@importknig

@importknig

Перевод этой книги подготовлен сообществом "Книжный импорт".

Каждые несколько дней в нём выходят любительские переводы новых зарубежных книг в жанре non-fiction, которые скорее всего никогда не будут официально изданы в России.

Все переводы распространяются бесплатно и в ознакомительных целях среди подписчиков сообщества.

Подпишитесь на нас в Telegram: https://t.me/importknig

Оруэлл во времени

В любой момент за последние пятьдесят лет или около того небольшая группа диссидентов делала свое дело, чтобы сообщить читающей публике, что игра с Оруэллом закончена. В большинстве случаев этот процесс подразумевает, что ревизионист либо решает, что швы изучения Оруэлла исчерпаны, либо настаивает на том, что внимание к нему изначально было безнадежно ошибочным. К первой категории можно отнести старого друга Оруэлла, романиста Энтони Пауэлла, который еще в 1982 году заявил, что "на данном этапе нелегко сказать что-то новое о Джордже Оруэлле". Во втором случае скрываются редакторы New Left Review, которые в 1979 году предсказали, что "Девятнадцать восемьдесят четыре" "станет курьезом в 1984 году", или академик Скотт Лукас, чья книга "Оруэлл (Жизнь и время)", опубликованная к столетию со дня его рождения, предлагает полное развенчание претензий автора на какое-либо длительное литературное или политическое признание. Естественно, нужно иметь мужество, чтобы так упорно плыть против течения, которое всегда сдерживало скептиков Оруэлла - крошечную горстку сталинистов, которые так и не простили ему бурлеск советской революции в "Animal Farm", или левых пуристов, возмущенных его презрением к коммунистическим попутчикам 1940-х годов. С другой стороны, ни одно из этих опровержений не оказало ни малейшего влияния на читателей Оруэлла или их осознание его центральной роли в политических механизмах двадцать первого века. Спустя семьдесят лет после его смерти он кажется более важным, чем когда-либо.

Одна из действительно поразительных вещей в длинной тени Оруэлла - это то, как рано закрепилась его репутация. Большинство писателей - даже великих - переживают взлеты и падения, "топчутся на месте" в течение жизни одного-двух поколений или проходят через периоды, когда требовательное потомство решает пересмотреть их статус в свете информации, недоступной во времена первого расцвета. Даже Диккенса в конце девятнадцатого века иногда неблагоприятно сравнивали с его старым соперником Теккереем на том снобистском основании, что автор "Ярмарки тщеславия" был более "джентльменом". Оруэлл никогда не был жертвой этой критической перестановки песка, и его триумфы были закреплены практически с момента его смерти. В течение нескольких лет после его смерти в январе 1950 года два его великих романа были экранизированы, анимированы и адаптированы для радио, а молодые таланты, последовавшие за ним, признавали его формирующее влияние. Из всех писателей, обращенных к послевоенной интеллигенции, он - самый сильный", - заявил Кингсли Эмис в 1957 году. Ни один из современных писателей не обладает его атмосферой страстной веры в то, что он хочет сказать, и страстной решимости сказать это так сильно и просто, как только возможно".

Эмис был левым, целенаправленно двигавшимся вправо, но образец поклонника Оруэлла в послевоенные годы с не меньшей вероятностью мог быть бывшим консерватором, отклонившимся влево. После того как ранняя смерть и бурный успех "Девятнадцати восьмидесяти четырех" превратили его в легенду, его привлекательность стала универсальной: премьер-министр Тори, призывающий к видению ушедшей Англии; борец за свободу в какой-нибудь засыпанной землей бывшей советской республике; студент-политик, рассуждающий о природе и пользе пропаганды - все они могли обратиться к Оруэллу и найти то, что не только нигде не существовало, но и, казалось, объясняло мир, который сам Оруэлл не имел возможности измерить. Подобно тому, как марксистский критик Раймонд Уильямс, писавший в 1973 году, очарован прозорливостью Оруэлла и его "освобождающим сознанием", считает, что Newspeak, искусственный язык "Девятнадцати восьмидесяти четырех", предлагает "центральное представление" о том, что существует взаимосвязь между социальными и языковыми формами, и удивляется, что "как будто [Оруэлл] видел ролики новостей из Вьетнама", поэтому значительная часть американского электората была достаточно впечатлена сходством современной Америки с антиутопией Оруэлла, чтобы продажи романа на Amazon выросли более чем на 900 процентов в неделю инаугурации Дональда Трампа.

И это, следует сразу сказать, не англо-американский или даже европоцентристский взгляд: можно отметить популярность Оруэлла в Зимбабве, где толпы протестующих против правительства Роберта Мугабе любили сравнивать его с Наполеоном, вожаком свиней с фермы "Манор", или в Мьянме, где местный житель заверил западного журналиста, что "Ферма животных - очень бирманская книга... она о свиньях и собаках, правящих страной". Точно так же слово "оруэлловский" стало одним из ключевых прилагательных современной эпохи, которое бесконечно используется для описания чего угодно - от чрезмерно бдительной системы видеонаблюдения до правительственного плана по созданию идентификационных карт или абсурда культуры отмены, Одно из тех универсальных слов - правильный термин , вероятно, "плавающий сигнификатор" - которое давно оторвалось от своих первоначальных швартовов и улетело на внешние окраины киберпространства, освященное своими пользователями (и не пользователями) в силу своей связи с антиутопическим миром ненависти, принудительного послушания и санкционированного государством подавления, который Оруэлл вдохнул жизнь в свой гебридский фермерский дом три четверти века назад. Например, в мае 2021 года, когда Европейский суд по правам человека постановил, что массовый перехват GCHQ онлайн-коммуникаций был незаконным, не менее трех судей сослались на отрывок из "Девятнадцати восьмидесяти четырех": "Конечно, не было никакого способа узнать, следят ли за вами в любой момент времени".

Все это, естественно, является признаком универсальности Оруэлла. Нужно быть гением, чтобы придумывать фрагменты ментальной стенографии - "Большой брат" и "Комната 101" - вошли в повседневный язык людей, которые с трудом узнают ваше лицо на фотографии и никогда не читали ни слова из ваших книг. Как и Диккенс, Оруэлл - не просто популярный писатель, продавший миллионы экземпляров своих произведений: он тот, кто пробил себе дорогу в самое сердце человеческого состояния и, сделав это, сумел колонизировать ментальный мир как своей эпохи, так и последующих. Как обычно признают даже те критики, которые признаются в своем недоумении по поводу постоянных переосмыслений и расширений оруэлловской индустрии, этот процесс вряд ли остановится в ближайшее время: мир за окном слишком оруэлловский, слишком предопределенный, слишком таинственно предсказанный, чтобы эту связь можно было игнорировать. Примечательно, что, начав процитированную выше статью с вопроса о том, осталось ли что-нибудь сказать об Оруэлле, Энтони Пауэлл заканчивает ее замечанием - это 1982 год, помните, когда холодной войне оставалось еще несколько лет - "что мы могли бы пожелать, чтобы он был здесь и увидел, что происходит в Польше и Афганистане". Четыре десятилетия спустя мы могли бы пожелать, чтобы он был здесь, чтобы увидеть, что происходит в Украине, в Китае и в десятках других мест, где индивидуальная и коллективная свобода находится под угрозой со стороны того, что он однажды назвал "маленькими вонючими ортодоксами, которые сейчас борются за наши души": эти злобные внешние силы, мстительные и настойчивые, которые стремятся помешать нам жить в условиях мира, свободы и самоопределения - и всех других абстрактных существительных, желательность которых Оруэлл провозглашал всю свою короткую жизнь.

Часть

I

. Вопрос воспитания (1903-1927)

Люди всегда вырастают такими же, как их имена. Мне потребовалось почти тридцать лет, чтобы избавиться от последствий того, что меня называли Эриком.

Письмо Рейнеру Хеппенстоллу, 16 апреля 1940 года

Глава 1. Тогда и сейчас

Я искренне считаю, что вы ошибаетесь. Настоящее разделение происходит не между консерваторами и революционерами, а между авторитаристами и либертарианцами.

Письмо Малкольму Маггериджу, 4 декабря 1948 года

Важно не то, что происходит с людьми, а то, что, по их мнению, происходит с ними.

Энтони Пауэлл

Утром 13 октября 1949 года небольшую группу посетителей можно было увидеть проходящими через вход в больницу Университетского колледжа на Гоуэр-стрит в Лондоне, WC1. Всего их было четверо: пухленькая светловолосая девушка лет тридцати по имени Соня Браунелл, ее высокая темноволосая подруга Джанетта, муж Джанетты Роберт Ки, и мужчина чуть постарше по имени Дэвид Астор. Все они были в той или иной степени связаны с миром книг и журналистики. Соня, например, в настоящее время работала в ежемесячном журнале Сирила Коннолли "Горизонт"; Ки, автор романа "Толпа - не компания", описывающего его опыт военнопленного, недавно основал издательскую фирму "Макгиббон и Ки"; Астор был редактором и совладельцем "Обсервера". Они ехали на событие, которое считалось беспрецедентным в истории больницы: свадьбу пациента, который был слишком болен, чтобы покинуть свою кровать. У Астора, который все организовал, в кармане была копия специальной лицензии архиепископа Кентерберийского. Каждый гость, осторожно продвигаясь по длинному блестящему коридору, который вел в комнату 65, должен был осознавать роль, которую он согласился сыграть: Соня, будущая невеста; Ки, чтобы выдать ее замуж (отец Сони давно умер в Индии); Астор - шафер; Джанетта - свидетельница. Все, что им теперь требовалось, это прибытие больничного священника, преподобного У. Х. Брейна, для проведения церемонии.

Странность второго брака Оруэлла заметили почти все, кто присутствовал на нем. Его первая свадьба, тринадцатью годами ранее, состоялась в сельской церкви в Хартфордшире с многочисленными родственниками, наблюдавшими со скамей. На этот раз, кроме жениха, невесты и виновника торжества, в больничной палате, где за окном шумел транспорт, было всего три человека. К этому моменту жених уже девять месяцев лежал в постели с запущенной формой туберкулеза; было сомнительно, что он сможет выжить. Тем временем над всем процессом висел вопрос о мотиве. Ки вспоминал, что Оруэлл лежал в постели, "но принимал полное участие и проявлял настоящую привязанность к Соне". При всей необычности обстоятельств, Астор считала это "настоящей свадьбой", хотя и "очень странной", с призраком приближающейся смерти, витавшим в воздухе: "Я могу только думать, что он представлял себе, что у него еще будет жизнь". Джанетта, которая оставила единственный подробный отчет о церемонии, была поглощена окружающей обстановкой. Кроме прикроватных тумбочек, пары стульев и стеклянного столика у двери, здесь не было никакой мебели, и атмосфера "была мрачной и трогательно печальной".

Джанетта, никогда не любившая религию и браки (хотя сама была замужем четыре раза), нервно теребившая бутылку шампанского, которую Соня передала ей на хранение, была несказанно тронута, потрясена остротой зрелища и осознавала его впечатляющую несочетаемость - преподобный Брейн в своем ниспадающем одеянии; бутылка шампанского, поставленная среди медицинской атрибутики; контрапункт голосов Оруэлла и Сони, произносящих ответы. Кажется, у меня на глаза навернулись слезы при виде этого больного, улыбающегося лица". Был ли произнесен поздравительный тост? Джанетта считает, что шампанское было выпито у кровати, после чего гости отправились на свадебный завтрак, который Астор, по просьбе жены Артура Кестлера Мамейн, устроил в "Ритце". Альтернативой, по словам Меймейн, было бы то, что невеста "пошла бы домой и ела хлеб и молоко в день свадьбы, чего, я знаю, она очень боялась". В Мейфере они съели сытный обед из устриц, филе подошвы д'Антин, supreme de volaille à la Ritz с зеленой фасолью и картофелем и poire Melba. На подписанной карточке меню дополнительно стоят подписи друзей жениха и невесты - Меймен Кестлер и ее сестры Селии, а также делового партнера Ки Джеймса Макгиббона (Оруэлл был бы в ярости, если бы знал, что много лет спустя Макгиббон будет разоблачен как советский шпион). Есть один курьез. Практически единственный раз в жизни Соня использует оригинальную фамилию своего мужа. Здесь в день свадьбы она была Соней Блэр.

Посетители комнаты 65 в течение следующих нескольких недель сходились во мнении, что Оруэлл был безмерно рад своей свадьбе. Сидя в постели в малиновом вельветовом пиджаке, который его друзья Энтони Пауэлл и Малкольм Маггеридж купили ему для свадьбы, он, по мнению Пауэлла, обладал "непривычно эпикурейским воздухом". Каким-то неопределенным образом он казался в "лучшей форме", чем Пауэлл когда-либо знал его. Блумсберийский дневник Фрэнсис Партридж, столкнувшийся с Ки по возвращении из "Ритца", считал, что его шансы оцениваются пятьдесят на пятьдесят, "и поскольку он очень влюблен в нее, все надеются, что брак придаст ему новый интерес к жизни". Но приезд второй миссис Оруэлл оказался ложным рассветом. В середине ноября у пациента случился рецидив. Через два месяца он умер. В итоге брак Сони продлился ровно сто дней.

