитали оказывать свое влияние за рубежом экономическими и культурными методами. Поэтому ни Москва, ни Вашингтон не сетовали на упадок европейских империй, а образовавшиеся в результате этого вакуумы власти за пределами Европы поначалу их не волновали.

Однако такая ситуация вряд ли могла продолжаться долго. К концу 1949 г. советско-американское противостояние за Европу зашло в тупик, и это породило соблазн использовать возможности в других странах. Сталин поддался им, когда позволил Ким Ир Сену напасть на Южную Корею, одновременно поощряя войну Хо Ши Мина против французов в Индокитае. Однако старый диктатор мало что знал о "третьем мире" и не предпринимал последовательных усилий по распространению советского влияния на него. Хрущев был более энергичен: в отличие от Сталина, он любил ездить за границу и редко упускал такую возможность. Среди его любимых мест были новые независимые страны, освобождавшиеся от европейского колониального господства. "Я не авантюрист, - объяснял Хрущев, - но мы должны помогать национально-освободительным движениям".

Американцы опасались именно этого. Колониализм, по их мнению, был устаревшим институтом, который мог только дискредитировать Запад в тех регионах, где он существовал, и одновременно ослабить его практиков в Европе, где они должны были быть сильными. Но Соединенные Штаты не могли отделиться от своих британских, французских, голландских и португальских союзников только потому, что они все еще сохраняли колониальные владения: слишком важным было восстановление безопасности и процветания в послевоенной Европе. Поэтому риск того, что националисты "третьего мира" будут ассоциировать американцев с империализмом, был велик. Не было также уверенности в том, что обида, которую породил колониализм за столь длительный период, не сделает коммунизм привлекательной альтернативой. Возможно, Маркс и преувеличивал противоречия капитализма, но саморазрушение империализма было очевидным для всех. Соединенным Штатам было неудобно, даже опасно, что колониализм заканчивался в условиях обострения "холодной войны", поскольку грехи союзников в прошлом могли легко создать уязвимость в будущем. На это, безусловно, надеялся Хрущев.

Все это означало, что выбор, который сделают новые независимые государства, может изменить баланс сил в холодной войне. Одним из самых шокирующих моментов для американцев в Корейской войне была быстрота, с которой второстепенный интерес - оборона Южной Кореи - внезапно стал жизненно важным. Допустить, чтобы даже слаборазвитая страна, не обладающая военно-промышленным потенциалом, попала под контроль коммунистов, означало пошатнуть уверенность в себе во всем некоммунистическом мире. Именно это имел в виду Эйзенхауэр, когда в 1954 г. использовал самую известную из всех метафор "холодной войны": "У вас есть ряд домино, вы сбиваете первое, и ... последнее ... сбивается очень быстро. Так что вы можете получить ... распад, который будет иметь самые глубокие последствия".

"Доминанты" могли рухнуть в результате внешней агрессии, как в Корее, или внутренней диверсии, как это происходило в Индокитае. Но они также могли рухнуть, если государства, выходящие из колониального режима, решали склониться в сторону Советского Союза или Китая. Это ставило деколонизацию в новый контекст: возникновение национализма, с точки зрения Вашингтона, могло принести не меньше проблем, чем сохранение колониализма. Холодная война приобретала глобальные масштабы, но парадоксальный эффект заключался в расширении прав и возможностей тех людей, которые совсем недавно не имели никакой власти и над которыми теперь предстояло вести борьбу. Их метод - "неприсоединение".

II.

Неприсоединение" - это способ, с помощью которого лидеры государств "третьего мира" могли отклониться от курса, не свергнувшись: идея заключалась в том, чтобы не принимать ни одну из сторон в "холодной войне", но оставлять открытой возможность принятия таких обязательств. Таким образом, если давление со стороны одной сверхдержавы становилось слишком сильным, меньшая держава могла защитить себя, пригрозив присоединиться к другой сверхдержаве.

Югославия - не государство "третьего мира" - стала пионером этого процесса. Тито не искал осуждения Сталина в 1948 году: он был и оставался убежденным коммунистом. Но он не собирался жертвовать суверенитетом ради идеологической солидарности, и, в отличие от большинства других восточноевропейских лидеров того времени, у него не было необходимости делать это. Заметив, как быстро американцы предложили ему экономическую помощь после разрыва со Сталиным, Тито увидел в этом возможность спасательного круга: рискнут ли русские применить силу против югославов, если это может привести к войне с американцами? Учитывая, что Шестой флот США действовал недалеко от югославского побережья, у Сталина были веские причины дважды подумать о попытке вторжения, и есть свидетельства, что он так и поступил, довольствуясь заговорами с целью убийства - все они не увенчались успехом.

В то же время Тито понимал, что нельзя слишком зависеть от США. Мог ли он быть уверен, что НАТО защитит его? Или что американцы не потребуют в качестве платы за свою помощь реставрации капитализма? Поэтому имело смысл оставить открытым путь к примирению с Советским Союзом, и когда после смерти Сталина Хрущев приехал в Белград, чтобы извиниться за поведение своего предшественника, югославский лидер принял его с уважением, но и как равного. С тех пор Хрущев считал себя обязанным консультироваться: самый яркий пример - венгерский кризис 1956 года, когда он вместе с Маленковым совершил страшный перелет на маленьком самолете в ужасную погоду, а затем тошнотворное плавание на маленькой лодке по бурному морю, чтобы заручиться согласием Тито на советское решение о подавлении восстания. Тито "отдыхал" на своем острове в Адриатическом море, и его не могли заставить приехать в Белград или в Москву. "Хрущев и Маленков выглядели очень измученными, - вспоминал один из советников Тито, - особенно Маленков, который едва мог стоять на ногах". Это была яркая демонстрация того, какие рычаги воздействия может оказать "неприсоединение".

Однако интерес Тито к "неприсоединению" выходил далеко за пределы Восточной Европы. Чувствуя нарастание национализма в Азии, он к тому времени уже ассоциировал себя с двумя лидерами этой части света - индийским Джавахарлалом Неру и китайским Чжоу Эньлаем, у каждого из которых были свои причины сопротивляться гегемонии сверхдержав.

Неру был связан с Соединенными Штатами и Пакистаном. Британцы предоставили Индии и Пакистану независимость в 1947 г., и Неру надеялся удержать разделяемый ими субконтинент от участия в холодной войне. Однако пакистанцы, обеспокоенные индийскими амбициями, искали поддержки у американцев, изображая себя жесткими антикоммунистами с британской военной подготовкой, способными обеспечить базы вдоль чувствительной южной границы СССР. Контраст с Неру - тоже британцем, но социалистом, пацифистом, решившим не принимать ничью сторону в холодной войне, - вряд ли мог быть большим. К концу 1954 г. Пакистан с помощью маневра вошел в Организацию центрального договора (CENTO) и Организацию договора Юго-Восточной Азии (SEATO), которые, по замыслу государственного секретаря Даллеса, должны были окружить Советский Союз военными союзами, финансируемыми американцами. Для Неру присоединение Индии к "неприсоединению" было способом упрекнуть американцев и пакистанцев, а также дать понять остальному "третьему миру", что существуют альтернативы принятию той или иной стороны в "холодной войне".

Причины Чжоу Эньлая для поддержки "неприсоединения" - они, конечно, совпадали с причинами Мао Цзэдуна - также были связаны со страхом перед гегемонией, которая, с точки зрения Китая, могла исходить либо от США, либо от СССР. Вашингтон продолжал поддерживать Чан Кайши и китайских националистов после их бегства на Тайвань в 1949 г.: угрозу попытки националистов вернуть материк при поддержке американцев в Пекине не могли списать со счетов. Но Мао не был готов полагаться для сдерживания этой опасности только на китайско-советский союз 1950 года. Поэтому Китаю имело смысл объединиться с националистами в бывших колониальных и зависимых регионах: "Их победа, - писал Чжоу Мао, - будет в интересах социалистического лагеря и... сорвет все попытки западных империалистов завершить окружение восточного лагеря".

Именно это совпадение интересов, если не конечных целей, побудило Тито, Неру и Чжоу созвать в апреле 1955 г. в Бандунге (Индонезия) первую конференцию "неприсоединившихся" стран: ее целью было расширение автономии путем поощрения нейтралитета в условиях "холодной войны". Среди приглашенных был полковник Гамаль Абдель Насер из Египта, который вскоре окажется самым искусным из всех практиков "неприсоединения".

Египет формально никогда не был колонией, но Великобритания контролировала его с 1880-х годов: Суэцкий канал, полностью лежащий на египетской территории, был важнейшим связующим звеном с Ближним Востоком, Индией и Юго-Восточной Азией. Однако в результате националистической революции 1952 г. был свергнут печально известный своей покладистостью король Фарук, и два года спустя британцы согласились ликвидировать оставшиеся военные базы в Египте, оставив за собой право вновь ввести свои войска для защиты канала, если он окажется под угрозой. К этому времени Насер захватил власть в Каире, намереваясь стать главным националистическим лидером в арабском мире.

Вряд ли он мог сделать это путем объединения Египта с Соединенными Штатами, поскольку, хотя американцы и поддерживали его, они были слишком заметно привязаны к европейцам и поэтому боялись, по словам Насера, "раздражать какую-нибудь колониальную державу". В духе Бандунга он решил сохранять нейтралитет, но при этом использовать надежды лидеров Вашингтона и Москвы на то, что они смогут включить его в сферу своего влияния. Он убедил американцев профинансировать строительство на Ниле Асуанской плотины - проекта, имеющего решающее значение для экономического развития Египта. При этом он решил закупать оружие у Чехословакии. Эти два решения положили начало первому большому ближневосточному кризису времен "холодной войны".

Уже испытывая беспокойство из-за присутствия Насера в Бандунге, Даллес опасался, что чешская сделка по продаже оружия может сделать Насера "орудием русских", и в этом случае "нам, возможно, придется пересмотреть всю нашу политику". Затем Египет предоставил дипломатическое признание Китайской Народной Республике. Насер "заключил сделку с дьяволом в надежде. ...создать империю, простирающуюся от Персидского залива до Атлантического океана", - негодовал Даллес: вскоре после этого американцы прекратили финансирование строительства Асуанской плотины. Но Насер к тому времени уже договорился с Советским Союзом о финансировании этого проекта, что позволило ему в отместку Соединенным Штатам национализировать Суэцкий канал. Это, в свою очередь, встревожило британцев и французов, которые, не посоветовавшись с Вашингтоном, разработали план нападения на канал совместно с израильтянами, что дало бы Лондону и Парижу право "защищать" его - на самом деле речь шла о полном смещении Насера. По словам премьер-министра Энтони Идена, "у нас никогда не будет лучшего предлога для интервенции против него, чем сейчас". Англо-франко-израильское вторжение состоялось в конце октября 1956 г., как раз в разгар кризиса вокруг Польши и Венгрии.

Непродуманное, несвоевременное и некомпетентно управляемое вторжение едва не привело к распаду альянса НАТО. Эйзенхауэр был в ярости: от неожиданности, от отвлечения внимания от происходящего в Восточной Европе и от появления, по крайней мере, видимости возрождающегося европейского колониализма. "Как мы можем поддерживать Великобританию и Францию, - требовал он, - если при этом мы теряем весь арабский мир?" Президент настаивал на выводе британских и французских войск из канала, а также на эвакуации Израиля с Синайского полуострова, иначе США применят жесткие экономические санкции. Хрущев к тому времени уже пригрозил ядерными ракетами захватчикам, если они немедленно не прекратят военные действия. Однако реальным победителем оказался Насер, сохранивший канал, унизивший колонизаторов, уравновесивший между собой сверхдержавы "холодной войны" и закрепивший за собой позицию бесспорного лидера арабского национализма.

Затем американцы своей некомпетентностью предоставили ему еще больше власти. В январе 1957 г. Эйзенхауэр объявил, что США будут сотрудничать с государствами этого региона, чтобы сохранить его свободным от коммунизма. Учитывая это подразумеваемое отсутствие уверенности в силе национализма, "доктрина Эйзенхауэра" не получила широкой поддержки. Как отмечало Центральное разведывательное управление несколько месяцев спустя, "почти все арабы, вероятно, считали, что она свидетельствует об американской озабоченности коммунизмом в отрыве от более насущных, по их мнению, проблем этого региона". Последняя попытка сдержать арабский национализм была предпринята Соединенными Штатами в июле 1958 г. путем спешно организованной высадки морского десанта в Ливан после неожиданного свержения прозападного правительства в Ираке. Однако это тоже мало чего дало, и вскоре после этого Эйзенхауэр сделал соответствующий вывод: "Раз уж нас собираются вышвырнуть с [Ближнего Востока], то мы вполне можем поверить в арабский национализм".

Насер, наряду с Тито, Неру и Чжоу Эньлаем, показал, что статус сверхдержавы времен "холодной войны" не всегда гарантирует получение своего. Москва и Вашингтон не всегда могли приказывать более мелким державам, поскольку те всегда могли переметнуться на другую сторону или, по крайней мере, пригрозить сделать это. Сама навязчивость, с которой Советский Союз и США стремились вовлечь такие государства в свою орбиту, в итоге давала им возможность сбежать. Автономия в, казалось бы, негостеприимных условиях становилась достижимой. Хвост начал вилять собакой.

III.

"Неприсоединение" было не единственным оружием, которым располагали малые державы, стремящиеся расширить свою автономию, живя в тени сверхдержав, - это была еще и возможность распада. Такие ярые антикоммунисты, как Сингман Ри в Южной Корее, Чан Кайши на Тайване или Нго Динь Дьем в Южном Вьетнаме, никак не могли угрожать переходом на другую сторону (хотя Дьем, отчаянно пытаясь удержать власть, поскольку американцы покидали его в 1963 г., неправдоподобно пытался начать переговоры с северовьетнамцами).Такие убежденные антикапиталисты, как Ким Ир Сен в Северной Корее или Хо Ши Мин в Северном Вьетнаме, также не могли с уверенностью говорить о перспективе союза с США. Но что они могли сделать, так это внушить опасения, что их режимы могут пасть, если их соответствующие сверхдержавные спонсоры не поддержат их. Время от времени "доминошники" находили полезным рекламировать свою склонность к падению.

История Кореи после Корейской войны - яркий тому пример. Ри был категорически против перемирия 1953 г., в результате которого его страна оказалась разделенной, и, пытаясь сорвать его, освободил тысячи северокорейских военнопленных, чтобы их нельзя было отправить домой против их воли. Вашингтон был возмущен этим не меньше, чем Пхеньян, поскольку Ри действовал по собственному усмотрению. Ему не удалось расторгнуть перемирие, но он дал понять администрации Эйзенхауэра, что быть зависимым союзником не обязательно означает быть послушным союзником. Его наиболее эффективным аргументом было то, что если Соединенные Штаты не поддержат его и репрессивный режим, который он навязывал Южной Корее, то эта страна рухнет, и американцы окажутся в гораздо худшем положении на Корейском полуострове, чем если бы они побороли свои угрызения совести и оказали ему помощь.

Это был убедительный аргумент, поскольку очевидной альтернативы Ри не было. Соединенные Штаты могли "делать всевозможные попытки внушить... что мы вполне можем быть готовы покинуть Корею", - мрачно заметил Эйзенхауэр, - "но правда заключалась, конечно, в том, что на самом деле мы не могли уйти". Таким образом, Ри получил двусторонний договор о безопасности, а также обязательство Вашингтона держать американские войска в Южной Корее до тех пор, пока они будут необходимы для обеспечения безопасности этой страны. Это означало, что Соединенные Штаты защищали авторитарный режим, поскольку Ри не испытывал ни терпения, ни интереса к демократическим процедурам. Южная Корея была такой, какой ее хотел видеть он, а не американцы, и чтобы добиться своего, Ри придумал убедительную форму шантажа времен холодной войны: если вы будете слишком сильно давить на меня, мое правительство падет, и вы пожалеете.

Советский Союз, как теперь ясно, имел аналогичный опыт с Ким Ир Сеном в Северной Корее. Ему позволили построить сталинское государство с собственным культом личности, сосредоточенным на нем самом, как раз в то время, когда Хрущев осуждал подобные извращения марксизма-ленинизма в других странах. В результате эта страна становилась все более изолированной, авторитарной и при этом полностью зависимой от экономической и военной поддержки со стороны остального коммунистического мира. Вряд ли Хрущев и его преемники, будь у них такая возможность, задумали бы такой результат. Однако они этого не сделали, поскольку Ким мог парировать каждое предложение о реформах утверждением, что они дестабилизируют его правительство и тем самым отдадут победу южнокорейцам и американцам. "В интересах наших общих задач мы должны иногда не замечать их глупости", - объяснял в 1973 г. один советский чиновник. Таким образом, и Вашингтон, и Москва оказывали поддержку корейским союзникам, которые были для них неудобными. Это был любопытный итог корейской войны и еще одно напоминание о том, насколько слабым в условиях "холодной войны" удалось получить власть над сильными.

Американцам и русским также не удалось взять под контроль своих китайских союзников. Чан Кайши настаивал на сохранении нескольких небольших островов у китайского побережья, когда он эвакуировался с материка в 1949 г.: по его словам, они должны были стать плацдармами для последующей попытки захвата всего Китая. Администрация Трумэна отнеслась к этому скептически, не взяв на себя обязательств даже по защите Тайваня. Но когда в сентябре 1954 г. Мао начал обстреливать прибрежные острова - видимо, в качестве демонстрации силы после уступок Китая и Северного Вьетнама на Женевской конференции по Индокитаю, - Чанг настаивал, что психологический эффект от их потери будет настолько сильным, что его собственный режим на Тайване может рухнуть. Эйзенхауэр и Даллес отреагировали так же, как и Ри: Чанг добился заключения договора о взаимной обороне, который обязывал США защищать Тайвань. Но при этом оставался открытым вопрос об обороне шельфовых островов.

Это открыло путь для Мао, который в ответ захватил один из островов и стал наращивать свои вооруженные силы на других. Убедившись, что их собственный авторитет, а также авторитет Чанга теперь под угрозой, Эйзенхауэр и Даллес в начале 1955 г. дали понять, что теперь они готовы защищать самые важные острова, Квемой и Мацу, если потребуется, с помощью ядерного оружия. После этого Мао приступил к разрядке кризиса, однако два важных момента уже были сделаны. Один из них заключался в том, что другой союзник добился от США обязательств по обеспечению безопасности, продемонстрировав свою слабость. Другой момент заключался в том, что Вашингтон передал инициативу Мао, поскольку, как позже объяснил китайский лидер, высунув шею из-за Квемоя и Мацу, американцы дали ему в руки петлю, которую он мог ослабить или затянуть по своему усмотрению.

В августе 1958 г. Мао решил вновь затянуть петлю, пытаясь отвлечь внимание от экономических неудач внутри страны и, что любопытно, выражая протест против высадки американских войск в Ливане в предыдущем месяце. Начав обстреливать прибрежные острова, Чан укрепил их, и Соединенные Штаты вновь оказались перед угрозой применения ядерного оружия для защиты, как выразился ранее раздраженный Даллес, "кучи камней". Но не только американцы находили этот кризис тревожным. Мао не посоветовался с русскими, которые были основательно напуганы, когда он вскользь высказал мысль о том, что война с США может быть не такой уж плохой: китайцы могут заманить американцев вглубь своей территории, а затем Москва сможет ударить по ним "всем, что у вас есть". Офшорные острова, - хвастался позднее Мао, - это две дубинки, которые заставляют Эйзенхауэра и Хрущева танцевать, бегая то туда, то сюда. Разве вы не видите, какие они замечательные?".

В конце концов, Хрущев ответил на американские ядерные угрозы по Куэмою и Мацу своими собственными, но только после того, как убедился, что кризис будет разрешен. Конфронтация вокруг шельфовых островов в 1954-55 и 1958 гг. стала для американцев, как и для русских, еще одним уроком пределов власти сверхдержавы. Никто ни в Вашингтоне, ни в Москве не был инициатором этих событий: Это сделали Чанг и Мао. Ни один американский или советский лидер не считал, что морские острова стоят войны, в которой может быть применено ядерное оружие. Однако они не могли не угрожать друг другу именно таким исходом, поскольку не имели возможности контролировать своих "союзников". По Тайваню и оффшорным островам, как и в Корее, хвост снова виляет собакой.

Примерно то же самое, но с гораздо более разрушительными последствиями, произошло и в другой восточноазиатской стране, которую "холодная война" оставила разделенной, - во Вьетнаме. После победы Хо Ши Мина над французами в 1954 г. они вместе с американцами, англичанами, русскими и китайскими коммунистами договорились в Женеве о разделе страны по 17-й параллели. Затем Хо создал коммунистическое государство на севере, а американцы занялись поиском антикоммунистической альтернативы на юге. В итоге в 1955 г. они остановились на Нго Динь Дьеме, изгнаннике, не запятнавшем себя сотрудничеством с Францией, католицизм которого, как они ожидали, сделает его надежным союзником. Но Дьем, как и Ри, был авторитаристом, и к началу 1960-х гг. его южновьетнамское правительство стало досаждать американцам и стало мишенью для возобновления восстания со стороны Северного Вьетнама. Осознав, что доверие Вашингтона вновь оказалось под угрозой, Дьем, следуя примеру Ри и Чанга, предупредил, что его режим может рухнуть, если американцы не усилят его поддержку. "Нам еще предстоит найти технику, - комментировал в 1961 г. советник Кеннеди Уолт Ростоу, - как заставить лидеров государств-клиентов сделать то, что они должны, но не хотят делать".

Однако оказалось, что в Южном Вьетнаме угрозы краха не имеют предела. Режим Дьема стал настолько жестоким, но в то же время настолько неэффективным, что администрация Кеннеди в конце концов убедила себя в необходимости его устранения. Поэтому в начале ноября 1963 г. она пошла на сотрудничество с группой южновьетнамских полковников, которые свергли президента Южного Вьетнама, а затем убили его. Потрясенные таким неожиданным исходом, а затем и убийством самого Кеннеди три недели спустя, американские официальные лица практически не задумывались о том, что делать дальше. Они остались один на один с ухудшающейся ситуацией в Южном Вьетнаме, важность которой их собственная риторика возвела в ранг глобальной, но у них не было стратегии ее разрешения.

В течение следующего года администрация Линдона Б. Джонсона постепенно импровизировала такую стратегию: она получила разрешение Конгресса на принятие любых мер, необходимых для спасения Южного Вьетнама, а затем - после победы Джонсона над Барри Голдуотером на выборах 1964 г. - начала масштабную военную эскалацию. Сначала она выражалась в бомбардировках северовьетнамских портовых сооружений и линий снабжения, а к лету 1965 г. в Южный Вьетнам были направлены и американские сухопутные войска. К концу года там находилось 184 тыс. человек и еще столько же находилось в пути. "Если нас вытеснят с поля боя во Вьетнаме, - провозгласил Джонсон, - то ни одна страна больше не сможет быть так же уверена в ... американской защите".

Сама слабость союзника заставила Соединенные Штаты - с неохотой и, по словам президента, с глубоким предчувствием - взять на себя все обязательства по его обороне. К июлю 1965 г., как записала его жена Леди Берд, Джонсон говорил во сне: "Я не хочу ввязываться в войну и не вижу выхода из нее. Я должен призвать 600 000 мальчиков, [и] заставить их покинуть свои дома и семьи". И он знал о последствиях: "Если эта война закончится плохо, и мы ввяжемся в сухопутную войну [в] Азии, - сказал он ей несколько дней спустя, - есть только один адрес, по которому они будут искать. . . . Мой".

Однако, как ни странно, советские лидеры не были рады такому развитию событий. Хрущев стремился улучшить отношения с США после Кубинского ракетного кризиса, который сам по себе был вызван страхом перед возможностью развала союзника, а его преемники - Леонид Брежнев и Алексей Косыгин - надеялись продолжить этот процесс. Однако с началом войны во Вьетнаме они почувствовали себя обязанными поддержать северовьетнамцев, отчасти из соображений идеологической солидарности, а также потому, что знали: если они этого не сделают, то китайские коммунисты, которые к тому времени уже вели с ними открытую полемику, извлекут из этого максимальную выгоду. Как пояснил Тито, внимательно следивший за ситуацией: "Советский Союз не может не проявить солидарности с Ханоем, поскольку в противном случае он подвергнет себя опасности изоляции в Юго-Восточной Азии и [с] коммунистическими партиями в других странах".

И вот эта первая попытка ослабить напряженность "холодной войны" провалилась - несмотря на то, что Вашингтон и Москва желали ей успеха, - поскольку действия малых держав втянули сверхдержавы в конфронтацию, для выхода из которой у них не хватало ни средств, ни решимости. "Ситуация была абсурдной", - признавал впоследствии советский посол в США Анатолий Добрынин: "Поведение наших союзников... систематически блокировало любое рациональное обсуждение других проблем, которые действительно имели ключевое значение для нас обоих".

I V .

Так оно и было, но разочарование сверхдержав отнюдь не ограничивалось их отношениями с азиатскими и латиноамериканскими союзниками. Соединенные Штаты и Советский Союз обладали непропорционально большой военной и экономической мощью в рамках НАТО и Варшавского договора, но и эти союзы им было нелегко контролировать. Проблемы, с которыми столкнулись американцы и русские в отношениях со своими немецкими клиентами, лучше всего иллюстрируют эту картину.

Послевоенная Германия была одновременно и сильной, и слабой. Поскольку до 1945 г. она была сильнейшим государством Европы, ни США, ни Советский Союз не были готовы рисковать тем, что воссоединенная Германия может пойти на союз со своим главным противником. В этом смысле разделение страны было навязано извне и стало неизбежным с началом холодной войны. Но как только страна оказалась разделенной, слабость немцев сама собой превратилась в силу. Находясь на грани краха, а со временем и просто создавая видимость этого, западные и восточные немцы могли в любой момент вызвать призрак бывшего врага, переходящего под контроль будущего врага.

В Западной Германии опасность, с точки зрения Вашингтона, заключалась в возможном поражении на выборах христианско-демократического правительства канцлера Конрада Аденауэра. С момента вступления в должность в 1949 году Аденауэр ясно дал понять, что он предпочитает дальнейшее разделение Германии ее возможному воссоединению, поскольку, по всей видимости, это невозможно без выхода Западной Германии из НАТО и, следовательно, без гарантии американской защиты. По его мнению, гораздо лучше иметь процветающую, демократическую часть Германии, тесно связанную с США и другими демократическими странами Западной Европы, чем рисковать неопределенностью, с которой, несомненно, будут связаны любые усилия по объединению Германии. Аденауэр не отказался бы от переговоров с Советским Союзом, направленных на объединение, - это грозило бы потерей поддержки внутри страны, - но он позаботился бы о том, чтобы они не увенчались успехом. По словам одного из его помощников, он должен был "притвориться гибким, чтобы иметь возможность пойти на поводу у Запада".

Главный соперник Аденауэра, лидер социал-демократов Курт Шумахер, решительно выступал за такие переговоры, даже если ценой успеха окажется выход из НАТО и нейтралитет в холодной войне. Такая перспектива настолько встревожила американцев, что Аденауэр смог использовать ее для получения рычагов влияния на себя: к 1955 году он получил фактически право вето на любые позиции, которые США и другие союзники по НАТО могли бы выдвинуть на переговорах по германскому вопросу в целом и по Берлину в частности. После визита Н.С. Хрущева в США в 1959 г. Эйзенхауэр предположил, что, возможно, ему удастся "заключить сделку" с советским лидером, "но наши союзники не согласятся с тем, чтобы мы действовали в одностороннем порядке". . . . [Мы] не могли бы, даже если бы у нас был соблазн согласиться, рассмотреть этот вопрос, потому что это было бы смертью для Аденауэра".

Аналогичная картина сложилась и в Восточной Германии, хотя здесь под угрозой краха оказалась не политическая партия - ведь фактически существовала только одна - а целый режим. Советское вмешательство спасло Ульбрихта в июне 1953 г.: как ни парадоксально, но эта демонстрация слабости придала ему силы, поскольку близкий крах был настолько напуган в Москве, что послесталинское (и послебериевское) руководство Кремля сочло, что у него нет иного выбора, кроме как сделать все необходимое для поддержки Ульбрихта. Таким образом, восточногерманский лидер имел возможность в любой момент шантажировать своих советских коллег.

Ульбрихт разыгрывал эту карту уже в 1956 году. Воспользовавшись нарастающими волнениями в Польше и Венгрии, он предупредил Хрущева, что недостаточная экономическая помощь со стороны Советского Союза "будет иметь для нас очень серьезные последствия" и "облегчит работу врага". Запрошенные Ульбрихтом сырье и товары народного потребления, которые СССР не мог себе позволить предоставить, тем не менее, были получены. К осени 1958 г. он добивался от Хрущева решения проблемы потока восточногерманских беженцев через Западный Берлин, вплоть до того, что с одобрением ссылался на недавний обстрел Мао Цзэдуном китайских островов:

Квемои и Западный Берлин не только используются в качестве провокационных центров теми силами, которые в настоящее время осуществляют над ними силовое воздействие, но и одновременно развиваются как территории, ... неоправданно оторванные от своих внутренних районов. . . . Обе позиции имеют не только одни и те же цели, но и одни и те же слабости. Обе позиции являются островными и должны нести на себе все последствия островного положения.

Хрущеву, уже беспокоившемуся о контроле над Мао, такая аналогия не могла показаться обнадеживающей. Тем не менее, он выдвинул свой ультиматум Берлину в ноябре 1958 г. в основном в ответ на настоятельные просьбы Ульбрихта, а возможно, и потому, что опасался, что неспособность затянуть "петлю" вокруг Берлина может вызвать презрение со стороны все более критичных китайцев. Что толку от хрущевских ракет, начинал спрашивать Мао, если они нигде не могут добиться уступок со стороны Запада?

Та же мысль приходила в голову и Ульбрихту, которого раздражало последующее нежелание Хрущева выполнить его собственное требование об урегулировании в Берлине: "Вы только говорите о мирном договоре, - прямо заявил он кремлевскому лидеру в ноябре 1960 г., - но ничего для этого не делаете". К тому времени Ульбрихт уже начал кое-что делать сам: он протестовал против англо-американо-французской политики в Западном Берлине, не советуясь с Москвой; он в одностороннем порядке изменил порядок пересечения границы в Восточном Берлине; в январе 1961 г. он отправил официальную делегацию в Китай - русские узнали об этом только тогда, когда восточные немцы остановились в московском аэропорту. Умышленно или нет, но в июне ему также удалось увеличить поток беженцев, впервые публично признав возможность строительства стены - хотя он настаивал, что никто не собирается этого делать. "Наши друзья... иногда проявляют нетерпение и несколько односторонний подход, - признал незадолго до этого советский посол в Восточном Берлине, - не всегда изучая интересы всего социалистического лагеря или международную ситуацию в данный момент".

В результате Хрущев пришел к выводу, что у него нет другого выхода, кроме как предъявить Кеннеди новый берлинский ультиматум на встрече в Вене. И после того как Кеннеди дал понять, что он, как и Эйзенхауэр, готов защищать Западный Берлин даже под угрозой ядерной войны, Хрущев убедился, что единственный выход - позволить Ульбрихту сделать то, что восточногерманский лидер обещал не делать: отгородить Восточную Германию от капиталистического анклава в ее центре. Хрущев надеялся отделить Западный Берлин от Западной Германии, а не Восточную Германию от Западного Берлина. Но теперь вариантов не оставалось: стена драматически показала, насколько Советский Союз привязал себя к слабому союзнику, который смог использовать эту слабость, чтобы добиться своего.

То, что позволило немецкой слабости превратиться в немецкую силу, - это, конечно, озабоченность авторитетом, которая доминировала в мышлении Вашингтона и Москвы. Установив своих клиентов и прикрепив к ним свою репутацию, ни американские, ни советские лидеры не смогли легко от них отвязаться, когда эти клиенты стали преследовать свои собственные приоритеты. Поэтому и США, и Советский Союз привыкли к тому, что их немецкие союзники определяют их немецкие интересы, а значит, и их немецкую политику.

V.

Однако АДЕНАУЭР И УЛЬБРИХТ не были самыми сложными союзниками: это право принадлежало Шарлю де Голлю и Мао Цзэдуну. И Франция, и Китай извлекали выгоду из отношений со сверхдержавами. Соединенные Штаты финансировали восстановление Франции после войны, обеспечивали ее безопасность через НАТО и спокойно поддерживали создание французского ядерного оружия. Советский Союз послужил идеологическим вдохновителем китайской революции, а после смерти Сталина он оказывал щедрую экономическую и военную помощь, а также техническую поддержку усилиям Мао по созданию китайской атомной бомбы, начавшимся в 1955 году. И все же в конце 1950-х - начале 1960-х гг. де Голль и Мао взяли курс на разрушение союзов, которые питали их государства и поддерживали их режимы. Их целью было не что иное, как разрушение биполярной международной системы времен "холодной войны".

Четвертая Французская республика, образовавшаяся после поражения и оккупации Франции немцами во Второй мировой войне, была экономически успешной, но политически неудачной. Нестабильные коалиции сменяли друг друга с такой удручающей частотой, что конституционная реформа стала неизбежной: только де Голль, лидер Свободных французов военного времени, обладал достаточным авторитетом и престижем для ее проведения. Новая Пятая республика, созданная в 1958 г., дала де Голлю необходимую власть с благословения американцев, которые надеялись на более твердое и предсказуемое руководство Парижа. "Франция представляет собой двенадцатилетнюю историю почти непрерывной моральной, политической и военной деградации", - комментировал в то время Эйзенхауэр. Эта история "почти требовала присутствия "сильного человека" - в лице де Голля".

Новый президент Франции, безусловно, отличался твердостью, но не предсказуемостью. В Вашингтоне почти никто не возражал против того, что де Голль умело ликвидировал долгие, но тщетные усилия Франции по удержанию своей последней крупной колонии - Алжира. Война в этой стране, по мнению американцев, истощала французские ресурсы, подпитывала арабский национализм и не могла быть выиграна. Однако Вашингтону было достаточно одобрения, поскольку вскоре де Голль дал понять, что его следующей целью будет препятствовать политике США в Европе везде, где только можно. Тот факт, что он делал это, рассчитывая на постоянную защиту со стороны альянса НАТО, только усугублял недовольство американцев; но недовольство, похоже, было именно тем, чего добивался де Голль. Он как будто хотел показать Соединенным Штатам, что в эпоху мускулистых сверхдержав у Франции есть возможность не только отстаивать свою самостоятельность, но и выставлять ее напоказ. К середине 1959 года Эйзенхауэр был в ярости от "комплекса мессии" де Голля: он представлял собой "нечто среднее между Наполеоном и Жанной д'Арк".