Первые критические исследования творчества Оруэлла, написанные Лоренсом Брандером, который знал его на Би-би-си, и Джоном Аткинсом, были опубликованы вскоре после его смерти. В течение последующих трех десятилетий было опубликовано множество других исследований, некоторые из которых были дополнены личными воспоминаниями: Увлекательные мемуары Пола Поттса "Дон Кихот на велосипеде" появились в журнале London Magazine в 1957 году; исследование Ричарда Риса "Беглец из лагеря победы" в 1961 году; книга Джорджа Вудкока "Кристальный дух: A Study of George Orwell" в 1967 году. Между тем, желание Оруэлла, выраженное им в завещании, не допускать появления биографий о нем, становилось все более трудновыполнимым. Хотя Соня начала свою кампанию в 1950-х годах, назначив Малкольма Маггериджа биографом-приманкой, оставаясь бдительным защитником авторских прав своего мужа - легендарная встреча с Дэвидом Боуи, во время которой она отклонила его план поставить мюзикл "Девятнадцать восемьдесят четыре" - и сумела при жизни отменить все, кроме одной авторизованной версии, к концу двадцатого века поток превратился в поток. Со времени первой работы Бернарда Крика в 1980 году, которую Соня успела прочитать и не одобрить, вышло четыре более полных биографий, одну из которых я написал сам, полдюжины вступлений к его жизни и временам, а также бесчисленные исследования отдельных аспектов его творчества. В последние годы планета Оруэлла стала более детализированной. Появились книги об обонянии Оруэлла, о его здоровье, о его политике, о его отношениях с Уинстоном Черчиллем (хотя эти два человека никогда не встречались), о его пребывании в Саутволде, где он жил время от времени в конце 1920-х и начале 1930-х годов, о его угасающих годах на отдаленном внутреннем гебридском острове Джура, об обеих его женах, о его отношении к природе, об отношении к "английскости", о его отношении к Богу и о многом другом. За семьдесят три года, прошедших после его смерти, стопка томов, написанных им или о нем, наверное, достигла высоты небольшого террасного дома. Зачем их пополнять?

К этой всегда неисчерпаемой "актуальности", к тем папкам газетных статей о Brexit, будущем НАТО или последних технологических новинках, которые начинаются с вопроса "Что бы подумал Оруэлл?", можно добавить второе обоснование для новой биографии: свежая информация. За два десятилетия, прошедшие со столетия со дня его рождения в 2003 году, появилось огромное количество новых материалов. Описание этих находок приводится в "Заметке об источниках", но они включают в себя тайники с доселе неизвестными письмами к двум женщинам, на которых он стремился жениться, важные детали его отношений с первой женой, интригующие взгляды на жизнь, которую он вел в Саффолке в 1930-х годах, его приключения в лондонском литературном мире 1940-х годов и его последние годы на Юре. Временами их эффект заключается в том, что они меняют представление потомков об Оруэлле, а в некоторых случаях он предстает совершенно другим человеком. Тем временем, по мере расширения данных, число свидетелей-экспертов продолжает сокращаться. Когда я начал работу над этой книгой в 2019 году, в мире оставалось десять человек, имевших связные воспоминания об Оруэлле. Самому старшему было девяносто пять лет; самому младшему - приемному сыну Оруэлла Ричарду - было семьдесят пять. Когда я закончил писать эту книгу, их было восемь. Не последнюю роль в желании сделать еще одну попытку играет то, что осталось так мало людей, переживших Оруэлла, с которыми можно посоветоваться. Скоро их не останется совсем.

В то же время необходимо учитывать процедурные вопросы. Биографии - это обязательно моментальные снимки, в которых биограф сталкивается с конкретным чувством в конкретный момент времени, используя набор навыков, предрассудков и предположений, характерных для эпохи, в которой он работает. Новые аналитические навыки, привнесенные в биографию и литературную критику в XXI веке, применимы к Оруэллу в той же мере, что и к любому другому. Это вполне возможно, а иногда и желательно, рассматривать его через призму колониализма, движения Me Too или даже, учитывая источник первоначального семейного состояния, Black Lives Matter, помня при этом, что в этих вопросах очень мало новизны: в конце концов, феминистские ученые, такие как Дафна Патай, были заняты деконструкцией патриархальных тенденций Оруэлла почти сорок лет назад, а исследование Тоско Файвела о его отношении к еврейству датируется временем Фолклендской войны. Оруэлл, как нельзя часто подчеркивать, был человеком своего времени, с такими взглядами на отношения полов, гомосексуальность и даже империализм, которые многим современным читателям могут показаться неприемлемыми. Так или иначе, когда пыль осела, и тот факт, что Оруэлл однажды назвал Стивена Спендера "одним из ваших модных трусишек", должным образом убран в архив, человек и его произведения все еще существуют и, вероятно, будут существовать. Однажды на литературном фестивале я сидела рядом с феминистским критиком Беатрикс Кэмпбелл, когда она сетовала на сексуальную предвзятость романа "Дорога на Уиган Пирс", и это было похоже на наблюдение за маленьким ребенком, пытающимся сбить слона выстрелом из горохострела.

Однако, в конечном счете, притяжение Оруэлла - книги Оруэлла, темперамент Оруэлла, политика Оруэлла, его центральное место в литературном мире середины двадцатого века - носит личный характер. Открыв для себя его существование тринадцатилетним мальчиком, взявшим с родительской книжной полки экземпляр "Дочери священника", я остался на крючке на следующие пятьдесят лет. К концу моего подросткового возраста, как The Jam были "моей" поп-группой, а Norwich City - "моим" футбольным клубом, так и Оруэлл был "моим" писателем. Современные причуды могли приходить и уходить, но он был тем, кого я всегда читал, чей сборник журналистики, эссе и писем (четырехтомник предшественника Дэвисона под редакцией Сони и Яна Ангуса) я планировал купить в книжном магазине Университета Восточной Англии, чья проза с ее резкой, откровенной непосредственностью воздействовала на меня так, как проза ни одного другого современного стилиста. "Он написал это для меня", - заметил однажды Оруэлл о "Тропике Рака" Генри Миллера. Он знает обо мне все". То же самое я чувствовал и по отношению к роману "Продолжайте полет аспидистры", мгновенно отождествил себя с его героем Гордоном Комстоком и подумал, что работа в раздуваемом мухами книжном магазине, куда приходят старушки, чтобы заказать книги, названия которых они уже не помнят, должна быть самой приятной судьбой на земле. И все это - если не принимать во внимание роль Оруэлла как проводника, энтузиаста и наставника. Довольно половина писателей, которыми я восхищаюсь, поселились в моей голове благодаря какому-то мимолетному абзацу, который Оруэлл написал о них в малотиражном литературном журнале восемьдесят лет назад. Он - мой парк, мое удовольствие, как однажды сказал об Оксфорде Джерард Мэнли Хопкинс, писатель , к которому не приблизился ни один титан двадцатого века, и читать его и писать о нем - одно из самых больших удовольствий, которые я знаю.

Почему Оруэлл должен иметь такой эффект? Почему, когда дым поднимется от костра всех этих репутаций, созданных в середине прошлого века, репутация Оруэлла должна остаться нетронутой? Дело не только в том, что в "Ферме животных" и "Девятнадцати восьмидесяти четырех" он сделал два страшных предупреждения о возможных последствиях тоталитаризма, но и в том, что он определил духовное недомогание, лежащее в их основе. С самого начала своей карьеры он был полон решимости установить, что отличало авторитарные режимы 1930-х годов от тех политических механизмов, которые они свергли. В книге Coming Up for Air содержится пророческий обмен мнениями между героем Джорджем Боулингом и отставным преподавателем классики в государственной школе по имени Портос. Что думает Портоус о Гитлере, задается вопросом Боулинг. Отвечая, что нацистский диктатор "эфемерен, чисто эфемерен", Боулинг не соглашается. Портос, настаивает он, ошибается. 'Старый Гитлер - это нечто другое. Как и Джо Сталин. Они не похожи на тех парней в старые времена, которые распинали людей, отрубали им головы и так далее, просто ради забавы. Им нужно что-то совсем новое - что-то, о чем раньше никто не слышал".

В основе мировоззрения Оруэлла, можно сказать, лежит борьба современного человека за то, чтобы примириться с отсутствием Бога и необходимостью светской морали, которая каким-то образом заменит систему ценностей, построенную на вере в загробную жизнь. Взгляды самого Оруэлла на религию относительно сложны. Воспитанный в обычной англиканской семье, крещеный, конфирмованный и хорошо знающий Священное Писание, постоянный прихожанин церкви в возрасте около тридцати лет и удивительно хорошо информированный о духовных спорах того времени, его окончательная позиция была позицией человека, отвергающего существование Бога и одновременно сожалеющего об упадке культурного влияния христианства. Церковь - это приятное место, говорится в романе "Дочь священника", даже если вы не верите в то, что проповедуется с ее кафедры. Журналистика, которую Оруэлл писал в это время, проповедует ту же линию, а в статье о Бодлере, написанной для Adelphi в 1934 году, отмечается, что его автор "цеплялся за этический и образный фон христианства, потому что он был воспитан в христианской традиции и потому что он считал, что такие понятия, как грех, проклятие и т.д., были в некотором смысле более истинными и реальными, чем все, что он мог получить от небрежного гуманитарного атеизма". То же самое можно сказать и об Оруэлле, который отверг роман Грэма Грина "Сердце дела" (1948) на том основании, что для Грина ад был просто "ночным клубом высшего класса".

К тому времени, когда в первый год Второй мировой войны он прочитал книгу Малкольма Маггериджа "Тридцатые годы", политические последствия отступления христианства уже начали вырисовываться в его сознании. От религиозной веры пришлось отказаться, как только она стала "полусознательным устройством для сохранения социальных и экономических различий". Но материализм, механицизм и "прогресс", поставленные на ее место, не сработали. Отметив, что Маггеридж предполагает, что вера "исчезает из человеческого разума", Оруэлл добавляет: "Не приходится сомневаться, что он прав, и если допустить, что никакие санкции не могут быть эффективными, кроме сверхъестественных, то становится ясно, что из этого следует. Нет мудрости, кроме страха Божьего; но никто не боится Бога, поэтому нет мудрости". Оставался только один вопрос: может ли коллективистское общество быть основано на добровольном сотрудничестве или на автомате? Четыре года спустя, в колонке "Трибьюн" за 1944 год, Оруэлл снова подхватывает этот спор. "Мало кто сомневается, - решил он, - что современный культ поклонения власти связан с чувством современного человека, что жизнь здесь и сейчас - единственная жизнь, которая есть на свете". Не может быть достойной картины будущего, - продолжает он, - если не осознать, как много мы потеряли из-за упадка христианства". Мы мгновенно переносимся в мир Большого Брата и Полиции Мысли, где лидеров оценивают по материальному успеху, счастье измеряется в сигаретах и бутылках джина "Победа", а тиранию никогда не сможет остановить мысль о небесном судилище. Если Бога нет, кажется, говорит Оруэлл, то мы можем безнаказанно делать все, что нам нравится.

Один из подтекстов "Девятнадцати восьмидесяти четырех", следовательно, заключается в необходимости разработки светской морали, которая побуждала бы мужчин и женщин вести себя достойно и придерживаться моральных учений христианства, не угрожая им вечным адским огнем и не обещая места за столом в раю. Все это открывает путь к парадоксальной стороне натуры Оруэлла, его безошибочной способности смотреть одновременно в двух направлениях и при этом находить что-то стоящее, что можно сказать об обсуждаемом предмете. В конце концов, перед нами радикальный социалист, чей радикализм сохранился до конца - одной из особенностей карьеры Оруэлла после 1945 года является его увлечение анархистско-либертарианской периферией британской левой - но одновременно он был способен впасть в острую ностальгию по миру, который он оставил позади. Его первая жена Эйлин, всегда остро наблюдавшая за слабостями своего мужа, предположила, что хорошим однострочным резюме книги "Лев и единорог" (1941), с ее триумфальным утверждением, что "Только социалистическая нация может эффективно бороться", могло бы быть "Как быть социалистом, будучи тори". Воспитанный в мире тонких красных линий и бремени белых людей , "игры в игру" и дредноутов, курсирующих по Ла-Маншу, он взял многие свои ценности из воспитания, которое политическая ортодоксия 1930-х годов советовала ему презирать. Более того, в основе его отношения к "Англии" и "английскости" лежал глубоко выцветший романтизм, который мог заявить о себе неожиданным образом и в любое время проявлялся в культивировании взглядов, которые многие левые интеллектуалы встретили бы с недоверием. "Как бы Джордж хотел быть поэтом, погибшим на войне", - заметил однажды его близкий друг.