Список проступков де Голля был длинным. Он отказался координировать ядерную стратегию Франции (французы испытали свою первую атомную бомбу в 1960 г.) с ядерной стратегией США и Великобритании: вместо этого небольшие французские силы de frappe были предназначены для "обороны на всех направлениях", с очевидной целью вызвать беспокойство как противников, так и союзников. Он наложил вето на вступление Великобритании в Европейское экономическое сообщество, тем самым унизив близкого американского союзника и отбросив движение к европейской интеграции как минимум на десятилетие назад. Он пытался убедить стареющего Аденауэра ослабить связи Западной Германии с НАТО, утверждая, что на американцев нельзя положиться в противостоянии советскому давлению на Берлин. Затем он провозгласил видение Европы, которая должна простираться "от Атлантики до Урала": где в этом случае окажутся американцы или, тем более, западные немцы, оставалось неясным. В 1964 г. де Голль предоставил дипломатическое признание Китаю Мао Цзэдуна, при этом яростно критикуя американскую эскалацию во Вьетнаме. А в 1966 г. он полностью вывел Францию из военного сотрудничества с альянсом НАТО, заставив перенести штаб-квартиру НАТО из Парижа в Брюссель, а также вывести американские войска из страны, которую они помогали освобождать во Второй мировой войне. Президент Джонсон приказал своему госсекретарю Дину Раску спросить де Голля: "Вы хотите, чтобы мы вывезли из Франции и американские кладбища?".

Реакция Вашингтона на эти провокации по всем пунктам была неэффективной. Де Голль отвергал неоднократные попытки примирения, оставаясь невосприимчивым к давлению: он проницательно рассчитал, что может отстранить Францию от НАТО, но что США и другие союзники не могут отстраниться от необходимости защищать Францию. Он был абсолютным халявщиком, "крайне эгоцентричным" лидером "с приступами мании величия", как выразился один американский дипломат, который приветствовал конфронтацию с Соединенными Штатами как способ вернуть Франции статус великой державы. В конечном итоге, заключил Джонсон, Соединенные Штаты ничего не могут сделать: им придется просто смириться с де Голлем. "Мы действительно не можем контролировать их внешнюю политику", - сказал президенту в 1964 г. сенатор Ричард Рассел. "Верно, - признал Джонсон, - никакого".

Однако трудности американцев в отношениях с де Голлем меркли по сравнению с теми, с которыми столкнулся Хрущев, пытаясь управлять Мао Цзэдуном. Истоки китайско-советской напряженности лежали, во-первых, в давней враждебности между Россией и Китаем, которую приверженность общей идеологии преодолела лишь частично: Хрущев и Мао обладали всеми инстинктами и предрассудками националистов, какими бы коммунистами они ни были. Наследие Сталина также создавало проблемы. Мао защитил мертвого диктатора, когда Хрущев напал на него в 1956 г., но китайский лидер также культивировал и часто демонстрировал свою память о каждой обиде, оскорблении, нанесенном Сталиным. Сталин как будто стал для Мао инструментом, который можно было использовать, когда это было необходимо для укрепления собственного авторитета, но и отвергать, когда это требовалось для того, чтобы сослаться на опасность советской гегемонии. В то же время Мао относился к Хрущеву как к поверхностному новичку, не упуская ни одной возможности сбить его с толку мелкими унижениями, загадочными высказываниями и завуалированными провокациями. Хрущев "никогда не мог быть уверен, что Мао имеет в виду". . . Я верил в него, а он играл со мной".

Мао поступал так, по крайней мере, отчасти потому, что развязывание ссор за рубежом - как с противниками, так и с союзниками - было способом поддержания единства внутри страны, что было одним из главных приоритетов в ходе реализации программы "Великий скачок вперед". Это было одной из причин второго кризиса на шельфовых островах, поставившего Китай на грань войны с США летом 1958 года. Но к тому времени Мао уже выбрал самостоятельную борьбу с Советским Союзом. Русские совершили ошибку, предложив построить на китайском побережье длинноволновую радиостанцию и создать совместную китайско-советскую флотилию подводных лодок. Мао яростно ответил на это. "Никогда нельзя доверять китайцам!" - жаловался он советскому послу. С таким же успехом Москва могла бы потребовать совместного владения "нашей армией, флотом, ВВС, промышленностью, сельским хозяйством, культурой, образованием. . . . Имея несколько атомных бомб, вы думаете, что в состоянии контролировать нас".

Когда Хрущев поспешил в Пекин, чтобы попытаться сгладить ситуацию, Мао обвинил его в том, что он утратил революционное преимущество. "У нас есть очевидное преимущество перед нашими врагами", - сказал ему Мао, уже поставивший в невыгодное положение плохо владеющего водой Хрущева, приняв его в плавательном бассейне. "Все, что вам нужно сделать, - это спровоцировать американцев на военные действия, и я дам вам столько дивизий, сколько вам нужно, чтобы разгромить их". Пытаясь удержаться на плаву, Хрущев пытался объяснить, "что одна-две ракеты могут превратить в пыль все дивизии в Китае". Но Мао "даже не стал слушать мои доводы и, очевидно, счел меня трусом".

Нарушая логику баланса сил в международной системе, Мао стремился к равновесию иного рода: мир, полный опасностей, будь то со стороны США, Советского Союза или обеих стран, мог бы минимизировать риск того, что соперники внутри Китая могут бросить вызов его правлению. Эта стратегия блестяще удалась. Несмотря на беспрецедентную в современной истории степень бесхозяйственности - если можно так охарактеризовать политику, в результате которой так много его соотечественников погибло от голода во время "Большого скачка", - Мао выжил в качестве "великого рулевого" Китая. Не выжил китайско-советский союз, который, по мнению Мао, изжил свою полезность. Хрущев, опасаясь последствий, отчаянно пытался восстановить его вплоть до своего смещения в 1964 г., несмотря на неоднократные оскорбления, отповеди и даже случаи сознательного саботажа со стороны Мао. Но в конце концов даже он вынужден был откровенно признать, что "все труднее и труднее смотреть на Китай восторженными и невинными глазами ребенка".

Как же так получилось, что де Голль и Мао, лидеры средних держав, смогли так обойтись со сверхдержавами? Почему традиционные формы силы - военная мощь, экономический потенциал, географический охват - оказались в этой ситуации бесполезными? Отчасти ответ связан с новым типом балансировки сил, который здесь имел место: стратегия де Голля "оборона по всем направлениям" не сильно отличалась от стратегии Мао "наступление по всем направлениям". И тот, и другой видели в неповиновении внешнему авторитету способ повысить собственную внутреннюю легитимность. Оба стремились восстановить национальное самоуважение: для этого, по их мнению, требовалось оттопыривать носы и даже кусать руки, которые раньше давали пищу и другие средства к существованию.

Частично ответ также связан с исчезновением страха. К 1960-м годам Франция и Китай стали настолько сильны в рамках своих союзов, что уже не испытывали той неуверенности, которая заставила их изначально искать такие союзы. И в Североатлантическом договоре 1949 года, и в Китайско-советском договоре 1950 года сверхдержавы стремились успокоить более мелкие державы: по крайней мере, по этому стандарту поведение де Голля и Мао десятилетие спустя означало, что союзы достигли своих целей. Не последнюю роль в этом сыграли и личностные особенности: не каждый лидер стал бы использовать заверения в качестве основы для высокомерия в той степени, в какой это сделали они. Французские и китайские лидеры были очень похожи в понимании того, что такое "наглость" - слово, не имеющее точных эквивалентов ни в одном из их языков. Его можно определить как акробатику на высоте без сетки. Для этого нужно было - де Голль и Мао были мастерами этого искусства - не смотреть вниз.

VI.

Но в конце концов они все-таки посмотрели вниз, и то, что они увидели, сильно потрясло их. В июле 1967 г. Чжуннаньхай, резиденция руководства Мао в центре Пекина, подверглась осаде тысяч молодых красногвардейцев. Несколько его ближайших соратников подверглись публичному унижению и даже нападению, а сам Мао был вынужден бежать из города Ухань, куда он отправился, чтобы попытаться подавить растущие волнения. "Они просто не слушают меня, - недоверчиво жаловался он. "Они меня игнорируют".Аналогичный опыт был у де Голля в мае 1968 года, когда он, опасаясь, что растущие уличные протесты студентов университетов могут привести к свержению его правительства, срочно вылетел из Парижа на французскую военную базу в Западной Германии. Франция, по его признанию, находилась в состоянии "полного паралича". Он "больше ни за что не отвечал".

И Мао, и де Голль восстановили свой авторитет, но уже не смогли повторить свою дерзость. Да и не только они чувствовали себя осажденными. Летом того же 1968 г. Брежнев и его советники готовили вторжение в братское социалистическое государство - Чехословакию - с целью отмены реформ, которые они сами же и поощряли: как и в Восточной Германии в 1953 г., так и в Польше и Венгрии в 1956 г., они пошли дальше, чем планировала Москва, и привели к дестабилизации Восточной Европы, а возможно, и самого СССР. "То, о чем мы говорим, - предупреждал глава украинской партии Петр Шелест, - это судьба социализма в одной из социалистических стран, а также судьба социализма в социалистическом лагере". Ульбрихт, опытный в оценке возможности краха, был еще более категоричен: "Если Чехословакия будет продолжать следовать [этой] линии, то все мы здесь подвергнемся серьезному риску, который вполне может привести к нашему краху".

Однако западногерманские лидеры не могли утешиться дискомфортом Ульбрихта, поскольку и сами находились в осаде. Их университеты уже более года находились в состоянии бунта, причем самые крупные беспорядки, направленные главным образом против участия США во Вьетнаме, происходили в городе, который так долго защищали американские военные, - Западном Берлине. Свободный университет, созданный при поддержке Вашингтона в разгар блокады Берлина в 1948 году, превратился в улей революционной активности, а Американский дом, созданный для поощрения культурных контактов с США, стал постоянным объектом враждебных демонстраций, а зачастую и физических нападений. США и их западноевропейские союзники стали "империалистами", - заявил студенческий лидер Руди Дучке. Теперь немецким студентам необходимо объединиться с жителями вьетнамских деревень в духе Мао Цзэдуна и Фиделя Кастро для "революционизирования масс".

В США тем летом оппозиция войне во Вьетнаме достигла такого накала, что все источники власти - правительственные, военные, корпоративные, образовательные - оказались в осаде. К тому времени в войне участвовало около 550 тыс. американских военнослужащих. Большинство из них были призывниками, и вскоре их должно было стать еще больше. У молодых американцев были как принципиальные, так и личные причины протестовать против войны: многие из них считали ее несправедливой и невыигрышной, но от них все равно требовали участия в ней. Отсрочка от службы в армии давала некоторую защиту, но только ценой того, что менее удачливые заполняли образовавшиеся вакансии. Тем временем в стране вспыхивали расовые волнения, убийства унесли жизни Мартина Лютера Кинга-младшего и Роберта Ф. Кеннеди - двух лидеров, которыми особенно восхищалась молодежь.

Президент Джонсон, решив не добиваться переизбрания, оказался практически узником собственного Белого дома, днем и ночью окруженного шумными демонстрантами, не имея возможности появляться на публике за пределами тщательно охраняемых военных баз. Съезд Демократической партии в августе превратился в массовые беспорядки: чикагская полиция сражалась с тысячами разгневанных, разочарованных, а к тому времени и абсолютно циничных молодых людей, которых вряд ли мог меньше тронуть непродуманный лозунг предвыборной кампании выбранного Джонсоном кандидата Хьюберта Хамфри: "Политика радости".

Ричард М. Никсон, победивший Хамфри на президентском посту осенью того же года, унаследовал мир, в котором традиционные инструменты государственной власти, казалось, исчезали. Как вспоминал впоследствии советник Никсона по национальной безопасности Генри Киссинджер, "Соединенные Штаты достигли того момента, когда, казалось бы, безграничные возможности молодости внезапно сужаются, и человек должен смириться с тем, что не все варианты больше открыты". Президент выразился еще более прямолинейно. "Мы живем в эпоху анархии, - сказал он народу 30 апреля 1970 года:

Мы видим бездумные нападки на все великие институты, которые были созданы свободными цивилизациями за последние 500 лет. Даже здесь, в Соединенных Штатах, великие университеты систематически уничтожаются. . . . Если в трудную минуту Соединенные Штаты Америки будут вести себя как жалкий, беспомощный гигант, то силы тоталитаризма и анархии будут угрожать свободным нациям и свободным институтам во всем мире.

Никсон использовал эту речь для объявления о вторжении американцев и южновьетнамцев в Камбоджу - одной из нескольких мер, предпринятых им в попытке выйти из военного тупика во Вьетнаме. Однако такое расширение масштабов войны вызвало новые волны протеста внутри страны и впервые привело к человеческим жертвам: 4 мая бойцы национальной гвардии штата Огайо расстреляли четырех студентов в университете штата Кент. Казалось, что сама страна вместе с ее университетами вот-вот распадется на части.

Пять ночей спустя, не в силах уснуть, президент США в сопровождении камердинера и водителя выскользнул из Белого дома, чтобы попытаться образумить студентов, бдительно стоящих перед Мемориалом Линкольна. Никсон нервничал до бессвязности, бессвязно рассказывая о Черчилле, умиротворении, серфинге, футболе, собственной экологической политике и преимуществах путешествий в молодости. Студенты, удивленные неожиданным ночным появлением, были, тем не менее, вежливы, уверены в себе и сосредоточены: "Надеюсь, вы понимаете, - сказал один из них самому "могущественному" человеку в мире, - что мы готовы умереть за то, во что верим".

Так что же здесь происходило? Как получилось, что детям удалось поступить с лидерами большинства ведущих держав "холодной войны" так, как если бы они были родителями: то есть свести их к бессвязной неэффективности, бессмысленной ярости, частой панике и тревожному осознанию того, что их авторитет уже не тот, что был раньше? Как молодым - при столь слабой координации между собой - удалось накопить такую силу за счет старых?

Одно из объяснений заключается в том, что молодых людей стало больше, чем когда-либо прежде. Возникший после Второй мировой войны "бэби-бум" был международным явлением, которое вышло далеко за пределы США. По мере роста рождаемости снижался уровень смертности - отчасти из-за восстановления мира, а также благодаря улучшению медицинского обслуживания. К концу 1960-х - началу 1970-х гг. послевоенное поколение было уже достаточно взрослым, чтобы при желании создать проблемы.

Парадоксально, но правительства наделили его средствами и мотивами. Государства давно считали образование достойной самоцелью, но в условиях холодной войны высшее образование приобрело особое значение: оно было необходимо для сохранения конкурентоспособности в геополитической борьбе, которая все больше опиралась на передовые достижения науки и техники. В период с 1955 по 1970 гг. число студентов в американских колледжах и университетах увеличилось в три раза, причем в основном за счет средств федерального правительства. В Советском Союзе число студентов выросло в два с половиной раза. Во Франции - в четыре раза, и даже в Китае к 1965 г. число студентов в университетах увеличилось более чем в два раза, а затем резко упало после "культурной революции" Мао, которая разрушила китайское образование более чем на десять лет.

Правительство не смогло предвидеть, что увеличение числа молодых людей и повышение уровня образования в сочетании с застоем в холодной войне может стать рецептом для восстания. Обучение нелегко разделить на части: как можно подготовить учащихся к тому, чтобы они думали в целях, одобренных государством или их родителями, и при этом не научить их думать самостоятельно? Молодежь на протяжении всей истории человечества часто хотела подвергнуть сомнению ценности старших, но теперь, получив университетское образование, старшие давали им возможность это сделать. Результатом стало недовольство существующим миром, будь то гонка ядерных вооружений, социальная и экономическая несправедливость, война во Вьетнаме, репрессии в Восточной Европе или даже убежденность в том, что сами университеты стали орудием старого порядка, который необходимо свергнуть. Это было нечто небывалое: революция, выходящая за рамки национальности, направленная против учреждений, независимо от их идеологии.

Только в Китае все произошло по расчету: Летом 1966 г. Мао начал "культурную революцию" как очередной маневр по устранению потенциальных соперников. "Я люблю великие потрясения", - усмехался он в то время.Однако на этот раз переворот был не международным, а внутренним, и, запустив его, Мао с большим трудом смог его остановить. При его поддержке красногвардейцы атаковали те самые институты власти, партии и образования, которые он создал: по словам Мао, его целью было предотвратить бюрократическое окостенение и, как следствие, потерю революционного рвения. Но в результате насилия погибло от 400 тыс. до миллиона человек, его правительство в большинстве своем перестало функционировать, а Китай предстал перед внешним миром как государство, полностью сошедшее с ума. Это было похоже на то, как если бы Мао, пытаясь облегчить боль в суставах, назначил самую мощную химиотерапию: лекарство быстро стало хуже болезни.

Уже с 1967 года он стремился восстановить контроль над развязанным им движением. Народ должен "решительно преодолеть отсутствие дисциплины или даже, во многих местах, анархию", - настаивал он в начале 1968 года. К концу 1969 г. порядок в стране был в основном восстановлен, но лишь с помощью радикальной меры - отправки в сельскую местность нескольких миллионов бывших красногвардейцев - образованной элиты Китая. Это было "абсолютно необходимо", объясняла газета "People's Daily", чтобы "молодые люди... были перевоспитаны рабочими, крестьянами и солдатами под руководством правильной линии, [чтобы] их старое мышление могло быть основательно реформировано".

Тем более любопытно, что молодые радикалы в Западной Европе и США, которые сами не подвергались перевоспитанию со стороны рабочих, крестьян и солдат, считали Мао героем, которого он разделял с Фиделем Кастро и его товарищем по революции Че Геварой, который провалил попытку организовать повстанческое движение по типу кубинского в Центральной Африке, а затем был схвачен и убит в Боливии в 1967 г. Центральным разведывательным управлением. Компетентность, однако, не была тем качеством, которым здесь восхищались. Революционный романтизм, а для этого Мао, Фидель и Че были мощными символами.

Это позволяет объяснить, почему революционеры 1967-68 гг. мало чего добились. Конечно, они повсюду сотрясали государственные структуры. Но, в конечном счете, ни один из них не был свергнут: вместо этого они убедили эти институты в том, что им лучше сотрудничать, чтобы предотвратить подобные вызовы в будущем. Среди тех, кого удалось убедить, были правительства США, Советского Союза, Западной Германии, Восточной Германии, а также правительство вечно гибкого Мао Цзэдуна.

VII.

В марте 1969 г. между советскими и китайскими войсками начались боевые действия на реке Уссури - общей границе их государств в Северо-Восточной Азии. Вскоре они перекинулись на реку Амур и границу между Синьцзяном и Казахстаном. К августу появились слухи о начале тотальной войны между самыми мощными коммунистическими государствами мира, возможно, с применением ядерного оружия. Мао приказал прорыть тоннели и запастись припасами на случай советского нападения. И тогда он вызвал к себе личного врача Ли Чжисуя и поставил перед ним проблему.

"Подумайте вот о чем. . . . На севере и на западе у нас Советский Союз, на юге - Индия, на востоке - Япония. Если все наши враги объединятся и нападут на нас с севера, юга, востока и запада, что, по-твоему, мы должны будем делать?" Ли признался, что не знает. "Подумай еще раз, - сказал ему Мао. "За Японией находятся Соединенные Штаты. Разве наши предки не советовали вести переговоры с дальними странами, а воевать с ближними?" Ли был потрясен, вспомнив давнюю историю китайско-американской вражды: "Как мы можем вести переговоры с Соединенными Штатами?" Мао ответил:

Соединенные Штаты и Советский Союз - разные. ... . . Новый президент Америки Ричард Никсон - давний правый, лидер тамошних антикоммунистов. Мне нравится иметь дело с правыми. Они говорят то, что думают на самом деле - не то что левые, которые говорят одно, а подразумевают другое".

Интересно, как отнеслись бы к этому разговору юные поклонники Мао в США и Европе, если бы знали о нем. Но это был не единственный удивительный разговор, состоявшийся летом 1969 года.

Другой случай произошел в Вашингтоне, где сотрудник советского посольства среднего звена за обедом задал коллеге из Госдепартамента собственный вопрос: какова может быть реакция США в случае нападения СССР на китайские ядерные объекты? Этот вопрос мог быть задан только по указанию из Москвы, и адресат, не получив ответа, мог только передать его по инстанции своему начальству, которое передало его в Белый дом, где на него уже был дан ответ. За несколько дней до этого президент Никсон ошарашил свой кабинет, заявив, что Соединенные Штаты не могут допустить "разгрома" Китая в китайско-советской войне. "Это было крупное событие в американской внешней политике, - отмечал позднее Киссинджер, - когда президент заявил, что мы стратегически заинтересованы в выживании крупной коммунистической страны, которая долгое время была нашим врагом и с которой у нас не было никаких контактов".

Маловероятно, что тем летом у Мао были высокопоставленные шпионы в Вашингтоне, а у Никсона - в Пекине: связь между ними пока была невелика. Но что у них было, так это совпадение нескольких интересов. Одним из них, безусловно, была озабоченность Советским Союзом, который, как им обоим казалось, становился все более угрожающим. Его вторжение в Чехословакию в августе 1968 г. казалось безжалостно успешной операцией, и это впечатление усилилось в ноябре, когда Брежнев заявил о своем праве нарушать суверенитет любой страны, в которой предпринимаются попытки заменить марксизм-ленинизм капитализмом: "Это уже не просто проблема народа этой страны, а общая проблема, забота всех социалистических стран". Тем временем СССР наконец-то достиг стратегического паритета с Соединенными Штатами: если сейчас возникнет "ракетный разрыв", то американцы, скорее всего, окажутся на его коротком конце. Наконец, сабельные действия Москвы в отношении Китая свидетельствовали о том, что "доктрина Брежнева", а также советский ядерный потенциал могут быть реально применены.

Еще один общий китайско-американский интерес был связан с войной во Вьетнаме. Никсон хотел выйти из нее, но на условиях, которые не унижали бы Соединенные Штаты: именно об этом шла речь в его "жалком, беспомощном гиганте" весной следующего года. От Северного Вьетнама нельзя было ожидать помощи, но Китай - до сих пор крупный поставщик военной и экономической помощи Ханою - имел другую точку зрения. Вряд ли он хотел бы, чтобы боевые действия на его южной границе затянулись, в то время как перед ним маячила перспектива более масштабного и опасного конфликта с Советским Союзом. В начале 1970 г. Киссинджер напомнил главному переговорщику Ханоя Ле Дык Тхо, что Северный Вьетнам не может продолжать пользоваться "безраздельной поддержкой стран, которые сейчас его поддерживают". Китайцы уже сигнализировали о снижении своего энтузиазма в отношении войны, и с течением времени послания становились все более прямыми. "Как наша метла слишком коротка, чтобы вымести американцев с Тайваня, - сказал Мао северовьетнамцам в конце 1971 г., - так и ваша слишком коротка, чтобы сделать то же самое в Южном Вьетнаме".

У Никсона и Мао в то время был еще один общий интерес: восстановление порядка в своих странах. Чжоу Эньлай, министр иностранных дел Мао, намекнул на это, когда Киссинджер совершил свой первый и очень секретный визит в Пекин в июле 1971 года. Чжоу постарался заверить Киссинджера в том, что "культурная революция" закончилась. Он также пообещал, что Китай постарается помочь Никсону улучшить его положение на родине: ни один другой западный лидер, и уж тем более ни один другой американский политик, не будет принят в Пекине раньше, чем сам президент.Никсон действительно приехал в Китай в феврале 1972 г. и сразу же установил контакт не только с Чжоу, но и с Мао Цзэдуном.

"Я голосовал за вас, - шутил Мао, - когда в вашей стране царил хаос, во время вашей последней избирательной кампании. . . . Я сравнительно счастлив, когда эти люди справа приходят к власти". "Те, кто справа, - признал Никсон, - могут сделать то, о чем говорят те, кто слева". Когда Киссинджер предположил, что левые также могут выступить против визита Никсона, Мао согласился: "Именно так. . . . В нашей стране тоже есть реакционная группа, которая выступает против наших контактов с Вами". Далее состоялся следующий обмен мнениями:

МАО: Я думаю, что, вообще говоря, такие люди, как я, озвучивают много больших пушек. То есть такие вещи, как "весь мир должен объединиться и победить империализм, ревизионизм и всех реакционеров...".

Никсон: Как я... . .

МАО: Но, возможно, вы как личность не относитесь к тем, кто будет свергнут. ... . . [Киссинджер] тоже относится к тем, кого лично не надо свергать. И если вы все будете свергнуты, то у нас больше не останется друзей.

"История свела нас вместе", - сказал Никсон, прощаясь с Мао. "Вопрос в том, сможем ли мы, придерживающиеся разных философий, но оба стоящие на земле и вышедшие из народа, совершить прорыв, который послужит не только Китаю и Америке, но и всему миру в ближайшие годы". "Ваша книга, - ответил Мао, имея в виду предпрезидентские мемуары Никсона "Шесть кризисов", - неплохая книга".

VIII.

Это был знаменательный момент, но что из этого сделает Москва? Никсон и Мао, безусловно, намеревались расстроить русских. Однако они слабо представляли себе, насколько неспокойно уже кремлевское руководство, поскольку, несмотря на видимость обратного, оно тоже было глубоко озабочено сохранением своего авторитета в мире, где традиционные формы власти, казалось, уже не имели того веса, который они имели раньше. Ее травмирующим опытом стал тот, который, казалось, внушал всем остальным такую жестокую самоуверенность: Чехословакия. Брежнев отдал приказ о вторжении из чувства уязвимости - страха, что реформы "пражской весны" могут распространиться, но сама интервенция, по крайней мере, со стороны, выглядела как решение проблемы: иначе зачем бы Брежнев превратил ее в доктрину, которая должна была применяться в других странах?

Но вторжение прошло не совсем гладко. Офицеры Красной Армии почти потеряли контроль над своими войсками, когда на улицах Праги их встретили не приветствиями, а насмешками. Потребовалось больше времени, чем ожидалось, чтобы найти чехов, готовых взять власть в свои руки в условиях советской оккупации. Вторжение вызвало протесты югославов, румын, китайцев, а также коммунистических и других левых партий Западной Европы, которые обычно подчинялись решениям Москвы. Произошла даже небольшая демонстрация перед могилой Ленина на Красной площади - неслыханное событие, подтвердившее то, о чем давно догадывались кремлевские лидеры: внутри самого Советского Союза скрывалось гораздо большее недовольство.

Таким образом, "доктрина Брежнева" была "мужественным фронтом": Советские руководители прекрасно понимали, какую цену они заплатят, если им придется воплощать ее в жизнь. В 1970-е годы их главной задачей было сделать так, чтобы этого не произошло, а для этого необходимо было улучшить отношения с США и их союзниками по НАТО. Причины были связаны с тем, что марксизм-ленинизм не оправдал возлагавшихся на него надежд: в таких странах, как Польша, Венгрия и Восточная Германия, уровень жизни был застойным и даже снижающимся, что еще больше удручало на фоне процветания Западной Германии и других стран Западной Европы. Военное вмешательство не могло решить эту проблему, более того, оно, скорее всего, усугубило бы ее, спровоцировав введение западных экономических санкций. Поэтому имело смысл стремиться к разрядке в отношениях с США, поскольку только это могло обеспечить дальнейшую стабильность советской сферы влияния в Восточной Европе.

Западные немцы уже проложили путь, предположив, что если Германия не может быть объединена, то, возможно, Восточная Германия, Восточная Европа и даже сам Советский Союз со временем могут быть изменены. Тщательно контролируемый поток людей, товаров и идей через границы времен "холодной войны" мог бы снизить напряженность, расширить отношения и в долгосрочной перспективе смягчить авторитарный характер коммунистических режимов. Главной целью была бы геополитическая стабильность, но Ostpolitik, как стали называть эту политику, могла бы обеспечить и социальную стабильность, уменьшив разочарование, которое непременно должно было возникнуть в обеих Германиях, когда стало ясно, что они останутся разделенными. Вилли Брандт, главный архитектор Ostpolitik, стал канцлером Западной Германии в 1969 году, и к этому времени появилась еще одна причина для реализации этой схемы: она могла подорвать позиции протестующих не только в его стране, но и в других странах Европы, которые стали считать замороженную холодную войну наиболее угнетающей из всех "установлений", с которыми они сталкивались.

Никсон и Киссинджер поначалу отнеслись к "Остполитике" настороженно, возможно, потому, что сами до нее не додумались. Но они быстро поняли, как она может вписаться в более широкую стратегию: экономическая необходимость в сочетании с открытостью для Китая могла подтолкнуть Советский Союз к переговорам с США по целому ряду вопросов - ограничению стратегических вооружений, прекращению войны во Вьетнаме, расширению торговли между Востоком и Западом - что в то же время позволило бы обезвредить внутренних критиков, которые в последние годы президентства Джонсона и в первые годы Никсона были так близки к тому, чтобы парализовать американскую внешнюю политику. Короче говоря, сложились все условия для новой стратегии сдерживания. Однако ее должны были совместно запустить сами основные противники по "холодной войне". Они направят ее против угрозы, исходящей от молодых бунтарей внутри их собственных обществ, чьи действия - подобно тому, как это сделала опасность, исходящая от ядерного оружия, - поставили их в одну лодку.

Президент Никсон вступил в должность в январе 1969 г., решив вывести Соединенные Штаты из войны во Вьетнаме, вернуть инициативу в холодной войне и восстановить авторитет правительства внутри страны. К моменту завершения избирательной кампании в ноябре 1972 г. он мог с полным основанием утверждать, что достиг первых двух целей и находится на пути к достижению третьей. Мирное урегулирование с Северным Вьетнамом было, как выразился Киссинджер, "под рукой". Медленный, но неуклонный вывод американских войск из Южного Вьетнама, а также отмена призыва в армию выбили пар из внутренних антивоенных протестов. А "открыв" Китай, Никсон поставил Соединенные Штаты в завидное положение, позволяющее им переиграть друг друга с противниками по "холодной войне". В начале того же года он стал первым американским президентом, посетившим и Пекин, и Москву. Он мог использовать "рычаги давления" - всегда полезная вещь в международных отношениях - "наклоняясь" по мере необходимости то к Советскому Союзу, то к Китаю, которые к тому времени были настолько враждебны друг другу, что соперничали за благосклонность Вашингтона. Это был спектакль, достойный Меттерниха, Каслрига и Бисмарка - великих великих стратегов, о которых Киссинджер, как историк, писал и которыми так восхищался.

Оправдание пришло в день выборов, 7 ноября, когда Никсон уничтожил своего соперника-демократа Джорджа Макговерна, набрав 61-37% голосов избирателей. Перевес на выборах был еще более впечатляющим: 520-17, причем Макговерн получил только Массачусетс и округ Колумбия. Это был не тот результат, которого можно было ожидать двумя с половиной годами ранее, когда преследуемый Никсон предупреждал о беспомощности Соединенных Штатов. Как писал Киссинджер своему боссу, лестно, но неточно, это было настоящим достижением - взять "разделенную нацию, погрязшую в войне, теряющую уверенность в себе, измученную интеллектуалами без убеждений, и [дать] ей новую цель". Власть, или так казалось, вновь утверждала себя.

Но вскоре Никсона снова начнут преследовать, на этот раз необратимо, не вьетнамские повстанцы или радикальные студенты, а юридические последствия мелкой кражи со взломом, которые вынудят его покинуть свой пост. Верховенство закона, по крайней мере, в Соединенных Штатах, перевешивало достижения большой стратегии. И Уотергейт был лишь верхушкой айсберга, поскольку в течение следующих двух десятилетий ход "холодной войны" будет определяться силой, выходящей за рамки государственной власти: восстановлением в международной системе, которая долгое время казалась враждебной ей, здравого смысла справедливости. Сама мораль в развивающейся игре "холодной войны", похожей на Алису в стране чудес, превращалась в молоток.

ГЛАВА 5. ВОССТАНОВЛЕНИЕ КАПИТАЛА

Ибо человек, который хочет показать себя хорошим во всех отношениях, должен разориться среди стольких нехороших людей. Поэтому князю, если он хочет сохранить себя, необходимо научиться уметь не быть добрым, пользоваться этим и не пользоваться по необходимости.

-НИККОЛО МАКИАВЕЛЛИ

Для советского руководства такой стремительный крах ... стал неприятной неожиданностью. . . . [В умах кремлевских руководителей возникло недоумение, они не могли понять, каким образом под давлением общественности и в результате сложной судебной процедуры, основанной на американской Конституции, можно заставить могущественного президента уйти в отставку из-за незначительного, по их мнению, нарушения правил поведения. Советская история не знала аналогов.

-АНАТОЛИЙ ДОБРЫНИН

ВАТЕРГЕЙТСКИЙ КРИЗИС удивил Никсона, а также советского посла и кремлевское руководство. Как можно было свалить самого могущественного человека в мире из-за того, что его собственный пресс-секретарь назвал "третьесортной кражей со взломом", обнаруженной только потому, что неуклюжие воры заклеили дверной замок не вертикально, а горизонтально, так что конец ленты был виден охраннику, работающему в кладбищенскую смену? Обнаружение взлома штаб-квартиры Демократического национального комитета в здании Уотергейта в Вашингтоне вскоре после часа ночи 17 июня 1972 г. положило начало череде событий, которые привели к первой отставке американского президента. Несоразмерность между проступком и его последствиями не оставила Никсона равнодушным: "Все те ужасные удары, которые мы получили, - сокрушался он про себя незадолго до ухода с поста президента, - на самом деле ничтожны по сравнению с тем, что мы сделали и что мы можем сделать в будущем не только для мира во всем мире, но и, косвенно, для благополучия людей во всем мире". Возможно, это и так, но Уотергейт также показал, что американцы ставят верховенство закона выше властолюбия, какими бы похвальными ни были цели, ради которых власть используется. Цель не всегда оправдывает средства. Сила не всегда оправдывает средства.

"Если это делает президент, значит, это не противозаконно", - объяснял Никсон впоследствии в неубедительной попытке оправдать прослушивание телефонных разговоров и взломы, которые он санкционировал, пытаясь перекрыть утечки в своей администрации по поводу ведения войны во Вьетнаме. "Если президент, например, одобряет что-то по соображениям. ...национальной безопасности, или, в данном случае, из-за угрозы внутреннему миру и порядку значительного масштаба, то решение президента... позволяет тем, кто его исполняет, делать это [не нарушая] закон". Это утверждение не является новым. Каждый глава государства, начиная с Франклина Д. Рузвельта, санкционировал сомнительные по законности действия в интересах национальной безопасности, а Авраам Линкольн делал это более грубо, чем кто-либо из них, ради сохранения национального единства. Однако Никсон допустил несколько ошибок, которые были свойственны только ему. Первая заключалась в преувеличении стоящей перед ним проблемы: утечка "Бумаг Пентагона" в газету New York Times не была угрозой, сравнимой с сецессией в 1861 г. или с перспективой диверсий во время Второй мировой войны и в начале холодной войны. Вторая ошибка Никсона заключалась в том, что он использовал настолько неуклюжих агентов, что они сами попались. А третья ошибка - та, которая положила конец его президентству, - заключалась в том, что он лгал о содеянном в тщетной попытке скрыть это.

Уотергейт мог бы остаться лишь эпизодом во внутренней истории США, если бы не одно обстоятельство: различия между властью и правом начали сказываться и на поведении сверхдержав "холодной войны". В последние годы правления Никсона Соединенные Штаты и Советский Союз впервые столкнулись с ограничениями, которые проистекали не только из ядерного тупика, не только из неспособности идеологий обеспечить обещанное, не только из вызовов, бросаемых обманчиво "слабыми" против очевидно "сильных". Они возникали и в связи с растущим стремлением к тому, чтобы верховенство закона - или, по крайней мере, базовые нормы человеческой порядочности - определяли действия как государств, так и отдельных граждан, проживающих в них.

I.

Уже давно появилась надежда на то, что не всегда только сила будет определять отношения между государствами. "Величайшая проблема человеческого рода, - писал философ Иммануил Кант еще в 1784 г., - состоит в том, чтобы достичь гражданского общества, которое могло бы осуществлять универсальную справедливость "6 . По замыслу Вудро Вильсона, Лига Наций должна была налагать на государства те же правовые ограничения, которые государства - по крайней мере, более прогрессивные - налагали на своих граждан. Основатели Организации Объединенных Наций разработали ее таким образом, чтобы исправить многочисленные недостатки Лиги, сохранив при этом ее предназначение: устав новой организации обязывал ее "отстаивать равные права мужчин и женщин, больших и малых наций" и создавать условия, "при которых могут поддерживаться справедливость и уважение к обязательствам, вытекающим из договоров и других источников международного права". Порядок, достигнутый в результате уравновешивания сил в международной системе, больше не должен был быть самоцелью: отныне приоритетом должно было стать достижение согласия между государствами, входящими в эту систему, в отношении некоего внешнего стандарта справедливости.

Сегодня трудно вызвать в себе тот оптимизм, который существовал в момент создания Организации Объединенных Наций, что она действительно сможет решить эту задачу: такова уж дурная слава, в которую она впала в глазах ее многочисленных критиков. Однако в 1946 г. администрация Трумэна поверила в ООН настолько, что предложила передать новому международному органу свое атомное оружие и средства его производства - правда, на условиях, которые она сама бы оговорила. Четыре года спустя Соединенные Штаты сразу же приняли на себя ответственность за вторжение Северной Кореи в Южную Корею и в течение последующих трех лет вели войну под ее флагом. Приверженность Трумэна идее глобального управления была глубокой и эмоциональной: всю свою взрослую жизнь он носил в бумажнике отрывок из поэмы Альфреда Теннисона "Локсли-Холл", в котором говорилось о "Парламенте людей, Федерации мира".

Однако суровые реалии "холодной войны" быстро привели к тому, что мечта Теннисона и Трумэна так и осталась мечтой. Хотя Соединенные Штаты и Советский Союз были членами-основателями ООН, они сохранили за собой право вето в Совете Безопасности - органе, призванном обеспечивать выполнение его резолюций. Такую же привилегию получили Великобритания, Франция и Китай (еще при националистах Чан Кай-ши). Это означало, что ООН могла действовать только тогда, когда ее наиболее влиятельные члены соглашались с ее действиями, что стирало различия между силой и правом. А члены Совета, обладающие правом вето, вряд ли смогли бы достичь таких договоренностей, поскольку они сильно расходились во взглядах на определение понятия "справедливость". Для американцев это понятие означало политическую демократию, рыночный капитализм и - в принципе, если не всегда на практике - уважение прав личности. Для англичан и французов, все еще управлявших колониальными империями, это означало нечто меньшее; для китайских националистов, стоявших перед перспективой отстранения их от власти китайскими коммунистами, это означало еще меньше. А для сталинского Советского Союза "справедливость" означала беспрекословное признание авторитарной политики, командной экономики и права пролетариата на продвижение, какими бы средствами ни руководствовалась диктатура, к всемирному "бесклассовому" обществу.

Поэтому неудивительно, что ООН функционировала скорее как дискуссионное общество, нежели как организация, способная определять принципы и обеспечивать ответственность государств за их соблюдение. Как сетовал в начале 1948 г. Джордж Кеннан, позиции, занятые в ООН, напоминали "соревнование трупов: долгий период подготовки в относительной безвестности; затем занавес поднимается, на короткое мгновение зажигается свет, поза группы фиксируется для потомков фотографией голосования, и тот, кто появляется в наиболее изящной и впечатляющей позе, победил". Если бы великие державы согласились использовать его в этих целях, добавил Кеннан, то "парламентская борьба с тенью... действительно стала бы изысканным и превосходным способом урегулирования международных разногласий". Но этого не произошло. По общему мнению Вашингтона, в том числе и Кеннана, "вера в способность ООН в ее нынешнем виде защитить сейчас или в будущем безопасность Соединенных Штатов означала бы лишь то, что верующие потеряли из виду жизненно важные интересы безопасности Соединенных Штатов".

В декабре 1948 г. Генеральной Ассамблее ООН все же удалось принять "Всеобщую декларацию прав человека". Но это произошло без поддержки Советского Союза и его союзников, а также Саудовской Аравии и ЮАР (все они воздержались) и без создания каких-либо механизмов принуждения.Гораздо глубже в уставе организации и в ее практике был закреплен принцип невмешательства во внутренние дела суверенных государств - даже если самые могущественные из них нарушали этот принцип. Так, ООН не осудила бы применение Советским Союзом военной силы для подавления инакомыслия в Восточной Германии в 1953 году, Венгрии в 1956 году и Чехословакии в 1968 году, или тайные действия США по свержению правительств Ирана в 1953 году, Гватемалы в 1954 году, попытки свержения на Кубе в 1961 году и в Чили десять лет спустя. ООН также не протестовала против человеческих жертв, когда Сталин начал послевоенные чистки в Советском Союзе и Восточной Европе, когда Соединенные Штаты объединились с авторитарными режимами, чтобы не допустить прихода коммунистов к власти в "третьем мире", или когда Мао Цзэдун позволил миллионам китайцев умереть от голода в результате "Великого скачка вперед".

Все это означало, что если ограничения на власть в целях обеспечения справедливости и возникнут, то они должны исходить не от ООН, а от государств, которые сами вели "холодную войну". В конце 1940-х - начале 1950-х годов это казалось маловероятным: зачем сверхдержаве ограничивать свою власть? Однако к середине 1970-х годов невероятное стало необратимым. Процесс, в ходе которого это произошло, был наиболее заметен в США, где "холодная война" сначала увеличила, а затем уменьшила разрыв между властью в мировых делах и принципами универсальной справедливости.

II.

Американские официальные лица поначалу были вполне обоснованно уверены в том, что смогут сдержать Советский Союз и международный коммунизм, не отказываясь от стандартов поведения, выработанных на собственном внутреннем опыте12 . Они твердо верили, что агрессия связана с автократией и что стабильный международный порядок лучше всего строить на таких принципах, как свобода слова, свобода убеждений, свобода предпринимательства и свобода политического выбора. "Вопрос о советско-американских отношениях, по сути, является проверкой ценности Соединенных Штатов как государства среди государств", - писал Кеннан летом 1947 года. "Чтобы избежать разрушения, Соединенные Штаты должны лишь соответствовать своим лучшим традициям и доказать, что они достойны сохранения как великая нация. Конечно, никогда не было более справедливого испытания... чем это".

Возможно, это было справедливое испытание, но оно не было легким: почти сразу же стало нарастать давление, требующее разрешить действия за рубежом, которые были бы неприемлемы внутри страны. Сам план Маршалла - на первый взгляд, успешная проекция внутренних ценностей на "холодную войну" - наглядно продемонстрировал эту проблему. Его целью было обеспечение политической свободы путем восстановления экономики в оставшихся некоммунистических государствах Европы: только голодные и деморализованные люди, по замыслу разработчиков плана, будут голосовать за коммунистов. Но на оздоровление и восстановление уверенности в своих силах потребуется время, а тем временем голосование уже шло. Особенно остро эта проблема стояла в Италии, где крупная коммунистическая партия, щедро финансируемая из Москвы, вполне могла победить на выборах в апреле 1948 года. Если бы это произошло, последствия февральского переворота в Чехословакии могли бы быть психологически разрушительными. "Если Италия станет красной, - предупреждал один из советников Госдепартамента, - коммунизм в Европе уже не остановить". А поскольку американская помощь только начинала поступать, план Маршалла мало на что мог рассчитывать, кроме обещаний.

Только что созданное Центральное разведывательное управление в то время не имело ни возможностей, ни полномочий для проведения тайных операций: такова была относительная невинность той эпохи. Но при поддержке Госдепартамента оно взялось за дело. Она быстро организовала тайное финансирование христианских демократов и других некоммунистических партий в Италии, а также поддержала кампанию по рассылке писем итало-американцами своим друзьям и родственникам. Эти импровизированные меры сработали: 18-19 апреля итальянские коммунисты потерпели поражение на избирательных участках. Кеннан пришел к выводу, как он позже вспоминал, что "в сложившихся необычных обстоятельствах... иногда возникала необходимость в действиях правительства США, которые не вписывались в рамки его открытых операций и за которые оно не могло взять на себя официальную ответственность". Вскоре после этого Совет национальной безопасности расширил роль C.I.A., включив в нее

пропаганда, экономическая война; превентивные прямые действия, включая саботаж, антисаботаж, разрушения и эвакуационные мероприятия; подрывная деятельность против враждебных государств, включая помощь подпольным движениям сопротивления, партизанам и группам освобождения беженцев, а также поддержку коренных антикоммунистических элементов в находящихся под угрозой странах свободного мира.

Все эти мероприятия должны были проводиться таким образом, "чтобы в случае разоблачения правительство США могло убедительно снять с себя всякую ответственность за них" .Короче говоря, американские чиновники должны были научиться лгать.

Как же это согласуется с прежним утверждением Кеннана о том, что Соединенным Штатам достаточно "соответствовать своим лучшим традициям", чтобы "доказать, что они достойны сохранения в качестве великой нации"? Кеннан настаивал на том, чтобы Госдепартамент контролировал деятельность C.I.A., чтобы "правдоподобное отрицание" не означало отмены всех ограничений: он лично ожидал "конкретного знания целей каждой операции, а также применяемых процедур и методов, когда [они] связаны с политическими решениями". Он признал, что такие инициативы должны быть "максимально гибкими и свободными от регламентов и административных стандартов, регулирующих обычные операции". Однако такие инициативы должны быть редкими: возможность их реализации будет предоставляться "тогда, когда и если возникнет случай, когда это может понадобиться", но "могут быть годы, когда нам не придется делать ничего подобного". Позднее Кеннан признавался: "Все получилось совсем не так, как я задумывал".

Число сотрудников C.I.A., участвовавших в секретных операциях, выросло с 302 в 1949 г. до 2812 в 1952 г., и еще 3142 человека работали за рубежом по "контракту". К тому времени они были размещены в 47 точках за пределами США (в 1949 г. их было 7), а годовой бюджет секретных операций вырос с 4,7 млн. долл. до 82 млн. долл. Подобные действия также не были редкими. К моменту вступления в должность администрации Эйзенхауэра ЦРУ регулярно пыталось внедрить шпионов, диверсантов и лидеров сопротивления в Советский Союз, Восточную Европу и Китай. Оно финансировало якобы независимые радиостанции, вещающие на эти страны, а также профсоюзы, научные конференции, научные журналы и студенческие организации - некоторые из них находились на территории США. Она сотрудничала с ВВС в проведении разведывательных полетов, которые регулярно нарушали воздушное пространство СССР и других коммунистических государств. Проводились эксперименты с токсинами и препаратами для контроля сознания. Проводились операции по борьбе с повстанцами на Филиппинах. И, опираясь на местных сторонников и группы эмигрантов, она успешно свергла левые правительства Мохаммеда Моссадега в Иране в 1953 году и Хакобо Арбенса Гусмана в Гватемале в 1954 году, которые национализировали иностранную собственность в своих странах, что заставило Вашингтон заподозрить их в симпатиях к коммунизму. Расширение масштабов и дерзость тайных операций заставили Кеннана спустя годы признать, что рекомендация их проведения была "самой большой ошибкой, которую я когда-либо совершал".

Мало кто из чиновников администраций Трумэна и Эйзенхауэра разделял эту точку зрения. Для них вопрос был прост: Советский Союз с первых дней большевистской революции занимался шпионажем, финансировал "подставные" организации, подрывал иностранные правительства и стремился контролировать умы. При этом не соблюдались никакие моральные и правовые ограничения. Как отмечалось в 1950 г. в сверхсекретном документе NSC-68, посвященном стратегии национальной безопасности, "Кремль может выбирать любые средства, которые целесообразно использовать для осуществления своего основного замысла". Основным автором этого документа был Пол Нитце, преемник Кеннана на посту директора штаба планирования политики Госдепартамента. По мнению Нитце, свободные общества, столкнувшись с подобной опасностью, должны будут отбросить свои ценности, чтобы защитить себя:

Целостность нашей системы не будет поставлена под угрозу никакими мерами, открытыми или скрытыми, насильственными или ненасильственными, которые служат целям срыва кремлевского замысла, и необходимость вести себя так, чтобы подтверждать наши ценности не только словом, но и делом, не запрещает таких мер, если только они должным образом рассчитаны для этой цели и не являются настолько чрезмерными или ошибочными, чтобы сделать нас врагами народа вместо злых людей, поработивших его.

Главной целью СНБ-68 было обоснование необходимости "гибкого реагирования": стратегии ответа на агрессию, где бы она ни происходила, без расширения конфликта или отхода от него. Эйзенхауэр отказался от такого подхода из-за его дороговизны, сделав ставку на угрозу ядерного возмездия. Но он и последующие президенты вплоть до Никсона сохранили мнение, наиболее четко сформулированное в СНБ-68, что правовые и моральные ограничения, ограничивающие действия правительства внутри страны, не должны действовать в мире в целом: в этой более широкой сфере Соединенные Штаты должны быть свободны действовать так же, как и их противники.

Мы столкнулись с непримиримым врагом, чьей целью является мировое господство", - говорилось в "Докладе Дулиттла", строго засекреченной оценке секретных операций ЦРУ, сделанной в 1954 году. "В такой игре не существует правил. До сих пор приемлемые нормы человеческого поведения не действуют". Эйзенхауэр согласился с этим. "Я пришел к выводу, что некоторые из наших традиционных представлений о международном спорте едва ли применимы в той трясине, в которой сейчас барахтается мир", - писал он в частном порядке в 1955 году. "Правда, честь, справедливость, уважение к другим, свобода для всех - проблема в том, как сохранить их... когда нам противостоят люди, которые презирают... эти ценности. Я верю, что мы можем это сделать, - и здесь он подчеркнул свои слова, - но мы не должны путать эти ценности с простыми процедурами, даже если эти последние, возможно, когда-то имели почти статус моральных понятий".

И вот холодная война превратила американских лидеров в макиавеллистов. Столкнувшись со "столькими нехорошими людьми", они решили "научиться уметь не быть хорошими" и использовать это умение или не использовать его, по выражению великого итальянского циника и патриота, "в зависимости от необходимости".

III.

В докладе Дулиттла говорилось, что американскому народу, возможно, придется "ознакомиться с этой в корне отвратительной философией, понять и поддержать ее". Но ни одна администрация, начиная с Эйзенхауэра и заканчивая Никсоном, не пыталась публично оправдать обучение "не быть хорошим". Причины были очевидны: тайные операции вряд ли могли оставаться тайными, если бы они открыто обсуждались, а отступления от "доселе приемлемых норм человеческого поведения" было бы легко объяснить в обществе, все еще твердо приверженном верховенству закона. Возникшее молчание отложило, но не решило вопрос о том, как примирить макиавеллистскую практику с конституционным принципом подотчетности - перед Конгрессом, СМИ или обществом в целом. В результате американцы постепенно познакомились с "отвратительной философией", которую их лидеры считали необходимой для ведения холодной войны, хотя и не так, как они предполагали.

По мере увеличения масштабов и частоты проведения тайных операций становилось все труднее сохранять "правдоподобную отрицаемость".Слухи об американской причастности к переворотам в Иране и Гватемале начали циркулировать практически сразу, и хотя они не получили официального подтверждения в течение многих лет, в то время они были достаточно убедительными, чтобы придать ЦРУ огласку, которой оно не хотело, в то время они были достаточно убедительны, чтобы придать ЦРУ нежелательную для него огласку. К концу 1950-х годов в Латинской Америке и на Ближнем Востоке за ней закрепилась почти мифическая репутация инструмента, с помощью которого Соединенные Штаты могут свергать неугодные им правительства, когда им этого захочется.

Последствия в обоих регионах оказались дорогостоящими. В Карибском бассейне свержение Арбенса невольно послужило толчком к развитию коммунизма: возмущенные тем, что произошло в Гватемале, Фидель Кастро, Че Гевара и их сторонники решили освободить Кубу от влияния Вашингтона и превратить ее в марксистско-ленинское государство. Когда после захвата власти в 1959 году C.I.A. попыталась свергнуть их, она потерпела грандиозную неудачу. Неудачная высадка в заливе Свиней в апреле 1961 г. раскрыла самую масштабную тайную операцию, которую Агентство когда-либо пыталось осуществить, унизила только что пришедшую к власти администрацию Кеннеди, укрепила отношения между Москвой и Гаваной и привела в движение череду событий, которые через полтора года поставят мир на грань ядерной войны.

Тем временем шах Ирана, возвращенный к власти американцами в 1953 г., укреплял все более репрессивный режим, от которого Вашингтон не мог отказаться. И снова хвост вилял собакой, связывая США с авторитарным лидером, единственным достоинством которого было то, что он поддерживал порядок, обеспечивал поступление нефти, закупал американское оружие и был надежным антикоммунистом. К 1979 г. иранцы были настолько сыты по горло, что свергли шаха, осудили США за его поддержку и установили у власти аятоллу Рухоллу Хомейни - первое в мире радикально исламистское правительство.

Не все операции C.I.A. заканчивались так плохо. В апреле 1956 г. одна из самых успешных из них была разоблачена в буквальном смысле слова, когда русские пригласили репортеров осмотреть построенный Агентством тоннель, протянувшийся из Западного Берлина на треть мили в Восточный, по которому оно более года перехватывало советскую и восточногерманскую кабельную и телефонную связь. Однако этот ранний пример прослушивания вызвал в США скорее похвалу, чем критику: общая реакция была такова, что это именно то, чем должны заниматься американские шпионы. Через два месяца ЦРУ организовало публикацию выдержек из секретной речи Хрущева, осуждавшей Сталина на XX съезде партии. Полученный через польские и израильские источники, этот секретный документ также не вызвал особых опасений, несмотря на то, что он подпитал волнения, которые привели к почти восстанию в Польше и реальному восстанию в Венгрии в конце того же года. А вот что вызвало сожаление, так это недостаточно контролируемые передачи по радиостанции "Свободная Европа", финансируемой ЦРУ, которые убедили многих венгров в том, что США защитят их от советского возмездия. Агентство спокойно пришло к выводу, что в данном случае оно действительно зашло слишком далеко, но при этом свело к минимуму общественное недовольство.

Первая открытая дискуссия об этике шпионажа состоялась в мае 1960 г., когда русские сбили под Свердловском самолет U-2 Фрэнсиса Гэри Пауэрса. Эйзенхауэр давно беспокоился о том, как он сможет оправдать подобные полеты, если они станут достоянием гласности: любое нарушение советскими войсками американского воздушного пространства, признался он однажды, заставило бы его обратиться в Конгресс с просьбой о немедленном объявлении войны. "Правдоподобное отрицание" давало определенную гарантию того, что этот двойной стандарт может быть сохранен. Учитывая высоту, на которой летал U-2, Эйзенхауэру сказали, что ни самолет, ни пилот не останутся невредимыми, если что-то пойдет не так. Поэтому, получив информацию о том, что самолет сбит, президент разрешил официальную ложь: представитель пресс-службы Государственного департамента объявил, что метеорологический самолет просто сбился с курса. Затем Хрущев с ликованием продемонстрировал остатки У-2, сделанные им фотографии и его пилота, живого и невредимого, заставив разъяренного Эйзенхауэра признать свою неправду. "Я не понимал, насколько высокую цену нам придется заплатить за эту ложь", - вспоминал он впоследствии. "И если бы мне представилась возможность повторить все сначала, мы бы держали язык за зубами".

Мысль о том, что их лидеры могут лгать, была новой для американского народа. Однако серьезных последствий для Эйзенхауэра не было: он скоро покидал свой пост, а большинство американцев восхищались мастерством ЦРУ, создавшего U-2 и поддерживавшего его в рабочем состоянии столь длительное время, даже если, как и Эйзенхауэр, они никогда бы не допустили советских полетов над Соединенными Штатами. Вскоре после вступления в должность президенту Кеннеди пришлось признать, что он тоже солгал, когда на пресс-конференции, состоявшейся накануне высадки в заливе Свиней, отрицал, что американские войска будут использованы в любой попытке свергнуть Кастро. К удивлению Кеннеди, его рейтинг одобрения в опросах вырос: избавление от марксистского режима в Карибском бассейне было популярным делом, и новый президент получил похвалу за попытку, пусть и неудачную. "Чем хуже ты делаешь, - заключил он, - тем больше ты им нравишься".

Но что делать, если президент лжет - и делает это неоднократно - в непопулярном деле? Линдон Джонсон знал, что расширенная война во Вьетнаме будет именно такой. "Я не думаю, что люди... много знают о Вьетнаме, и думаю, что их это волнует гораздо меньше", - переживал он в частном порядке в мае 1964 года. Но "у нас нет выбора, ... мы связаны договором, ... мы там, [и если Южный Вьетнам падет], это будет домино, которое повлечет за собой целый список других. . . . [Мы просто должны готовиться к худшему". Для этого Джонсон на протяжении всей президентской кампании того года отрицал намерение эскалации войны, сознательно позволяя своему оппоненту Барри Голдуотеру одобрять такое развитие событий. После ошеломляющей победы Джонсон санкционировал эскалацию, которую обещал не предпринимать, очевидно, полагая, что сможет быстро выиграть войну, прежде чем общественное мнение успеет ополчиться против него. "Я считаю делом первостепенной важности, - инструктировал он своих помощников в декабре, - чтобы суть этой позиции не стала достоянием общественности, кроме как по моему специальному указанию".

Однако война не закончилась быстро: напротив, она разрасталась, и конца ей не было видно. Джонсон понимал, что перспективы мрачные, но не мог заставить себя открыто объяснить это. Причины были не только в его личной политической удаче. К середине 1965 г. под его руководством была проведена самая масштабная со времен "Нового курса" волна внутренних реформ, но предстояло сделать еще больше. "Я был полон решимости, - вспоминал он позднее, - не дать войне разрушить эту мечту, а это означало, что у меня не было иного выбора, кроме как держать внешнюю политику в поле зрения. . . . Я знал Конгресс так же хорошо, как и леди Берд, и понимал, что в тот день, когда в нем разразятся серьезные дебаты по поводу войны, этот день станет началом конца Великого общества".

Дилемма, таким образом, была жестокой. Джонсон считал, что американские интересы в холодной войне требуют, чтобы Соединенные Штаты оставались во Вьетнаме до тех пор, пока не одержат победу. Но он также был убежден, что не сможет раскрыть то, что потребуется для победы, не пожертвовав "Великим обществом": нация не будет одновременно поддерживать крупные расходы на "пушки" и "масло". Поэтому вместо этого он пожертвовал общественным доверием. Термин "дефицит доверия" появился в результате продолжительных попыток Джонсона скрыть расходы - наряду с пессимизмом, с которым ЦРУ и другие разведывательные службы, а также его собственные специалисты по планированию военных действий оценивали перспективы успеха крупнейшей американской военной операции со времен Корейской войны.

Трудно понять, как Джонсон решил, что ему это сойдет с рук. Частично это объясняется тем, что, когда все альтернативы болезненны, наименее болезненным является отсутствие выбора: безусловно, Джонсон как можно дольше откладывал выбор между "Великим обществом" и войной во Вьетнаме. Отчасти это могло быть связано и с личной убежденностью Джонсона в том, что самое богатое общество в мире может позволить себе тратить все необходимое для обеспечения безопасности за рубежом и справедливости внутри страны, независимо от мнения общественности или Конгресса. Но этот экономический аргумент не учитывал того, смогут ли американцы сохранить свой моральный дух в условиях, когда человеческие жертвы войны росли, а перспективы победы исчезали. К началу 1968 г. в боевых действиях погибало по несколько сотен американских военнослужащих в неделю, а наступление Tet в конце января - начале февраля показало, что ни одно место в Южном Вьетнаме - даже американское посольство в Сайгоне - не было безопасным. Тет" оказался военным поражением северовьетнамцев: массовое восстание, которое они надеялись спровоцировать, не произошло. Но это было и психологическое поражение администрации Джонсона, что в то время было важнее. Президент признал это в конце марта, отказавшись посылать еще больше войск для участия в войне и объявив о своем неожиданном решении не переизбираться на новый срок.

Однако представляется вероятным, что еще одно наследие начала холодной войны повлияло на решение Джонсоном вопроса о войне во Вьетнаме: американские президенты долгое время могли свободно действовать за рубежом так, что им не нужно было отчитываться за это дома. Разве не Эйзенхауэр санкционировал перехват сообщений, нарушение воздушного пространства, а в двух случаях и фактическое свержение иностранных правительств? Разве Кеннеди не удалось свергнуть другое правительство, и его приветствовали за эту попытку? Когда в 1963 г. Джонсон вошел в Белый дом на волне скорби по поводу убийства Кеннеди и доброжелательного отношения к себе, можно было сделать вывод, что президентство всесильно: он может продолжать применять, как говорилось в документе СНБ-68, "любые меры, открытые или тайные, насильственные или ненасильственные", которые будут способствовать продвижению американского дела в холодной войне, не ставя под угрозу "целостность нашей системы". Но к тому времени, когда Джонсон покинул Белый дом в 1969 г., это предложение выглядело гораздо менее правдоподобным: то, как он вел войну во Вьетнаме, привело к тому, что американская система, как за рубежом, так и внутри страны, оказалась в глубокой беде.

Авторы NSC-68 предполагали, что в этих двух сферах могут существовать отдельные стандарты поведения: американские лидеры могут научиться "не быть хорошими", ведя холодную войну, и при этом оставаться "хорошими" в рамках своего внутреннего демократического общества. В годы Эйзенхауэра и Кеннеди было достаточно сложно сохранить это разделение: оба президента были вынуждены признать, что их "опровержения" в инцидентах с U-2 и "Заливом свиней" не были "правдоподобными". С началом войны во Вьетнаме грань между тем, что разрешено за границей, и тем, что разрешено дома, исчезла вовсе. Администрация Джонсона не могла планировать и вести войну, не скрывая своих намерений от американского народа, и, тем не менее, принимаемые ею решения оказывали глубокое влияние на американский народ. Не оправдав, как надеялся Кеннан, "своих лучших традиций" в борьбе с холодной войной, Соединенные Штаты в ходе войны во Вьетнаме, похоже, пожертвовали своими лучшими традициями конституционной и моральной ответственности.

IV.

РИЧАРД НИКСОН унаследовал эту ситуацию, а затем значительно ухудшил ее. Один из самых искусных в геополитическом отношении лидеров современности, он оказался также американским президентом, менее всего склонным уважать ограничения, налагаемые на его собственную власть. После всего, что произошло в годы правления Джонсона, он по-прежнему считал, что требования национальной безопасности, как он их определял, перевешивают любые обязательства по подотчетности и даже законности, которых требовало президентство. Действия Никсона выходили далеко за рамки идеи о том, что могут существовать отдельные стандарты поведения в стране и за рубежом: вместо этого он превратил саму страну в поле боя холодной войны. Однако там он столкнулся с противником более мощным, чем Советский Союз или международное коммунистическое движение. Им оказалась Конституция Соединенных Штатов Америки.

"Я могу однозначно сказать, - писал Никсон после ухода с поста президента, - что без секретности не было бы ни открытия Китая, ни соглашения SALT с Советским Союзом, ни мирного соглашения, завершившего войну во Вьетнаме". Вряд ли есть основания сомневаться в этом утверждении. Если бы перед поездкой Киссинджера в Пекин в 1971 г. были проведены консультации с Государственным департаментом и Департаментом обороны, ЦРУ, соответствующими комитетами Конгресса и всеми союзниками, чьи интересы могли быть затронуты, это только гарантировало бы, что она не состоится. Попытка переговоров о контроле над вооружениями с Москвой в отсутствие "черного канала", позволяющего проверить позицию до ее принятия, вероятно, гарантировала бы неудачу. И единственный способ, который видел Никсон для выхода из затянувшегося тупика в мирных переговорах по Вьетнаму - без принятия требований Ханоя о немедленном выводе американских войск и отстранении от власти южновьетнамского правительства - заключался в усилении военного и дипломатического давления на Северный Вьетнам при одновременном ослаблении давления со стороны Конгресса, антивоенного движения и даже бывших членов администрации Джонсона в пользу принятия условий Ханоя. Для этого также требовалось действовать как открыто, так и незаметно.

Никсон ошибся не в том, что использовал секретность для проведения внешней политики - дипломатия всегда требовала этого, - а в том, что не смог провести различие между действиями, которые он мог бы оправдать в случае разоблачения, и теми, которые он не мог оправдать никогда. Американцы оправдывали ложь Эйзенхауэра и Кеннеди, потому что операции, которые они прикрывали, оказывались оправданными, когда их раскрывали. Так же как и методы, с помощью которых Никсон добился открытия Китая, заключения соглашения SALT и прекращения огня во Вьетнаме: результаты в этих случаях заставляли полагаться на секретность и даже обман.

Но как быть с тайной бомбардировкой суверенного государства? Или попытка свержения демократически избранного правительства? Или прослушивание американских граждан без законного разрешения? Или кражи со взломом, совершенные с санкции президента? Или организация заговора внутри самого Белого дома с целью сокрытия произошедшего? Никсон допускал все это в течение своего первого срока; его зависимость от секретности стала настолько навязчивой, что он использовал эту тактику в ситуациях, для которых никогда не могло быть правдоподобного оправдания. И когда правдоподобное отрицание стало невозможным - во многом потому, что Никсон, используя секретную систему прослушивания Овального кабинета, подслушивал даже самого себя, - конституционный кризис стал неизбежным.

Этот процесс начался весной 1969 г., когда Никсон отдал приказ о бомбардировках Камбоджи с целью пресечь проходящие через эту страну и Лаос маршруты, по которым северовьетнамцы в течение многих лет перебрасывали войска и грузы в Южный Вьетнам. Это решение было оправдано с военной точки зрения, но Никсон не предпринял никаких усилий для его публичного объяснения. Вместо этого он разрешил фальсифицировать отчеты ВВС, чтобы скрыть факт бомбардировки, и в течение нескольких месяцев после этого настаивал на том, что Соединенные Штаты соблюдают нейтралитет Камбоджи. Очевидно, что бомбардировки не были секретом ни для самих камбоджийцев, ни для северовьетнамцев, ни для их китайских и советских союзников. В неведении оставались только американцы, и причина, как позже признал Никсон, заключалась в том, чтобы избежать антивоенных протестов. "Моей администрации было всего два месяца, и я хотел в самом начале спровоцировать как можно меньший общественный резонанс".

Однако так возникла "брешь в доверии" у Джонсона, а вскоре она возникла и у Никсона. Используя хорошо поставленные источники, газета New York Times быстро сообщила о бомбардировках Камбоджи, а также о планах администрации начать постепенный вывод американских войск из Вьетнама. В ответ на это разгневанный Никсон приказал прослушивать телефоны нескольких помощников Киссинджера, которых Министерство юстиции и Федеральное бюро расследований подозревали в утечке информации. С одобрения Киссинджера прослушка сохранялась даже после того, как некоторые из них покинули правительство, а вскоре она была распространена и на журналистов, которые не могли быть причастны к первоначальной утечке информации. Грань между оправданной и неоправданной секретностью, уже размытая в администрации Джонсона, теперь стала еще менее четкой.

Затем в октябре 1970 г. к власти в Чили пришло демократически избранное марксистское правительство Сальвадора Альенде. Никсон публично заявил, что уважает этот результат: "Если бы Соединенные Штаты... вмешались в свободные выборы... это привело бы к последствиям во всей Латинской Америке, которые были бы гораздо хуже, чем то, что произошло в Чили".44 Но его администрация вмешалась там. Но его администрация уже вмешалась туда и продолжала это делать даже в тот момент, когда Никсон сделал это заявление в начале 1971 года. Следуя прецеденту, созданному Джонсоном, ЦРУ предприняло ряд тайных инициатив, направленных на то, чтобы благоприятствовать противникам Альенде во время избирательной кампании. Когда он все равно победил, Никсон уполномочил Агентство "предотвратить приход Альенде к власти или сместить его". Это привело к тому, что ЦРУ помогло организовать военный переворот, который не смог предотвратить инаугурацию Альенде, но привел к похищению и убийству генерала Рене Шнайдера, главнокомандующего чилийскими вооруженными силами. В течение последующих трех лет Агентство продолжало прилагать усилия по дестабилизации режима Альенде.