Помимо того, что Оруэлл был пророком антиутопии, сожалевшим об уходе Бога, и левым романтиком, безнадежно влюбленным в прошлое, он также был - если вернуться к повседневным делам его жизни как писателя и рецензента - одним из самых влиятельных литературно-социальных критиков двадцатого века. Возьмем, к примеру, его вылазки в популярную культуру, его эссе о еженедельниках для мальчиков или художественной литературе Джеймса Хэдли Чейза, без которой вряд ли могло бы существовать все движение культурологии 1960-х годов, или его защиту целого ряда литературных героев - Теккерея, Смоллетта, Джека Лондона, - чье последующее возрождение в значительной степени произошло благодаря его усилиям. Кроме того, он оказал влияние на литературные поколения, которые последовали за ним. Отпечаток Оруэлла лежит на всей английской литературе в течение полутора десятилетий после его смерти. Писатели, которых история сегодня относит к движению и сердитым молодым людям - Кингсли Эмис, Филип Ларкин, Джон Уэйн - не только восхищались его прямотой и подозрительностью к левым сталинистам; они также взяли его в союзники в арьергардных действиях против модернистов и индивидуалистов Блумсбери. Если, как однажды выразился романист Уильям Купер, определенный тип послевоенных писателей интересовался "человеком в обществе", а не "человеком в одиночку", то именно тень Оруэлла притаилась на обочине, молчаливо подбадривая его.

И еще есть то, что в первую очередь привлекает людей к Оруэллу - этот стиль, с его потрясающей прямотой, точным метафорическим подкреплением, серьезностью, неприкрытой наглостью, спецэффектами, которые не кажутся спецэффектами, пока вы не сядете и не изучите, как они работают. Провокационность произведений Оруэлла - одно из его величайших достоинств: именно В. С. Притчетт, рассматривая образец предложения, начинавшегося словами "Неоспоримо верно, что...", заметил, что ему очень понравилось следующее за ним весьма спорное утверждение - предположение о неоспоримой истине. То же самое с гротескными обобщениями, которые усеивают его работы, как множество опавших листьев: "Все табачники - фашисты". 'Большинство полудурков имеют легкий механический поворот'. С одной стороны, это просто наглость, писатель осмеливается возражать против того, против чего явно стоит возражать, но есть в этом и нечто коварное, намек на более глубокую цель, которая ненавязчиво работает. Как сказал Маггеридж, когда вы сталкиваетесь с фразой о том, что все табачники - фашисты, вы начинаете отмахиваться от нее, а в итоге задаетесь вопросом, нет ли чего-то чрезвычайно странного в этом племени замкнутых мужчин среднего возраста, задумчиво сидящих за своими пыльными прилавками.

Если в некоторых обобщениях Оруэлла присутствует редуктивность, мысль о том, что слишком много человеческой жизни сводится к слишком малому количеству типов и категорий, стремление "поставить на место" людей, которые в итоге могут оказаться незаменимыми, то это же правило применимо и к некоторым из его знаменитых высказываний об искусстве. "Хорошая проза, - заметил он однажды, - подобна оконному стеклу". Что ж, я здесь, чтобы сказать вам, что довольно много хорошей прозы, и даже некоторые виды хорошей прозы, которыми Оруэлл признавался восхищаться (однажды он признался, что ему нравится "витиеватый стиль"), не похожи на оконное стекло, что есть книги, которые достигают своего эффекта с помощью скрытности, а то и прямого запутывания, что окклюзия, утаивание и не выдаваемая игра тоже имеют свои достоинства. Одно из обвинений, которое иногда выдвигается против Оруэлла и которое, как правило, подогревается подобными замечаниями, - это недостаток утонченности. Его первый издатель, Виктор Голланц, с которым он катастрофически рассорился из-за "Фермы животных", однажды поинтересовался, не был ли он "слишком отчаянно озабочен тем, чтобы быть честным, чтобы быть действительно честным". Неужели в нем не было места для сомнений, колебаний и двусмысленности? Нельзя ли обнаружить в нем, в глубине души, "определенную простоту, которая в человеке такого высокого интеллекта, как он, всегда является немного нечестной?". Уилл Селф, один из недавних пренебрежителей, сказал примерно то же самое. Оруэлл, согласно этому аргументу, должен был углубиться в очень сложные проблемы, которые он предполагал затронуть, и не беспокоиться о том, что ему не удалось увлечь за собой часть читателей. Но это, возможно, означает игнорировать как аудиторию, на которую был нацелен Оруэлл, так и тот факт, что некоторые моральные увещевания не нуждаются в тонкостях. Как и у Диккенса, его "послание" можно свести к лозунгу "Ведите себя прилично", который, как он сам отмечал, является либо гигантским клише, либо двумя самыми важными словами, которые можно сказать кому угодно о чем угодно.

Это новая биография человека, который много изучался. Что она говорит об Оруэлле-человеке? Многие из друзей-литераторов, отдававших дань уважения в момент его смерти, подчеркивали его неуловимость, его нежелание быть втянутым, его привычку проживать свою жизнь в ряде водонепроницаемых отсеков. Люди, знавшие его в одном контексте, иногда с удивлением обнаруживали, что существуют аспекты его жизни, которые полностью ускользнули от них, другие друзья, о существовании которых они совершенно не знали, среда, в которой он никогда не бродил. Даже самые близкие люди осознавали, что в его характере есть элементы, которые они никогда не смогут понять, а вопросы об убеждениях и поведении лучше не задавать. Как однажды сказал Притчетт, оставивший несколько озадаченный отчет о своем общении с Оруэллом в 1940-х годах: "Невозможно было хорошо узнать такого блуждающего и противоречивого человека". Оруэлл усугублял эту проблему укоренившимся нежеланием говорить о себе и уловкой предлагать разные стороны себя разным людям. Младший член его взвода внутренней стражи в военное время вспоминал, что потребовались месяцы, чтобы узнать, что он писатель, и еще больше времени, чтобы выяснить его политическую позицию - вопрос, который можно было решить только прямым вопросом "Вы коммунист?". И даже тогда Оруэлл отвечал загадочным "Смотря что вы имеете в виду". Если одни зрители запомнили его как сурового, аскетичного человека, вечно витающего на задворках беседы, то для других он был живым, доброжелательным юмористом с острым взглядом на абсурд и человеческие слабости. Добрый и отзывчивый, благонамеренный и прямолинейный, всегда готовый написать письмо с просьбой о выделении средств для попавшего в затруднительное положение писателя или подписать петицию в защиту угнетенного меньшинства, он был способен относиться к людям, которых недолюбливал или считал, что они плохо себя ведут, с язвительным презрением. С другой стороны, из этого потока воспоминаний вырисовывается несколько закономерностей. Одна из них, которую отмечают почти все, кто его знал, - это некая целенаправленная отстраненность от процессов обычной жизни. Он никогда не понимал, что заставляет людей "тикать", - вспоминала одна из девушек, на которой он хотел жениться в начале 1930-х годов в Саффолке.

Как же Оруэлл представлял себе, что он сам тикает? Здесь действует еще один парадокс. Застегнутый на все пуговицы и сдержанный угол зрения, который он иногда демонстрировал в компании друзей, соседствовал с тенденцией - более выраженной по мере взросления - раскрывать себя в письмах совершенно незнакомым людям. Одно из них было отправлено из Юры в августе 1947 года человеку по имени Ричард Усборн, помощнику редактора ежемесячного журнала Strand. Усборн, надо полагать, пришелся бы по вкусу Оруэллу, если бы они когда-нибудь встретились: он родился в Индии и впоследствии написал несколько книг о П. Г. Уодхаузе. Сохранилась только одна сторона переписки, но, насколько можно судить по ответу Оруэлла, Усборн в письме хвалил его работы, предлагал писать для журнала и просил предоставить краткие биографические данные. Большинство редакторов, обращающихся неожиданно к выдающемуся автору, поглощенному написанием новой книги, - а Оруэлл усердно работал над "Девятнадцатью восемьюдесятью четырьмя" и боялся отвлечься, - были бы довольны ответом длиной в абзац. Усборн, несомненно, был бы удивлен, получив две с половиной тщательно напечатанные страницы, прилетевшие из Шотландии, в которых Оруэлл, отказавшись от участия ("Я стараюсь не заниматься посторонней работой"), дает пространный обзор своей жизни до настоящего времени и подробный анализ ее основных тем.

Важность этого письма невозможно переоценить, поскольку оно представляет собой сравнительно необычное зрелище: Оруэлл излагает историю своей жизни на собственных условиях, выделяет в ней ключевые эпизоды и решает, что он считает важным. Много внимания уделяется наследию. Его отец был индийским государственным служащим, пишет он, а мать происходила из англо-индийской семьи "со связями, особенно в Бирме". Хотя его собственная ранняя карьера также привела его в Бирму, "работа была совершенно неподходящей для меня, и я уволился, вернувшись домой в отпуск в 1927 году". Решив, что он хочет стать писателем, он прожил два года в Париже на свои сбережения. Вернувшись в Англию, он выполнял "ряд низкооплачиваемых работ, обычно в качестве учителя, с перерывами на безработицу и ужасную нищету". Желая обсудить связь между своими книгами и жизнью, которую он вел, Оруэлл добровольно сообщает, что "почти все происшествия", описанные в "Down and Out in Paris and London" (1933), "произошли на самом деле, но в разное время". С другой стороны, хотя он признает, что работал в книжном магазине в 1934-1935 годах и использовал свой опыт в качестве фона для "Полета аспидистры", "в целом мои книги были менее автобиографичны, чем предполагают люди". Между тем, "Аспидистра" - "одна из нескольких книг, которые меня не волнуют и которые я подавил".

Рассказав о своих ранних приключениях в мире книг, Оруэлл затем предлагает длинный и увлекательный параграф о развитии своих политических убеждений. Хотя он "лишь периодически интересовался этой темой примерно до 1935 года... думаю, я могу сказать, что всегда был более или менее "левым"". Впоследствии, в романе "Дорога на Уиган Пирс" (1937), "я впервые попытался изложить свои идеи":

Я чувствовал, как чувствую и сейчас, что во всей концепции социализма есть огромные недостатки, и я все еще задавался вопросом, есть ли другой выход. После того, как я достаточно хорошо рассмотрел британский индустриализм в его худшем проявлении, то есть в шахтерских районах, я пришел к выводу, что это долг - работать на социализм, даже если человек не испытывает к нему эмоциональной тяги, потому что продолжение нынешних условий просто нетерпимо, и никакое решение, кроме коллективизма, не является жизнеспособным, потому что именно этого хочет масса людей.

К этому времени, объясняет Оруэлл, он также заразился ужасом перед тоталитаризмом ("который, правда, уже был у меня в виде враждебности к католической церкви"). Воюя в Испании на стороне республиканцев, он имел "несчастье быть замешанным во внутренней борьбе на стороне правительства, что оставило во мне убеждение, что между коммунизмом и фашизмом выбирать особо не приходится, хотя по разным причинам я бы выбрал коммунизм, если бы не было другого выбора". Что касается его дальнейшей политической жизни, то "я был смутно связан с троцкистами и анархистами, и более тесно с левым крылом Лейбористской партии". Прежде всего, ему нужно пространство для маневра. Хотя он тесно связан с левым еженедельником Tribune, "я никогда не принадлежал к политической партии, и я считаю, что даже в политическом плане я более ценен, если я пишу то, что считаю правдой, и отказываюсь придерживаться партийной линии". Здесь летом 1947 года он усердно работает над романом, который надеется закончить к весне 1948 года. В этом году я собираюсь провести зиму в Юре, отчасти потому, что в Лондоне у меня никогда не получается постоянная работа, отчасти потому, что здесь будет немного легче согреться".

Надеюсь, эти заметки будут полезны", - подписал Оруэлл, и тут возникает вопрос: кому или для чего? Безусловно, эта апология жизни намного превосходит любые цели, которые Усборн мог бы преследовать. Возникает подозрение, что аудитория, на которую она непосредственно направлена, - это человек, который ее написал, что Оруэлл использует письмо от человека, которого он никогда не видел, как предлог для утверждения некоторых вещей, в которые он сам глубоко верит. Между тем, даже самый беглый знаток творчества Оруэлла заметит, что оно содержит ряд утверждений о его жизни, его отношении к политике, его взаимодействии с левыми и его ужасе перед тоталитаризмом. Правдивы ли они? Или они просто в той или иной степени соответствуют мнению Оруэлла об Оруэлле? Маггеридж, садясь изучать ворох газетных некрологов на сайте через несколько дней после преждевременной смерти своего друга, думал, что видит в них "как создается легенда о человеке". Оруэлл, кажется, справедливо утверждает, что большую часть этой легенды он создал сам. И поэтому, помимо того, что это биография, то, что следует далее, в конечном счете, является исследованием личного мифа Оруэлла, того, что можно назвать разницей между тем, каким человеком он был, и тем, каким он себя представлял.