К счастью для администрации, в то время ничего из этого не просочилось: вместо этого Никсон получил похвалу за свою очевидную сдержанность в Чили. Но разрыв между тем, что казалось, и тем, что происходило на самом деле, увеличивался, а перспективы защиты этого расхождения, если бы оно стало достоянием гласности, уменьшались. Попытка лишить Альенде завоеванного им поста, по словам одного из помощников Киссинджера, была "явным нарушением наших собственных принципов". . . . Если эти принципы имеют хоть какое-то значение, то мы обычно отступаем от них только в случае самой серьезной угрозы... нашему выживанию". Является ли Альенде смертельной угрозой для США? С этим трудно поспорить".

На родине последовали еще менее оправданные действия. В июне 1971 г. Дэниел Эллсберг, бывший сотрудник Министерства обороны, передал в газету New York Times то, что стало называться "Бумагами Пентагона", - засекреченную историю возникновения и эскалации войны во Вьетнаме, подготовленную по приказу министра обороны Джонсона Роберта Макнамары. Ничто в этой истории не ставило под угрозу национальную безопасность и не критиковало действия Никсона по ведению войны, но он расценил утечку как опасный прецедент и личное оскорбление. Не веря в способность ФБР или судов разобраться с этим и подобными случаями, президент потребовал создать в Белом доме группу, которая бы предотвратила дальнейшее несанкционированное разглашение секретных материалов. "Мы противостоим врагу, заговору", - настаивал он. "Мы будем использовать любые средства. Это понятно?"

Сотрудники Никсона быстро собрали невероятную банду из отставных полицейских детективов, а также бывших агентов ЦРУ и ФБР, которых за их задание устранять утечки стали называть "водопроводчиками". В течение следующего года они совершили ряд краж, операций по слежке и прослушиванию телефонных разговоров, которые должны были держаться в секрете, поскольку, несмотря на разрешение Белого дома, были незаконными. Я не думаю, что подобные разговоры должны вестись в кабинете генерального прокурора", - заметил один из нервных помощников Никсона после того, как "водопроводчики" рассказали генеральному прокурору Джону Митчеллу о своих операциях. Митчелл и сам занервничал, когда утром 17 июня 1972 г. несколько водопроводчиков оказались под арестом в штаб-квартире Демократического национального комитета в здании Уотергейта - в месте, где, согласно законам, которые Митчеллу было поручено соблюдать, они точно не должны были находиться.

Все последствия этого неудачного взлома проявились лишь 9 августа 1974 г. - в день отставки Никсона. Однако то, что было начато в утро ареста, стало восстановлением моральных, правовых и, в конечном счете, конституционных принципов над президентской властью. Это произошло в ходе судебного процесса и осуждения незадачливых взломщиков, привлечения к ответственности чиновников администрации, курировавших и финансировавших их деятельность, все более поразительной серии разоблачений в СМИ, все менее правдоподобной череды отрицаний президента, назначения специального прокурора, публичное расследование Сената, разоблачение системы звукозаписи в Овальном кабинете Никсона, судебные тяжбы с целью добиться обнародования записей, утверждение Палатой представителей резолюции об импичменте и, в конце концов, решение Верховного суда о том, что президент должен передать единственную запись, доказывающую его причастность к сокрытию преступления.

В этот момент, столкнувшись с угрозой осуждения и отстранения от должности, Никсон отказался от своего поста. Тем самым он признал, что президент Соединенных Штатов на самом деле не волен использовать любые средства, которые он считает необходимыми для защиты интересов национальной безопасности. Даже в этой деликатной сфере существует стандарт поведения, который он один не может определить. Вопреки предположениям Никсона, президент не стоял над законом.

V.

Но и сам закон не оставался статичным. Поведение президента спровоцировало Конгресс на возвращение себе значительной части полномочий по проведению политики национальной безопасности, от которых он отказался в начале "холодной войны". В первую очередь это произошло в отношении Вьетнама, где к концу января 1973 г. Никсон и Киссинджер вынудили Ханой согласиться на прекращение огня на условиях, которые Соединенные Штаты могли принять и навязать своему неохотному южновьетнамскому союзнику. Но при этом пришлось вывести почти все американские войска из региона: это было необходимо для того, чтобы разрядить антивоенные настроения внутри страны и в то же время противостоять давлению на Капитолийском холме, требующему законодательного прекращения американского участия в войне.

Никсон не питал иллюзий относительно того, что северовьетнамцы будут добровольно соблюдать режим прекращения огня. Однако он рассчитывал заставить их подчиниться, угрожая и при необходимости возобновляя бомбардировки, которые заставили Ханой согласиться на прекращение огня. В конце концов, Соединенные Штаты оставили за собой право действовать аналогичным образом для обеспечения прекращения огня в Корее, которое длилось два десятилетия. Ситуация во Вьетнаме была менее многообещающей; тем не менее, по воспоминаниям Киссинджера, была надежда на то, что "известная беспощадность Никсона удержит его от грубых нарушений".

Но "Уотергейт" сильно ослабил президента. Разочарованный долгой и ожесточенной войной, не доверяя намерениям Никсона и чувствуя, что его авторитет рушится, Конгресс летом 1973 г. проголосовал за прекращение всех боевых операций в Индокитае. Затем был принят Закон о военных полномочиях, который устанавливал шестидесятидневное ограничение на все будущие военные развертывания без согласия Конгресса. Вето Никсона было преодолено, и ограничения стали законом. Последствия этого пришлось расхлебывать его преемнику Джеральду Форду: когда весной 1975 г. Северный Вьетнам вторгся в Южный Вьетнам и захватил его, он не смог ничего с этим поделать. "Наша внутренняя драма, - отмечал впоследствии Киссинджер, - сначала парализовала, а затем ошеломила нас".

Примерно то же самое происходило и с разведывательными операциями. ЦРУ всегда работало под минимальным надзором Конгресса: предполагалось, что представители страны не нуждаются и не хотят знать, чем занимается Агентство. Это отношение пережило инциденты с U-2 и "Заливом свиней", начало и эскалацию войны во Вьетнаме, даже разоблачение в 1967 г. того, что ЦРУ в течение многих лет тайно финансировало научные конференции, журналы и исследования, а также Национальную студенческую ассоциацию. Но она не пережила Уотергейт.

Доказательства того, что бывшие сотрудники ЦРУ входили в состав подразделения "водопроводчиков", а также того, что Никсон добивался от Агентства сотрудничества в организации прикрытия, привели к давлению изнутри организации, направленному на проверку потенциально незаконной деятельности, и к проверке извне, которая должна была ее разоблачить. В декабре 1974 г. газета New York Times сообщила, что в период правления Джонсона и Никсона ЦРУ осуществляло собственную программу внутреннего наблюдения за антивоенными демонстрантами, включавшую как прослушивание телефонных разговоров, так и перехват почты. Директор Центральной разведки Уильям Колби незамедлительно подтвердил эту информацию, признав, что Агентство нарушило свой собственный устав, запрещавший деятельность внутри США, и что оно нарушило закон.

Вскоре последовало назначение трех комиссий - президентской и по одной в Сенате и Палате представителей - для расследования злоупотреблений C.I.A. Благодаря сотрудничеству Колби "скелеты" Агентства - заговоры с целью убийства, операции по слежке, скрытые субсидии, связи с Уотергейтом, попытка предотвратить приход к власти конституционно избранного правительства в Чили - были выставлены на всеобщее обозрение. Как и в последние годы пребывания Никсона у власти, перед страной вновь встал вопрос о том, должны ли или даже могут ли Соединенные Штаты придерживаться в борьбе с холодной войной стандартов, отличных от тех, которые они готовы принять у себя дома.

События в Чили поставили эту дилемму наиболее четко. В сентябре 1973 г. в Сантьяго произошел успешный военный переворот. Альенде погиб - вероятно, в результате самоубийства, а у власти осталось надежное антикоммунистическое правительство во главе с генералом Аугусто Пиночетом. Прямое соучастие ЦРУ так и не было установлено, но Никсон и Киссинджер открыто приветствовали этот исход и стремились сотрудничать с новым чилийским лидером. Однако к тому времени, когда в 1975 г. началось расследование деятельности ЦРУ, правительство Пиночета заключило в тюрьму, подвергло пыткам и казни тысячи сторонников Альенде, среди которых были и американские граждане. В Чили, которая долгие годы была демократическим государством, теперь установилась одна из самых репрессивных диктатур, которые когда-либо видела Латинская Америка.

То, что Соединенные Штаты сделали в Чили, мало чем отличалось от того, что они сделали двумя десятилетиями ранее в Иране и Гватемале. Но 1970-е годы - это не 1950-е: как только появилась информация о том, что администрация Никсона пыталась не допустить Альенде к власти, на которую он был избран, и пыталась сместить его, когда он там оказался, "правдоподобное отрицание" стало невозможным. Это делало неизбежными вопросы об ответственности. Мог ли Альенде остаться у власти, если бы не было американской кампании против него? Сохранил бы он при этом демократические процедуры? Должны ли были Соединенные Штаты воздерживаться от осуждения злоупотреблений Пиночета в той мере, в какой они это сделали? Если бы они приложили больше усилий, то смогли бы их остановить? Однозначных ответов нет и сегодня: Роль Вашингтона в чилийских ужасах остается предметом жарких споров как среди историков этих событий, так и среди их участников55 .Однако в то время было ясно, что разрешение ЦРУ действовать без ограничений привело к тому, что действия в Чили, по собственному признанию, не выдержали проверки "дневным светом". Они не могли быть оправданы, когда были выставлены на всеобщее обозрение.

В ответ на это Конгресс запретил действия, которые в будущем могут привести к подобным результатам. В качестве примера он выбрал Анголу, бывшую португальскую колонию, где в 1975 г. шла трехсторонняя борьба за власть, причем конкуренты обращались за поддержкой к США, Советскому Союзу и Китаю. После Вьетнама прямое американское военное вмешательство было невозможно: тайное финансирование проамериканского Национального фронта освобождения Анголы казалось единственным возможным вариантом. Но поскольку ЦРУ находилось под пристальным вниманием, не было никакой возможности организовать это без одобрения лидеров Конгресса, а как только с ними были проведены консультации, план стал явным, а противодействие ему - интенсивным. Поскольку злоупотребления имели место в Чили и других частях света, Сенат в декабре 1975 г. проголосовал за отказ от тайного использования средств в Анголе, несмотря на вероятность того, что это действие по умолчанию оставит страну под влиянием Москвы. Это было, по словам Форда, "уклонение от ответственности", которое имело бы "самые серьезные последствия для долгосрочного положения США и для международного порядка в целом".

Как оказалось, это было преувеличением. Советский Союз был неохотно втянут в Анголу своим кубинским союзником и мало что извлек из этого опыта. А вот то, что произошло в Вашингтоне, имело большое значение: недоверие между исполнительной и законодательной ветвями власти было настолько глубоким, что Конгресс США принимал законы - всегда грубые инструменты, ограничивающие использование военного и разведывательного потенциала Соединенных Штатов. Создавалось впечатление, что страна стала своим злейшим врагом.

VI.

Если Белый дом, Пентагон и ЦРУ не стоят выше закона - а ведь если бы правовые стандарты могли измениться, чтобы гарантировать это, - то можно ли было бы обеспечить подотчетность всего американского внешнеполитического курса какому-то сравнительно независимому набору моральных норм? Означало ли обучение "не быть хорошим... по необходимости" отказ от всякого представления о том, что значит быть "хорошим", работая в рамках международной системы времен "холодной войны"? И какое место во всем этом занимает разрядка?

С точки зрения традиционных моральных принципов было бы трудно оправдать искусственное разделение целых стран, таких как Германия, Корея и Вьетнам, и тем не менее Соединенные Штаты и их союзники потратили тысячи жизней и миллиарды долларов на поддержание такого разделения. Принятие правых диктатур во многих странах "третьего мира" в качестве средства предотвращения появления левых диктатур - это было нарушением демократических ценностей, и, тем не менее, все администрации, начиная с администрации Трумэна, поступали именно так. И, конечно же, "Взаимное гарантированное уничтожение" можно защищать только в том случае, если считать захват заложников в массовом масштабе - сознательное подвергание гражданского населения риску ядерного уничтожения - гуманным актом. Однако американские стратеги именно так и поступили, поскольку не видели лучшего способа сдержать гораздо большее зло - возможность тотальной ядерной войны. По мере того как продолжалась холодная война, они перешли от сожаления о таких компромиссах к тому, чтобы считать их необходимыми, затем нормальными, а потом даже желательными. Наступила своего рода моральная анестезия, в результате которой стабильность советско-американских отношений стала цениться выше их справедливости, поскольку альтернатива была слишком пугающей, чтобы о ней думать. Когда стало ясно, что все находятся в одной спасательной шлюпке, вряд ли кто-то захотел ее раскачивать.

Эта моральная амбивалентность не была моральной эквивалентностью. Соединенные Штаты никогда не считали необходимым нарушать права человека в таких масштабах, как это делали Советский Союз, его восточноевропейские союзники и китайцы при Мао Цзэдуне. Но вашингтонские чиновники уже давно убедили себя в том, что единственным способом предотвратить эти нарушения является война, которая может только ухудшить ситуацию. Американские военные действия, - публично предупреждал Джон Фостер Даллес во время венгерского восстания 1956 года, - "спровоцируют полномасштабную мировую войну, результатом которой, вероятно, станет уничтожение всех этих людей". Уже после советского вторжения в Чехословакию в 1968 г. администрация Джонсона мало что могла сделать, кроме как выразить протест, предупредить о недопустимости повторения подобного в других странах и отменить саммит, на котором уходящий президент и новый советский лидер Леонид Брежнев должны были начать переговоры об ограничении стратегических вооружений. То, что произошло в Восточной Европе, объяснял позднее государственный секретарь Джонсона Дин Раск, "никогда не было вопросом войны и мира между нами и Советским Союзом, как бы неблагородно это ни звучало".

Разрядка должна была снизить риск ядерной войны, способствовать установлению более предсказуемых отношений между соперниками по "холодной войне" и помочь им оправиться от внутренних беспорядков, охвативших их в 1960-е годы. При этом не предполагалось, что в ближайшей перспективе будет обеспечена справедливость: она, по мнению большинства сторонников, может возникнуть только в рамках баланса сил, который каждая из великих держав считала законным. Киссинджер был наиболее продуманным защитником этой позиции. Легитимность, - писал он в 1957 году о европейском урегулировании после 1815 года, - "не следует путать со справедливостью".

Он предполагает принятие рамок международного порядка всеми ведущими державами, по крайней мере, в той степени, в которой ни одно государство не будет недовольно настолько, чтобы ... выразить свое недовольство в революционной внешней политике. Легитимный порядок не делает конфликты невозможными, но ограничивает их масштабы.

Эту мысль Киссинджер высказывал и в октябре 1973 г., после того как Никсон назначил его государственным секретарем: "Попытка навязать абсолютную справедливость одной из сторон будет восприниматься всеми остальными как абсолютная несправедливость. . . . Стабильность зависит от относительной удовлетворенности и, следовательно, относительной неудовлетворенности различных государств".

Киссинджер осторожно предостерег от "одержимости стабильностью". В "чрезмерно прагматичной политике" будет "отсутствовать не только направление, но и корни, и сердце". Она не даст "ни критериев, по которым другие страны могли бы оценивать нашу деятельность, ни стандартов, на которые мог бы опереться американский народ". Но "чрезмерно морализаторский" подход к дипломатии времен "холодной войны" может стать "причудливым или опасным" и привести к "неэффективному позированию или авантюристическим крестовым походам". Поэтому ответственный политик "должен идти на компромисс с другими, а это означает в определенной степени компромисс с самим собой". Мораль, присущая разрядке, заключается в том, что она позволяет избежать войны и революции, а это немалое достижение в ядерный век. Однако цель Канта, заключающаяся в обеспечении всеобщей справедливости, могла быть достигнута только при условии всеобщего признания в обозримом будущем статус-кво "холодной войны".

Однако этот аргумент оставлял нерешенным один вопрос: если разрядка действительно снижала опасность ядерной войны, то почему же тогда применение моральных норм при ведении "холодной войны" оставалось столь опасным? Если этот конфликт становится нормальным состоянием международных отношений, значит ли это, что Соединенные Штаты должны принять аморальность как постоянную характеристику своей внешней политики? Как это согласуется с признанием Киссинджера, что "Америка не может быть верна себе без моральных целей"? Такова была дилемма, с которой столкнулся новый госсекретарь, взяв на себя руководство внешней политикой Никсона: обеспечение статус-кво за рубежом делало его поддержку уязвимой внутри страны.

Наиболее ярко уязвимость проявилась в области прав человека. Вскоре после московского саммита 1972 г. кремлевские лидеры ввели налог на выезд эмигрантов из СССР, якобы для того, чтобы возместить расходы на их образование, финансируемое государством. Эта мера казалась незначительной по сравнению с предшествующими ей более масштабными, но она была принята в то время, когда в США росла обеспокоенность по поводу обращения с советскими евреями и диссидентами. Налог на выезд вызвал ответную реакцию в Конгрессе, где сенатор Генри М. Джексон и представитель Чарльз Вэник предложили поправку к обычному Закону о торговой реформе, согласно которой любой "нерыночной экономике", ограничивающей или облагающей налогом право на эмиграцию, было отказано в предоставлении режима "наибольшего благоприятствования" и кредитов Экспортно-импортного банка. Соединенные Штаты, утверждал Джексон - несомненно, имея в виду свои собственные президентские амбиции, - должны использовать свою экономическую мощь не для того, чтобы вознаградить Советский Союз за его внешнее поведение, а для того, чтобы изменить его внутреннее поведение: "Когда у нас есть что-то, к чему мы испытываем сильные чувства... [то] мы должны положить этот принципиальный вопрос на стол переговоров, зная, что русские на него не согласятся".

Киссинджер заявил, что положения Закона о реформе торговли были одним из тщательно сбалансированных кнутов и пряников, которые убедили Советский Союз наконец-то согласиться на ограничение стратегических вооружений. Добавление новых требований после заключения сделки, особенно таких, которые требовали бы от русских изменения внутренней политики в результате давления извне, могло бы стать лишь мандатом "на невыполнимый курс, который подрывает наш авторитет за рубежом, не давая нам инструментов для преодоления последствий возникшей напряженности". Тихая дипломатия сделала бы для советских евреев, диссидентов и других потенциальных эмигрантов больше, чем публичное позирование; а в отсутствие дружественных советско-американских отношений сделать для них что-либо вряд ли было бы возможно. Возражения Москвы против поправки Джексона-Вэника имели под собой еще более глубокую основу. По признанию посла Добрынина, "Кремль боялся эмиграции в целом (независимо от национальности и вероисповедания), чтобы не показалось, что выход из счастливой страны социализма предлагает степень либерализации, которая может дестабилизировать внутреннюю ситуацию".

Это означало, однако, что в поисках геополитической стабильности администрация Никсона начала поддерживать внутреннюю стабильность внутри СССР. Она стремилась управлять международной системой времен холодной войны так же, как Меттерних и Каслри управляли Европой после Наполеона, - балансируя антагонизмы внутри нее. Но эта система XIX века принимала внутренний характер балансируемых государств: призывы к реформам в эпоху, о которой Киссинджер писал как историк, можно было легко отбросить. Это было не так просто сделать в более прозрачную и демократическую эпоху, в которую он сам стремился направлять ход событий.

Киссинджер никогда не предполагал, что разрядка обеспечит будущее советского авторитаризма. "Азартная игра Брежнева, - писал он Никсону летом 1973 г., - заключается в том, что по мере того, как эта политика будет набирать силу и продолжительность, ее последствия не подорвут саму систему, из которой Брежнев черпает свою власть и легитимность. С другой стороны, наша цель - добиться именно такого эффекта в долгосрочной перспективе". Но в случае Джексона-Вэника долгосрочная перспектива превратилась в настоящее: поправка получила поддержку с противоположных концов идеологического спектра. Либералы, убежденные в том, что внешняя политика всегда должна стремиться к справедливости, осуждали цинизм Киссинджера, стремившегося в первую очередь к стабильности. Консерваторы, уверенные в том, что Советскому Союзу никогда нельзя доверять, осуждали наивность Киссинджера, готового пойти на это. А поскольку Никсон приближался к концу своего президентского срока, он мало что мог сделать, чтобы противостоять этому давлению.

Поправка Джексона-Вэника была принята обеими палатами Конгресса в начале 1975 г., через несколько месяцев после ухода Никсона с поста президента. Советский Союз ответил на это отменой всего торгового соглашения. В результате пострадали и эмиграция, и торговля, и сама разрядка: "оттепель" в "холодной войне", казалось, закончилась. Но эти события способствовали развитию другого дела. В результате сложного процесса, включающего в себя конституционную систему сдержек и противовесов, президентские устремления амбициозного сенатора и ослабление власти президента, испытывающего этические проблемы, Соединенные Штаты заняли позицию, соответствующую Всеобщей декларации прав человека ООН 1948 года: ни национальный суверенитет, ни требования дипломатии не должны позволять государствам обращаться со своими гражданами как им заблагорассудится. В конце концов, существует если не универсальный стандарт справедливости, то, по крайней мере, базовый стандарт человеческой порядочности, который должен иметь приоритет даже над усилиями по стабилизации холодной войны.

VII.

Однако эта переориентация американской стратегии на правовые и моральные принципы мало повлияла бы на ход "холодной войны", если бы не отголоски ее на другой стороне. Поначалу их было трудно обнаружить. Советское руководство, похоже, стало менее терпимым к инакомыслию внутри страны и в Восточной Европе, чем в последние годы хрущевской эпохи. Вторжение в Чехословакию и его последующее оправдание, "доктрина Брежнева", положили начало ужесточению идеологической дисциплины, отказу от экспериментов в СМИ и искусстве, а также все более жесткому подавлению даже слабых политических протестов. Как бы ни улучшались отношения с Западом в результате разрядки, Брежнев и его коллеги, похоже, были полны решимости контролировать все, даже идеи, в пределах своей сферы влияния. Они оправдывали это не моралью или правом, а идеологией: утверждением, что в марксизме-ленинизме они открыли механизмы, по которым работает история, а значит, и средства, с помощью которых можно улучшить жизнь людей.

Но уже давно было ясно, что история устроена иначе. Хрущев показал, что Ленин и Сталин поработили гораздо больше людей, чем освободили; к моменту его свержения Советский Союз и его сателлиты в Восточной Европе значительно отставали от США и большинства других стран капиталистического мира по большинству экономических показателей, определяющих уровень процветания. В 1968 г. даже пришлось применить силу, чтобы удержать коммунизм у власти в Чехословакии, что разрушило все оставшиеся иллюзии о том, что кто-то может добровольно принять эту идеологию. "Наши танки в Праге... "стреляли" по идеям", - писал в то время один молодой советский журналист. "Ударив кулаком в челюсть мыслящего общества, они думали, что вырубили... его мыслительные процессы. . . . [Вместо этого они] "пробудили" новые слои внутри партийной интеллигенции, которые повторили бы [пражскую] попытку с еще большим успехом".

Не сразу, конечно. Потребуется время для того, чтобы только мысли могли гарантировать, что танки больше никогда не будут использоваться. Однако подавление "пражской весны" имело мощный психологический эффект: оно привело к тому, что все большее число людей в Советском Союзе и Восточной Европе стали публично поддерживать марксистско-ленинскую доктрину, но в то же время перестали в нее верить. Возникло то, что историк Тимоти Гартон Эш назвал "двойной жизнью": "Раскол между публичным и частным "я", официальным и неофициальным языком, внешним конформизмом и внутренним инакомыслием. . . . Я одобряю поведение государства, которое никогда бы не одобрил в частной жизни". Все было прямо противоположно тому, что происходило внутри США, где к середине 1970-х годов разрыв между тем, во что верили люди, и тем, что делали их лидеры, значительно сократился. Разрыв в доверии переместился из Вашингтона в Москву. И Брежнев оказался еще менее подготовленным к решению этой проблемы, чем Никсон.

Его проблема заключалась в том, что КПСС, как и все другие правящие коммунистические партии, черпала свой авторитет из претензий на историческую непогрешимость, что делало ее уязвимой в тех случаях, когда события развивались не по сценарию. Как только становилось ясно, что это происходит, для оправдания существования партии не оставалось ничего другого - кроме морально и юридически неоправданного применения силы, как в Чехословакии. Ее легитимность основывалась на все более неправдоподобной идеологии, и не более того. Каковы бы ни были эксцессы американских лидеров в годы Вьетнама и Уотергейта, им никогда не приходилось сталкиваться с этой проблемой.

Брежнев мог бы уменьшить уязвимость партии, охарактеризовав ее претензии на монополию на мудрость, но это привело бы к оспариванию ее монополии на власть, а на это он не был готов. "Это опасно", - предупреждал глава К.Г.Б. Юрий Андропов в 1974 г. при обсуждении на Политбюро критики, уже прозвучавшей из уст самого выдающегося писателя Советского Союза Александра Солженицына и самого выдающегося физика Андрея Сахарова. "Есть сотни и тысячи людей, среди которых Солженицын найдет поддержку. . . . [Если мы будем бездействовать в отношении Сахарова, то как будут вести себя другие академики... . вести себя в будущем?". Единственная сила этих диссидентов заключалась в их перьях, голосах и принципах. Однако принципы заразительны, а советская система, защищенная только идеологией, не имела к ним достаточного иммунитета.

Поскольку внутренние реформы были слишком рискованными, кремлевское руководство обратилось к дипломатии: если мир признает легитимность его правления, то как несколько недовольных, пусть даже известных, могут заставить кого-то еще возражать против него? В этом заключалась одна из причин, по которой Брежневу нравилась разрядка, основополагающим принципом которой было то, что Запад не стремился изменить внутренний характер марксистско-ленинских режимов. Задача состоит в том, чтобы поощрять их ответственное поведение на международной арене. Это не означало отказа от классовой борьбы: Брежнев настаивал на том, что она будет продолжаться там, где это возможно, особенно в "третьем мире". Однако он был готов согласиться на сохранение НАТО и, как следствие, на сохранение роли США в Европе. Взамен он ожидал, что американцы и их союзники по НАТО формально ратифицируют границы, установленные после Второй мировой войны в Восточной Европе.

Эта идея не была новой. Еще в 1954 г. Молотов предложил провести конференцию, на которой страны Европы, но не Соединенные Штаты, встретились бы для подтверждения существующих границ. Этот план ни к чему не привел, но, как однажды заметил Киссинджер, московская дипломатия "восполняет упорством то, чего ей не хватает в воображении". В течение последующих полутора десятилетий советское министерство иностранных дел регулярно возвращалось к предложению Молотова, модифицируя его таким образом, чтобы включить в него американцев. Тем временем НАТО одобрило переговоры с Варшавским договором о взаимном сокращении сил в Европе, а в рамках "Остполитики" Брандта был заключен советско-западногерманский договор о признании давно оспариваемых границ послевоенной Польши, а также соглашение между четырьмя державами, оккупировавшими Берлин, о сохранении статус-кво в этом городе. Таким образом, было ясно, что никто не заинтересован в изменении европейской политической карты: поэтому возобновление советского давления на "Совещание по безопасности и сотрудничеству в Европе" казалось американцам относительно безобидным, а некоторым их партнерам по НАТО - потенциально позитивным событием.

Однако для Брежнева такая конференция означала бы гораздо больше. Она потребовала бы от США и их союзников публичного и письменного заявления о том, что они согласны с послевоенным разделом Европы. Кремлевский лидер придавал почти капиталистическое значение этому договорному обязательству, которое, по его мнению, должно было предотвратить будущие "пражские весны", укрепить доктрину Брежнева, успокоить диссидентов внутри СССР и обеспечить его собственную репутацию человека мира. И он был готов пойти на чрезвычайные уступки, чтобы получить эти обязательства. Они включали в себя обещание заблаговременного уведомления о проведении военных маневров, разрешение на мирное изменение международных границ, разрешение подписантам вступать в союзы или выходить из них, и, что особенно удивительно, признание "универсального значения прав человека и основных свобод... в соответствии с целями и принципами Устава ООН и Всеобщей декларации прав человека".

Русские, конечно, нервничали по поводу этого последнего условия, но оно возникло у западноевропейцев и канадцев, а не у американцев, что затрудняло его отклонение. Кроме того, оговоренные в нем свободы содержались в еще не вступившей в силу советской конституции, что также затрудняло отказ. Да и нелегко было бы, руководствуясь только этими соображениями, отказаться от участия в конференции, на которой так долго настаивал СССР. Поэтому Политбюро с опаской согласилось на включение положений о правах человека в "Заключительный акт" конференции. "Мы хозяева в своем доме, - заверил Брежнева министр иностранных дел Андрей Громыко. Советское правительство, и никто другой, будет решать, что на самом деле означает признание "прав человека и основных свобод".

Совещание по безопасности и сотрудничеству в Европе открылось в Хельсинки 30 июля 1975 года. Брежнев дремал во время многочисленных выступлений, а через два дня он, Форд и лидеры тридцати трех других государств подписали длинный и сложный документ, который собрал их вместе. Последствия для всех сторон оказались неожиданными. Как позже сказал Киссинджер: "Редко какой дипломатический процесс так ярко высветил ограниченность человеческого предвидения".

VIII.

В США и либералы, и консерваторы осуждали Форда и Киссинджера за отказ от защиты прав человека. По их мнению, мотивы Брежнева, стремившегося к заключению Хельсинкского соглашения, были слишком прозрачны: вряд ли стоило стремиться к разрядке, если это означало увековечивание несправедливости путем признания советского контроля в Восточной Европе. Ряд ошибок, допущенных администрацией, непреднамеренно способствовал продвижению этого аргумента. Незадолго до конференции в Хельсинки Киссинджер посоветовал Форду не принимать в Белом доме Солженицына - в то время невольного изгнанника из Советского Союза и ярого критика разрядки: это выглядело как чрезмерное почтение к Москве. Затем, в декабре 1975 г., помощник Киссинджера Хельмут Зонненфельдт на встрече с американскими дипломатами, как ему казалось, без протокола, заявил, что администрация надеется положить конец "неорганическим, неестественным отношениям" между Советским Союзом и восточноевропейскими странами. Когда этот комментарий просочился, его восприняли как признание того, что русские остались в этой части мира.

Эти эпизоды сделали Хельсинки помехой для Форда во время президентской кампании 1976 г., поскольку и Рональд Рейган, его соперник от Республиканской партии, и Джимми Картер, выдвинутый от Демократической партии, осудили это соглашение. Форд счел необходимым запретить подчиненным даже употреблять слово "разрядка", а по мере приближения выборов и вовсе дистанцировался от Киссинджера. И вот 6 октября, во время дебатов с Картером, президент совершил последний, роковой ляп: получив задание опровергнуть существование "доктрины Зонненфельдта", он вместо этого отрицал, что Советский Союз доминирует в Восточной Европе. Это обеспечило избрание Картера, и после 20 января 1977 г. ни Форд, ни Киссинджер больше не несли никакой ответственности за проведение американской внешней политики. Хельсинкская конференция стала одной из причин этого.

Однако последствия Хельсинки для Советского Союза и Восточной Европы оказались столь же неожиданными и гораздо более значительными. Брежнев предвкушал, вспоминает Добрынин, "ту известность, которую он получит... когда советская общественность узнает об окончательном урегулировании послевоенных границ, ради которых она принесла столько жертв".

Что касается гуманитарных вопросов, то они могут упоминаться внутри страны лишь вскользь, без особой огласки. Он думал, что это не вызовет особых проблем внутри страны. Но он ошибался. Положение советских диссидентов, конечно, не изменилось в одночасье, но этот исторический документ их определенно воодушевил. Сама публикация в "Правде" придала ему вес официального документа. Постепенно он превратился в манифест диссидентского и либерального движения, что было совершенно немыслимо для советского руководства.

Хельсинки стали, в общем, юридической и моральной ловушкой. Вынудив США и их союзников письменно обязаться признать существующие границы в Восточной Европе, Брежнев вряд ли мог отказаться от того, с чем он согласился в том же документе - также письменно - в отношении прав человека. Не осознавая последствий, он тем самым передал своим критикам стандарт, основанный на универсальных принципах справедливости, укорененный в международном праве, независимый от марксистско-ленинской идеологии, по которому они могли бы оценивать поведение его и других коммунистических режимов.

Это означало, что люди, жившие в условиях этих систем, по крайней мере, более смелые, могли требовать официального разрешения говорить то, что они думают: возможно, не нужно будет жить "двойной жизнью" на все времена. Кошмар Андропова 1974 года стал реальностью, когда тысячи людей, не обладавших такой известностью, как Солженицын и Сахаров, стали вместе с ними требовать от СССР и его сателлитов ответственности за нарушения прав человека. К лету 1976 г. в Москве при поддержке Сахарова действовала Общественная группа по содействию соблюдению Хельсинкских соглашений, и подобные "Хельсинкские группы" стали возникать по всей Восточной Европе. Начатый Кремлем в попытке узаконить советский контроль в этой части света, Хельсинкский процесс вместо этого стал основой для легитимации оппозиции советской власти.

Эффект, мягко говоря, был непредсказуем. Вряд ли, например, стареющие московские лидеры следили за судьбой отъявленной антиустаревшей чехословацкой рок-группы "Пластиковые люди Вселенной", созданной после вторжения в страну в 1968 году. Выступая тайно и скрываясь от полиции, группа оказалась в затруднительном положении в 1976 г., когда ее участники были арестованы. Суд над ними спровоцировал несколько сотен представителей интеллигенции подписать 1 января 1977 г. манифест под названием "Хартия 77", в котором вежливо, но в то же время резко призывалось чешское правительство соблюдать положения Хельсинкского заключительного акта, подписанного с одобрения Брежнева, о свободе выражения мнений. После этого несколько "чартистов" были арестованы. Один из них, драматург и любитель рок-музыки Вацлав Гавел, провел четыре года в тюрьме, а после освобождения за ним еще много лет велось тщательное наблюдение.

Это дало Гавелу мотив и время, чтобы через свои эссе и пьесы стать самым влиятельным летописцем разочарования своего поколения в коммунизме. Он был, как говорят, "скорее леннонистом, чем ленинцем".Гавел не призывал к открытому сопротивлению: учитывая полицейские полномочия государства, в этом не было бы смысла. Вместо этого он призывал к чему-то более тонкому, к выработке стандартов индивидуального поведения, отличных от государственных. Люди, которые этого не делают, писал он, "подтверждают систему, выполняют систему, делают систему, являются системой". Но люди, верные своим убеждениям - даже в таком незначительном вопросе, как решение пивовара варить пиво лучше, чем предписано официальными правилами, - в конечном счете могли подрывать систему. Когда один человек кричит: "Император голый!" - когда один человек нарушает правила игры, тем самым разоблачая ее как игру, - все вдруг предстает в другом свете, и кажется, что вся корка состоит из ткани, которая вот-вот порвется и неудержимо распадется".

Гавел дал голос - так же, как Брежнев нечаянно придал легитимность давлению, которое нарастало в Советском Союзе и Восточной Европе, чтобы покончить с двойной жизнью, которую, как казалось, требовал марксизм-ленинизм: одновременно возникло видение общества, в котором всеобщая мораль, государственная мораль и индивидуальная мораль могут быть одним и тем же. В этот момент Бог или, по крайней мере, его агенты вмешались и превратили это видение в неожиданную - а для Кремля - глубоко тревожную - реальность.

Кароль Войтыла, выдающийся актер, поэт, драматург и спортсмен, вступил в священство в 1946 г., а в 1964 г. был назначен архиепископом Кракова с полного одобрения польской коммунистической партии, которая наложила вето на семь других кандидатов. Трудно найти более яркий пример исторической погрешимости, поскольку в 1967 г. папа Павел VI возвел Войтылу в кардиналы, а затем 16 октября 1978 г. его коллеги-кардиналы избрали его в возрасте 58 лет самым молодым папой за 132 года, первым неитальянским папой за 455 лет и первым славянским папой в истории. "Как вы могли допустить избрание папой гражданина социалистической страны? спрашивал Андропов у своего неудачливого шефа бюро в Варшаве. Ответить на этот вопрос было невозможно, поскольку папские конклавы не контролировались даже К.Г.Б.

Не контролировала она, как вскоре выяснилось, и духовную жизнь польского народа. "Папа - наш враг", - предупреждала отчаянная партийная директива незадолго до первого визита Иоанна Павла II в качестве верховного понтифика в родную страну:

Он опасен, потому что сделает святого Станислава [покровителя Польши] ... . защитником прав человека. . . . [Наша деятельность, направленная на атеизацию молодежи, не только не может ослабевать, но должна интенсивно развиваться. . . . В этом отношении разрешены все средства, и мы не можем допустить никаких сантиментов.

"Послушайте моего совета, - сказал Брежнев лидеру польской партии Эдварду Гереку, - не оказывайте ему никакого приема. Это только создаст проблемы". Когда Герек запротестовал, что он вряд ли сможет отказать первому польскому папе, старик в Кремле смилостивился: "Что ж, делайте, что хотите. Но смотри, чтобы потом не пожалеть".

В который раз от Брежнева прозвучало точное предсказание грядущих событий. Но предотвратить их было уже поздно, поскольку Войтыла в течение многих лет спокойно работал - как священник, архиепископ, кардинал - над сохранением, укреплением и расширением связей между индивидуальной моралью поляков и универсальной моралью Римско-католической церкви. Теперь, став Папой, он стал свидетелем своего успеха.

Когда 2 июня 1979 г. Иоанн Павел II поцеловал землю в варшавском аэропорту, он положил начало процессу, в результате которого коммунизм в Польше, а в конечном итоге и во всей Европе, должен был закончиться. Сотни тысяч соотечественников приветствовали его въезд в город, крича "Мы хотим Бога, мы хотим Бога!". На следующий день в Гнезно его встречал миллион. На следующий день в Ченстохове толпа была еще больше: здесь Папа лукаво напомнил властям, что церковное учение о свободе вероисповедания "напрямую согласуется с принципами, провозглашенными в основополагающих государственных и международных документах, в том числе в Конституции Польской Народной Республики".

К моменту прибытия Папы в родной город Краков его встречали 2-3 миллиона человек, среди которых было немало молодежи, которую партия надеялась "атеизировать". "Кто это так шумит?" - пошутил Папа. "Оставайтесь с нами!" - скандировали они в ответ. "Оставайтесь с нами!" Покидая город, в котором, по его словам, "каждый камень и каждый кирпич дорог мне", Иоанн Павел повторил великую тему своего папства: "Не бойтесь".

Вы должны быть сильными, дорогие братья и сестры... силой веры. . . . Вы должны быть сильны силой надежды. . . . Вы должны быть сильны любовью, которая сильнее смерти. . . . Когда мы сильны Духом Божьим, мы сильны и верой в человека. . . Поэтому бояться не нужно.

"Папа Римский!" Иосиф Сталин, как известно, любил спрашивать. "Сколько у него дивизий?".Иоанн Павел II за девять дней своего пребывания в Польше в 1979 году дал ответ на этот вопрос. Это тоже было событием, по выражению Добрынина, "совершенно немыслимым для советского руководства".

ГЛАВА 6. АКТЕРЫ

Ищите истину в фактах.

-ДЭНГ СЯОПИН

Мы не можем дальше так жить.

-МИХАИЛ ГОРБАЧЕВ

Папа Римский был актером до того, как стал священником, и его триумфальное возвращение в Польшу в 1979 г. показало, что он нисколько не утратил своих театральных способностей. Немногие лидеры его эпохи могли сравниться с ним в умении использовать слова, жесты, увещевания, обличения и даже шутки, чтобы затронуть сердца и умы миллионов людей, которые видели и слышали его. В одночасье один человек, благодаря серии драматических выступлений, изменил ход истории. В какой-то мере это было уместно, поскольку "холодная война" сама по себе была своеобразным театром, в котором различия между иллюзиями и реальностью не всегда были очевидны. Она предоставляла великим актерам широкие возможности для исполнения великих ролей.

Однако эти возможности в полной мере проявились лишь в начале 1980-х годов, поскольку именно тогда материальные формы власти, которым США, СССР и их союзники уделяли столько внимания - ядерное оружие и ракеты, обычные вооруженные силы, разведывательные учреждения, военно-промышленные комплексы, пропагандистские машины - начали терять свою силу. В последнее десятилетие "холодной войны" реальная сила принадлежала таким лидерам, как Иоанн Павел II, чье мастерство владения такими нематериальными качествами, как мужество, красноречие, воображение, решительность и вера, позволяло им выявлять несоответствия между тем, во что верили люди, и системами, в которых им приходилось жить в условиях "холодной войны". Эти расхождения были наиболее очевидны в марксистско-ленинском мире: настолько, что, когда они были полностью раскрыты, не было иного способа их устранить, кроме как демонтировать сам коммунизм и тем самым положить конец холодной войне.

Для этого нужны были актеры. Только их драматургия могла снять ментальные шоры, которые сами являлись продуктом материальных возможностей и заставляли многих людей делать вывод о том, что холодная война будет длиться бесконечно. Целое поколение выросло, считая абсурдность тупиковой ситуации, в которой оказались сверхдержавы, - например, разделенный Берлин посреди разделенной Германии посреди разделенной Европы - естественным порядком вещей. Стратеги сдерживания убеждали себя в том, что лучший способ защитить свои страны - это вообще не иметь никакой обороны, а иметь десятки тысяч ракет, готовых к запуску в любой момент. Теоретики международных отношений утверждали, что биполярные системы более стабильны, чем многополярные, и что советско-американская биполярность сохранится в будущем, насколько можно судить. Историки дипломатии утверждали, что "холодная война" переросла в "долгий мир", эпоху стабильности, сравнимую с той, которой руководили Меттерних и Бисмарк в XIX веке. Для того чтобы расширить диапазон исторических возможностей, нужны были провидцы - разрушители статус-кво.

Иоанн Павел II задал тон, заставив власти Польши, других стран Восточной Европы и даже Советского Союза зашуметь. Другие быстро последовали его примеру. Это был Лех Валенса, молодой польский электрик, который в один из августовских дней 1980 г. стоял у запертых ворот верфи имени Ленина в Гданьске с фотографией Папы, чтобы объявить о создании "Солидарности", первого в истории независимого профсоюза в марксистско-ленинской стране. Была Маргарет Тэтчер, первая женщина, ставшая премьер-министром Великобритании, которая любила быть жестче любого мужчины и восстановила репутацию капитализма в Западной Европе. Был Дэн Сяопин, маленький, часто подвергавшийся чисткам, но неумолимо прагматичный преемник Мао Цзэдуна, который отбросил запреты коммунизма на свободное предпринимательство, поощряя китайский народ "богатеть".

Рональд Рейган, первый профессиональный актер, ставший президентом США, использовал свое театральное мастерство, чтобы восстановить доверие внутри страны, напугать дряхлеющих кремлевских лидеров, а после прихода на смену им молодых и энергичных - завоевать их доверие и заручиться их сотрудничеством в деле преобразования Советского Союза. Новым лидером в Москве стал, конечно же, Михаил Горбачев, который сам стремился драматизировать то, что отличало его от предшественников: тем самым он отменял акцент коммунизма на классовой борьбе, на неизбежности мировой пролетарской революции, а значит, и претензии на историческую непогрешимость.

Это была эпоха лидеров, которые своим вызовом привычному укладу вещей и способностью вдохновлять аудиторию следовать за ними - своими успехами в театре холодной войны - противостояли, нейтрализовали и преодолевали силы, которые так долго поддерживали холодную войну. Как и все хорошие актеры, они довели пьесу до конца.

I.

Они вряд ли смогли бы это сделать, если бы не крах разрядки. Когда эта стратегия только разрабатывалась в Вашингтоне, Москве и других столицах времен "холодной войны", она выглядела обнадеживающим событием. Она не избавила мир от кризисов, но новый дух сотрудничества, похоже, ограничил их частоту и остроту: Советско-американские отношения в конце 1960-х - начале 1970-х годов были гораздо менее взрывоопасными, чем в первые два десятилетия холодной войны, когда конфронтация вспыхивала практически ежегодно. Это было большим достижением, поскольку в условиях, когда сверхдержавы обладали примерно одинаковым потенциалом уничтожения друг друга, риски эскалации были еще выше, чем раньше. Разрядка превращала опасную ситуацию в предсказуемую систему, призванную обеспечить выживаемость геополитического урегулирования после 1945 года, а также всего человечества.

Однако человечество не испытывало особой благодарности. Ведь как "холодная война" заморозила результаты Второй мировой войны, так и разрядка стремилась заморозить "холодную войну". Ее целью было не прекращение конфликта - для этого разногласия между противниками были еще слишком глубоки, - а установление правил, по которым он будет вестись. Они включали в себя недопущение прямых военных столкновений, уважение существующих сфер влияния, терпимость к физическим аномалиям вроде Берлинской стены и ментальным аномалиям вроде доктрины взаимного гарантированного уничтожения, отказ от попыток дискредитировать или подорвать лидеров каждой из сторон и даже взаимную готовность, благодаря новой технологии разведывательных спутников, разрешить шпионаж, если он будет осуществляться за сотни километров над землей. Архитекторы разрядки предвкушали возможность, как выразился Киссинджер в 1976 г., "превратить идеологический конфликт в конструктивное участие в строительстве лучшего мира". Но поскольку перемены все еще казались опасными, они не могли не привести к изменениям. Но поскольку перемены все еще казались опасными, они согласились принять в обозримом будущем мир таким, каким он был. Это означало, что одни страны будут продолжать жить в условиях авторитарного правления, а другие смогут избирать и смещать правительства конституционным путем. Одни страны будут продолжать пользоваться преимуществами открытых рынков, другие - стагнировать в условиях централизованного планирования. Некоторые общества продолжали бы пользоваться правом на свободу слова, другие могли бы оставаться в безопасности, лишь храня молчание. И все по-прежнему будут сталкиваться с возможностью ядерного испепеления, если хрупкие механизмы сдерживания дадут сбой. Разрядка отрицает равенство возможностей, за исключением уничтожения.

Возможно, это продолжалось бы и дальше, если бы элиты по-прежнему управляли миром, но почтение к власти уже не было таким, как раньше. В настоящее время существует больше свободно избираемых правительств, чем когда-либо прежде, а это означает, что больше людей могут сместить своих лидеров, чем когда-либо прежде. В марксистско-ленинских странах демократия все еще казалась далекой перспективой; однако даже там официально разрешенное высшее образование не позволяло правительствам мешать людям думать самостоятельно, несмотря на то, что они, как правило, должны были держать свои мысли при себе. А там, где демократия и образование не получили распространения, как, например, в большинстве стран "третьего мира", другая глобальная тенденция - появление массовых коммуникаций - позволяла мобилизовать движения таким образом, что лидеры не всегда их предвидели и не всегда могли контролировать.

По мере того как становилось ясно, что ядерная опасность уменьшается, что доверие к командной экономике ослабевает, а универсальные стандарты справедливости все еще существуют, все труднее было отстаивать идею, что несколько могущественных лидеров на вершине, какими бы похвальными ни были их намерения, все еще имеют право определять, как жить всем остальным. Несмотря на элитарное происхождение, разрядка требовала поддержки снизу, а получить ее оказалось непросто. Это было похоже на здание, построенное на зыбучих песках: фундамент начинал трещать, даже когда строители заканчивали отделку фасада.

II.

Центральным элементом разрядки стали советско-американские усилия по ограничению гонки ядерных вооружений. Начавшиеся в конце 1969 г. переговоры по ограничению стратегических вооружений привели к 1972 г. к заключению советско-американского соглашения, ограничивающего количество межконтинентальных баллистических ракет и баллистических ракет подводных лодок, которые может развернуть каждая из сторон, а также договора, запрещающего любые другие меры, кроме символической защиты от таких ракет. Подписанные Никсоном и Брежневым на московском саммите, соглашения SALT I, как их стали называть, были важны по нескольким причинам. Они отражали признание обеими сверхдержавами того факта, что продолжение гонки вооружений может лишь ослабить их безопасность. Со стороны США это было признание того, что Советский Союз теперь равен им по ядерному потенциалу, а по некоторым категориям вооружений и превосходит их. Они узаконили логику взаимного гарантированного уничтожения: мол, оставаться беззащитным перед ядерным нападением - лучший способ предотвратить его. И они приняли спутниковую разведку как метод проверки соблюдения этих соглашений.

Но процесс SALT, как и сама разрядка, также уклонился от решения проблем. Одним из них было сокращение ядерных вооружений: московские соглашения заморозили развертывание существующих МБР и БРПЛ, но ничего не сделали для их сокращения или даже для ограничения количества боеголовок, которые могла нести каждая ракета. Проблемой был и дисбаланс: по итогам SALT I Советский Союз значительно опережал США по МБР, а по БРПЛ имел меньший перевес. Администрация Никсона оправдывала эту асимметрию тем, что американские ракеты были более точными, чем советские, и в значительной степени оснащены несколькими боеголовками. Она также отметила, что SALT I не накладывает никаких ограничений ни на дальние бомбардировщики, в которых американцы уже давно имели превосходство, ни на бомбардировщики и ракеты меньшей дальности, которые они разместили на авианосцах и у союзников по НАТО, ни на ядерный потенциал Великобритании и Франции.

Однако сложность этого аргумента затрудняла его реализацию в Конгрессе США, который не мог понять, почему он должен одобрять советское превосходство в любой категории стратегических вооружений. Это дало возможность сенатору Генри Джексону, чья поправка Джексона-Вэника в скором времени приведет к еще одному обострению советско-американских отношений, добиться принятия резолюции, требующей, чтобы все последующие соглашения по контролю над вооружениями предусматривали численное равенство во всех системах вооружений. Резолюция Джексона осложнила следующий раунд переговоров - САЛТ II, поскольку советские и американские военные планировщики сознательно решили не дублировать стратегические арсеналы друг друга. Теперь переговорщикам предстояло найти способ, тем не менее, наложить эквивалентные ограничения на системы вооружений, которые сами по себе не были эквивалентными. "Как это сделать, - вспоминал Киссинджер, - было щедро оставлено на мое усмотрение".

Переговоры по соглашению SALT I 1972 г., допускавшему асимметрию, заняли два с половиной года. Переговоры по SALT II, которые не допускали асимметрии, все еще затягивались, когда администрация Форда покинула свой пост пять лет спустя. Конгресс и, все чаще, Министерство обороны и сообщество специалистов по стратегическим исследованиям больше не хотели доверять Киссинджеру в том, чтобы он продолжал находить компромиссы между системами вооружений, которые привели к SALT I: его методы, по мнению критиков, были слишком секретными, слишком склонными к просчетам, слишком доверяющими тому, что русские выполнят свои обещания. SALT II был более открытым процессом, но именно по этой причине он оказался менее успешным.

Джимми Картер надеялся исправить ситуацию драматическими методами. Во время предвыборной кампании 1976 г. он обещал не просто заморозить стратегические арсеналы, но и добиваться их глубокого сокращения - в своей инаугурационной речи он даже пообещал двигаться к полному уничтожению ядерного оружия. Но Картер занял еще более жесткую позицию по правам человека: раскритиковав Форда и Киссинджера за то, что они не смогли оказать достаточного давления на русских в этом вопросе, он вряд ли мог не сделать этого сам. Поэтому Картер сделал сразу две вещи. Он удивил кремлевских лидеров, призвав к значительно большему сокращению стратегических вооружений, чем предлагала администрация Форда, и одновременно вызвал их раздражение, начав прямую переписку с Сахаровым и принимая советских диссидентов в Белом доме. В свою очередь, сам Картер был удивлен, когда Брежнев резко отверг его предложение о "глубоких сокращениях". Соглашение SALT II было вновь отложено.

Если решения Картера были недальновидными, то решения Брежнева более чем соответствовали им. К моменту прихода к власти новой американской администрации у советского лидера возникли серьезные проблемы со здоровьем, вызванные, в частности, чрезмерным употреблением наркотиков. Это мешало ему сосредоточиться на тонкостях контроля над вооружениями, которые даже здоровым лидерам было трудно освоить. В результате Брежнев в значительной степени переложил ответственность за решение этих вопросов на советские вооруженные силы, которые предприняли ряд инициатив, которые, казалось бы, не соответствовали духу SALT I. Они включали в себя амбициозные программы модернизации ракет и гражданской обороны, а также постоянный акцент в стратегической доктрине на наступательные операции. Это облегчило американским критикам контроля над вооружениями обоснование их собственного скептицизма в отношении SALT II.

Затем, в 1977 г., Советский Союз начал развертывание новой высокоточной ракеты средней дальности SS-20 по целям в Западной Европе. Обе стороны и раньше размещали подобные ракеты, но SS-20 была значительной модернизацией, и США и их союзники по НАТО не были предупреждены. Примечательно, что и советское министерство иностранных дел тоже: Политбюро одобрило размещение исключительно по военным соображениям. Главный специалист Кремля по Америке Георгий Арбатов позже признал, что "большинство наших экспертов и дипломатов узнали об этом из западной прессы". По признанию Анатолия Добрынина, это было "особенно катастрофическое" решение, поскольку оно спровоцировало совершенно неожиданные для Москвы требования в НАТО об американской контрразведке. К 1979 г. администрация Картера была готова выступить с предложением установить "Першинг II" и крылатые ракеты на отдельных объектах в Западной Европе. Считалось, что "Першинги" в пятнадцать раз точнее, чем SS-20. Время полета до Москвы составило бы около десяти минут.

Несмотря на эти неудачи, участники переговоров по SALT II в конце концов подготовили сложный договор, который Картер и явно нездоровый Брежнев подписали в Вене в июне 1979 года. Но к тому времени весь процесс контроля над вооружениями оказался под огнем критики как со стороны демократической, так и республиканской партий, утверждавших, что он ничего не дал для снижения ядерной опасности, что он поставил под угрозу безопасность Запада, допустив совершенствование советского потенциала, и что он не поддается проверке. Картер все же представил договор в Сенат, но затем, желая продемонстрировать свою твердость, бросил Москве вызов в связи с недавним размещением на Кубе советской "боевой бригады". В результате дальнейших исследований выяснилось, что эта бригада находится там с 1962 г. и что ее присутствие было частью соглашения, по которому Кеннеди и Хрущев урегулировали кубинский ракетный кризис. В декабре 1979 г., когда НАТО дала согласие на размещение "Першинга II" и крылатых ракет, а Советский Союз в ответ вторгся в Афганистан, эти разногласия заставили Сенат отложить рассмотрение договора SALT II, и он все еще томился в этом органе.

III.

ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНОСТЬ событий, приведших к этому, можно проследить на примере другого соглашения, еще более проблематичного, чем SALT I, достигнутого на московском саммите 1972 года. В совместном заявлении об "основных принципах" Никсон и Брежнев обещали, что их страны будут стремиться избегать "попыток получить одностороннее преимущество за счет другой стороны". Если воспринимать это буквально, то можно предположить, что стабильность, которая стала характерной для отношений сверхдержав в Европе и Северо-Восточной Азии, теперь будет распространяться на всю остальную Азию, Ближний Восток, Африку и Латинскую Америку: Вашингтон и Москва будут отвергать любые возможности изменить статус-кво в этих регионах мира. Вскоре, однако, стало ясно, что "Основные принципы" не следует воспринимать буквально. Как и SALT, они замазывали трещины.

Русские приветствовали "Основные принципы" как очередное признание паритета с американцами. Брежнев, однако, осторожно настаивал на том, что классовая борьба будет продолжаться: "Этого и следовало ожидать, поскольку мировоззрение и классовые цели социализма и капитализма противоположны и непримиримы". Американцы рассматривали "Основные принципы" как способ сдерживания русских. "Конечно, [они] не были юридическим договором", - пояснил Киссинджер. Они "устанавливали стандарт поведения, по которому можно было судить о том, достигается ли реальный прогресс. . . . [Усилия по снижению опасности ядерной войны ... . должны были быть связаны с прекращением постоянного советского давления на глобальный баланс сил".ьТаким образом, несмотря на видимость, в Москве не произошло встречи умов по управлению сферами влияния в "третьем мире". Более того, в последующие годы активизировался поиск односторонних преимуществ.

Первая возможность выпала американцам. Московский саммит стал шоком для Анвара эль-Садата, преемника Насера на посту президента Египта. Советский Союз не сделал ничего, чтобы предотвратить захват Израилем Синайского полуострова и сектора Газа в ходе Шестидневной войны 1967 г., а теперь Брежнев, похоже, исключил возможность в будущем помочь Египту вернуть эти территории. В связи с этим Садат решил разорвать многолетние отношения с СССР и начать новые отношения с США, которые, будучи союзником Израиля, могли бы пойти на уступки Израилю. Когда Никсон и Киссинджер проигнорировали его, даже после того как Садат выдворил из Египта около 15 тыс. советских военных советников, он нашел способ привлечь их внимание, начав внезапное нападение через Суэцкий канал в октябре 1973 года. Это была война, которую Садат рассчитывал проиграть, и которая велась ради политической цели, которую, по его расчету, он должен был выиграть. Ведь разве американцы позволят Израилю унизить лидера, который уже уменьшил советское влияние на Ближнем Востоке?

Они этого не сделали. После того как израильтяне отразили нападение египтян с помощью массированных поставок американского оружия, Киссинджер отверг требование Брежнева о совместном прекращении огня и даже отдал приказ о кратковременной ядерной тревоге, чтобы подкрепить отказ. Затем он лично провел переговоры о прекращении боевых действий, заслужив благодарность и в Каире, и в Тель-Авиве, в то время как русские не получили вообще ничего. Пять лет спустя, после переговоров с израильтянами при посредничестве президента Картера, Садат получил обратно Синай, а также Нобелевскую премию мира, которую он разделил с премьер-министром Израиля Менахемом Бегином. Египетский лидер, - заключил Киссинджер, - был "замечательным человеком". Он казался "свободным от той одержимости деталями, благодаря которой посредственные лидеры думают, что овладевают событиями, а затем оказываются поглощенными ими".

СРЕДНИЙ ВОСТОК 1967, 1979

Возможно, это была тонкая самокритика, поскольку именно Садат мастерски использовал возможность изгнания Советского Союза с Ближнего Востока, и именно Никсон и Киссинджер клюнули на эту наживку. Позднее Киссинджер утверждал, что разрядка была "отчасти транквилизатором для Москвы, поскольку мы стремились вовлечь Ближний Восток в более тесные отношения с нами за счет Советского Союза". Но это попахивает ретроспективным оправданием: мало доказательств того, что он или Никсон имели в виду эту цель до того, как Садат сделал свой шаг. Напротив, этот эпизод показал шаткость разрядки: если региональная держава может маневрировать сверхдержавой, добиваясь односторонних преимуществ за счет другой, нарушая тем самым данное ею четкое обещание, то, как заметил Добрынин, разрядка "очень хрупка и непрочна". Война 1973 года и ее последствия "определенно подорвали доверие между руководством обеих стран".

Не лучше справлялись с искушениями и руководители Добрынина. В последующие годы приверженность Советского Союза классовой борьбе втянула его в такие регионы мира, которые при любом реалистичном подсчете интересов вряд ли можно было считать жизненно важными. По крайней мере, Ближний Восток, из которого Киссинджер стремился исключить русских, был стратегически важен для США. Но какое значение для Советского Союза имели Вьетнам, Ангола, Сомали, Эфиопия - все страны, в которых Москва расширяла свое влияние в середине 1970-х годов?

Единственное, что связывало эти участия, вспоминал Добрынин, это "простая, но примитивная идея международной солидарности, которая означала выполнение своего долга в антиимпериалистической борьбе". Впервые эта идея проявилась во Вьетнаме, где призывы Ханоя к "братской солидарности" регулярно отражали советское давление с целью прекращения войны с американцами, к которой кремлевские лидеры никогда не относились с энтузиазмом. Но победа Северного Вьетнама в 1975 г., а также запрет Конгресса на интервенцию в Анголу изменили расчеты: если США могут потерпеть поражение в Юго-Восточной Азии и сдержать их на юге Африки, то насколько надежной может быть американская сила в других странах? Возможно, классовая борьба в "третьем мире" действительно разгоралась. Подобные взгляды, по мнению Добрынина, были наиболее сильны в Международном отделе КПСС: "[Убежденные в том, что вся борьба в "третьем мире" имеет идеологическую основу", партийные руководители "сумели втянуть Политбюро во многие авантюры в "третьем мире". Военный истеблишмент пошел навстречу: "[Некоторые из наших высших генералов... были эмоционально удовлетворены неповиновением Америке, подразумеваемым демонстрацией флага в отдаленных районах".

Однако это была неразумная стратегия, поскольку она привела к отказу Политбюро от контроля над тем, где, когда и как оно распределяет ресурсы: оно считало себя обязанным реагировать всякий раз, когда марксисты, борющиеся за власть, призывали его к этому. Эта политика не ограничивалась поддержкой "подлинных национально-освободительных движений", - отметил Добрынин, - она сводилась "к идеологическому вмешательству во внутренние дела стран, где за власть боролись внутренние группировки". Это была своего рода "идеологическая кабала". И она быстро стала жертвой побед во Вьетнаме и Анголе. "Как часто бывает в политике, - отмечал Арбатов, - если тебе что-то сходит с рук и кажется, что ты добился успеха, то ты практически обречен на повторение этой политики. И так до тех пор, пока не вляпаешься в серьезную кашу".

Промахи начались в 1977 г., когда Сомали, советский клиент, напал на недавно установленный марксистский режим в соседней Эфиопии. Под давлением воинственных кубинцев, как и в Анголе, русские перешли на другую сторону, оставив администрацию Картера на стороне сомалийцев и получив полезные военно-морские объекты на Красном море. Совершенно неясно, что выиграла Москва от поддержки эфиопов, кроме благодарности жестокой диктатуре в обнищавшей стране, не имеющей выхода к морю, и солидарности с Фиделем Кастро. Однако эти события еще больше испортили отношения с США. Как признавал впоследствии Добрынин:

Мы допустили серьезную ошибку, ввязавшись в конфликт между Сомали и Эфиопией и в войну в Анголе. Наши поставки военной техники в эти районы, действия там кубинских войск и особенно переброска их туда по воздуху убедили американцев в том, что Москва предприняла против них широкое наступление за контроль над Африкой. Хотя на самом деле это было не так, эти события сильно повлияли на разрядку.

Однако они мало что сделали для изменения хода "холодной войны". Усилия, которые сверхдержавы прилагали к Африке в 1970-е годы, заключил Добрынин в 1990-е годы, были "почти полностью напрасными". . . . Двадцать лет спустя никто (кроме историков) не смог даже вспомнить о них".

Это, конечно, не относится к тому, что произошло дальше. В апреле 1978 г., к удивлению Москвы, в Афганистане произошел марксистский переворот, в результате которого было свергнуто проамериканское правительство страны. Соблазн воспользоваться открывшимися возможностями был слишком велик, и вскоре Советский Союз уже направлял помощь новому режиму в Кабуле, который предпринял амбициозную программу поддержки земельной реформы, прав женщин и светского образования. Однако это произошло как раз в то время, когда в соседнем Иране назревала революция, которая в январе 1979 г., нанеся серьезный удар по Соединенным Штатам, заставила их давнего союзника шаха Реза-хана Пехлеви отправиться в изгнание, заменив его аятоллой Хомейни. Русские и их новые афганские клиенты были готовы к такому развитию событий не больше, чем американцы, и в середине марта в Герате, недалеко от иранской границы, вспыхнуло жестокое восстание, в результате которого погибло около 5 тыс. человек, включая полсотни советских советников и членов их семей. Афганцы возложили вину на Хомейни, но, с точки зрения Москвы, в этом была виновата и непопулярность кабульского режима.

"Есть ли у вас поддержка среди рабочих, горожан, [и] мелкой буржуазии?" спрашивал советский премьер Алексей Косыгин у афганского премьер-министра Нур Мохаммеда Тараки в сверхсекретном телефонном разговоре. "Есть ли еще кто-нибудь на вашей стороне?". Ответ Тараки был леденящим душу: "Активной поддержки со стороны населения нет. Оно почти полностью находится под влиянием шиитских лозунгов - не за неверными, а за нами". Это был важный момент в истории марксизма-ленинизма: идеология, утверждавшая, что знает путь к мировой пролетарской революции, столкнулась с региональной религиозной революцией, для которой ее аналитические инструменты были совершенно неадекватны.

БЛИЖНИЙ ВОСТОК В ЭПОХУ ПОТРЯСЕНИЙ 1980

Советские руководители рассматривали возможность военного вмешательства, но быстро отказались от него. В условиях приближающегося саммита Картера-Брежнева в Вене, когда еще не был подписан договор SALT II, когда НАТО еще не приняла решение по "Першингам" и крылатым ракетам, когда Москва готовилась к Олимпийским играм 1980 г., когда еще сохранялась разрядка, казалось, что время для вторжения в страну, известную своим умением давать отпор захватчикам еще со времен Александра Македонского, было неподходящим. "Ввод наших войск на территорию Афганистана сразу же вызвал бы бурную реакцию международного сообщества", - объяснял Косыгин Тараки. "Нашим войскам придется воевать не только с иностранными агрессорами, но и с определенным количеством своего народа. А люди такого не прощают".

Однако через девять месяцев Политбюро дало задний ход, начав массированное вторжение в Афганистан, последствия которого с лихвой подтвердили пророчество Косыгина. Причины показывают, как "идеологическая кабала" привела к стратегической катастрофе. Потеряв в большинстве своем поддержку афганского народа, кабульское руководство летом 1979 г. впало в состояние, близкое к гражданской войне. В сентябре Тараки, только что вернувшийся из Москвы, безуспешно пытался убить своего главного соперника Хафизуллу Амина, но Амин его арестовал и казнил. Это расстроило Брежнева, который лично обещал Тараки поддержку; это также встревожило советскую разведку, которая знала, что Амин учился в США и теперь начал тихие контакты с Вашингтоном. Как выразился один из офицеров КГБ, Амин "делает с нами Садата" - если его оставить у власти, то он выгонит русских, впустит американцев и предложит им разместить "свои центры управления и разведки вблизи наших самых чувствительных границ". Казалось, альтернативы замене нового афганского лидера не было, но единственным способом сделать это, настаивали в советском оборонном ведомстве, было направить в страну около 75 тыс. военнослужащих для подавления любого внутреннего сопротивления или иностранной интервенции, которые могли бы последовать.

А какова будет международная реакция на такой шаг? Прошел Венский саммит, договор SALT II застопорился в Сенате США, в начале декабря союзники по НАТО проголосовали за развертывание "Першингов-2" и крылатых ракет. Учитывая все это, высшие руководители Политбюро, как и при санкционировании развертывания SS-20, прибегли к минимальным консультациям и отдали приказ о полномасштабном вторжении в Афганистан. Военные действия должны были начаться, причем бестактно, в день Рождества. В советском посольстве в Вашингтоне никого не просили предсказывать реакцию американцев: какой бы она ни была, заверил Добрынина министр иностранных дел Громыко, ее не нужно принимать во внимание. Все закончится, пообещал сам Брежнев, "через три-четыре недели".

IV.

DÉTENTE не удалось ни остановить гонку ядерных вооружений, ни положить конец соперничеству сверхдержав в "третьем мире", ни даже предотвратить повторное применение Советским Союзом военной силы для спасения "социализма", как это было сделано в Чехословакии двенадцатью годами ранее. Это стало ясно в январе 1980 г., когда президент Картер отозвал из Сената договор SALT II, ввел эмбарго на поставки зерна и технологий в СССР, потребовал значительного увеличения расходов на оборону, объявил, что США будут бойкотировать Олимпийские игры в Москве, и осудил вторжение в Афганистан как "самую серьезную угрозу миру со времен Второй мировой войны". Это был разительный сдвиг для президента, который, вступая в должность тремя годами ранее, надеялся на окончание "холодной войны". Даже Громыко был вынужден признать, что "международная ситуация... изменилась в худшую сторону".

Однако в то время было не совсем ясно, как все это отразится на расстановке сил в мире. Большинство экспертов, вероятно, согласились бы с тем, что на протяжении большей части 1970-х годов он склонялся в пользу Москвы. Соединенные Штаты признали стратегический паритет с Советским Союзом в договоре SALT I, а страна в соответствии с "доктриной Брежнева" заявила о своем праве противостоять любым вызовам марксизму-ленинизму, где бы они ни возникали. Несмотря на то, что Киссинджеру удалось отстранить русских от участия в египетско-израильских мирных переговорах, война 1973 года вызвала эмбарго на поставки арабской нефти, за которым последовал рост цен, подкосивший экономику западных стран до конца десятилетия. В то же время СССР, крупнейший экспортер нефти, получал огромные прибыли. Это позволило в 1970-е годы сохранить военные расходы в процентах от валового национального продукта, а возможно, даже увеличить их, в то время как эквивалентный бюджет США по экономическим и политическим причинам сократился вдвое.