Глава 2. Дела семейные

В Англии жизнь сдержанна и осторожна. Все регулируется семейными узами, социальным статусом и сложностью заработка.

Время и прилив, 23 мая 1936 года

У него была необычная наследственность, и уже с малых лет он проявлял признаки тех качеств, которые сделали его тем человеком, которым он стал.

Энтони Пауэлл, различные вердикты (1990)

Семьи в романах Оруэлла пользуются дурной славой. Почти без исключения они, как правило, неблагополучны, клаустрофобны и робки. В них редко бывает жизнь, а детям, которых они отправляют в мир, почти гарантирован плохой прием со стороны людей, которых они встречают на своем пути. Дороти Хэйр в романе "Дочь священника" (1935 г.) - единственный ребенок, брошенный в монастыре в Саффолке, где она вкалывает на своего требовательного пожилого отца. Клан Комстоков в романе Keep the Aspidistra Flying (1936) - "своеобразная скучная, дряхлая, мертво-живая, неэффективная семья", угнетенная и покоренная памятью о "дедушке Комстоке", бессовестном грабителе викторианского пролетариата, чьи потомки установили полутонную гранитную мемориальную плиту над его могилой с не вполне осознанной целью сделать так, чтобы он никогда не выбрался из-под нее. И вот меланхоличный набат звучит дальше. Флори в "Бирманских днях" (1934) - сирота, живущий в полном одиночестве на другом конце света, его единственные родственники - пара сестер, "лошадиных женщин" в Англии, с которыми он давно потерял связь. Даже Джордж Боулинг в романе "Поднимаясь в воздух" (1939), единственный из героев Оруэлла, который наслаждается традиционной семейной жизнью, - нервный, беспокойный беглец, жалкое прозябание в двухквартирном доме на западе Лондона вместе с невеселой, скупой на гроши Хильдой, его мысли вечно заняты перспективой побега. Лучшая из различных семейных единиц, представленных в его художественной литературе 1930-х годов, - заведение для престарелых в Боулинге в слегка замаскированном Хенли-на-Темзе времен предвоенной войны, но даже это подрывается осознанием социальной дистанции между создателем и актерами - это означает, что самый живой портрет семейной жизни, к которому Оруэлл приложил свое имя, оказывается наиболее далеким от его собственного опыта.

Если перейти к антиутопическим пейзажам послевоенных романов Оруэлла, то семейные узы покажутся еще более хрупкими. Нечеловеческое сообщество "Фермы животных" (1945) - это, по сути, семья, расколотая захватчиками власти и манипуляторами. Единственная семья, которая заслуживает упоминания в романе "Девятнадцать восемьдесят четыре" (1949), - это соседи Уинстона Смита в особняке "Победа", состоящие из четырех человек: самодовольного, любящего старшего брата мистера Парсонса, его приземленной жены и двух детей-социопатов, которые в конце концов предадут его полиции мыслей. С другой стороны, идея семьи, как организма со своими правилами и соблюдениями, чего-то, что в последней инстанции отвечает только перед самим собой, важна для мира "Аэродрома номер один": возникает ощущение, что в идеальном тоталитарном обществе этих отдельных единиц людей, объединенных по рождению и крови, не существовало бы; их солидарность не того рода. Важно отметить, что Оруэлл прекрасно понимал, как метафорически можно использовать семью. Англия, заявил он в первые годы Второй мировой войны, была семьей, в которой правили не те члены. Через четыре года то же самое можно было сказать о свиньях, властвующих над меньшими мальками на ферме Мэнор. Прежде всего, он считал, что из множества поведенческих факторов, которые помогли сформировать его, семья была самым важным из всех. "Человек является тем, кто он есть, в основном потому, что он происходит из определенного окружения, - заметил он однажды во время радиопередачи о викторианском писателе Сэмюэле Батлере, - и никто никогда полностью не освобождается от того, что произошло с ним в раннем детстве". Все это поднимает вопрос о том, что именно произошло с Оруэллом в его детстве - или что, по его мнению, произошло с ним - и каковы были последствия этого для жизни, которую он вел, и для того, каким человеком он себя представлял.

Самый лаконичный и, безусловно, самый смешной рассказ об истории семьи Блэр был сделан первой женой Оруэлла Эйлин. Это часть письма, отправленного ее подруге Норе Майлз через несколько дней после ее первого визита в семейный дом в Саутволде, Саффолк, осенью 1936 года.

По происхождению Блэйры - шотландские шотландцы низкого происхождения, скучные, но один из них сделал много денег на рабах, а его сын Томас, который был невообразимо похож на овцу, женился на дочери герцога Уэстморленда (о существовании которого я никогда не слышал) и разбогател настолько, что потратил все деньги и не смог заработать больше, потому что рабы исчезли. Поэтому его сын пошел в армию, вышел из нее в церковь, женился на 15-летней девушке, которая его ненавидела, и родил десять детей, из которых отец Эрика, которому сейчас 80, единственный оставшийся в живых, и все они без гроша в кармане, но все еще на дрожащей грани джентльменства, как Эрик называет это в своей новой книге.

Новая книга" - это "Продолжайте полет аспидистры", опубликованная за несколько месяцев до этого, в которой Эйлин явно обнаруживает некую автобиографическую подоплеку. Став взрослым, Оруэлл стал презирать шотландцев. Поблагодарив Энтони Пауэлла в 1936 году за экземпляр "Каледонии", стихотворной сатиры, высмеивающей шотландское влияние на художественную сцену межвоенной эпохи, он заметил: "Я рад видеть, что вы делаете упор на то, чтобы называть их "шотландцами", а не "шотландцами", как они любят себя называть. Я нахожу это хорошим легким способом раздражать их". Аналогичным образом, в "Таких, таких радостях", длинном эссе о времени, проведенном в подготовительной школе, есть горькие слова о культе "шотландскости" и сентиментальном взгляде популярной культуры начала двадцатого века на килты, бонни браэс и романы сэра Вальтера Скотта - дымовая завеса, по мнению Оруэлла, для английской вины за освобождение Хайленда.

И все же, если допустить некоторые промахи в деталях, бурлеск Эйлин о происхождении ее мужа основан на достоверных фактах. Блеры были потомками Чарльза Блэра (1743-1801), который, сколотив состояние на торговле сахаром и рабами на Ямайке, предпринял шаги для улучшения социального положения семьи, женив своего сына Томаса на дочери восьмого графа Уэстморленда. Сохранился портрет леди Мэри Блэр, урожденной Фейн, прабабушки Оруэлла, а также реестр с плантации семьи в Вест-Проспекте от 1817 года, в котором записаны имена 133 рабов, включая двадцатилетнего Генри Блэра и тридцатитрехлетнюю Сару Блэр, которые вполне могли быть потомками владельца. Многие семьи конца восемнадцатого века могли бы использовать этот союз как фундамент могущественного здания коммерческой и земельной власти. Но почему-то последующие поколения Блэров не смогли отличиться. Их профессиональная жизнь прокладывала борозду все ниже и ниже; они поздно женились, у них было слишком много детей, а денег никогда не хватало на всех. Дед Оруэлла, Ричард Артур Блэр, родившийся в 1802 году, похоже, вел довольно скудную раннюю жизнь на Востоке, прежде чем стать дьяконом Англиканской церкви в 1839 году, провести около десяти лет в индийской армии и вернуться в Англию в возрасте около пятидесяти лет. Возможно, преподобный Блэр использовал свои аристократические связи, чтобы приобрести процветающую церковную общину Милборн Сент-Эндрю в Дорсете, но его внук не сомневался в том, к какому социальному классу он принадлежал. Его семья, решил он, "была одной из тех обычных семей среднего класса - солдат, священников, правительственных чиновников, учителей, юристов, врачей".

Обычные, но со случайными странностями. Как и у всех семей, у Блэров были свои мифы и легенды. Одна из них связана с подвигами бабушки Оруэлла по отцовской линии, Фрэнсис Хэйр. Преподобный Блэр, остановившись на мысе по пути в Англию на каникулы, познакомился с Харами и, прежде чем возобновить путешествие, обручился со старшей сестрой Фрэнсис Эмили. Вернувшись в Южную Африку через несколько месяцев, он узнал, что его невеста вышла замуж за другого. Стремясь возместить свои потери, разочарованный жених, как полагают, окинул оставшихся дочерей оценивающим взглядом и заметил: "Если Эмили замужем, это не имеет значения. Вместо нее у меня будет Фанни". Бабушка Оруэлла в это время была пятнадцатилетней девочкой, которая продолжала играть со своими куклами еще некоторое время после замужества. Блеры явно гордились этой историей - она всплыла почти четыре десятилетия спустя в мемуарах сестры Оруэлла Аврил, - но были и другие истории, которые постоянно вынимались и заново вышивались в разговорах у семейного очага. Сам Оруэлл рассказывал историю о том, как его отца, Ричарда Блэра-младшего, в 1860-х годах взяли в Креморн-Гарденс на юго-западе Лондона, чтобы посмотреть, как человек спускается с воздушного шара, пытаясь взлететь, и падает вниз головой на кладбище Челси, где он проделал такую большую яму, что единственной задачей властей осталось установить надгробие.

О ранней жизни отца Оруэлла, Ричарда Уолмсли Блэра, десятого и последнего ребенка в предположительно лишенном любви браке его родителей, родившегося в 1857 году и отправленного в Индию в возрасте восемнадцати лет, чтобы поступить на службу в опиумный департамент правительства Индии в звании помощника заместителя опиумного агента 5-го класса. Опиум, легализованный еще в 1870 году и экспортируемый в основном в Китай, уже был ключевой частью доходов, ежегодно поступавших в имперскую казну, но статус его административного департамента был невысок. Не лучшим было и финансовое положение опиумного агента Блэра, который, ко времени своей женитьбы в 1897 году - как и его отец, Ричард Блэр женился поздно - поднялся по иерархической лестнице лишь до вспомогательной ступени заместителя опиумного агента 4-го класса. В самые тяжелые дни его зарплата не превышала 650 фунтов стерлингов в год. Единственный из романов Оруэлла, в котором семейное наследие Блэров ненадолго заявляет о себе, - это "Дочь священника" (A Clergyman's Daughter): фамилия семьи - Хэйр; отец Дороти - внук баронета, а в доме нынешнего баронета на границе между Найтсбриджем и Мэйфэром хранятся причудливые памятные вещи из Южной Африки, включая кусок хлеба, к которому прикасался Сесил Родс, - но воспоминания об этом проникают во внутренний мир Оруэлла. Прошлое для Оруэлла - это прекрасное и процветающее место ("Счастливым викарием мог бы я быть / двести лет назад / проповедовать о вечной гибели и смотреть, как растут мои грецкие орехи..." - это один из его редких поэтических экскурсов), полное видимости, уверенности и денег, но прапраправнук графа Уэстморленда родился в мире экзаменов на гражданской службе, благоразумных браков и рутинной работы в отдаленных уголках империи.

Если Блэйры были скучными, шотландскими и отходчивыми, то другая сторона семьи Оруэлла была значительно более экзотичной. Лимузины, из рядов которых вышла Ида Мейбл, чтобы жениться на Ричарде Блэре, были судостроителями из Бордо на юго-западе Франции, которые в середине XIX века перенесли свою деятельность на Восток. Конечно, Гюстав Лимузен, дед Иды, умер в Тенассериме, Бирма, в 1863 году, а сама Ида, хотя родилась и получила образование в Англии, большую часть своей ранней жизни прожила с родителями в близлежащем Мулмейне. К этому времени семейный бизнес был диверсифицирован и занимался производством древесины и чая. Фрэнсис Лимузин (ок. 1849-1915), отец Иды, торговал тиком, а Эдгар Лимузин, возможный двоюродный брат, в 1909 году числится управляющим чайным поместьем в индийских холмах Нилгири. Как и у Блэров, у Лимоузинов были мифы и легенды, которые они с удовольствием культивировали, но они были гораздо более павлиньими. Одна из дочерей Фрэнсиса рассказала другу Оруэлла, что ее отец "жил жизнью принца... У них было до тридцати слуг, которые мало что делали и больше спали, чем работали". Если Фрэнсис и не был принцем, то уж точно имел статус в Бирме, так как в Гражданском списке Бирмы за 1901 год отмечено, что он служил итальянским консулом в Мулмейне в течение последних двадцати двух лет. Как и Блеры, Лимузины были филопрогеничны: Ида была одной из восьми. Но есть также подозрение, что к концу XIX века состояние семьи пришло в относительный упадок. Во время замужества Ида работала гувернанткой; из пяти ее сестер одна - Нора - вышла замуж за заместителя министра лесного хозяйства, а другая - Эллен - сошлась с эсперантистом и позже сбежала с ним в Париж. Ее брат Чарльз вернулся в Англию и работал секретарем в гольф-клубе. Это были уважаемые профессии, но вряд ли соизмеримые с воспоминаниями о Франциске Лимузине и его свите домашнего персонала.

Лимузины были важны для Оруэлла в той мере, в какой не были важны Блеры. Прежде всего, они придали ему характерные - и характерно галльские - черты. Друзья Оруэлла всегда поражались тому, как по-французски он выглядел: как на портрете Сезанна месье Шоке, думал Энтони Пауэлл, "или как один из тех ожесточенно-меланхоличных французских рабочих в синих халатах, размышляющих о смысле жизни у цинковых прилавков тысячи эстаминетов". Другим маркером на тропе Лимузена было владение французским языком, как письменным, так и разговорным, что выражалось во всем - от увлечения поэзией Вийона и Бодлера до слабости к романам Золя. Во многом эта предрасположенность была результатом простой физической близости. С самого младенчества родственники Оруэлла из Лимузена появлялись в его жизни с регулярностью, которой, кажется, были лишены все связи Ричарда Блэра. Единственные другие Блэйры, которые фигурируют в детстве Оруэлла, - это семья одного из кузенов его отца, жившая в Бурсталле, недалеко от Ипсвича, но родственники его матери присутствуют в нем повсюду. Тетя Нора присылала ему подарки; яркая тетя Эллен, всегда известная как Нелли, была неотъемлемой частью его жизни; дядя Чарли фигурировал и как хозяин на праздниках, и, в эпоху после Великой войны, как долгожитель дома семьи Блэр в Саутволде. Лимузины не были откровенной богемой, но было что-то в коллективном образе, который они представляли миру, что отличало их от более традиционных аспектов биографии Оруэлла, и если слабая дендистская сторона его натуры, которую часто отмечали друзья, имеет семенной фонд, то он лежит здесь, в памяти о тридцати слугах Фрэнсиса Лимузина и кораблестроителях Бордо.

Для произведений Оруэлла характерна привычка пытаться "расставить" людей по местам: кто они, откуда пришли и - что не менее важно - где они находятся. Только установив статус человека и предположения, на которых этот статус был основан, можно было начать понимать, что делает его значимым. Большинство анализов его собственного социального положения склонны подчеркивать его блеклый и почти потертый вид: "история семьи, которой не повезло в жизни", - поставил диагноз один друг, просмотрев семейную историю до двадцатого века. С точностью, которую он привносил в большинство своих социальных суждений, Оруэлл определил свое происхождение как "низший-верхний-средний класс". Это означало, что социальные знания, которыми обладали Блеры, были скорее теоретическими, чем фактическими. Теоретически они были людьми, которые охотились, стреляли, рыбачили и ужинали в вечерних платьях; на практике отсутствие денег, слуг и помещичьих усадеб предполагало весьма скромный буржуазный образ жизни. И все же, как бы далеко ни упало состояние семьи со времен Чарльза Блэра и его рабовладельческих плантаций, дразнящие проблески былого престижа оставались, чтобы преследовать и утешать: геральдические гербы; фамильное серебро (Оруэлл заложил ножи и вилки, чтобы финансировать свою поездку на гражданскую войну в Испанию); леди Мэри Блэр, смотрящая из своей рамы.

Это тени Теккерея, срочные депеши из мира, который вращается вокруг необходимости поддерживать видимость любой ценой, в котором нынешнее недовольство сдерживается воспоминаниями об ушедшем блеске. Оруэлл был поклонником Теккерея, восхищался его ранними работами - о которых он написал влиятельное эссе "Устрицы и коричневый стаут" - и стремился применить некоторые из уроков, усвоенных в убогих ночлежных домах 1840-х годов, к социальным противоречиям начала двадцатого века. Намечая линии разлома, проходящие под верхними и нижними слоями эдвардианской буржуазии в романе "Дорога на Уиган Пирс" (1937), он отмечает, что "между теми, кто получал 400 фунтов стерлингов в год, и теми, кто получал 2000 фунтов стерлингов, существовала огромная пропасть, но это была пропасть, которую те, кто получал 400 фунтов, изо всех сил старались не замечать". Неудивительно, что некоторые из высказываний Оруэлла об обмане умственной уверенности, из которого, казалось, состояла большая часть жизни среднего класса, выглядят так, как будто они взяты непосредственно из его собственного опыта. Когда он пишет в рецензии на книгу Алека Брауна под зловещим названием "Судьба средних классов", что "в Англии армейский офицер с 600 фунтами стерлингов в год скорее умрет, чем признает бакалейщика с таким же доходом равным себе в обществе", он почти наверняка думает о своем собственном отце, которого вспоминает на пенсии в Саффолке как добродушного старого джентльмена, но способного зарезать своего зеленщика, мистера Бамстеда, если встретит его на улице в воскресенье.

Естественно, необходимо проводить различия, и это означает, что ни аристократическое наследие Блэров, ни их поздневикторианская ретрансляция не являются тем, чем они кажутся на бумаге. Восьмой граф Вестморленд, чью дочь Томас Блэр вел к алтарю во времена правления Георга III, был не каким-то голубых кровей изысканным человеком, а одно время бристольским торговцем, унаследовавшим титул от своего бездетного троюродного брата в возрасте шестидесяти двух лет. С другой стороны, тот факт, что его потомков можно считать "спустившимися в мир", не был очевиден для большинства людей, с которыми они вступали в контакт. Для сравнительно скромного происхождения Рут Питтер, которая впервые столкнулась с ними в начале 1920-х годов, Блэйры были социально возвышенными в такой степени, что ее собственная семья - ее отец был школьным учителем в Ист-Энде - никогда не могла и мечтать о подражании. Для мясника из Саутволда, который доставлял им мясо в 1930-х годах, Ричард и Ида были "джентльменами", наравне с викарием, владельцем пивоварни и местными сквайрами. В какой-то степени их социальные тревоги были навеяны их сыном.

Уолтер Бейджхот однажды пожаловался, что Теккерей потратил слишком много времени, пытаясь доказать, что люди девятого сорта - это люди десятого сорта, а для читателя двадцать первого века детально детализированные попытки Оруэлла определить свой социальный статус могут показаться просто обескураживающими. С другой стороны, все это оставило длинную тень. Как бы он ни обеднел на разных этапах своей жизни и как бы ни возмущался иногда своим воспитанием, тот факт, что Оруэлл был тем, кого в Англии начала двадцатого века считали "джентльменом", прилип к нему, как заусенец. Подобно герою "Бирманских дней", чье лицо обезображено синюшным родимым пятном, он был отмечен на всю жизнь, и случайные санитары, мытари и безработные шахтеры, которые сталкивались с ним в 1930-е годы, знали его таким, каким он был: самозванцем, тщетно пытавшимся замаскироваться в среде, где маскировка была невозможна. Как однажды заметил один друг, его попытки подорвать святость умных вечеринок, приходя на них в повседневной одежде, всегда подрывались тем, что его потертые вельветовые брюки явно были сшиты у очень хорошего портного. Благородство воспитания Оруэлла часто работало в его пользу: оно позволяло ему видеть вещи и замечать абсурды, которые менее отстраненные наблюдатели могли бы пропустить. В то же время, иногда это могло оставить его в затруднительном положении, на волоске, когда он хотел понять обычаи или социальные предрассудки, которые он исследовал, но его подводило простое отсутствие опыта. И в конце концов, если поддаться на провокацию, классовая солидарность обычно побеждала. Во время путешествия, в ходе которого была написана книга "Дорога на Уиган Пирс", его донимал представитель рабочего класса, унижающий буржуазию, и в конце концов он вышел из себя. "Я буржуа", - протестовал он. Моя семья буржуазная. И если ты не заткнешься, я пробью тебе голову". То же самое произошло, когда в середине 1930-х годов его пригласили выступить в летней школе левого крыла. Дамы и господа, - якобы начал Оруэлл, - я не могу сказать "товарищи". Слово "товарищ" - это как слово "Бог". Оно имеет свое применение, но вы не можете произносить его без чувства тошноты".

Если недавно поженившихся Ричарда и Иду Блэр можно "разместить" как вполне обычную англо-индийскую пару, то их ранняя совместная жизнь полностью теряется. Никто не знает, что привело их в орбиту друг друга, хотя есть намек на семейную связь: согласно переписи 1881 года, в школе в Каршалтоне в Суррее, которую посещали три сестры Иды, также училась девочка по имени Мэри Мэйбл Уолмсли. Тот же туман висит над ранней супружеской жизнью, отмеченной постоянными переездами, вызванными профессиональными обязанностями Ричарда Блэра и, в случае Иды, окончательным возвращением домой. Их первый ребенок, которого окрестили Марджори Фрэнсис, родился в 1898 году во время пребывания в Техе. Пять лет спустя, после переезда опиумного агента на новую должность в Мотихари в Бенгалии, недалеко от тибетской границы, 25 июня 1903 года Ида родила сына. Ребенка окрестили Эриком Артуром - имя, которое Оруэлл стал ненавидеть из-за ассоциации с героем благочестивой детской книги Дина Фаррара "Эрик: или Малыш за малышом". Где-то в следующем году мать, дочь и пухленький малыш - доказательством тому служит фотография Эрика, зажатого в объятиях своего айя, - были отправлены обратно в Англию. К концу 1905 года миссис Блэр и ее дети поселились в доме под названием Эрмадейл (смесь слов "Эрик" и "Марджори") в южном оксфордширском городке Хенли-на-Темзе.

Можно утверждать, что две основные особенности младенчества Оруэлла - это плохое здоровье и отсутствие отца. Дневник, в котором Ида делала телеграфные записи в 1905 году, является призрачным предвестником вокального стиля будущего писателя - 11 февраля "малыш" записан как "называющий вещи "зверскими"!!!" - но остальная часть дневника состоит из медицинских бюллетеней. 6 февраля Эрик был "совсем нездоров, и я послал за доктором, который сказал, что у него бронхит". В конце июля, находясь в Лондоне и оставив своих детей на попечение няни, Ида "получила телеграмму от Кэти о том, что Малыш заболел, получила телеграмму в 8.30, когда принимала ванну, и уже в 9.10 была в поезде". Месяц спустя Эрик снова "совсем нездоров. Я послал за доктором". Затем 4 ноября: "Ребенку стало хуже, и я послал за доктором". На самой ранней из сохранившихся фотографий Оруэлла, помимо снимка, на котором он запечатлен на руках у айя, изображен здоровый трехлетний ребенок в матросском костюмчике, но практически яичная пухлость юного Эрика обманчива. Он родился с дефектами бронхов, и его детство было отмечено кашлем, простудами и грудными инфекциями. В домах с плохими санитарными условиями и неадекватным отоплением болезни были эндемическим явлением для эдвардианской детской комнаты - одним из лейтмотивов детских книг начала XX века является то, как часто болеют дети, но вызов врача на сайте в четырех случаях за девять месяцев - это зловеще даже для того времени.

Эрмадейл и "Ореховая скорлупа" на Вестерн Роуд, Хенли, куда семья переехала несколько лет спустя, были матриархальными заведениями. Поскольку ее муж все еще находился на Востоке и, вероятно, оставался там еще некоторое время, миссис Блэр постоянно присутствовала в жизни своих детей. В знаменитом отрывке из "Таких, таких радостей" Оруэлл жалуется на то, что ему постоянно твердят, что он должен любить своего отца, в то время как "я прекрасно знал, что просто недолюбливаю своего собственного отца, которого я едва видел до восьми лет и который представлялся мне хриплым голосом пожилого человека, вечно твердившего "Не надо". Но миссис Блэр была совсем другой. Моя мать простила бы мне все, что бы я ни сделал", - сказал он однажды другу. Его любовь к ней была такой же безусловной, как и ее к нему". Примечательно, что отцов в романах Оруэлла очень мало: они либо не существуют, либо пугающе строги, либо решительно слабы. Отцы Комстока и Флори умерли молодыми. Преподобный Заяц в романе "Дочь священника" - это отдаленное и холодное присутствие на обочине будней своей дочери. Самым лучшим из них является отец Джорджа Боулинга Сэмюэл, но даже он - тусклая, лишенная воображения фигура, идущая во сне к банкротству и не представляющая, что его младший сын чувствует к жизни или чего он от нее хочет.