Американцы, казалось, погрязли в бесконечных спорах с самими собой: сначала из-за войны во Вьетнаме, затем из-за Уотергейта, а во время президентства Картера - из-за обвинений в том, что он не смог защитить таких важных союзников, как шах Ирана или Анастасио Сомоса, никарагуанский диктатор, чье правительство пало под ударами марксистов-сандинистов летом 1979 года. Низшая точка наступила в ноябре того же года, когда иранцы захватили посольство США в Тегеране, взяв в заложники несколько десятков дипломатов и военных. Это унижение, за которым через несколько недель последовало вторжение советских войск в Афганистан, создало впечатление, что Вашингтон повсюду обороняется, а Москва наступает на пятки. Киссинджер уловил преобладающий пессимизм, признав в первом томе своих мемуаров, опубликованном в том же году, что "наше относительное положение должно было ухудшиться по мере того, как СССР восстанавливался после Второй мировой войны. Наша военная и дипломатическая позиция никогда не была более благоприятной, чем в самом начале политики сдерживания в конце 1940-х годов".

Однако в данном случае проницательность Киссинджера как историка его покинула. Ведь уже давно стало ясно - и должно было быть ясно в то время, - что Советский Союз и его союзники по Варшавскому договору находятся на пути к упадку, а разрядка скрывает их трудности. Один из намеков на это появился еще в марте 1970 г., когда в духе Ostpolitik восточногерманские власти пригласили канцлера Западной Германии Брандта посетить Эрфурт, неосмотрительно предоставив ему номер в гостинице с окном, выходящим на площадь. К их большому смущению, сотни восточных немцев собрались под ним, чтобы поприветствовать своего гостя: "Подготовка к эрфуртской встрече, - признавали партийные функционеры, - не была до конца осознана как ключевой компонент классового конфликта между социализмом и империализмом".

Более серьезные признаки недовольства возникли в Польше в декабре следующего года, когда в результате протестов по поводу цен на продовольствие армия открыла огонь и убила десятки бастующих рабочих в Гданьске и Гдыне. Примечательно, что этот кризис не заставил Москву прибегнуть к "доктрине Брежнева": вместо этого советские лидеры приказали увеличить производство товаров народного потребления и одобрили импорт продовольствия и технологий из Западной Европы и США. Таким образом, стабильность в регионе стала зависеть не от применения военной силы, а от готовности капиталистов предоставлять кредиты, что является поразительной уязвимостью марксистско-ленинских режимов.

Не обошлось и без отрицательных моментов. Советский Союз решил переложить повышение цен на восточноевропейцев, что привело к удвоению их расходов на нефть в течение одного года. Хотя рост цен был не столь значительным, как на Западе, непредвиденные расходы подорвали повышение уровня жизни, на которое рассчитывала Москва. Тем временем растущие доходы от продажи нефти снижали стимулы советских плановиков к повышению продуктивности собственной экономики. Для СССР не было источником силы поддерживать оборонное бремя, которое к концу 1970-х годов вполне могло в три раза превышать американское, когда его валовой внутренний продукт составлял лишь одну шестую часть от американского. "Мы вооружались, как наркоманы, - вспоминал Арбатов, - без всякой видимой политической необходимости". А нефть подпитывала эту зависимость.

С этой точки зрения поддержка Советским Союзом марксистских революционеров в Африке, развертывание SS-20 и вторжение в Афганистан выглядят не столько как скоординированная стратегия по изменению глобального баланса сил, сколько как отсутствие какой-либо стратегии вообще. Ибо какая логика предполагает постоянство неожиданных удач? Какой режим провоцирует тех, от кого он попал в экономическую зависимость? Какое руководство, если уж на то пошло, берет на себя обязательства по защите прав человека, как это было в Хельсинки в 1975 г., но потом удивляется, когда его собственные граждане заявляют о таких правах? СССР под неустойчивым правлением Брежнева стал неспособен выполнить самую главную задачу любой эффективной стратегии: эффективно использовать имеющиеся средства для достижения выбранных целей. Это оставляло поле для деятельности других лидеров, способных на такие действия.

V.

Они, как и Иоанн Павел II, происходили из неожиданных мест: возможно, именно это позволило им с неожиданной точки зрения поставить под сомнение общепринятые представления 1970-х годов, да и всей холодной войны. Они воспользовались тем, что разрядка, несмотря на возлагавшиеся на нее надежды, мало что изменила. Они максимально использовали свои сильные стороны как личностей: личный характер, упорство перед лицом трудностей, бесстрашие и откровенность, но прежде всего - драматическое мастерство, позволяющее не только донести эти качества до миллионов других людей, но и убедить эти миллионы взять их на вооружение. Благодаря им 1980-е годы стали поразительно отличаться от 1970-х. И они положили начало процессу окончания "холодной войны".

Вряд ли можно было предположить, например, что давний последователь Мао Цзэдуна, при росте в пять футов едва заметный рядом с ним, использует власть китайской компартии для создания в своей стране рыночной экономики: "Неважно, белая кошка или черная, - любил повторять Дэн Сяопин, - лишь бы она ловила мышей". Взгляды Дэн Сяопина на кошек, под которыми он подразумевал идеологию, привели к неприятностям с Мао во время Культурной революции, и во время визита Никсона в Пекин в 1972 г. Дэн вместе с семьей находился в изгнании, выращивал овощи, рубил дрова, работал на заводе по ремонту тракторов и ухаживал за сыном, которого красногвардейцы сбросили с крыши здания, навсегда парализовав его. На следующий год Мао снова вызвал Дэнга в Пекин, признав, что тот "в семидесяти процентах случаев совершал хорошие поступки, а в тридцати - плохие", и в 1976 г. снова подверг его чистке. Всегда стойкий Дэн бежал на юг Китая, спрятался и терпеливо ждал очередной реабилитации. Она произошла вскоре после смерти Мао в сентябре того же года, и к концу 1978 г. Дэн, обойдя всех своих соперников, стал "первостепенным" лидером Китая.

К тому времени он уже переиграл своего предшественника, заявив, что Мао был прав в семидесяти процентах случаев и ошибался в тридцати: теперь это стало партийной доктриной. Среди "правильных" поступков Мао - возрождение Китая как великой державы, сохранение политической монополии компартии, открытие отношений с США как способ противостояния Советскому Союзу. К числу "неправильных" поступков Мао относилось принятие им катастрофической командной экономики. Отказавшись от процентного соотношения, Дэн получил возможность пойти по совершенно иному пути.

Он предполагал эксперименты с рынками на местном и региональном уровнях, после чего Дэн объявлял, что все, что получилось, соответствует марксистско-ленинским принципам. Такой подход "снизу вверх" показал, что коммунистическая партия может значительно, даже радикально, улучшить жизнь людей, которыми она управляет, но только путем принятия капитализма. В период с 1978 по 1994 год доход на душу населения в Китае увеличился в три раза. Валовой внутренний продукт увеличился в четыре раза. Экспорт вырос в десять раз. И к моменту смерти Дэнга в 1997 году китайская экономика стала одной из крупнейших в мире. Контраст с бездействующей советской экономикой, которая, несмотря на высокие цены на нефть, в 1970-е годы вообще не росла, а в начале 1980-х годов даже сокращалась, стал обвинительным приговором, от которого советские руководители так и не смогли оправиться. "В конце концов, - с горечью заметил в 1993 году недавно свергнутый Михаил Горбачев, - Китай сегодня способен прокормить свой народ, численность которого превышает один миллиард человек".

Невозможно было предположить, что первая женщина, ставшая премьер-министром Великобритании, бросит вызов государству социального обеспечения в Западной Европе. Путь Маргарет Тэтчер к власти, как и путь Дэнга, был нелегким. Рожденная без богатства и статуса, ущемленная по половому признаку в политическом истеблишменте, где доминировали мужчины, она поднялась на вершину власти благодаря упорному труду, нескрываемому честолюбию и нежеланию говорить лишних слов. Ее главными мишенями были высокие налоги, национализация промышленности, покровительство профсоюзам и навязчивое государственное регулирование. "Ни одна теория управления никогда не подвергалась более справедливому испытанию... чем демократический социализм в Великобритании", - утверждала она впоследствии. "И все же он потерпел жалкое поражение во всех отношениях". Результаты, к которым она пришла после одиннадцати лет пребывания у власти, не были столь впечатляющими, как у Дэнга, но они показали, что приватизация, дерегулирование и поощрение предпринимателей - даже, по мнению критиков, жадности - могут получить широкую поддержку населения. Это тоже было ударом по марксизму, ведь если капитализм действительно эксплуатировал "массы", то почему же многие из них так ликовали за "железную леди"?

Тэтчер не жалела слов и по поводу разрядки. "Мы можем спорить о советских мотивах, - заявила она американской аудитории вскоре после вступления в должность, - но факт остается фактом: у русских есть оружие, и они получают его все больше. Запад должен отреагировать на это просто из благоразумия". Вторжение в Афганистан ее не удивило: "Я давно поняла, что разрядка была безжалостно использована Советами для того, чтобы воспользоваться слабостью и беспорядком Запада. Я знала этого зверя". Со времен Черчилля ни один британский лидер не использовал язык подобным образом: внезапно слова, а не эвфемизмы, снова стали использоваться для того, чтобы говорить правду, а не банальности. Из Калифорнии бывший киноактер, ставший политиком и телеведущим, дал новому премьер-министру восторженный отзыв. "Я не могу быть счастливее", - сказал Рональд Рейган своей радиоаудитории. Я болел за нее... с нашей первой встречи". Если кто-то и сможет напомнить Англии о том величии, которое она знала... когда в одиночку и без страха ее люди сражались в битве за Британию, то это будет премьер-министр, которого английская пресса уже прозвала "Мэгги"".

Вскоре, объявив о выдвижении своей кандидатуры на пост президента США, Рейган уже дал понять, что он думает о разрядке: "[Разве это не то, что фермер имеет со своей индейкой - до дня благодарения?". Его приход к власти, как и приход к власти Денга, Тэтчер и Иоанна Павла II, также было трудно предугадать, но, по крайней мере, его актерские навыки были приобретены профессионально. Его известность как кинозвезды предшествовала "холодной войне" и даже Второй мировой войне и дала ему преимущество, когда он пришел в политику. Это также заставило его оппонентов, а иногда и друзей, недооценивать его, что было серьезной ошибкой, поскольку Рейган был таким искусным политиком, какого нация не видела за многие годы, и одним из самых острейших великих стратегов в истории.Его сила заключалась в способности видеть за сложностью простоту. А видел он следующее: поскольку разрядка увековечивала холодную войну - и была призвана ее увековечить, - только уничтожение разрядки может положить конец холодной войне.

Рейган пришел к этой позиции через веру, страх и самоуверенность. Он верил в то, что демократия и капитализм одержат победу над коммунизмом, "временным отклонением, которое однажды, - предсказывал он в 1975 г., - исчезнет с лица земли, потому что оно противоречит человеческой природе". Он опасался, что прежде чем это произойдет, люди исчезнут в результате ядерной войны. "Мы живем в мире, - предупреждал он в 1976 г., - в котором великие державы нацелили ... друг на друга ужасные ракеты уничтожения, ... которые могут в считанные минуты оказаться в стране друг друга и уничтожить практически весь цивилизованный мир, в котором мы живем".55 Из этого следовало, что ни коммунизм, ни коммунизм, ни коммунизм, ни ядерное оружие не могут быть уничтожены. Из этого следовало, что ни коммунизм, ни ядерное оружие не должны продолжать существовать, однако разрядка обеспечивала их существование. "Не знаю, как вы, - сказал он радиослушателям в 1977 г., - но я точно не рву на себе волосы и не впадаю в панику при мысли о том, что разрядка может быть потеряна". Именно эта веселая самоуверенность - способность Рейгана угрожать разрядке, не выглядя угрозой самому себе, - обеспечила ему победу над Картером в ноябре 1980 г., приведя его к власти наряду с другими великими современниками и другими великими актерами его эпохи.

Был еще один поляк, чье имя еще несколько месяцев назад мало кто знал. Невысокий, приземистый человек с висячими усами и отрывистыми движениями, как у Чарли Чаплина, он был свидетелем перестрелок на Гданьской судоверфи в 1970 г., а в 1976 г. был уволен с работы за попытку организовать рабочих. Теперь, 14 августа 1980 г., когда протесты вновь нарастали, директор верфи пытался успокоить разъяренную толпу. Лех Валенса вскарабкался на стоящий позади него экскаватор, потрепал его по плечу и сказал: "Помнишь меня?". Две недели спустя - после многочисленных попыток собрать своих сторонников с экскаваторов, грузовиков и ворот верфи - Валенса объявил о создании первого в истории марксистско-ленинского мира независимого и самоуправляемого профсоюза. На ручке, которой он подписал устав "Солидарности", было изображение Иоанна Павла II. И из Рима понтифик тихо, но недвусмысленно дал понять, что он это одобряет.

Это был момент, когда сошлись несколько тенденций: сохранение самобытной польской идентичности, несмотря на попытки могущественных соседей на протяжении нескольких столетий задушить ее; успех церкви в сохранении своей автономии в течение десятилетий войны, революции и оккупации; некомпетентность государства в управлении экономикой после Второй мировой войны, что, в свою очередь, дискредитировало идеологию правящей партии. Однако тенденции никогда не сходятся автоматически. Для этого нужны лидеры, и в данном случае актер-священник из Кракова и актер-электрик из Гданьска сыграли на руку друг другу - настолько, что их обоих стали планировать убрать со сцены.

Этим агентом был Мехмет Али Агча, молодой турок, который, возможно, замышлял убийство Валенсы во время визита в Рим в январе 1981 г. и который действительно стрелял в Папу Римского на площади Святого Петра 13 мая 1981 г. и едва не убил его. Связи Агчи с болгарской разведкой быстро стали очевидны. Советское соучастие установить было сложнее, но предположить, что болгары предприняли бы операцию такого масштаба без одобрения Москвы, трудно. В официальном докладе итальянского прокурора на это сильно намекалось: "В каком-то тайном месте, где каждый секрет завернут в другой секрет, некий политический деятель, обладающий большой властью... помня о нуждах восточного блока, решил, что необходимо убить Папу Войтылу". Биограф Папы выразился более прямолинейно: "Самый простой и убедительный ответ... [заключается в том, что] Советский Союз не был невиновен в этом деле".

Иоанн Павел II выздоровел, приписав свое выживание божественному вмешательству. Однако выживание "Солидарности" становилось все более опасным, поскольку кремлевские лидеры, встревоженные тем, что любое коммунистическое правительство будет делить власть с кем угодно, давили на польские власти с целью ее подавления. "Наши друзья слушают, соглашаются с нашими рекомендациями, но практически ничего не делают, - негодовал Брежнев, - а контрреволюция наступает по всем фронтам". Она может закрепиться даже в самом СССР: происходящее в Польше "оказывает влияние... на западные области нашей страны", - предупреждал глава К.Г.Б. Ю.В. Андропов. "Кроме того, ... в некоторых районах Грузии вспыхивают стихийные демонстрации, группы людей выкрикивают антисоветские лозунги. . . . Так что и здесь надо принимать жесткие меры".

Однако, кроме предупреждений полякам и репрессий против собственных диссидентов, было совершенно неясно, что Советский Союз может предпринять в ответ на вызов, брошенный "Солидарностью". Избрание Рейгана гарантировало, что любая оккупация Польши вызовет еще более жесткую реакцию, чем вторжение Картера в Афганистан; тем временем Красная Армия увязла в этой стране, расходы и потери росли, а стратегия выхода не просматривалась. Советская экономика едва ли выдержит нагрузку, связанную с поддержкой Восточной Европы, что ей придется делать, если, как казалось, в случае военных действий против Польши Запад введет новые санкции. Кроме того, ситуация в Польше не была похожа на ситуацию в Чехословакии в 1968 году. Генерал Анатолий Грибков вспоминает, как предупреждал своих начальников:

В Чехословакии события развивались, начиная с высших эшелонов власти. В Польше же восстает народ, который перестал верить правительству страны и руководству Польской объединенной рабочей партии. . . . Польские вооруженные силы боеспособны и патриотичны. Они не будут стрелять по собственному народу.

СОВЕТСКИЙ ВЗГЛЯД 1980-х годов

К декабрю 1981 г. Политбюро приняло решение не вмешиваться: "Если Польша перейдет под контроль "Солидарности", то так оно и будет", - сказал Андропов своим коллегам. "Если капиталистические страны набросятся на Советский Союз, ... это будет очень обременительно для нас. Мы должны заботиться прежде всего о своей стране". Главный идеолог Кремля Михаил Суслов согласился: "Если будут введены войска, это будет означать катастрофу. Я думаю, что мы здесь пришли к единому мнению по этому вопросу, и ни о каком вводе войск не может быть и речи".

Это решение было примечательно в двух отношениях. Во-первых, оно означало конец "доктрины Брежнева", а значит, и готовности Советского Союза - вплоть до Венгрии 1956 г. и Восточной Германии 1953 г. - использовать силу для сохранения своей сферы влияния в Восточной Европе. Но при этом признавалось, что самое мощное в мире марксистско-ленинское государство больше не представляет интересы пролетариев за пределами своих границ, поскольку, по крайней мере, в Польше сами рабочие отвергли эту идеологию. Если бы эти выводы стали известны в то время, то распад советской власти, произошедший в 1989 году, вполне мог бы произойти на восемь лет раньше.

Но они не стали известны: в редком случае удачной драматургии Политбюро убедило нового польского лидера генерала Войцеха Ярузельского, что СССР собирается вмешаться. Отчаявшись избежать такого исхода, он утром 13 декабря 1981 г. нехотя ввел военное положение, посадил в тюрьму организаторов "Солидарности" и внезапно прекратил эксперимент по предоставлению рабочим автономии в рамках рабочего государства. Лех Валенса, как всегда, был актером, у него была заготовлена реплика на этот случай. "Это момент вашего поражения", - сказал он людям, пришедшим его арестовывать. "Это последние гвозди в гроб коммунизма".

VI.

30 марта 1981 г., за шесть недель до покушения на Папу Римского, другой потенциальный убийца застрелил Рейгана и едва не убил его. Советский Союз не имел к этому покушению никакого отношения: скорее, это была попытка безумного молодого человека Джона Хинкли произвести впечатление на своего кумира - актрису Джоди Фостер. Невероятный мотив этого почти смертельного акта говорит о важности и уязвимости отдельных личностей в истории, ведь если бы на тот момент вице-президент Рейгана Джордж Буш сменил его, президентство Рейгана стало бы исторической сноской и, возможно, не было бы американского вызова статус-кво холодной войны. Буш, как и большинство экспертов по внешней политике его поколения, рассматривал этот конфликт как постоянную черту международного ландшафта. Рейган, как и Валенса, Тэтчер, Денг и Иоанн Павел II, определенно этого не делал.

Он разделял их веру в силу слова, в мощь идей и в то, что с помощью драматургии можно разрушить ограничения общепринятой мудрости. Он видел, что "холодная война" сама стала конвенцией: слишком много умов в разных местах смирились с ее продолжением. Он стремился выйти из тупика, который, по его мнению, был в значительной степени психологическим, используя советские слабости и утверждая западные сильные стороны. Его излюбленным оружием было ораторское искусство.

Первый пример - выступление в университете Нотр-Дам 17 мая 1981 г., всего через полтора месяца после смерти Рейгана. За пять дней до этого был застрелен сам Папа Римский, так что это могло бы стать поводом для мрачных размышлений о шаткости человеческого существования. Вместо этого, в духе слов Иоанна Павла II "не бойтесь", удивительно восстановившийся президент заверил свою аудиторию, что "предстоящие годы - великие для этой страны, для дела свободы и распространения цивилизации". А затем он сделал смелое предсказание, тем более поразительное по непринужденности, с которой он его озвучил:

Запад не будет сдерживать коммунизм, он преодолеет его. Он не потрудится... осудить его, он отмахнется от него как от некой причудливой главы в истории человечества, последние страницы которой пишутся уже сейчас.

Это был совершенно новый тон после нескольких лет заявлений на высшем уровне о необходимости научиться жить с СССР как с конкурентоспособной сверхдержавой. Теперь Рейган акцентировал внимание на преходящем характере советской власти и на уверенности, с которой Запад может ожидать ее гибели.

Президент развил эту тему в еще более драматической обстановке 8 июня 1982 года. Это была речь перед британским парламентом, произнесенная в Вестминстере в присутствии премьер-министра Тэтчер. В начале выступления Рейган говорил о Польше, стране, которая "внесла огромный вклад в развитие европейской цивилизации" и продолжает это делать, "великолепно не поддаваясь угнетению". Затем он повторил речь Черчилля о "железном занавесе", произнесенную в 1946 году, и напомнил аудитории:

От Штеттина на Балтике до Варны на Черном море у режимов, насаждаемых тоталитаризмом, было более 30 лет, чтобы утвердить свою легитимность. Но ни один из них - ни один режим - так и не смог рискнуть провести свободные выборы. Режимы, насаждаемые штыками, не приживаются.

Карл Маркс, признал Рейган, был прав: "Сегодня мы являемся свидетелями великого революционного кризиса, ... когда требования экономического порядка вступают в прямой конфликт с требованиями политического порядка". Однако этот кризис происходит не на капиталистическом Западе, а в Советском Союзе - стране, "которая идет против течения истории, отрицая человеческую свободу и человеческое достоинство", и при этом "не в состоянии прокормить свой собственный народ". Ядерный потенциал Москвы не может оградить ее от этих фактов: "Любая система по своей сути нестабильна, которая не имеет мирных средств для легитимации своих лидеров". Отсюда следовало, заключил Рейган, перефразируя Леона Троцкого, что "марш свободы и демократии... оставит марксизм-ленинизм на пепелище истории".

Речь была как нельзя лучше рассчитана на то, чтобы подпитать тревогу, которую уже испытывало советское руководство. Военное положение зажало реформы в Польше, но это лишь подогрело недовольство там и в других странах Восточной Европы. Афганистан превратился в кровавый тупик. Цены на нефть резко упали, в результате чего советская экономика оказалась в руинах. А люди, управлявшие СССР, казалось, буквально олицетворяли собой его состояние: Брежнев в ноябре 1982 г. окончательно ослабел от своих многочисленных недугов, а сменивший его Андропов уже страдал от болезни почек, которая унесла его жизнь полтора года спустя. Контраст с энергичным Рейганом, который был на пять лет моложе Брежнева, но на три года старше Андропова, был слишком заметен, чтобы его не заметить.

Затем Рейган прибег к помощи религии. "В мире есть грех и зло, - напомнил он Национальной ассоциации евангелистов 8 марта 1983 г. словами, которые мог бы использовать папа римский, - и Писание и Господь Иисус предписывают нам всеми силами противостоять им". Пока коммунисты "проповедуют верховенство государства, заявляют о его всемогуществе над отдельным человеком и предсказывают его конечное господство над всеми народами Земли, они являются средоточием зла в современном мире". Поэтому:

Я призываю вас выступить против тех, кто хочет поставить Соединенные Штаты в положение военной и моральной неполноценности. . . . Я призываю вас остерегаться искушения гордыни - искушения беспечно объявить себя выше всего этого и навесить ярлык [на] обе стороны, одинаково виноватые, [игнорировать] факты истории и агрессивные импульсы империи зла.

Рейган выбрал эту фразу, как он позже признался, "со злым умыслом". . . . Я думаю, что это сработало". Речь об "империи зла" завершила риторическое наступление, призванное разоблачить то, что Рейган считал главной ошибкой разрядки: идею о том, что Советский Союз заслужил геополитическую, идеологическую, экономическую и моральную легитимность в качестве равного Соединенным Штатам и другим западным демократиям члена международной системы, сложившейся после Второй мировой войны.

Однако натиск не ограничивался словами. Рейган ускорил рост американских военных расходов, начатый Картером: к 1985 г. бюджет Пентагона почти в два раза превысил аналогичный показатель 1980 г. 67 Он не сделал ничего, чтобы возродить договор SALT II, предложив вместо этого СНВ (Стратегические переговоры по сокращению вооружений), который как его внутренние критики, так и он сами предложили.Он ничего не сделал для возрождения договора SALT II, предложив вместо него START - Стратегические переговоры по сокращению вооружений, которые и его внутренние критики, и русские расценили как попытку убить весь процесс контроля над вооружениями. Аналогичная реакция была и тогда, когда Рейган предложил отказаться от развертывания ракет "Першинг II" и крылатых ракет, если Советский Союз демонтирует все свои SS-20. После того как Москва с презрением отвергла этот "нулевой вариант", установка новых ракет НАТО была продолжена, несмотря на широко развернувшееся движение за замораживание ядерного оружия в США и громкие антиядерные протесты в Западной Европе.

Но самый значительный поступок Рейгана произошел 23 марта 1983 г., когда он, удивив Кремль, большинство американских экспертов по контролю над вооружениями и многих своих собственных советников, отказался от концепции взаимного гарантированного уничтожения. Он никогда не считал, что в ней есть большой смысл: это было похоже на двух стрелков со Старого Запада, которые "стояли в салуне и постоянно целились друг другу в голову". Он был потрясен, узнав, что не существует никакой защиты от подлетающих ракет, и что по любопытной логике сдерживания это должно было быть хорошо.И тогда он спросил, выступая по телевидению: "Что если... . мы могли бы перехватывать и уничтожать стратегические баллистические ракеты до того, как они достигнут нашей собственной территории или территории наших союзников?". Это был вопрос "новой одежды императора", который за последние два десятилетия не осмелился задать ни один человек, занимающий ответственный пост в Вашингтоне.

Причина заключалась в том, что стабильность в советско-американских отношениях стала цениться превыше всего. Попытки создать защиту от наступательных вооружений, как утверждалось, могли нарушить хрупкое равновесие, от которого, как предполагалось, зависело сдерживание. Это имело смысл, если мыслить статично - если предположить, что ядерный баланс определял "холодную войну" и будет определять ее до бесконечности. Рейган, однако, мыслил эволюционно. Он видел, что Советский Союз утратил свою идеологическую привлекательность, что он теряет экономическую мощь, которой когда-то обладал, и что его выживание в качестве сверхдержавы больше нельзя считать само собой разумеющимся. Это делало стабильность, по его мнению, устаревшим и даже аморальным приоритетом. Если СССР разваливается, то что может оправдать дальнейшее пребывание восточноевропейцев в заложниках "доктрины Брежнева" или, если уж на то пошло, американцев в заложниках не менее одиозной концепции взаимного гарантированного уничтожения? Почему бы не ускорить распад?

Именно на это была направлена Стратегическая оборонная инициатива. Она поставила под сомнение аргумент о том, что уязвимость может обеспечить безопасность. Она поставила под сомнение Договор о противоракетной обороне 1972 г., являвшийся центральным элементом SALT I. Она использовала отсталость Советского Союза в области компьютерных технологий, в которой русские знали, что не могут идти в ногу со временем. И это подрывало позиции движения за мир, поскольку весь проект рассматривался с точки зрения снижения риска ядерной войны: конечная цель SDI, как утверждал Рейган, заключалась не в замораживании ядерного оружия, а в том, чтобы сделать его "бессильным и устаревшим".

Последняя тема отражала еще одну особенность Рейгана, которую почти все в то время не замечали: он был единственным сторонником отказа от ядерного оружия, когда-либо занимавшим пост президента США. Он не скрывал этого, но возможность того, что правый республиканский антикоммунистический руководитель военного ведомства может быть еще и антиядерным активистом, противоречила столь многим стереотипам, что почти никто не обратил внимания на неоднократные обещания Рейгана, как он выразился в речи об "империи зла", "сохранить Америку сильной и свободной, пока мы ведем переговоры о реальном и проверяемом сокращении мировых ядерных арсеналов и однажды, с Божьей помощью, об их полном уничтожении".

Рейган был глубоко привержен идее СОИ: это был не тот козырь, от которого можно отказаться в ходе будущих переговоров. Однако это не мешало использовать его как блеф: до создания ПРО Соединенным Штатам оставались годы и даже десятилетия, но речь Рейгана убедила все более пугающихся советских руководителей в том, что это вот-вот произойдет. Они были убеждены, - вспоминал Добрынин, - "что огромный технологический потенциал Соединенных Штатов снова дал о себе знать, и восприняли заявление Рейгана как реальную угрозу". Измотав свою страну догоняющими ракетами, они внезапно столкнулись с новым витком конкуренции, требующим умений, которыми они не надеялись овладеть. А американцы, казалось, даже не вспотели.

Реакция Кремля была близка к панике. Еще будучи главой КГБ, Андропов пришел к выводу, что новая администрация в Вашингтоне может планировать внезапное нападение на Советский Союз. "Рейган непредсказуем, - предупреждал он. "От него можно ожидать чего угодно".ьЗатем последовала двухлетняя разведывательная тревога: агентам по всему миру было приказано искать доказательства того, что такая подготовка ведется. Напряжение стало настолько сильным, что когда 1 сентября 1983 г. южнокорейский авиалайнер случайно вторгся в советское воздушное пространство над Сахалином, военные власти в Москве предположили самое худшее и приказали сбить его, в результате чего погибли 269 гражданских лиц, в том числе 63 американца. Не желая признавать ошибку, Андропов утверждал, что инцидент был "изощренной провокацией, организованной американскими спецслужбами".

Затем произошло нечто еще более страшное, не получившее широкого освещения. Соединенные Штаты и их союзники по НАТО уже не первый год проводят осенние военные учения, но ноябрьские учения, получившие название "Able Archer 83", предполагали более высокий уровень участия руководства, чем обычно. Советские спецслужбы внимательно следили за этими маневрами, и по их сообщениям Андропов и его ближайшие помощники сделали краткий вывод о неизбежности ядерного нападения. Это был, пожалуй, самый опасный момент со времен Кубинского ракетного кризиса, но никто в Вашингтоне не знал об этом, пока хорошо поставленный шпион в лондонской штаб-квартире K.G.B. не предупредил британскую разведку, которая передала информацию американцам.

Это, безусловно, привлекло внимание Рейгана. Давно обеспокоенный опасностью ядерной войны, президент уже начал серию тихих контактов с советскими официальными лицами, в основном не получивших одобрения, направленных на разрядку напряженности. Кризис с Эйблом Арчером убедил его в том, что он достаточно сильно надавил на русских, что настало время для очередной речи. Она прозвучала в начале рокового для Оруэлла года, 16 января 1984 г., но Большого Брата нигде не было видно. Вместо этого в строках, которые мог сочинить только он сам, Рейган предложил передать советско-американские отношения в надежные руки Джима и Салли, Ивана и Ани. Один из сотрудников Белого дома, озадаченный рукописным дополнением к готовому тексту, негромко воскликнул: "Кто написал это дерьмо?".

И снова старый актер попал в точку. В следующем месяце Андропов умер, и его сменил Константин Черненко, дряхлый старик, настолько зомбированный, что не мог оценивать тревожные или не очень сообщения разведки. Не сумев предотвратить развертывание ракет НАТО, министр иностранных дел Громыко вскоре нехотя согласился возобновить переговоры по контролю над вооружениями. Тем временем Рейган баллотировался на переизбрание и как "ястреб", и как "голубь": в ноябре он победил своего оппонента от демократов Уолтера Мондейла. И когда в марте 1985 г. в возрасте 74 лет Черненко умер, это выглядело слишком буквальным подтверждением предсказаний Рейгана о "последних страницах" и исторических "пепелищах". В то время президенту было уже семьдесят четыре года, и у него наготове была еще одна фраза: "Как я смогу добиться чего-нибудь от русских, если они продолжают умирать от меня?".

VII.

"Мы не можем так дальше жить", - вспоминает Михаил Горбачев, обращаясь к своей жене Раисе в ночь перед тем, как Политбюро назначило его в возрасте 54 лет преемником Черненко на посту Генерального секретаря КПСС78 . Это было очевидно не только для Горбачева, но даже для оставшихся в живых старцев, которые его выбирали: Кремль не мог продолжать оставаться домом для престарелых. Со времен Сталина на вершину советской иерархии не поднимался столь молодой человек. Со времен Ленина не было советского лидера с высшим образованием. И никогда еще не было такого открытого понимания недостатков своей страны, такого откровенного признания провалов марксистско-ленинской идеологии.

Горбачев получил образование юриста, а не актера, но в использовании личности он разбирался, по крайней мере, не хуже Рейгана. Вице-президент Буш, представлявший США на похоронах Черненко, сообщил, что у Горбачева "обезоруживающая улыбка, теплые глаза и увлекательная манера высказывать неприятные мысли, а затем отскакивать назад, чтобы установить реальное общение с собеседниками". Госсекретарь Джордж Шульц, который также присутствовал на встрече, охарактеризовал его как "совершенно непохожего на всех советских лидеров, с которыми я когда-либо встречался". Сам Рейган, встретившись с Горбачевым на саммите в Женеве в ноябре 1985 г., обнаружил "теплоту в его лице и стиле, а не холодность, граничащую с ненавистью, которую я видел у большинства других высокопоставленных советских руководителей, с которыми встречался до этого момента".

Впервые с начала "холодной войны" у СССР появился правитель, который не казался зловещим, хамоватым, безответным, дряхлым или опасным. Горбачев был "умным, образованным, динамичным, честным, с идеями и воображением", - отмечал в своем личном дневнике один из его ближайших советников Анатолий Черняев. "Мифы и табу (в том числе идеологические) для него - ничто. Он может сровнять с землей любой из них". Когда в начале 1987 года один из советских граждан поздравил его с тем, что он сменил режим "каменных сфинксов", Горбачев с гордостью опубликовал это письмо.

Однако что придет на смену мифам, табу и сфинксам, было не так ясно. Горбачев понимал, что Советский Союз не может продолжать идти прежним путем, но, в отличие от Иоанна Павла II, Денга, Тэтчер, Рейгана и Валенсы, он не знал, каким должен быть новый путь. Он был одновременно энергичным, решительным и дрейфующим: он вложил огромную энергию в разрушение статус-кво, не определив, как собрать его заново. Как следствие, он позволял обстоятельствам, а зачастую и твердым взглядам более дальновидных современников, определять свои приоритеты. В этом смысле он напоминал одноименного героя фильма Вуди Аллена "Зелиг", которому удавалось присутствовать на всех великих событиях своего времени, лишь принимая на себя характер и даже внешность более сильных личностей, которые его окружали.

Податливость Горбачева наиболее ярко проявилась в отношениях с Рейганом, который долгое время настаивал на том, что сможет достучаться до советского лидера, если только встретится с ним лицом к лицу. Этого не удалось сделать ни с Брежневым, ни с Андроповым, ни с Черненко, поэтому Рейгану еще больше захотелось попытаться сделать это с Горбачевым. Новый кремлевский босс прибыл в Женеву, кичась недоверием: президент, по его словам, стремился "использовать гонку вооружений... для ослабления Советского Союза. . . . Но мы можем ответить на любой вызов, хотя вы, возможно, так не считаете". Рейган ответил, что "мы предпочли бы сесть за стол переговоров и избавиться от ядерного оружия, а вместе с ним и от угрозы войны". SDI сделает это возможным: Соединенные Штаты даже поделятся технологией с Советским Союзом. Рейган был эмоционален, возразил Горбачев: SDI - это всего лишь "мечта одного человека". В ответ Рейган спросил, почему "так ужасает стремление создать защиту от этой страшной угрозы". Встреча на высшем уровне закончилась безрезультатно.

Однако уже через два месяца Горбачев публично предложил Соединенным Штатам и Советскому Союзу взять на себя обязательство избавиться от ядерного оружия к 2000 году. Циники усмотрели в этом попытку проверить искренность Рейгана, но Черняев уловил более глубокий мотив. Горбачев, по его мнению, "действительно решил прекратить гонку вооружений, несмотря ни на что. Он идет на этот "риск", потому что, как он понимает, это совсем не риск - ведь никто на нас не нападет, даже если мы полностью разоружимся". Всего двумя годами ранее Андропов считал Рейгана способным на внезапное нападение. Теперь Горбачев был уверен, что Соединенные Штаты никогда этого не сделают. Позиция Рейгана не изменилась: он всегда просил советских лидеров "доверять мне". После встречи с Рейганом Горбачев начал это делать.

Тем не менее, ядерная катастрофа все же произошла - не из-за войны, а в результате взрыва на Чернобыльской АЭС 26 апреля 1986 года. Это событие также изменило Горбачева. Оно выявило "болезни нашей системы... сокрытие или замалчивание аварий и других плохих новостей, безответственность и безалаберность, халтурную работу, повальное пьянство". Десятилетиями, - напутствовал он Политбюро, - "ученые, специалисты, министры говорили нам, что все безопасно. . . . [Вы] думаете, что мы будем смотреть на вас как на богов. Но теперь мы потерпели фиаско". Отныне в самом Советском Союзе должны были начаться гласность и перестройка. "Чернобыль, - признал Горбачев, - заставил меня и моих коллег переосмыслить очень многое".

Следующий саммит Рейган-Горбачев, состоявшийся в октябре следующего года в Рейкьявике (Исландия), показал, насколько далеко зашло переосмысление. Горбачев отверг прежние возражения советской стороны и принял "нулевой вариант" Рейгана, предусматривающий ликвидацию всех ядерных ракет средней дальности в Европе. Далее он предложил сократить на 50% советские и американские стратегические вооружения, в обмен на что США согласились бы соблюдать Договор о противоракетной обороне в течение следующего десятилетия, ограничившись лабораторными испытаниями СОИ. Не уступая, Рейган предложил в течение этого срока постепенно ликвидировать все межконтинентальные баллистические ракеты и повторил свое предложение о совместном использовании СОИ. Горбачев отнесся к этому скептически, что заставило Рейгана удивиться, как кто-то может возражать против "защиты от несуществующего оружия". Затем президент предложил вернуться в Рейкьявик в 1996 году:

Он и Горбачев приедут в Исландию, и каждый из них привезет с собой по последней ядерной ракете из каждой страны. Затем они устроили бы грандиозную вечеринку для всего мира. . . . Президент . ...будет уже очень стар, и Горбачев его не узнает. Президент скажет: "Здравствуйте, Михаил". А Горбачев скажет: "Рон, это ты?". А потом они уничтожили бы последнюю ракету.

Это было одно из лучших выступлений Рейгана, но Горбачев в тот момент остался непоколебим: США должны были отказаться от права на развертывание СОИ. Это было неприемлемо для Рейгана, и он в гневе прекратил встречу на высшем уровне.

Однако оба быстро осознали значимость произошедшего: к изумлению своих помощников и союзников, лидеры США и СССР обнаружили, что их объединяет интерес если не к технологии СОИ, то, по крайней мере, к принципу отказа от ядерного оружия. Логика была рейгановской, но Горбачев с ней смирился. Рейкьявик, сказал он на пресс-конференции, не был провальным: "[Это] прорыв, который позволил нам впервые заглянуть за горизонт".

Они так и не пришли к официальному соглашению об отмене ядерного оружия, а противоракетная оборона за годы их правления так и не стала реальностью. Но на третьем саммите в Вашингтоне в декабре 1987 г. они подписали договор, предусматривающий демонтаж всех ядерных ракет средней дальности в Европе. "Доверяй, но проверяй", - настаивал Рейган на церемонии подписания, исчерпав свои знания русского языка: "Доверяй, но проверяй". "Вы повторяете это на каждой встрече", - смеялся Горбачев. "Мне это нравится", - признался Рейган.Вскоре советские и американские наблюдатели стали свидетелями фактического уничтожения ракет SS-20, Pershing II и крылатых ракет, которые всего за несколько лет до этого возродили напряженность холодной войны, и расхватывали их осколки в качестве сувениров. Некоторые категории ядерного оружия если и не стали "импотентными", то уж точно стали "устаревшими". Именно Рейган, как никто другой, способствовал этому.

Впечатлительность Горбачева проявилась и в экономике. Из своих поездок за пределы Советского Союза до вступления в должность руководителя он знал, что "люди там ... ...жили лучше, чем в нашей стране". Казалось, что "наши престарелые руководители не особенно переживают по поводу нашего бесспорно более низкого уровня жизни, неудовлетворительного образа жизни, отставания в области передовых технологий". Но у него не было четкого представления о том, что с этим делать. Поэтому госсекретарь Шульц, бывший профессор экономики в Стэнфорде, взял на себя труд просветить нового советского лидера.

Шульц начал с того, что еще в 1985 году читал Горбачеву лекцию о невозможности процветания закрытого общества: "Люди должны иметь свободу самовыражения, передвигаться, эмигрировать и путешествовать, если они этого хотят. . . . Иначе они не смогут воспользоваться имеющимися возможностями. Советская экономика должна быть радикально изменена, чтобы адаптироваться к новой эпохе". "Вам следует возглавить плановый отдел здесь, в Москве, - шутил Горбачев, - потому что у вас больше идей, чем у них". В какой-то мере Шульц так и поступил. В течение следующих нескольких лет он использовал свои поездки в этот город для проведения семинаров для Горбачева и его советников, даже привозил в Кремль круговые диаграммы, чтобы проиллюстрировать свои доводы о том, что до тех пор, пока Советский Союз сохраняет командную экономику, он будет все больше и больше отставать от остального развитого мира.

Горбачев оказался на удивление восприимчивым. Он повторил некоторые мысли Шульца в своей книге "Перестройка", вышедшей в 1987 г.: "Как может экономика идти вперед, - спрашивал он, - если создавать льготные условия для отсталых предприятий и наказывать передовые?" Когда в мае 1988 г. Рейган посетил Советский Союз, Горбачев организовал для него лекцию в Московском государственном университете о достоинствах рыночного капитализма. Выступая под огромным бюстом Ленина, президент говорил о компьютерных чипах, рок-звездах, кино и "неодолимой силе безоружной правды". Студенты аплодировали ему стоя.Вскоре Горбачев повторял полученные знания преемнику Рейгана Джорджу Бушу: "Хотим мы этого или нет, но нам придется иметь дело с единой, интегрированной европейской экономикой. . . . Хотим мы этого или нет, но Япония - еще один центр мировой политики. . . . Китай... - это [еще одна] огромная реальность. . . . Все это, повторяю, огромные события, характерные для перегруппировки сил в мире".

Однако в основном это была риторика: Горбачев никогда не хотел переходить к рыночной экономике напрямую, как это сделал Дэн Сяопин. В конце 1988 г. он напомнил членам Политбюро, что Франклин Д. Рузвельт спас американский капитализм, "заимствовав социалистические идеи планирования, государственного регулирования и ... принцип большей социальной справедливости". ...принцип большей социальной справедливости". Подразумевалось, что Горбачев может спасти социализм, заимствуя идеи капитализма, но как именно - оставалось неясным. "Повторяющиеся заклинания о "социалистических ценностях" и "очищенных идеях Октября", - заметил Черняев несколько месяцев спустя, - вызывают у знающих слушателей ироническую реакцию. . . . [Они чувствуют, что за ними ничего нет". После распада Советского Союза Горбачев признал свой провал. "Ахиллесовой пятой" социализма была неспособность увязать социалистическую цель с обеспечением стимулов для эффективного труда и поощрением инициативы личности. На практике стало ясно, что лучше всего такие стимулы обеспечивает рынок".

Однако был один урок, который Рейган и его советники пытались преподать Горбачеву, но который ему не пришлось усваивать: он касался сложности поддержания непопулярной, чрезмерно разросшейся и устаревшей империи. Начиная с последнего года правления Картера, США оказывали тайную, а иногда и открытую поддержку силам, сопротивляющимся советскому влиянию в Восточной Европе, Афганистане, Центральной Америке и других странах. К 1985 г. в Вашингтоне заговорили о "доктрине Рейгана": кампании по обращению сил национализма против Советского Союза, доказывая, что после "доктрины Брежнева" он превратился в последнюю великую империалистическую державу. С появлением Горбачева появилась возможность убедить самого кремлевского лидера в том, что "империя зла" проиграла, и в течение нескольких последующих лет Рейган пытался это сделать. Его методы включали тихие уговоры, постоянную помощь антисоветским движениям сопротивления и, как всегда, драматические речи: самая сенсационная из них прозвучала у Бранденбургских ворот в Западном Берлине 12 июня 1987 г., когда президент, вопреки рекомендациям Госдепартамента, потребовал: "Господин Горбачев, снесите эту стену!".

На этот раз рейгановский спектакль не удался: реакция Москвы оказалась неожиданно сдержанной. Несмотря на этот вызов самому заметному символу советской власти в Европе, планирование Договора о ядерных силах средней дальности и Вашингтонского саммита в том же году продолжалось. Причина, как теперь ясно, заключалась в том, что "доктрина Брежнева" умерла, когда шестью годами ранее Политбюро приняло решение не вторгаться в Польшу. С этого момента для сохранения контроля над Восточной Европой кремлевские лидеры полагались на угрозы применения силы, но знали, что на самом деле применить силу они не могут. Горбачев знал об этом и даже пытался в 1985 году дать понять своим союзникам по Варшавскому договору, что они предоставлены сами себе: "У меня было ощущение, что они не воспринимают это всерьез". Поэтому он начал открыто заявлять об этом.

Подавлять, принуждать, подкупать, ломать, взрывать, - писал он в своей книге "Перестройка", - можно всегда, но только на определенный срок. С точки зрения долгосрочной, большой политики никто не сможет подчинить себе других. . . . Пусть каждый сделает свой выбор, и пусть мы все будем уважать этот выбор".Вскоре последовало решение о выводе советских войск из Афганистана и сокращении поддержки марксистских режимов в других странах "третьего мира". А вот с Восточной Европой дело обстояло иначе: как в Вашингтоне, так и в европейских столицах по обе стороны "холодной войны" преобладало мнение, что СССР никогда добровольно не откажется от своей сферы влияния в этой стране. "Любой советский отказ от этой зоны, - писал в 1987 г. один западный аналитик, - не только подорвал бы идеологические претензии коммунизма... и ослабил бы авторитет Советского Союза как уверенной мировой державы, но и поставил бы под серьезную угрозу базовый внутрисоветский консенсус и подорвал бы внутреннюю безопасность самой системы".

Для Горбачева же любая попытка сохранить контроль над безвольными народами с помощью силы привела бы к деградации советской системы: к истощению ее ресурсов, дискредитации идеологии и сопротивлению непреодолимым силам демократизации, которые по моральным и практическим причинам захлестнули мир. И тогда он позаимствовал у Рейгана прием, выступив с собственной драматической речью: 7 декабря 1988 г. он объявил на Генеральной Ассамблее ООН, что Советский Союз в одностороннем порядке сократит на полмиллиона человек численность своих сухопутных войск в Варшавском договоре. "Очевидно, - утверждал он, - что сила и угроза силой не могут и не должны быть инструментом внешней политики. . . . Свобода выбора является ... универсальным принципом, и он не должен знать исключений".

Выступление "оставило огромное впечатление", - похвастался Горбачев в Политбюро по возвращении в Москву, - и "создало совершенно иной фон для восприятия нашей политики и Советского Союза в целом". В этом он был прав. Как только Рейган покинул свой пост, стало очевидно, что доктрина Рейгана упиралась в открытую дверь. Но Горбачев также дал понять народам и правительствам Восточной Европы, что дверь теперь открыта.

ГЛАВА 7. ТОРЖЕСТВО НАДЕЖДЫ

Французская революция была утопической попыткой свержения традиционного строя - безусловно, имевшего множество недостатков, - во имя абстрактных идей, сформулированных тщеславными интеллектуалами, которые не случайно, а по слабости и злобе вылились в чистки, массовые убийства и войну. Во многом она предвосхитила еще более страшную большевистскую революцию 1917 года.

-МАРГАРЕТ ТЭТЧЕР

[Возможно, решающим фактором... является то, что характерно для революционных ситуаций, описанных Алексисом де Токвилем более века назад: потеря правящей элитой веры в свое право на власть. Несколько детей вышли на улицы и бросили несколько слов. Полиция их избила. Дети сказали: Вы не имеете права нас бить! А правители, высокопоставленные и могущественные, ответили, по сути: да, мы не имеем права вас бить. Мы не имеем права сохранять свою власть силой. Цель больше не оправдывает средства.

-ТИМОТИ ГАРТОН ЭШ

В 1989 году исполнилось 200 лет со дня великой революции во Франции, сместившей старый режим, а вместе с ним и старую идею о том, что правительство может основывать свою власть на претензии на наследственную легитимность. В то время как в Восточной Европе проходили торжества, другая революция сметала несколько более новую идею: что правительства могут основывать свою легитимность на идеологии, претендующей на то, чтобы знать направление истории. В этом была определенная запоздалая справедливость, поскольку в 1989 году произошло то, что должно было произойти в России в 1917 году: стихийное восстание рабочих и интеллигенции, которое, как обещали Маркс и Ленин, приведет к созданию бесклассового общества во всем мире. Но большевистская революция вряд ли была спонтанной, и в течение последующих семи десятилетий идеология, которую она породила, приводила лишь к диктатурам, называвшим себя народными демократиями. Поэтому казалось уместным, что революции 1989 года отвергли марксизм-ленинизм еще более решительно, чем Французская революция двумя веками ранее отвергла божественное право королей.

Тем не менее, потрясения 1989 года, как и 1789-го, застали всех врасплох. Историки, конечно, могут оглянуться назад и назвать причины: разочарование тем, что временные разногласия времен Второй мировой войны стали постоянными разногласиями послевоенной эпохи; страх перед ядерным оружием, породившим этот тупик; недовольство неспособностью командных экономик повысить уровень жизни; медленное смещение власти от якобы могущественных к, казалось бы, бессильным; неожиданное появление независимых стандартов для вынесения моральных суждений. Чувствуя эти тенденции, великие актеры-лидеры 1980-х годов нашли способы их драматизации, чтобы доказать, что "холодная война" не должна длиться вечно. Однако даже они не предвидели, как скоро и как решительно она закончится.

В начале 1989 г. никто не понимал, что Советский Союз, его империя, его идеология, а значит, и сама "холодная война" - это песчаная куча, готовая осыпаться. Для того чтобы это произошло, достаточно было бросить еще несколько песчинок. Люди, которые их бросили, не руководили сверхдержавами, движениями или религиями: это были обычные люди с простыми приоритетами, которые видели, использовали, а иногда и спотыкались о возможности. Тем самым они вызвали коллапс, который никто не смог остановить. Их "лидерам" не оставалось ничего другого, как последовать за ними.

Однако один из лидеров сделал это весьма своеобразно. Он добился того, что великая революция 1989 года стала первой в истории, в которой почти не пролилась кровь. Не было ни гильотин, ни голов на пиках, ни официально санкционированных массовых убийств. Люди, правда, погибли, но в удивительно малом количестве для масштабов и значимости происходящего. Таким образом, и по своим целям, и по своим средствам эта революция стала триумфом надежды. Это произошло главным образом потому, что Михаил Горбачев решил не действовать, а чтобы на него действовали.

I.

ГОД начался достаточно спокойно с инаугурации 20 января 1989 г. Джорджа Буша-младшего на пост президента США. Будучи вице-президентом Рейгана, Буш был свидетелем прихода к власти Горбачева и последовавших за этим событий, но он не был так уверен в их революционном характере, как его предшественник: "Предвидели ли мы, когда вступали в должность, что нас ждет? Нет, не видели и не могли этого планировать". Новый глава государства хотел взять паузу для переоценки ситуации, и поэтому распорядился провести обзор советско-американских отношений, на который ушли месяцы. Брент Скоукрофт, советник Буша по национальной безопасности, был еще более сомневающимся:

Я с подозрением относился к мотивам Горбачева и скептически оценивал его перспективы. . . . Он пытался убить нас добротой. . . . Я боялся, что Горбачев сможет уговорить нас разоружиться без того, чтобы Советскому Союзу пришлось что-то принципиально менять в своей военной структуре, и тогда через десятилетие или около того мы окажемся перед лицом более серьезной угрозы, чем когда-либо прежде".

Горбачев, в свою очередь, настороженно относился к администрации Буша. "Эти люди были воспитаны в годы холодной войны и до сих пор не имеют альтернативы во внешней политике", - сказал он на заседании Политбюро незадолго до вступления Буша в должность. "Я думаю, что они все еще обеспокоены тем, что могут оказаться на проигравшей стороне. Больших прорывов вряд ли можно ожидать".

То, что Буш и Горбачев так мало предвидели, говорит о том, насколько мало они могли контролировать то, что должно было произойти. Просчитанные вызовы статус-кво, такие как Иоанн Павел II, Денг, Тэтчер, Рейган и сам Горбачев за последнее десятилетие, настолько смягчили статус-кво, что он стал уязвим для менее предсказуемых нападок со стороны малоизвестных лидеров и даже неизвестных личностей. Ученым известно такое состояние, как "критичность": незначительное возмущение в одной части системы может привести к сдвигу или даже краху всей системы. Они также знают, что невозможно предугадать, когда, где и как произойдут такие сбои и каковы будут их последствия. Горбачев не был ученым, но он понял это. "Жизнь развивалась со свойственным ей динамизмом", - заметил он в ноябре. "События развивались очень быстро... и нельзя было отставать. . . . Другого пути для ведущей партии не было".

Эта модель, когда ведущие партии стараются не отстать, проявилась прежде всего в Венгрии, где после подавления Хрущевым восстания 1956 г. режим Яноша Кадара медленно, неуклонно и незаметно восстанавливал свою автономию в рамках советского блока. К моменту прихода к власти Горбачева в 1985 г. Венгрия имела самую развитую экономику в Восточной Европе и начала экспериментировать с политической либерализацией. В 1988 году молодые реформаторы вынудили Кадара уйти в отставку, а в начале 1989 года новый венгерский премьер-министр Миклош Немет посетил Горбачева в Москве. "Каждая социалистическая страна развивается по-своему, - напомнил Немет своему хозяину, - и их руководители, прежде всего, ответственны перед своим народом". Горбачев не возражал. Протесты 1956 года, по его признанию, начались "с недовольства народа". Только потом они "переросли в контрреволюцию и кровопролитие. Этого нельзя не признать".

Венгры, конечно, не оставили без внимания слова Горбачева. Они уже создали официальную комиссию по переоценке событий 1956 года. По ее заключению, восстание было "народным восстанием против олигархической системы власти, унизившей нацию". Когда стало ясно, что Горбачев не будет возражать против этого вывода, власти Будапешта одобрили торжественное его признание: перезахоронение Имре Надь, венгерского премьера, возглавившего восстание, которого Хрущев приказал казнить. Двести тысяч венгров приняли участие в государственных похоронах, которые состоялись 16 июня 1989 года. Тем временем Немет, руководствуясь собственными полномочиями, предпринял еще один важный шаг. Он отказался утвердить средства на дальнейшее содержание колючей проволоки на границе между Венгрией и Австрией, через которую пытались бежать беженцы 1956 года. Затем, сославшись на то, что заграждение устарело и, следовательно, представляет опасность для здоровья, он приказал охране приступить к его демонтажу. Восточные немцы, встревоженные, обратились в Москву с протестом, но в ответ получили неожиданный ответ: "Мы ничего не можем сделать".

Не менее неожиданные события происходили и в Польше, где Ярузельский уже давно выпустил Валенсу из тюрьмы и отменил военное положение. В конце 1980-х гг. правительство исполняло деликатный танец с "Солидарностью", по-прежнему официально запрещенной, стремясь к легитимности и обнаруживая взаимную зависимость. К весне 1989 г. экономика вновь оказалась в кризисе. Ярузельский попытался решить проблему, вновь признав "Солидарность" и разрешив ее представителям участвовать в "неконфронтационных" выборах в новый двухпалатный законодательный орган. Валенса согласился на это с неохотой, ожидая, что выборы будут сфальсифицированы. Но, к всеобщему изумлению, кандидаты от "Солидарности" заняли все места в нижней палате и все, кроме одного, в верхней.

Результаты выборов 4 июня были "огромным, поразительным успехом", - заметил один из организаторов "Солидарности", и Валенса снова оказался в затруднительном положении, на этот раз для того, чтобы помочь Ярузельскому сохранить лицо. "Слишком много зерна созрело для меня, - шутил он, - и я не могу хранить его все в своем зернохранилище". Реакция Москвы была совсем не такой, как на подъем "Солидарности" десятилетием ранее. "Это вопрос, который должна решать Польша", - заметил один из высокопоставленных помощников Горбачева. И вот 24 августа 1989 г. первое некоммунистическое правительство в послевоенной Восточной Европе официально пришло к власти. Новый премьер-министр Тадеуш Мазовецкий был настолько потрясен случившимся, что упал в обморок во время собственной церемонии инсталляции.

К этому времени Горбачев уже разрешил провести в Советском Союзе выборы нового Съезда народных депутатов: он "и не думал, - сказал он Ярузельскому, - препятствовать переменам". Съезд собрался в Москве 25 мая, и в течение нескольких дней телезрители СССР наслаждались беспрецедентным зрелищем яростной оппозиции, томящей правительство. Горбачев вспоминал: "Всем настолько надоело петь дифирамбы Брежневу, что теперь стало необходимым укорять его". "Мои коллеги по Политбюро, будучи людьми дисциплинированными, не показывали, что они недовольны. Тем не менее, я чувствовал их плохое настроение. Да и как могло быть иначе, когда всем уже было ясно, что времена партийной диктатуры прошли?"

Как бы это ни было верно в Венгрии, Польше и Советском Союзе, в Китае дело обстояло иначе. Там экономические реформы Дэн Сяопина привели к необходимости политических перемен, на которые он не был готов пойти. Когда в середине апреля неожиданно умер бывший генсек Ху Яобан, которого Дэн сместил за то, что тот выступал за открытость, студенты начали серию демонстраций, заполнивших площадь Тяньаньмэнь в центре Пекина. Горбачев, совершавший свою первую поездку в Китай, прибыл в самый разгар этих событий. "Наши хозяева, - заметил он, - были крайне обеспокоены ситуацией", и не без оснований, поскольку диссиденты приветствовали кремлевского лидера. "В Советском Союзе у них есть Горбачев", - гласил один из плакатов. "А в Китае у нас кто?". Вскоре после его отъезда студенты открыли гипсовую "Богиню демократии", выполненную по образцу статуи Свободы, прямо напротив портрета Мао над входом в Запретный город и перед его мавзолеем

Что бы ни думал об этом Мао, для Дэнга это было слишком, и в ночь с 3 на 4 июня 1989 г. он отдал приказ о жестоком разгоне. Сколько человек погибло при захвате площади и прилегающих к ней улиц, до сих пор не ясно, но число жертв в несколько раз превысило число погибших за весь год революционных потрясений в Европе. Даже сейчас нет единого мнения о том, как китайская компартия сохранила власть, когда ее европейские коллеги теряли власть: возможно, дело в готовности применить силу; возможно, в страхе перед хаосом в случае свержения партии; возможно, в том, что версия капитализма Дэнга под видом коммунизма действительно улучшила жизнь китайского народа, как бы ни были ограничены его возможности для политического самовыражения. Ясно одно: пример Горбачева пошатнул авторитет Дэнга. Пошатнет ли пример Дэн теперь авторитет Горбачева, еще предстоит выяснить.

Одним из европейских коммунистов, который надеялся на это, был Эрих Хонеккер, многолетний жесткий правитель Восточной Германии. На последних выборах, состоявшихся в мае 1989 г., за его правительство проголосовало неправдоподобно много избирателей - 98,95%. После массового убийства на Тяньаньмэнь начальник тайной полиции Хонеккера Эрих Мильке высоко оценил действия китайцев, назвав их "решительными мерами по подавлению... контрреволюционных волнений". . контрреволюционных беспорядков". По восточногерманскому телевидению неоднократно демонстрировался документальный фильм пекинского производства, восхваляющий "героическую реакцию китайской армии и полиции на вероломную бесчеловечность студенческих демонстрантов". Все это, казалось, говорило о том, что Хонеккер держит Германскую Демократическую Республику под контролем, пока режим не заметил, что необычно большое число его граждан проводит летние каникулы в Венгрии.

Когда венгерские власти снимали колючую проволоку на границе с Австрией, они намеревались лишь облегчить проезд своим гражданам. Но слух об этом распространился, и вскоре тысячи восточных немцев на своих маленьких хрипящих, загрязняющих окружающую среду "Трабантах" ехали через Чехословакию и Венгрию к границе, бросали их там и пересекали ее пешком. Другие толпились у западногерманского посольства в Будапеште, требуя убежища. К сентябрю в Венгрии находилось 130 тыс. восточных немцев, и правительство объявило, что из "гуманитарных" соображений не будет пытаться остановить их эмиграцию на Запад. Хонеккер и его соратники были в ярости: "Венгрия предает социализм", - негодовал Мильке. "Мы должны не поддаваться унынию", - предупреждал другой партийный функционер. "В связи с событиями в Советском Союзе, Польше и Венгрии ... . . [все больше и больше людей задаются вопросом, как вообще выживет социализм?"

Это был отличный вопрос, так как вскоре около 3 тыс. восточногерманских просителей убежища перелезли через забор, окружавший посольство Западной Германии в Праге, и втиснулись внутрь, что было хорошо видно по телевидению. Чешское правительство, недовольное оглаской, но не желавшее открывать свои границы, обратилось к Хонеккеру с требованием разрешить ситуацию. Поскольку в следующем месяце исполнялось сорок лет ГДР, он тоже стремился покончить с неловкой ситуацией. В конце концов он согласился, что восточные немцы в Праге могут уехать в Западную Германию, но только в закрытых поездах, следующих через территорию ГДР, что позволит ему утверждать, что он их выслал. Однако по пути следования поезда сопровождались радостными возгласами, и все новые и новые восточные немцы пытались сесть в них. Когда полицейские в последний раз попросили предъявить удостоверения личности, некоторые пассажиры бросили их себе под ноги. "Чувство было такое, - вспоминал один из них, - "Вот ваше удостоверение - вы больше не можете мне угрожать". Это было очень приятно".

Тем временем гости, в том числе и сам Горбачев, прибывали в Восточный Берлин на официальные памятные мероприятия 7-8 октября 1989 года. К ужасу хозяев, советский лидер оказался еще более популярным, чем в Пекине. Во время шествия по Унтер-ден-Линден марширующие отказались от утвержденных лозунгов и стали кричать: "Горби, помоги нам! Горби, останься здесь!". Наблюдая с трибуны за ходом шествия рядом с поникшим Хонеккером, Горбачев видел, что

[Это были специально отобранные молодые люди, сильные и симпатичные. . . . [Ярузельский, польский лидер, подошел к нам и спросил: "Вы понимаете немецкий язык?". Я ответил: "Да, немного". "Вы слышите?" Я сказал: "Могу". Он сказал: "Это конец". И это был конец: Режим был обречен.

Горбачев пытался предупредить восточных немцев о необходимости кардинальных перемен: "[Нельзя] опаздывать, иначе будешь наказан жизнью". Но, как он позже вспоминал, "товарищ Эрих Хонеккер, очевидно, считал себя № 1 в социализме, если не во всем мире. Он уже не воспринимал, что происходит на самом деле". Пытаться достучаться до него было "все равно что бросать горох об стену".

В Лейпциге уже несколько недель шли антиправительственные выступления, которые возобновились 9 октября, на следующий день после возвращения Горбачева в Москву. После ухода советского гостя сохранялась возможность принятия решения по Дэн Сяопину: Возможно, Хонеккер даже санкционировал его. Но в этот момент неожиданно вмешался Курт Мазур, уважаемый всеми дирижер оркестра Гевандхауса, который договорился о прекращении противостояния, и силы безопасности отступили. Массовых убийств, подобных Тяньаньмэньским, не произошло, но это означало, что у Хонеккера не осталось авторитета, и 18 октября он был вынужден уйти в отставку. Его преемник, Эгон Кренц, присутствовал на праздновании сорокалетия революции Мао в Пекине несколькими неделями ранее, но он не думал, что стрельба по демонстрантам сработает в Восточной Германии. Этого не произойдет, заверил он Горбачева 1 ноября, даже если волнения распространятся на Восточный Берлин. Возможно, будет предпринята попытка "проломить стену", - добавил Кренц, - но такое развитие событий маловероятно".

Кренц не ожидал, что один из его подчиненных, неудачно проведя пресс-конференцию, проломит стену. После возвращения из Москвы Кренц посоветовался со своими коллегами, и 9 ноября они решили попытаться снять нарастающее напряжение в Восточной Германии путем смягчения, а не отмены правил, ограничивающих выезд на Запад. Наспех составленное постановление было передано Гюнтеру Шабовски, члену Политбюро, который не присутствовал на заседании, но собирался провести брифинг для прессы. Шабовский просмотрел его, также наспех, и объявил, что граждане ГДР могут свободно выезжать "через любой пограничный пункт". Удивленные журналисты поинтересовались, когда вступят в силу новые правила. Шабовски, перебирая бумаги, ответил: "По моим сведениям, немедленно". Действовали ли эти правила для поездок в Западный Берлин? Шабовски нахмурился, пожал плечами, перетасовал еще несколько бумаг, а затем ответил: "Постоянный выезд может осуществляться через все пограничные переходы из ГДР в [Западную Германию] и Западный Берлин соответственно". Следующий вопрос был таким: "Что теперь будет с Берлинской стеной?". Шабовски пробормотал бессвязный ответ и закрыл пресс-конференцию.

Через несколько минут стало известно, что стена открыта. Это было не так, но на пропускных пунктах стали собираться толпы людей, а у охраны не было никаких инструкций. Кренц, застрявший на заседании ЦК, не знал, что происходит, и к тому времени, когда он узнал об этом, толпа людей была слишком велика, чтобы ее контролировать. Наконец, пограничники на Борнхольмерштрассе взяли на себя ответственность открыть ворота, и восторженные жители Восточного Берлина хлынули в Западный Берлин. Вскоре немцы с обеих сторон сидели, стояли и даже танцевали на вершине стены; многие принесли молотки и зубила, чтобы начать ее рушить. Горбачев, находившийся в Москве, проспал все это и узнал о случившемся только на следующее утро. Все, что он мог сделать, - это передать сообщение властям Восточной Германии: "Вы приняли правильное решение".

С пробитой стеной все стало возможным. 10 ноября Тодор Живков, правивший Болгарией с 1954 г., объявил об уходе со своего поста; вскоре Болгарская коммунистическая партия начала переговоры с оппозицией, обещая свободные выборы. 17 ноября начались демонстрации в Праге, которые быстро распространились по всей Чехословакии. В течение нескольких недель коалиционное правительство отстранило коммунистов от власти, а к концу года Александр Дубчек, руководивший "пражской весной" 1968 года, был назначен председателем национального собрания и подчинялся новому президенту Чехословакии - Вацлаву Гавелу.

А 17 декабря румынский диктатор Николай Чаушеску, отчаявшись сохранить свой режим, приказал своей армии последовать китайскому примеру и расстрелять демонстрантов в Тимишоаре. Девяносто семь человек были убиты, но это только подогрело волнения, и 21 декабря Чаушеску созвал в Бухаресте массовый митинг своих верных сторонников. Оказалось, что это не так, его начали осыпать насмешками, и, прежде чем его успели прервать, официальная телевизионная передача засняла его ошеломление, когда он не смог успокоить толпу. Чаушеску и его жена Елена бежали из города на вертолете, но были быстро схвачены, преданы суду и казнены через расстрел в день Рождества.

За двадцать один день до этого Чаушеску встретился в Кремле с Горбачевым. Он предупредил, что последние события в Восточной Европе поставили "под серьезную угрозу не только социализм в соответствующих странах, но и само существование там коммунистических партий". "Вы, кажется, обеспокоены этим", - ответил Горбачев, больше похожий на психотерапевта, чем на кремлевского начальника. "[Скажите], что мы можем сделать?" туманно предложил Чаушеску: "Мы могли бы провести встречу и обсудить возможные решения". Горбачев ответил, что этого недостаточно: нужны перемены, иначе можно оказаться в ситуации, когда придется решать проблемы "под марш сапог". Но 9 января должна была состояться встреча премьер-министров стран Восточной Европы. И тогда Горбачев неразумно заверил своего встревоженного гостя: "Вы будете живы 9 января".

Это был хороший год для юбилеев, но плохой для прогнозов. В начале 1989 года советская сфера влияния в Восточной Европе казалась такой же прочной, как и на протяжении последних четырех с половиной десятилетий. Но уже в мае помощник Горбачева Черняев мрачно отмечал в своем дневнике: "[С]оциализм в Восточной Европе исчезает. . . . Везде все получается не так, как представлялось и предлагалось". К октябрю Геннадий Герасимов, пресс-секретарь МИД СССР, мог даже шутить по этому поводу. "Знаете песню Фрэнка Синатры "Мой путь"?" - ответил он на вопрос о том, что осталось от "доктрины Брежнева". "Венгрия и Польша делают это по-своему. Теперь у нас есть доктрина Синатры". К концу года ничего не осталось: то, что завоевала Красная Армия во Второй мировой войне, то, что укрепил Сталин, то, что пытались сохранить Хрущев, Брежнев, Андропов и даже Черненко, - все было потеряно. Горбачев был полон решимости сделать из этого лучшее.