Большинство литературных сверстников Оруэлла, представителей того пестрого поколения британских писателей-мужчин, родившихся в первом десятилетии двадцатого века, оставили мемуары о своем воспитании. Отцы Энтони Пауэлла и Сирила Коннолли были профессиональными военными; отец Грэма Грина был директором государственной школы; но обстоятельства их ранней жизни не сильно отличались от жизни Оруэлла, поскольку они были расположены на фоне профессиональной жизни и "службы", а на заднем плане маячила тень империи. В пятьдесят с небольшим лет, имея впереди еще полдесятилетия службы - он закончит свою карьеру в должности заместителя агента по опиуму 1-го класса, - Ричард Блэр вернулся в Англию в трехмесячный отпуск в 1907 году и завел еще одного ребенка. Аврил Нора, родившаяся в следующем году, стала старшей из двух братьев и сестер Оруэлла и надежным наблюдателем его последующих лет. Тем временем сын Ричарда рос. В пять лет он был зачислен в близлежащую монастырскую школу, Саннидейл, где работали монахини-урсулинки. Элси, имя гораздо более старшей девочки, ставшей объектом его страстного внимания, в конечном итоге было дано возлюбленной помощника драпировщика Джорджа Боулинга в фильме "На воздух". Гораздо более ощутимой была дочь местного водопроводчика, от которой он получил "слабый, но определенно приятный трепет", когда держал имитацию стетоскопа, чтобы ее живот во время игры в доктора и медсестру. Чуть позже, в возрасте семи или восьми лет, он стал младшим членом подростковой банды, которая мародерствовала в сельской местности Оксфордшира под руководством мальчика по имени Хамфри Дейкин, сына местного врача. Большинство взрослых, которые сталкивались с Оруэллом в детстве, считали его тихим, любознательным и в меру увлекательным мальчиком, но пятнадцатилетний Хамфри не был впечатлен. 'Абсолютный зануда, - вспоминал он, - маленький толстый мальчик, который постоянно ныл. И проказничал, рассказывал сказки и так далее". Несомненно, воспоминания Дейкина окрашены его последующим общением с человеком, который стал его шурином, но вы подозреваете, что корни его отвращения к "маленькому вонючему Эрику" зародились еще в подростковом возрасте.

Что Оруэлл думал о своей семье, которую он называл "своими людьми", а имена сестер обычно сокращал до Ав и Мардж? И что, если уж на то пошло, думали они сами о себе? Запах наследия всегда присутствует в жизни Оруэлла и способен заявить о себе неожиданным образом. Бывали моменты, когда ему, казалось, хотелось вызвать в памяти воспоминания о том старом, более процветающем мире, частью которого были Блэйры. Когда во время Второй мировой войны они с Эйлин поселились в двухэтажном доме в Килберне, посетители отмечали, что гостиная, заставленная антикварной мебелью, с портретами XVIII века на стенах, напоминала кабинет хозяина в загородном доме. В "Бирманские дни" попала каламбурная шутка о предках его матери - "лимонниках". Иногда эти подергивания за нить предков становились резко ироничными. В радиодраме Би-би-си, посвященной столетию отмены работорговли, написанной его будущим коллегой Вену Читале, Оруэлл сыграл рабовладельца. Что касается современных отношений Блэров друг с другом, Аврил хотела подчеркнуть силу взаимной доброжелательности, которая царила в Эрмадейле, "Ореховой скорлупе" и других домах. Думаю, будет справедливо сказать, что мы всегда были преданной семьей". Это вполне может быть правдой, но ключевое прилагательное, на которое обратили внимание наблюдатели, - "недемонстративная". Они жили на недемонстративных условиях, которые, похоже, были нормальными для членов их семьи", - вспоминал Ричард Рис о времени, проведенном с Оруэллом и его младшей сестрой на Юре. Муж Марджори сказал то же самое о своей жене: "Как и все Блеры, она была недемонстративной". К недемонстративности часто добавлялся откровенный стоицизм: Рассказ Аврил о почти полном физическом упадке ее брата после окончания работы над романом "Девятнадцать восемьдесят четыре" был краток: "Эрик далеко не здоров".

Если посмотреть на Блэров в полном составе у семейного очага, то может показаться, что они играют четко отведенные роли: Ричард тихий и ненавязчивый; Ида, стремящаяся к известности, женщина с характером и уверенностью в себе, вспоминал друг Оруэлла Тоско Файвел, "которая никогда не позволяла сомнениям относительно общественного положения или денег беспокоить ее". В отличие от некоторых обычных домохозяек среднего класса из Хенли-на-Темзе, ее помнят как красивую женщину с агатовыми серьгами, не лишенную поклонников-мужчин (доктор Дейкин считался одним из них) и стремящуюся принести на семейный обеденный стол относительно экзотические блюда. Иногда высказывались предположения о жесткой, непреклонной стороне ("не примиримый человек", - подумала Рут Питтер), но в целом Ида и ее господство в мире Блэров были восприняты с любовью. Люди, которые смотрели на Блэров и находили в них недостатки или обнаруживали трещины в фасаде, как правило, были их социальными или поколенческими нижестоящими. Тяжелая женщина", - заявляла дочь их помощницы в Саутволде, и, кроме того, одна из половинок пары, у которой "не сложилось". Но, как и большинство семей среднего класса того времени, Блеры обходились частными кодами и невысказанными предположениями. Чтобы понять, как они действовали, нужно было быть с ними на одной волне. Окружающие отмечали, как легко Оруэлл вписался в домашнюю атмосферу, когда вернулся в дом уже взрослым. Потребовалась публикация его первой книги "Down and Out in Paris and London", чтобы его родители и сестры заметили пропасть, которая возникла между ними: почти как если бы ее написал другой человек, - произнесла Аврил. Было бы преувеличением сказать, что отношения между Оруэллом и членами его ближайшей семьи были неполноценными, поскольку он любил их и был любим ими в ответ. Он не мог освободиться от их влияния, даже если бы захотел; он также не мог освободиться от убеждений, на которых был построен их мир. Он считал себя бунтарем, - заметила одна девушка, знавшая его в 1930-е годы, - но я не думаю, что ему это удалось".

В связи с этим возникает второй вопрос: что Оруэлл думал о своем детстве? В позднем среднем возрасте другие члены его группы сверстников - Во, Пауэлл, Грин и Коннолли - много писали о своей ранней жизни, но Оруэлл умер молодым, задолго до того возраста, в котором писатели должны начинать работу над своими мемуарами, и, за исключением "Такими, такими были радости", сохранилось лишь несколько дразнящих фрагментов. Дразнящих в том смысле, что от них исходит ярко выраженная атмосфера ретроспективной фиксации, когда зрелый Оруэлл усердно работает над тем, чтобы придать своим годам становления тщательно взвешенный мифологический лоск. Мое детство было не совсем счастливым", - пишет он в одном месте. Еще более значимыми, возможно, являются его попытки связать свои литературные амбиции с детским опытом. Отрывок из книги "Почему я пишу" (1946), в котором вспоминается его первое записанное сочинение - стихотворение о тигре с "зубами, похожими на стулья", возможно, заимствованное у Блейка, - продолжает настаивать на том, что "у меня была привычка одинокого ребенка придумывать истории и вести разговоры с воображаемыми людьми". Оглядываясь назад, Оруэлл считает, что "с самого начала мои литературные амбиции были связаны с чувством изолированности и недооцененности". Правда ли это? Или просто взрослый человек преувеличивает некоторые аспекты своей ранней жизни, чтобы приблизить их к тому образу, под которым он хотел бы быть известным? Конечно, видение одинокого несчастного мальчика, чья воображаемая жизнь протекала в книгах и призрачных разговорах, его сестра Аврил постаралась опровергнуть. Я не думаю, что это было хоть в малейшей степени правдой, хотя он и производил такое впечатление, когда вырос", - написала она в мемуарах, опубликованных через десять лет после смерти брата. На такие же мысли ее натолкнуло известие о том, что друг из их оксфордширских дней работает над воспоминаниями. Вновь подняв вопрос о его одиночестве, Аврил заявила, что "у Эрика было столько друзей, сколько он хотел. В любом случае, он был замкнутым, недемонстративным [опять это слово] человеком, что не обязательно означает, что у него было испорченное детство".

Линия Аврил в отношении ранних лет жизни ее брата понятна хотя бы потому, что она сама была их частью и, по косвенным признакам, ответственна за атмосферу, в которой они проходили. Но если что и опровергает идею одинокого мизерабилиста, так это журналистика, которую Оруэлл создавал в последние десять лет своей жизни. Колонки Tribune "Как мне угодно", написанные между 1943 и 1947 годами, полны рапсодических взглядов на те аспекты ушедшей английской жизни, которые молодой Эрик Блэр принимал близко к сердцу. К воспоминаниям о популярных песнях эдвардианской эпохи ("Рода и ее пагода" из "китайской музыкальной комедии" Сан Той, заманчивая фантазия о возведении пагоды на Стрэнде, была самой ранней, которую он мог вспомнить) можно было добавить фанатичные описания детских игрушек, таких как прищепки или "одна из величайших радостей детства", латунные пушки, установленные на деревянных орудийных повозках, которые стоили всего десять шиллингов и выстреливали "как в судный день". Упоминание о "радостях" эдвардианского детства предполагает, что их было достаточно много. Одной из них была его слабо анархическая, облегченная правилами сторона. Порох, необходимый для взрыва миниатюрных пушек, можно было купить через прилавок, а Оруэлл вспоминал, как в возрасте десяти лет "без вопросов" купил свое первое огнестрельное оружие, смертоносное на вид, известное как салунное ружье.

В книге "Поднимаясь на воздух" эта элегическая тяга к запахам, звукам и вкусам детства, к тому, что Оруэлл в одном из писем позднего периода называет "юными днями", практически сгорает со страниц. Экскурсии по оксфордширской зелени с Хамфри Дейкином превращаются в приключения банды "Черная рука", чей ритуал посвящения включает в себя проглатывание земляного червя; содержимое среднего кондитерского магазина до Великой войны занимает несколько абзацев, а Боулинг впадает в экстаз ностальгии по Дику Безудержному и героям эдвардианских журналов для мальчиков. Следует отметить, что большинство из этих воспоминаний нейтральны, они важны для рассказчика и его ощущения прошлого времени, а не для того, чтобы сделать политический акцент. Оруэлл-журналист иногда более охотно использовал воспоминания, чтобы исследовать свое осознание классовых различий и классовых привилегий. Здесь его привычное восхищение людьми из рабочего класса - батраками, которых он встречал во время семейных каникул в Корнуолле, рабочими, работавшими в соседнем доме, которые научили его материться, - уравновешивается осознанием элементарных трещин, проходивших через общество, частью которого он был. Одним из самых шокирующих инцидентов его детства, как он позже вспоминал, был деревенский матч по крикету, на котором местный сквайр отменил решение судьи и приказал выбывшему из игры бэтсмену вернуться к калитке. Был ли молодой Эрик Блэр так возмущен, как утверждал зрелый Оруэлл? Мы никогда не узнаем, но этот инцидент явно был важен для Оруэлла, засел в его сознании и оставил след, по которому его взрослому "я" придется разбираться.

Неизбежно, что многие из этих взглядов назад связаны с литературой: детская классика, такая как "Путешествия Гулливера" и Р. М. Баллантайна "Коралловый остров" (тридцать лет спустя он все еще мог вспомнить предметы, которые Ральф, Джек и Питеркин взяли с собой с потерпевшего крушение корабля - сломанный телескоп, окованное железом весло и маленький топор); Более новые авторы, такие как Беатрикс Поттер, большая часть произведений которой была опубликована в период 1901-10 годов; а также современный джингоизм, подаваемый в "Морских приключениях Бартимеуса" или "Зеленой кривой" Оле-Лук-Ойе, пророчествах профессионального солдата, который предупреждал о воздушных налетах и немецком вторжении. Неудивительно, что многое из того, что Оруэлл читал в детстве, было тонко замаскированной пропагандой, связанной с представлениями об империи, колониальном величии и страхом перед бедой в Европе. Если, как однажды предположил один из друзей, взрослый Оруэлл был революционером, погруженным в иллюзии 1910 года, то многие из их истоков лежали в книгах, которые ему давила его старшая сестра Марджори - влиятельная фигура в воспитании его раннего вкуса - здесь, в довоенном Хенли.

Нетрудно заметить влияние материальных обстоятельств детства Оруэлла на то, как он стал смотреть на мир. Почти все в его воспитании - работа отца, давняя традиция императорской службы в его семье - сформировало у него представления о долге, ответственности и английскости, от которых невозможно избавиться. Воспитание, например, объясняет его дружбу с несколькими людьми, которые на бумаге выглядят самыми маловероятными компаньонами для левого антиимпериалиста, которым должен был стать Оруэлл. В дневниковой записи, сделанной в 1980-х годах, Энтони Пауэлл вспоминает визит первого биографа Оруэлла, Бернарда Крика, который за обедом признался, что не может понять, как Оруэлл и Пауэлл вообще стали друзьями. Но Пауэлл был сыном подполковника, происходившим из длинного графского рода: в их общем наследии было гораздо больше того, что сближало этих двух людей, чем того, что их разъединяло. То же самое было и с Ивлином Во, чьи произведения Оруэлл, похоже, любил за то, что они прославляли ценности старого мира, построенного на бескорыстии и служении обществу. Так, в эссе о Во, оставшемся незавершенным после его смерти, он выделяет "неуместную вспышку" в "Мерзких телах" (1930). Здесь, отвернувшись от выходок яркой молодежи, романист проявляет симпатию к гостям, собравшимся на ежегодной вечеринке леди Анкоридж: "люди приличной и умеренной жизни, некультурные, незатронутые, незлобивые, непритязательные, неамбициозные, с независимыми суждениями". Вы чувствуете, что это люди Оруэлла, "люди, у которых все еще есть или когда-то было чувство долга и определенный кодекс поведения, в отличие от толпы газетных коллег, финансистов, политиков и плейбоев, с которыми имеет дело книга".