"Ни в коем случае нельзя рассматривать все произошедшее в негативном свете", - сказал он Бушу во время их первой встречи на высшем уровне, состоявшейся на Мальте в декабре 1989 года:

Нам удалось избежать крупномасштабной войны в течение 45 лет. . . [C]онфронтация, вызванная идеологическими убеждениями, также не оправдала себя. . . . [Не оправдала себя и ставка на неравноценный обмен между развитыми и слаборазвитыми странами. . . . Методы "холодной войны" ... потерпели поражение в стратегическом плане. Мы это осознали. А простые люди, возможно, понимают это еще лучше.

Советское руководство, сообщил американскому президенту советский лидер, "долго размышляло над этим и пришло к выводу, что США и СССР просто "обречены" на диалог, координацию и сотрудничество. Другого выхода нет".

II.

БУШ признался Горбачеву на саммите в Мальте, что Соединенные Штаты были "потрясены стремительностью разворачивающихся перемен" в Восточной Европе. Он изменил свою собственную позицию "на 180 градусов". Он старается "не делать ничего, что могло бы подорвать Вашу позицию". Возможно, имея в виду Рейгана, он пообещал, что не будет "лезть на Берлинскую стену и делать громких заявлений". Однако далее Буш сказал: "Я надеюсь, Вы понимаете, что нельзя требовать от нас, чтобы мы не одобряли воссоединение Германии". Горбачев в ответ лишь заметил, что "и СССР, и США в разной степени интегрированы в европейские проблемы. Мы хорошо понимаем ваше участие в делах Европы. Иной взгляд на роль США в Старом Свете нереален, ошибочен и, наконец, неконструктивен".

В этом обмене мнениями многое подразумевалось. Буш подтвердил, что его администрация была застигнута врасплох - как и все остальные - произошедшим. Он признавал значение Горбачева в этих событиях: США не хотели его ослаблять. Но Буш также дал понять, что американцы и западные немцы намерены теперь настаивать на объединении Германии, что еще несколько недель назад казалось совершенно неосуществимым. Реакция Горбачева была не менее значимой как с точки зрения того, что он сделал, так и того, что не сказал. Он приветствовал Соединенные Штаты как европейскую державу, чего до него не делал ни один советский лидер. А его молчание по поводу Германии говорит о двойственности: это тоже беспрецедентная позиция для режима, который после Второй мировой войны стремился к воссоединению только при условии, что вся Германия будет марксистской, а когда это оказалось невозможным, взял на себя обязательство сохранить Германию разделенной навсегда.

Были намеки на то, что Горбачев может изменить эту позицию. В 1987 г. он сказал президенту Западной Германии Рихарду фон Вайцзеккеру, что, хотя два германских государства - это реальность сегодняшнего дня, "какими они будут через сто лет, может решить только история". В июне 1989 г. во время поездки в Бонн он был польщен тем, что его встретили толпы людей, кричавших: "Горби! Занимайтесь любовью, а не стенами".Во время восточногерманских торжеств в октябре он не преминул прочесть у могилы неизвестного "освободителя" Красной Армии стихотворение, которое его слушатели не ожидали услышать:

Оракул нашего времени провозгласил единство,

Которое можно выковать только железом и кровью,

Но мы стараемся ковать его любовью,

И тогда мы увидим, что прочнее.

Незадолго до падения Берлинской стены он заверил Кренца, что "никто не может игнорировать... что между двумя немецкими государствами существуют разнообразные человеческие договоры". А на следующее утро после ночи, когда в Берлине были открыты ворота, он вспоминает, что задавался вопросом: "Как можно стрелять в немцев, которые идут через границу, чтобы встретить других немцев на другой стороне? Так что политика должна была измениться".

Однако объединение Германии, тем не менее, было тревожной перспективой не только для Советского Союза, но и для всех европейцев, которые помнили историю последнего объединенного немецкого государства. Это беспокойство выходило за рамки разногласий времен "холодной войны": Горбачев разделял ее с Ярузельским, президентом Франции Франсуа Миттераном и даже Маргарет Тэтчер, которая предупреждала Буша, что "если мы не будем осторожны, немцы получат в мире то, что Гитлер не смог получить в войне". Единственным видным европейцем, который не согласился с этим мнением, был канцлер Западной Германии Гельмут Коль, который удивил всех, высказавшись за воссоединение за несколько дней до саммита в Мальте. По мнению Буша, он поступил так потому, что "хотел быть уверенным, что мы с Горбачевым не придем к собственному соглашению о будущем Германии, как Сталин и Рузвельт в последние месяцы Второй мировой войны".

Коль, таким образом, лидировал, но лишь едва-едва, поскольку сами восточные немцы, пробив стену, быстро дали понять, что не согласятся ни на что иное, как на воссоединение. Ханс Модров, сменивший Кренца на посту премьер-министра, в конце января 1990 г. сообщил Горбачеву, что "большинство населения Германской Демократической Республики больше не поддерживает идею двух немецких государств". Правительство и сама партия, подтвердил глава К.Г.Б. Владимир Крючков, разваливаются. Перед лицом этой информации Горбачев не видел выбора: "Объединение Германии следует рассматривать как неизбежность".

Вопрос заключался в том, на каких условиях. Восточная Германия по-прежнему входила в Варшавский договор, и на ее территории было размещено более 300 тыс. советских военнослужащих. Западная Германия по-прежнему входила в НАТО, и на ее территории находилось около 250 тыс. американских военнослужащих. Советское правительство настаивало на том, что оно не позволит воссоединенной Германии остаться в составе альянса НАТО: вместо этого оно предлагало нейтрализацию. Американцы и западные немцы также настаивали на сохранении членства в НАТО. Появились всевозможные предложения по разрешению этого спора, в том числе и краткая мысль о том, что объединенная Германия могла бы иметь двойное членство и в НАТО, и в Варшавском договоре. Тэтчер, не дружившая с объединением, тем не менее отвергла эту идею как "самую глупую из всех, о которых я когда-либо слышала". "Мы были, - с тоской вспоминал Горбачев, - единственными сторонниками такой точки зрения".

В итоге Буш и Коль убедили Горбачева в том, что у него нет иного выбора, кроме как согласиться на воссоединение Германии в рамках альянса НАТО. Он не мог уважать решимость восточных немцев ликвидировать собственное государство, не уважая при этом требования западных немцев остаться в составе НАТО. Он также не мог отрицать, что объединенной Германии, связанной с НАТО, можно опасаться меньше, чем той, которая действует самостоятельно. В итоге американцы пошли только на одну уступку Горбачеву: они пообещали, по словам госсекретаря Джеймса Бейкера, что "юрисдикция НАТО не будет расширена ни на дюйм на восток", от чего впоследствии отказалась администрация Билла Клинтона, но только после того, как Советский Союз прекратил свое существование.Горбачев, в свою очередь, считал, что Соединенные Штаты удерживают членство в НАТО, поскольку опасаются, что в противном случае объединенная Германия может попытаться изгнать американские войска: "Я предпринял несколько попыток убедить американского президента в том, что "уход" Америки из Европы не отвечает интересам Советского Союза".

Это означало, что советские и американские интересы сходятся в поддержке решения, которое еще несколько месяцев назад считалось немыслимым: Германия воссоединяется, остается в составе НАТО, советские войска, размещенные на территории Германии, выводятся, а американские - остаются. Решающее соглашение было достигнуто на встрече Горбачева и Коля в июле 1990 года. "Мы не можем забыть прошлое, - сказал советский лидер своему немецкому коллеге. "Каждая семья в нашей стране пострадала в те годы. Но мы должны смотреть в сторону Европы и идти по пути сотрудничества с великим немецким народом. Это наш вклад в укрепление стабильности в Европе и мире".Так и случилось: 3 октября 1990 года - менее чем через год после того, как охранники на пропускном пункте Борнхольмерштрассе, ни с кем не посоветовавшись, решили открыть ворота, - разделение Германии, начавшееся с поражения во Второй мировой войне, наконец-то завершилось.

III.

К тому времени Горбачеву аплодировали в Восточном Берлине, Бонне и Пекине, чего не удавалось ни одному предыдущему обитателю Кремля. Но у него была и менее значимая заслуга: 1 мая 1990 г. он стал первым советским лидером, над которым издевались и даже смеялись, когда он смотрел на ежегодный первомайский парад с могилы Ленина на Красной площади. На транспарантах было написано: "Долой Горбачева! Долой социализм и фашистскую Красную империю. Долой партию Ленина". И все это было показано по национальному телевидению. Это были "политические хулиганы", - прошипел Горбачев, приказав провести расследование. "Такую страну разворошить!" - жаловался он позже своим помощникам. "А теперь кричат: "Хаос!", "Полки пустые!", "Партия разваливается!", "Порядка нет!". "Колоссальным" было то, что все удалось сделать без "большого кровопролития". Но "[они] ругают меня, проклинают... . . Я ни о чем не жалею. Я не боюсь. И я ни в чем не раскаиваюсь и ни за что не извиняюсь".

Что лучше, спрашивал в свое время Макиавелли, чтобы князя любили или боялись? В отличие от всех своих предшественников, Горбачев выбрал любовь и в основном добился ее - но только за пределами своей страны. Внутри страны он вызывал не любовь и страх, а презрение. Причин тому было множество: политическая свобода начинала напоминать анархию, экономика оставалась такой же застойной, как и при Брежневе, сила страны за ее пределами, казалось, уменьшилась до уровня половика. И теперь на горизонте вырисовывалась другая проблема: сможет ли выжить сам Советский Союз?

Ленин организовал Союз Советских Социалистических Республик как федерацию, в которой Российская республика, простиравшаяся от Финского залива и Черного моря до Тихого океана, была, безусловно, самой крупной. В нее входили Украина, Белоруссия, Молдавия, закавказские республики - Азербайджан, Армения и Грузия, а также среднеазиатские республики - Казахстан, Узбекистан, Туркменистан, Киргизия и Таджикистан. После присоединения к Советскому Союзу в 1940 г. к ним добавились прибалтийские государства - Эстония, Латвия и Литва. К моменту прихода Горбачева к власти в СССР нерусских было примерно столько же, сколько русских, а нерусские республики добились значительной культурной и языковой автономии и даже смогли противостоять политическому контролю со стороны Москвы41 .Тем не менее, никто, ни русские, ни нерусские, не видел серьезной возможности распада страны.

Однако трудно разделить реформы. Горбачев не мог призывать к перестройке и гласности внутри Советского Союза, к тому, чтобы восточноевропейцы и немцы делали все "по-своему", не поощряя нерусские национальности, которые так и не смирились со своим вхождением в состав СССР. К ним относились прежде всего прибалтийские и закавказские республики, где быстро стало нарастать давление в пользу еще большей автономии и даже независимости. В начале 1990 года на встрече с Горбачевым один литовский профессор высказал логику:

[Национальное возрождение порождено перестройкой. И то и другое взаимосвязано... После того как Коммунистическая партия Советского Союза приняла решение строить свою политическую жизнь на основе демократии, мы в республике рассматриваем его прежде всего как провозглашение права на самоопределение. . . . [Мы убеждены, что Вы искренне желаете всем людям добра и понимаете, что нельзя сделать народ счастливым против его воли.

Горбачев счел это "неоспоримым аргументом". Но "допуская в принципе возможность отделения, я надеялся, что развитие экономических и политических реформ будет опережать процесс отделения". Это тоже оказалось ошибочным прогнозом.

По мере того как политика открывалась, а благосостояние отставало, становилось трудно понять, какие выгоды получает такое государство, как Литва, от вхождения в состав Советского Союза. Литовцы возмущались тем, как это произошло - Гитлер и Сталин оформили их аннексию нацистско-советским пактом 1939 года. Они внимательно следили за тем, что происходило сейчас в Германии и Восточной Европе. Все остававшиеся сомнения исчезли в январе 1991 г., когда советские войска в Вильнюсе открыли огонь по толпе демонстрантов, а 19 февраля литовцы решительно проголосовали за независимость. Примерно такая же последовательность событий произошла в Латвии и Эстонии. Горбачев, все еще надеясь на любовь, не был склонен сопротивляться.

Но если Прибалтика отделилась, то почему то же самое не могут сделать закавказские республики? Или молдаване? Или даже украинцы? Эти вопросы стояли перед Горбачевым весной 1991 года, и у него не было на них ответа. "Хотя мы уничтожали тоталитарного монстра, - вспоминал Черняев, - не было единого мнения о том, что придет ему на смену, и поэтому, пока перестройка теряла свою направленность, высвобожденные ею силы выходили из-под контроля". В июне самая большая из республик - Российская - избрала своего президента. Им стал Борис Ельцин, бывший московский партийный босс, а ныне главный соперник Горбачева. Контраст не мог быть незамеченным, ведь при всех своих разговорах о демократии Горбачев никогда не подвергал себя всенародному голосованию. Другой контраст, не столь очевидный в то время, вскоре стал очевиден: у Ельцина, в отличие от Горбачева, была грандиозная стратегическая цель. Она заключалась в том, чтобы ликвидировать коммунистическую партию, демонтировать Советский Союз и превратить Россию в независимое демократическое капиталистическое государство.

Ельцин не был популярной фигурой в Вашингтоне. У него была репутация сильно пьющего человека, стремящегося к публичности и необоснованно нападающего на Горбачева в то время, когда Буш пытался его поддержать. Однажды он даже подрался из-за протокола в подъезде Белого дома с Кондолизой Райс, молодым, но грозным советником президента по советским вопросам, и проиграл.Однако к 1991 г. уже нельзя было отрицать значимость Ельцина: "восстанавливая российский политический и экономический контроль над собственными делами республики, - вспоминал Скоукрофт, - он атаковал саму основу советского государства". Одно дело, когда администрация Буша наблюдала за распадом советского влияния в Восточной Европе, а затем добивалась воссоединения Германии. Совсем другое - задумываться о полном распаде СССР. "Я считаю, что надо танцевать с тем, кто на танцполе", - записал Буш в своем дневнике. "[Вы] особенно не ... [поощрять] дестабилизацию. . . . Я задаюсь вопросом, куда мы идем и как туда попасть?".

30 июля Буш прибыл в Москву для подписания договора о контроле над вооружениями СНВ-1, который теперь почти полностью отошел на второй план в связи с ходом событий. Они с Горбачевым провели непринужденный день на даче советского лидера. "У меня было впечатление, - вспоминал Черняев, - что я присутствую при кульминации огромной работы, которая была проделана в русле нового мышления. . . . [Это ничем не напоминало "перетягивание каната" прошлого". Буш разделял это чувство, но к концу саммита заметил, что "бодрость духа Горбачева исчезла". По дороге домой президент остановился в Киеве, чтобы выступить перед украинским парламентом. Он попытался помочь Горбачеву, похвалив его, а затем напомнив об этом своей аудитории:

Свобода - это не то же самое, что независимость. Американцы не будут поддерживать тех, кто стремится к независимости, чтобы заменить далекую тиранию местной деспотией. Они не будут помогать тем, кто пропагандирует самоубийственный национализм, основанный на этнической ненависти.

Однако на этом он потерял свою аудиторию. "Буш приехал сюда как посланец Горбачева", - ворчал один украинец. "Он звучал менее радикально, чем наши коммунистические политики. Ведь им приходится баллотироваться здесь. ...а ему нет". Кульминационным моментом стало осуждение обозревателем газеты "Нью-Йорк Таймс" Уильямом Сафиром "киевской речи" Буша. Это тоже был, возможно, удар ниже пояса, но он отразил двойственное отношение администрации к возможности жизни без СССР.

"Толя, все стало таким мелким, пошлым, провинциальным", - вздыхал Горбачев, обращаясь к Черняеву 4 августа, перед отъездом в летний отпуск в Крым. "Смотришь на это и думаешь: да ну его к черту! Но на кого я это оставлю? Я так устал". Это было на редкость прозорливое наблюдение, поскольку 18 августа все каналы связи Горбачева были прерваны, и делегация будущих преемников прибыла сообщить ему, что он находится под домашним арестом. Его собственные коллеги, убежденные в том, что его политика может привести только к распаду Советского Союза, решили заменить его.

Затем последовали три хаотичных дня, по истечении которых стало ясно три вещи: во-первых, что США и большинство стран мира считают переворот нелегитимным и отказываются иметь дело с заговорщиками, которые его осуществили; во-вторых, что сами заговорщики не обеспечили себе военную и милицейскую поддержку; и, наконец, что Борис Ельцин, встав на танк у здания российского парламента и заявив, что переворот не удастся, обеспечил его провал. Впрочем, Горбачева это мало утешало, поскольку Ельцин сменил его на посту доминирующего лидера в Москве.

Ельцин быстро упразднил Коммунистическую партию Советского Союза и конфисковал все ее имущество. Он также распустил Съезд народных депутатов, законодательный орган, созданный Горбачевым, и учредил вместо него Совет, состоящий из представителей оставшихся республик СССР. В свою очередь, он признал независимость стран Балтии, что заставило Украину, Армению и Казахстан провозгласить свою собственную. Авторитет Горбачева испарялся по мере того, как Ельцин неоднократно унижал его по национальному телевидению. А 8 декабря Ельцин подписал соглашение с лидерами Украины и Белоруссии о создании "Содружества Независимых Государств". Он тут же позвонил Бушу: "Сегодня в нашей стране произошло очень важное событие. . . . Горбачев не знает об этих результатах". Президент сразу же понял значение этого события: "Ельцин только что сообщил мне, что он... принял решение о роспуске Советского Союза".

"То, что вы сделали за моей спиной... это... позор!" Горбачев протестовал, но ничего не мог поделать: он был без страны. И вот 25 декабря 1991 года - через два года после казни Чаушеску, через двенадцать лет после вторжения в Афганистан и чуть более семидесяти четырех лет после большевистской революции - последний лидер Советского Союза позвонил президенту США, чтобы поздравить его с Рождеством, передал Ельцину коды, необходимые для нанесения ядерного удара, и взялся за ручку, которой он подпишет указ, официально прекращающий существование СССР.В ней не было чернил, и ему пришлось одолжить ее у телевизионной группы Cable News Network, освещавшей это событие. Решив, несмотря ни на что, придать случившемуся максимально возможное выражение, он устало объявил в своей прощальной речи, что: "Положен конец "холодной войне", гонке вооружений и безумной милитаризации нашей страны, которая разрушила нашу экономику, исказила наше мышление и подорвала нашу мораль. Угрозы мировой войны больше нет".

Горбачев никогда не был лидером, как Вацлав Гавел, Иоанн Павел II, Дэн Сяопин, Маргарет Тэтчер, Рональд Рейган, Лех Валенса, даже Борис Ельцин. У всех были намечены цели и карты их достижения. Горбачев же запутался в противоречиях, так и не разрешив их. Самое большое из них заключалось в следующем: он хотел спасти социализм, но не хотел применять для этого силу. Его особая беда в том, что эти цели были несовместимы - он не мог достичь одной из них, не отказавшись от другой. И в итоге он отказался от идеологии, от империи, от своей страны, предпочтя силу. Он предпочел любовь страху, нарушив совет Макиавелли для принцев и тем самым перестав быть таковым. С точки зрения традиционной геополитики это не имело смысла. Но это сделало его самым достойным лауреатом Нобелевской премии мира.

ЕВРОПА ПОСЛЕ ХОЛОДНОЙ ВОЙНЫ

ЭПИЛОГ. ВИД СЗАДИ

Так закончилась холодная война, причем гораздо более внезапно, чем началась. Как сказал Горбачев Бушу на Мальте, это произошло благодаря "простым людям": венграм, которые объявили, что их колючая проволока устарела, а затем пришли на похороны человека, который был мертв тридцать один год; полякам, которые удивили "Солидарность", проведя ее к власти; восточным немцам, которые отдыхали в Венгрии, лазили через заборы посольств в Праге, унизили Хонеккера на его собственном параде, убедили полицию не стрелять в Лейпциге и в конце концов открыли ворота, разрушившие стену и воссоединившие страну. Лидеры - изумленные, ужасные, воодушевленные, ободренные, растерянные, ничего не понимающие - пытались вернуть себе инициативу, но обнаружили, что сделать это можно, только признав, что то, что раньше казалось невероятным, теперь стало неизбежным. Те, кто не смог этого сделать, оказались свергнутыми, как Хонеккер, или опозоренными, как Денг, или мертвыми, как Чаушескус. Горбачев, отвергнутый на родине, но почитаемый за рубежом, утешал себя тем, что основал аналитический центр.

Один из вопросов, над которым бился Горбачев-Фонд, но так и не решил: что все это значит? Невозможность найти ответ на этот вопрос не удивительна, ведь люди, пережившие великие события, редко могут судить об их непреходящем значении. Вспомним Христофора Колумба, который, вполне возможно, в какой-то момент своей жизни предвкушал 500-летие своих великих путешествий, представляя его как праздник себя, своих людей, кораблей, на которых они плыли, а также монархов, отправивших их в путь. Вряд ли Колумб мог предположить, что когда в 1992 г. будет отмечаться юбилей, историки предпочтут вспомнить о почти геноциде, который он устроил, обрушив силы империализма, капитализма, технологий, религии и особенно болезней на цивилизации, не имевшие достаточной защиты от них.

В свою очередь, репутация Колумба вряд ли стала бы такой, какой она была, если бы не решение императора Хунси в 1424 г. приостановить гораздо более дорогостоящую и амбициозную программу морских исследований Китая, оставив великие открытия европейцам. Странное, на первый взгляд, решение, если не вспомнить о дорогостоящей и амбициозной американской попытке превзойти Советский Союз и посадить человека на Луну, триумфально завершившейся 20 июля 1969 года. Это была, как экстравагантно похвастался президент Никсон, "величайшая неделя в истории мира со времен Сотворения мира". Но затем, спустя еще пять лет, в течение которых американцы не могли превзойти Советский Союз в высадке человека на Луну, произошли события. Но после того, как в течение последующих трех с половиной лет Никсон совершил еще пять высадок на Луну, он полностью приостановил пилотируемые исследования космоса, оставив будущие открытия на неопределенный срок. Поведение какого императора покажется более странным через 500 лет? Трудно сказать.

Поэтому, пытаясь оценить значение "холодной войны", следует проявить смирение: недавнее прошлое выглядит иначе, если смотреть на него в бинокль далекого будущего. То, что современникам казалось судьбоносным, может показаться банальным и непонятным, как туристам в Антарктиде кажутся разборки между неразличимыми пингвинами на дрейфующих льдинах. Но течения, вызвавшие исторический дрейф, будут иметь определенный смысл, поскольку отчасти определят грядущее. Так и дрифтеры, поднимающие паруса, устанавливающие рули и тем самым придумывающие, как добраться от места, где они находятся, до места, куда они надеются попасть.

Карл Маркс мало что знал о пингвинах, но он признал, используя сексистскую терминологию 1852 г., что "люди сами творят свою историю". Будучи всегда детерминистом, он поспешил оговорить это утверждение, добавив, что "они делают ее не так, как им хочется; они делают ее не при обстоятельствах, выбранных ими самими, а при обстоятельствах, непосредственно найденных, данных и переданных из прошлого". Это было настолько далеко, насколько величайший теоретик неизбежности был готов допустить отступления от нее: о Марксе никогда нельзя было сказать, что он жаждал спонтанности. Однако его аргументы позволяют отличить то, что, скорее всего, запомнится о холодной войне, от того, что будущие поколения сочтут непонятной перебранкой неразличимых государств, идеологий и отдельных людей. Ведь события, связанные с выходом из детерминизма - поднятием парусов, установкой рулей, прокладкой небывалых курсов, - отходят от "нормального" так, что будущее не забудет их даже через пять столетий.

Наиболее существенный отход от детерминизма в период холодной войны был связан, очевидно, с горячими войнами. До 1945 г. великие державы вели большие войны так часто, что они казались постоянным элементом международного ландшафта: Ленин даже полагал, что именно в них заложен механизм самоуничтожения капитализма. Однако после 1945 г. войны ограничивались войнами между сверхдержавами и малыми державами, как в Корее, Вьетнаме и Афганистане, или войнами между малыми державами, как, например, четыре войны Израиля и его арабских соседей в период с 1948 по 1973 г., или три войны Индии с Пакистаном в 1947-48, 1965 и 1971 гг. или долгая, кровавая и нерешительная борьба Ирана и Ирака в 1980-е гг. Чего никогда не было, несмотря на всеобщие опасения, что это может произойти, так это полномасштабной войны с участием США, СССР и их союзников. Лидеры этих стран, вероятно, были не менее воинственны, чем те, кто прибегал к войне в прошлом, но их воинственность не располагала к оптимизму: впервые в истории никто не мог быть уверен в победе или даже в выживании в большой войне. Как и колючая проволока вдоль венгерской границы, сама война - по крайней мере, крупные войны, ведущиеся между крупными государствами, - стала опасностью для здоровья, а значит, анахронизмом.

Исторические течения, которые привели к такому результату, определить несложно. Они включали в себя воспоминания о потерях и затратах во Второй мировой войне, но сами по себе они не могли бы исключить будущие войны: аналогичные воспоминания о Первой мировой войне не смогли этого сделать. Дж. Роберт Оппенгеймер намекнул на лучшее объяснение, предсказав в 1946 г., что "если будет еще одна большая война, то будет применено атомное оружие". Человек, руководивший программой по созданию бомбы, рассуждал правильно, но холодная война перевернула эту логику: вместо этого получилось, что, поскольку ядерное оружие может быть использовано в любой новой войне между великими державами, такой войны не произошло. К середине 1950-х годов эти смертоносные устройства вместе со средствами их практически мгновенной доставки в любую точку мира поставили под угрозу все государства. Как следствие, одна из главных причин ведения войны в прошлом - защита собственной территории - перестала иметь смысл. В то же время борьба за территорию - еще одна традиционная причина войны - становилась менее выгодной, чем раньше. Что толку в эпоху тотальной уязвимости приобретать сферы влияния, укрепленные линии обороны, стратегические узлы? О снижении ценности таких активов говорит тот факт, что Советский Союз, даже не распавшись, мирно отказался от многих из них.

Спутниковая разведка и другие достижения в области разведки также способствовали устареванию крупных войн, снизив вероятность внезапности их начала и устранив возможности скрытности при их ведении. Сюрпризы, как, например, вторжение Ирака в Кувейт в августе 1990 г., еще могли случаться, но только потому, что не удавалась интерпретация разведданных, а не их сбор. Как только в начале 1991 г. началось освобождение этой страны, Саддам Хусейн обнаружил, что его военные действия настолько заметны и, следовательно, настолько подвержены нападению, что у него не осталось иного выбора, кроме как уйти. Транспарентность - побочный продукт гонки стратегических вооружений времен "холодной войны" - создала совершенно новую обстановку, которая вознаграждала тех, кто стремился предотвратить войну, и отталкивала тех, кто пытался ее начать.

Холодная война вполне может запомниться как момент, когда военная мощь, определявшая саму "мощь" на протяжении последних пяти веков, перестала быть таковой8 .Ведь Советский Союз распался, сохранив свои вооруженные силы и даже ядерный потенциал в полной неприкосновенности. Развитие технологий, а также культура осторожности, выходящая за рамки идеологии, привели к тому, что в период с 1945 по 1991 год изменилась сама природа силы: к моменту окончания холодной войны способность вести войны уже не гарантировала ни влияния государств, ни даже их дальнейшего существования в международной системе.

Второй выход из детерминизма связан с дискредитацией диктатур. Тираны существовали тысячелетиями, но главный страх Джорджа Оруэлла, писавшего в 1948 году на своем одиноком острове книгу "1984", заключался в том, что прогресс, достигнутый в их сдерживании в XVIII и XIX веках, был обращен вспять. Несмотря на поражения нацистской Германии и императорской Японии, трудно было бы объяснить первую половину XX века, не придя к выводу, что течения истории стали благоприятствовать авторитарной политике и коллективистской экономике. Как ирландские монахи на краю своего средневекового мира, Оруэлл на краю своего стремился сохранить то немногое, что осталось от цивилизации, показав, чем обернется победа варваров. К моменту выхода «1984» "большие братья" контролировали Советский Союз, Китай и половину Европы. Было бы утопией ожидать, что они на этом остановятся.

Но это произошло: исторические течения второй половины XX века решительно повернулись против коммунизма. К этому приложил руку и сам Оруэлл: в его мучительных трудах, а также в более поздних и все более уверенных в себе трудах Солженицына, Сахарова, Гавела и будущего папы римского Кароля Войтылы была развернута нравственная и духовная критика марксизма-ленинизма, на которую у него не было ответа. Потребовалось время, чтобы эти паруса набрали силу, а рули - укрепились, но к концу 1970-х годов это стало получаться. Иоанн Павел II и другие лидеры-активисты 1980-х годов определили курс. Наиболее вдохновляющими альтернативами Советскому Союзу были Леонид Брежнев, Юрий Андропов и Константин Черненко - явный признак того, что диктатуры уже не те, что прежде.

Между тем коммунизм обещал лучшую жизнь, но не обеспечил ее. Маркс настаивал на том, что сдвиги в средствах производства усилят неравенство, вызовут гнев и тем самым разожгут революционное сознание в "рабочем классе". Однако он не смог предугадать, какие именно сдвиги произойдут, поскольку по мере развития постиндустриальной экономики она стала поощрять боковые, а не иерархические формы организации. Сложность экономики сделала планирование менее целесообразным, чем на более ранних, простых этапах индустриализации: только децентрализованные, в значительной степени спонтанные рынки могли принимать миллионы решений, которые необходимо было принимать каждый день в современной экономике, чтобы поставки товаров и услуг соответствовали спросу на них. В результате недовольство капитализмом так и не достигло той точки, когда "пролетарии всех стран" сочли необходимым объединиться, чтобы сбросить свои "цепи".

Это стало ясно во время холодной войны, и во многом потому, что западные лидеры опровергли обвинение Маркса в том, что капитализм ставит жадность превыше всего. На фоне извращений марксизма, допущенных Лениным и Сталиным в Советском Союзе и Мао в Китае, когда правящая партия и авторитарное государство контролировали то, что должно было быть автоматическим процессом исторической эволюции, это привело к дискредитации коммунизма не только на экономической почве, но и в силу его неспособности обеспечить политическую и социальную справедливость. Как не случилось новой мировой войны, так не наступила и ожидаемая мировая революция. Холодная война породила очередной исторический анахронизм.

За этим последовало третье новшество: глобализация демократизации. По одним подсчетам, за последнюю половину XX века число демократических государств увеличилось в пять раз, чего никак нельзя было ожидать в конце первой половины. Обстоятельства, сделавшие "холодную войну" демократическим веком, остаются трудноразрешимыми даже сейчас. Отсутствие великих депрессий и великих войн сыграло свою роль: 1930-е и начало 1940-х годов показали, насколько хрупкими могут быть демократии, когда они присутствуют. Помог и выбор политики: продвижение демократии стало наиболее заметным способом, с помощью которого американцы и их западноевропейские союзники могли отличиться от своих марксистско-ленинских соперников. Образование тоже сыграло свою роль: уровень грамотности и количество лет, проведенных в школе, выросли почти повсеместно во время холодной войны, и хотя образованные общества не всегда являются демократическими - гитлеровская Германия показала это - похоже, что по мере того, как люди становятся более осведомленными о себе и окружающем мире, они также становятся менее готовы к тому, чтобы другие указывали им, как управлять своей жизнью.

Информационная революция способствовала распространению демократии, поскольку позволила людям быстрее, чем в прошлом, информировать себя и реагировать на полученные сведения. Во время "холодной войны" стало труднее скрывать новости о том, что происходит в остальном мире, а также скрывать то, что происходит внутри собственной страны. Такая "прозрачность" дала новые рычаги воздействия на авторитарные режимы, что наглядно продемонстрировал Хельсинкский процесс. Кроме того, там, где диктаторские режимы были свергнуты, она давала уверенность в том, что они больше не вернутся.

Но демократии приживались и потому, что в целом превосходили автократии в повышении уровня жизни. Для функционирования рынков не всегда требуется демократия: Южная Корея, Тайвань, Сингапур и Китай развивали успешную экономику в менее чем демократических условиях. Однако опыт "холодной войны" показал, что нелегко одновременно держать рынки открытыми и сдерживать идеи. А поскольку рынки оказались более эффективными, чем командные экономики, в распределении ресурсов и повышении производительности труда, то улучшение жизни людей, в свою очередь, способствовало укреплению демократии.

По всем этим причинам в годы "холодной войны" мир как никогда ранее приблизился к консенсусу о том, что только демократия обеспечивает легитимность. Это тоже был отход от детерминизма империй, навязанных идеологий и произвольного применения силы для поддержания авторитарного правления.

Безусловно, о "холодной войне" можно сожалеть: о риске будущим каждого человека, о ресурсах, потраченных на бесполезные вооружения, об экологических и медицинских последствиях деятельности огромных военно-промышленных комплексов, о репрессиях, исказивших жизнь целых поколений, о человеческих жертвах, которые слишком часто сопровождали ее. Ни один тиран нигде и никогда не казнил пятую часть своего народа, а вот лидер "красных кхмеров" Пол Пот именно так и поступил после войны во Вьетнаме. Будущее наверняка вспомнит об этом злодеянии, забыв о многом другом, связанном с "холодной войной", но в то время за пределами Камбоджи этого почти никто не заметил. Судебного процесса по обвинению в преступлениях против человечности не было: Пол Пот умер в простой хижине на границе с Таиландом в 1998 г. и был бесцеремонно кремирован на куче хлама и старых покрышек. По крайней мере, мавзолея не было.

И все же, несмотря на все это и многое другое, "холодная война" могла быть хуже, гораздо хуже. Она началась с возвращения страха и закончилась триумфом надежды - необычная траектория для великих исторических потрясений. Вполне могло быть и иначе: последнюю половину XX века мир провел так, что его самые глубокие тревоги не подтвердились. Бинокль далекого будущего подтвердит это, ведь если бы "холодная война" пошла по другому пути, возможно, некому было бы смотреть в него. А это уже кое-что. Как сказал аббат Сьес на вопрос о том, что он делал во время Французской революции, большинство из нас выжило.