Несомненно, воспоминания о мире, в котором он вырос, позволили Оруэллу простить многое из того, что левая ортодоксия поспешила бы осудить. Его преданность касте, которая его создала, никогда нельзя игнорировать. Поскольку я сам был воспитан в этой традиции, я могу распознать ее под странной маскировкой, а также сочувствовать ей, потому что даже в самой глупой и сентиментальной форме она более мила, чем мелкая самодовольность левой интеллигенции", - заявил он в рецензии на книгу Малкольма Маггериджа "Тридцатые". С возрастом эдвардианская эпоха казалась ему золотым веком, в воспоминаниях о котором Блэйры все больше и больше увязали. Когда в 1940 году он отмечает, что в рассказе Розамонда Леманна "Рыжеволосая мисс Дейнтрейс" "прекрасно передана мирная, трущобная атмосфера конца эдвардианской эпохи" и одобряет описание "семьи обеспеченных людей среднего класса с их тупостью и филистерством, В то время как под благородством литературного критика внезапно возникает ощущение чего-то личного, что скрывается под его манерами, ощущение, что персонажи Леманна привлекают его в основном потому, что они напоминают ему его ушедшее "я".

В любое время притягательность Золотого века могла быть донесена до него литературой. Его публицистика военного времени полна одобрительных отзывов о Г. Г. Уэллсе, которого в июне 1940 года хвалили за "способность передать атмосферу золотых лет между 1890 и 1914 годами", а в мае 1941 года похвалили за то, что он "как почти любой другой писатель смог заставить сонные годы в конце прошлого века и начале нынешнего казаться хорошим временем для жизни". Даже территориальные амбиции викторианцев могли показаться более благородными, чем их пошлый современный эквивалент. Оруэлла может шокировать то, что он защищает империализм 1880-х и 1890-х годов, но если "сентиментальный и опасный", то, по его мнению, "не совсем презренный", дело в перегруженных работой колониальных чиновниках и пограничных стычках, а не в лорде Бивербруке и австралийском масле. Возможно, это романтическое отношение, но таким, во всяком случае, к концу жизни, было все отношение Оруэлла к пейзажам, по которым он бродил в детстве.

Отрывки из книги Coming Up for Air, описывающие уход этого старого мира и неопределенность, которая остается в ожидании, имеют восторженное и почти галлюцинаторное качество. Время ускользало", - размышляет Джордж Боулинг. 1910, 1911, 1912... Я говорю вам, что это было хорошее время для жизни... Белая пыльная дорога, тянущаяся между каштанами, запах ночлега, зеленые лужи под ивами, плеск Бурфордской плотины - вот что я думаю, когда закрываю глаза и вспоминаю "до войны..."". Несомненно, так думал и Оруэлл. Но есть и другие уголки его творчества, в которых прошлое оживает более незаметно. Возможно, "Ферма животных" - это сатира на русскую революцию, точно имитирующая приливы и отливы советской политики между 1917 и 1943 годами, но ее историческая основа берет начало за несколько десятилетий до этого. Уиллингдон, ближайший город к ферме Мэнор, явно основан на Хенли. Сама ферма более или менее немеханизирована, а над камином в гостиной фермера Джонса и его жены висит литография королевы Виктории. Даже журналы, которые берут недавно антропоморфизированные свиньи - "Джон Булл" и "Титбитс" - достигли своей наибольшей популярности во время Первой мировой войны. В этом свете "Скотный двор" - не что иное, как паяц ранней жизни Оруэлла. Его детство постоянно присутствовало в его жизни - порой его было больно переживать, но оно всегда было способно унести его в блаженную волну воспоминаний. Возвращаясь с прогулки по сельской местности Хартфордшира летом 1940 года, он отметил, что "все это вернуло меня в детство, возможно, последний кусочек такой жизни, который у меня когда-либо будет". Возникает подозрение, что, какой бы мифологический глянец он ни накладывал на нее впоследствии, такая жизнь стоила того, чтобы ею жить.

Глава 3. Секретное государство

О, директора школ - если кто-нибудь из вас читает эту книгу - помните, что когда какой-нибудь особенно робкий вороватый сорванец приводится к вам в кабинет, и вы относитесь к нему с презрением, которого он заслуживает, а потом делаете его жизнь обузой на долгие годы - помните, что именно под видом такого мальчика появится ваш будущий летописец. Никогда, увидев жалкого маленького тяжелоглазого кроху, сидящего на краешке стула у стены вашего кабинета, не говорите себе: "Возможно, этот мальчик и есть тот, кто, если я не буду осторожен, однажды расскажет миру, каким человеком я был".

Сэмюэл Батлер, "Путь всякой плоти" (1903)

Я всегда хотел написать книгу о школе Святого Киприана. Я всегда считал, что государственные школы не так уж плохи, но людей портят эти грязные частные школы задолго до того, как они достигнут возраста государственной школы.

Письмо Сирилу Коннолли, 14 декабря 1938 года

У Блэров были свои планы на Эрика. Опиумный агент все еще находился в Индии, поэтому, должно быть, Ида, обнаружив перспективы в его юношеских сочинениях и любви к чтению, решила, что их сын должен получить возможность посещать большую государственную школу. Первым шагом на этом тернистом пути было найти для него подготовительную школу, которая готовила бы учеников в "большую девятку", как называли ведущие учебные заведения того времени, и плата за обучение в которой укладывалась бы в скромный бюджет семьи. Для Аврил, всегда чувствительной к жалобам на неясность происхождения Оруэлла, забота о его школьном образовании была признаком заботы ее родителей. Как она однажды заметила, большинство семей с ограниченным достатком Блэров отправили бы своего сына в гимназию или "третьесортную государственную школу". Но миссис Блэр, на которую была возложена задача по организации обучения, была нацелена на более крупную игру. Дядя Чарли, живший тогда в Борнмуте, принес новости о школе под названием St Cyprian's на окраине Истборна, и именно сюда осенью 1911 года восьмилетний Эрик был зачислен учеником.

Система подготовительных школ, одним из лидеров которой считался Сент-Киприанс, была довольно недавним дополнением к английской институциональной жизни высшего и среднего класса. До середины девятнадцатого века мальчиков, чьи родители могли позволить себе платить за обучение, отправляли в крупные государственные школы в возрасте восьми или девяти лет, мало задумываясь об их моральном или физическом благополучии. В 1850-х годах началось реформаторское рвение, и критики стали приводить убедительные свидетельства того, насколько отвратительным, если не опасным, может быть образование в государственной школе. Встревоженные родители, познакомившиеся с книгой Томаса Хьюза "Школьные годы Тома Брауна" (1857), в которой рассказывалось о том, как в регби подбрасывали папиросы в одеяла, или читавшие газетные сообщения о вестминстерских ритуалах "пинания", в результате которых мальчики младших классов могли остаться без сознания, хотели более безопасной среды для своих детей. Между тем, действовали экономические и демографические факторы. Викторианская буржуазия становилась все крупнее. По мере того, как государственные школы расширялись, чтобы соответствовать спросу, вход в них становился все более конкурентным. Большинство школ-"кормушек", удовлетворявших потребности родителей, которые хотели, чтобы их сыновья сдали вступительные экзамены в государственные школы и при этом не подвергались жестокому обращению со стороны старших мальчиков, датируются, соответственно, 1860-ми и 1870-ми годами. Новый маяк в Кенте был основан в 1863 году, Саммер Филдс - годом позже, Школа Дракона в Оксфорде - в 1877 году. Многие из них управлялись семейными парами, причем мужья директоров удваивали свои обязанности как педагогов и продавцов, регулярно приезжая в Итон, Харроу и Винчестер, чтобы завязать знакомство с персоналом. Их жены, которые занимались домашним хозяйством, могли стать грозными соперницами: так, шатенка из New Beacon была известна как Ма Бабуин.

Хотя школа St Cyprian's была основана совсем недавно - она открылась в 1899 году - она была более чем способна выдержать конкуренцию с этими первыми лидерами. Почетные старожилы, вспоминавшие время, проведенное здесь в 1910-20 годах, выстроились в очередь, чтобы похвалить его первоклассные условия. Они включали в себя участок в пять акров за Саммердаун Роуд, просторные жилые помещения, большую столовую, гимнастический зал и даже небольшую часовню. Генри Лонгхерст, будущий корреспондент Sunday Times по гольфу, приехавший в конце Великой войны, вспоминал "огромный двускатный дом из красного кирпича с утопленным игровым полем, павильоном для крикета... и стрельбищем на двадцать пять ярдов". Соучредители школы, Льюис Воган Уилкс и его жена Сисели, известные своим подопечным как "Самбо" и "Флип", последняя - из-за своей груди без корсета, натаскивали от семидесяти до девяноста мальчиков. Академические стандарты были высокими - репутацию школы подчеркивало то, что приглашенный экзаменатор во времена Оруэлла был стипендиатом All Souls, Oxford - а учебная программа точно выверена в соответствии с требованиями вступительных экзаменов в государственные школы. Преобладали латынь, греческий, история, английский и математика, но было место и для более эзотерических предметов, таких как французский, естественные науки и рисование. В то время как ее выпускники были направлены в государственные школы по всей стране, школа Святого Киприана любила подчеркивать свои связи с Итоном и Харроу.

Что касается демографического состава школы, то некоторые ученики обнаружили в нем заметный аристократический оттенок. У нас ужасно много дворян, - писал один мальчик домой в 1916 году, - то есть сиамские принцы, внук графа Челмсфорда, сын виконта Малдена". Но есть также подозрение, что многие места были заняты сыновьями нуворишей. Сам Оруэлл считал, что большинство покровителей школы принадлежали к "неаристократическим богачам, к тем людям, которые живут в огромных домах с кустарником в Борнмуте, у которых есть машины и дворецкие, но нет поместий". Безусловно, обе эти социальные категории были не в лиге Блэров. В обычных обстоятельствах плата за обучение была бы такой же - 180 фунтов стерлингов в год, но Уилксы были готовы принять определенное количество мальчиков по сниженным ценам, если считали, что они могут принести им пользу. Ученик, получивший стипендию в лучшей государственной школе, мог рассчитывать на то, что его достижения будут опубликованы в проспекте Сент-Киприана. В восьмилетнем возрасте Оруэлла определили как стипендиата в зародыше, который может покрыть себя славой через пять лет, и взяли на половинную плату. В этой договоренности не было ничего необычного, на нее благоразумно подписалось большинство ведущих подготовительных школ. Ближайший современник Оруэлла Кристофер Холлис, чей отец был священнослужителем, получавшим стипендию в 400 фунтов стерлингов в год, был принят в Саммер Филдс в том же году на точно таких же условиях.

Какими бы высококлассными ни были удобства, условия в школе Святого Киприана были признаны спартанскими еще до начала Великой войны в августе 1914 года, но это не делало их особенно суровыми по стандартам того времени: в школах, находившихся на нижней ступени шкалы, меню ужина открывалось плитами пудинга, чтобы приглушить аппетит мальчиков перед основным блюдом. Школьный день начинался с раннего утреннего плавания в бассейне с морской водой, затем следовала физкультура, часовня и экономный завтрак из хлеба с маргарином и каши, которую подавали в оловянных мисках, печально известных своими немытыми ободками. В школе царила религиозная атмосфера - мистер Воган Уилкс поощрял своих учеников заучивать наизусть отрывки из Ветхого и Нового Заветов, - а также настойчивое требование, чтобы каждая минута времени мальчика была занята каким-нибудь полезным делом, будь то бодрая прогулка по Даунсу под руководством младшего мастера мистера Силларса или написание письма домой. Но почти все летописцы школы сходятся во мнении, что это место было таинственным. Частично это было связано с его особенностями - например, с экзотическим шарабаном, зафрахтованным для доставки учеников с вокзала Истборна, который приводился в движение газовым шаром, закрепленным на крыше. Но гораздо большее значение имела волевая личность миссис Уилкс.

Как и дом семьи Блэр в Оксфордшире, Сент-Киприанс был, по сути, матриархатом. Лонгхерст, обожавший свое пребывание там, считал Флип "самой грозной, выдающейся и незабываемой женщиной, которую я, вероятно, встречу на своем веку". Сесил Битон, будущий фотограф и сценограф, вспоминал ее "румяные щеки и обезьяноподобную ухмылку". Писатель Гэвин Максвелл, не будучи ее поклонником, был поражен ее мужественной манерой поведения, курением сигарет, что было весьма необычно для женщины ее социального класса, и ее бодрой, целеустремленной походкой. Маленькие мальчики были очарованы ею, а она - ими. В то же время, при всем ее рвении, за Старой Мамой, как называли ее некоторые ученики, нужно было следить. В ней была капризная, непредсказуемая сторона, которая выражалась в резких перепадах темперамента. Мальчик, который считал себя одним из ее любимчиков, который грелся в ее улыбках и находил, что его гладят, балуют и приглашают выбрать книги из ее личной библиотеки, которого возили на экскурсии в Истборн или на кокосовые пирожные в чайной мистера Хайда, мог оказаться выброшенным во тьму, как только экспедиция возвращалась на базу. Все это не делало жизнь в школе Святого Киприана легкой, и даже те мальчики, которые любили миссис Уилкс и были благодарны за то, что она для них сделала, иногда с трудом переносили эти молниеносные перемены.

Оруэлл прибыл в этот форсированный дом для интеллектуалов младшего подросткового возраста в начале сентября 1911 года в сопровождении чемодана, содержащего положенную дюжину пар носков, шесть пар пижам, пиджак, три пары футбольных шорт, кольцо для салфеток и Библию, наряду с повседневной формой: зеленой майкой со светло-голубым воротником, школьной кепкой с вышитым над козырьком мальтийским крестом, вельветовыми брюками, о которых один мальчик вспоминал, что они "с мурлыкающим звуком терлись, когда мы шли", и деревянной коробкой с трафаретом EAB на крышке. Все сохранившиеся письма, кроме одного, написанные им домой, датируются первыми пятнадцатью месяцами его пятилетнего пребывания. Хотя они подвергались цензуре и, несомненно, были подправлены надзирающим органом, они производят сильное впечатление, что новоприбывший, хотя и озадаченный жестким расписанием и ограничениями в поведении, получает удовольствие. Раннее утреннее купание "просто прекрасно" (1 октября). Есть отчеты о шоу "волшебных фонарей" и школьных "безумствах" ("пожалуйста, пришлите мой альбом с марками как можно скорее", - говорится в письме от ноября) и рассказы о развлечениях в конце учебного года, таких как маскарадный танец, на котором он маскировался под лакея в одежде, которая, возможно, была сшита для него портным Беатрикс Поттер из Глостера - красное бархатное пальто, белый шелковый жилет с цветами и красные шелковые брюки.

В феврале 1912 года некоторые мальчики отправились в экспедицию, чтобы посмотреть на аэроплан, "но я и многие другие ребята играли в футбольную игру и [sic] мы легко выиграли девять три". Как и положено письмам домой из подготовительной школы, это весьма обычные документы, полные покорных заверений ("Я еще не могу читать твои письма, но я могу читать Марджис") и расспросов о домашних животных семьи, собаке Того и бледно-серой кошке Виви. Однако наряду с ними есть несколько предвестий будущей карьеры Оруэлла. Одно из них - его выдающиеся академические способности. Уже через три недели после поступления в школу Святого Киприана он занял первое место по истории и второе место по французскому языку. Через месяц он был вторым по латыни и лучшим по арифметике. Даже на этом раннем этапе Уилксы могли поздравить себя с тем, что они выбрали победителя. Другое дело - плохое здоровье: в письме от 4 февраля говорится, что "я снова был в больничной палате, потому что простудился". Третье - намек на резкие описательные способности, пробуждающиеся среди репортажей с места событий. Играя в воротах в футбольном матче в марте 1912 года, он должен был быть "очень быстрым, чтобы поднимать их и бить по ним", поскольку его противники "бежали на меня, как разъяренные собаки". Ему нравился крикет - спорт, в котором, как он позже признался, у него была "безнадежная любовь", и школьный журнал приветствовал его игру в боулинг и хорошую, хотя и "недостаточно ловкую" игру на поле.

Дома семейную жизнь ждали перемены. Ричард Блэр вернулся из Индии в последний раз в январе 1912 года. Позже в том же году семья переехала из Хенли в дом под названием Roselawn, расположенный в нескольких милях в деревне Шиплейк. Здесь, поддерживаемая пенсией в 400 фунтов стерлингов в год, царила атмосфера благородной экономии. В детстве Гордона Комстока в романе "Храни полет аспидистры" постоянно угнетает чувство, что денег никогда ни на что не хватает. Он также осознает, как, должно быть, и Оруэлл, что ограниченные ресурсы семьи концентрируются на нем самом. Хотя Ричард Блэр вскоре последовал примеру своего шурина Чарли, получив работу секретаря в местном гольф-клубе, семейные финансы всегда оставались в напряжении. Еще хуже, пожалуй, для человека, который провел почти сорок лет на субконтиненте, было чувство унижения. Трудно не почувствовать, что Оруэлл имел в виду своего отца, когда сочувствует судьбе колониальных экспатов в "Бирманских днях": "Они ведут незавидную жизнь: это плохая сделка - провести тридцать лет, плохо оплачиваемых, в чужой стране, а затем вернуться домой с разрушенной печенью и сосновым задом от сидения на тростниковых стульях, чтобы устроиться занудой в каком-нибудь второсортном клубе".

Между тем, были и более серьезные проблемы и переломы, которые нужно было учитывать. Роман "Поднимаясь в воздух", написанный в тени Второй мировой войны, зловеще предвосхищает первую. Все жители оксфордширского рыночного городка Джорджа Боулинга знают, что "этот германский император" становится слишком велик для своих сапог, и "это" скоро произойдет. В романе "золотое лето" 1914 года незаметно подрывается предчувствиями тревоги. В течение нескольких дней... было странное подавленное чувство, некая выжидательная тишина, как в момент перед грозой, как будто вся Англия молчала и слушала". Большинство литературных сверстников Оруэлла оставили яркие рассказы о неуклонном развитии событий, предшествовавших объявлению войны 4 августа 1914 года. Восьмилетний Энтони Пауэлл, чей отец был армейским офицером, вспоминал отправку полка во Фландрию, за которой через несколько недель последовали известия о потерях и гибели молодых субалтернов, которых в последний раз видели болтающими в коридоре, когда они переодевались в теннисные принадлежности. Грэм Грин вспоминал, как его послали в фруктовый сад собирать яблоки для усталых солдат. Совесть Ивлина Во была уязвлена видом того, как его одноклассники отмахивались от учителя, ушедшего добровольцем на фронт: "Теперь мне стало жаль, что я так его избивал".

Если первым из великих общественных событий, доминировавших в детстве Оруэлла, было потопление "Титаника" в 1912 году - тридцать лет спустя он все еще помнил, как газетные сообщения о катастрофе зачитывались за семейным завтраком, - то вторым было начало Великой войны. Оглядываясь на нее с позиции раннего среднего возраста, он утверждал, что у него есть три отчетливых воспоминания: газетная карикатура на кайзера, которая появилась в последние дни июня и которая, даже на грани катастрофы, шокировала людей своим изображением королевских особ; извозчик из Хенли, разрыдавшийся на рынке , когда армия захватила всех местных лошадей; и толпа молодых людей на вокзале, бегущая за вечерними газетами, которые только что прибыли на лондонском поезде (этот инцидент был перенесен в фильм Coming Up for Air, где мальчик-газетчик бежит по улице с криками "Мы вошли! Мы пришли!"). Важно, что именно случайности запечатлелись в памяти Оруэлла - кипы зеленых газет, клерки и продавцы в высоких воротничках и шляпах-котелках. Начало войны произвело на него глубокое впечатление: Первое правильное воспоминание Аврил о брате, которое, как ей казалось, могло возникнуть в день начала конфликта, было о том, как он сидел на полу в спальне их матери и разговаривал с ней "очень по-взрослому", пока она вязала ему шарф цвета святого Киприана. Именно война вдохновила его на первое появление в печати. Патриотическое стихотворение под названием "Проснитесь! Молодые люди Англии!", вызванное призывом в армию в сентябре 1914 года, но в то же время ставшее ответом на смерть его двоюродного брата лейтенанта Невилла Уорда в битве при Монсе 23 августа, было отправлено миссис Блэр в редакцию местной газеты Henley and South Oxfordshire Standard, которая напечатала его в начале октября.

О! Дай мне силу льва!

Мудрость лиса Рейнарда,

А потом я брошу войска на немцев,

И дать им самый сильный удар.

Последующие стихи призывали читателей в армию на том основании, что "Ибо если, когда ваша страна в нужде, / Вы не записываетесь тысячами, / Вы действительно трусы". Миссис Уилкс одобрила это и прочитала вслух в школе.

Но была и другая причина, по которой лето 1914 года и последующие недели были так важны для Оруэлла. Именно тогда он встретил двух людей, которым предстояло стать главными летописцами его юношеской жизни. Первой была девушка по имени Джасинта Будиком, чья семья жила в Quarry House, Shiplake, и которая, более полувека спустя, написала содержательные мемуары о времени, проведенном ими вместе. Трое детей Будикомов были примерно того же возраста, что и младшие Блэйры: Джасинта была на пару лет старше Оруэлла, ее брат Проспер - на год младше, а ее сестра Гвиневера была на год старше Аврил. Хотя Будикомы жили лучше Блэров, между их жизнью в Кворри-Хаус и более скромными условиями в Роузлаун были странные параллели. Опять же, отцовские фигуры были в дефиците: мать Джасинты заправляла всем, пока ее отсутствующий муж гулял в Лондоне. Эрик и мы", рассказ Джасинты о ее отношениях с Оруэллом и его семьей, - это тяжелый документ, в котором акцент на "нормальности" подросткового возраста ее друга молчаливо подкрепляется уютным фронтисписом Эдварда Ардиццоне. Стремясь распространить определенный взгляд на Оруэлла ("почти неизменно веселый счастливый мальчик" и т.д.), в итоге она оказывается ужасно неискренней, в ней отсутствуют всевозможные важные сведения, которые хитрая Джасинта, по иногда понятным причинам, оказывается, скрывала.

В то же время ни одна женщина за пределами семьи Блэр не проводила с Оруэллом больше времени, чем Джасинта в период 1914-1921 годов: Книга "Эрик и мы", следовательно, наполнена откровенными фрагментами молодого соседа Будикомов в действии. Помимо Кварри Хаус, Будикомы владели соломенным коттеджем к северу от деревни, и именно в поле рядом с этим вторым домом Джасинта наткнулась на маленького мальчика, стоящего на голове. Тебя больше замечают, если ты стоишь на голове, чем если ты стоишь правильно", - объяснило привидение, когда мальчик выпрямился. Быстро став другом семьи, Джасинта имела достаточно возможностей наблюдать за тем, как Блэйры действуют как индивидуально, так и как единое целое. Ида показалась ей "живой" и "энергичной", ее муж, которого она видела по дороге в гольф-клуб или слоняющимся по дому, "очень древним", а Марджори, которой к этому времени было уже около десяти лет, считалась "вполне взрослой". И снова возникает мысль об отсутствии у Блэров коллективного рвения. ("Блэйры, хотя и не были демонстративными, тем не менее, были сплоченной семьей, и их дом казался нам счастливым"). Джасинта не обошла вниманием и Блэров - двух фабианских тетушек, сестру Иды Нелли и жену ее брата Джорджа Айви, чьей воинственной приверженности суфражизму миссис Блэр тихо сочувствовала - но главным объектом ее воспоминаний, естественно, является Эрик. Хотя большая часть того, что следует далее, представляет собой эхт-конвенциональную депешу из георгианского детства - крокет на лужайке Куарри Хаус, карточная игра под названием "свадьба Винкля", которая звучит как версия последствий, Эрик и Проспер убивают ежа и пытаются запечь его в пепле костра - есть также подробности его литературных интересов. Тетрадь под названием "Шедевры II", содержащая пьесу "Мужчина и служанка", которая явно чем-то обязана "Буре", относится к более позднему периоду, но одним из ранних открытий Эрика и Джасинты была книга Беатрикс Поттер "Поросенок Бланд" (1913), которая, по крайней мере, имеет отношение к истокам "Фермы животных".

Вторым свидетелем был мальчик, которого Оруэлл нашел среди вновь прибывших в Сент-Киприанс в начале сентябрьского семестра и которому четверть века спустя суждено было стать одним из его ближайших литературных союзников. Невысокий, коренастый и, как известно, непривлекательный ("Это тот туг, которому мул дал по морде?" - спросил старший мальчик, когда его имя прозвучало в Итоне), Сирил Коннолли был экзотической, но в чем-то знакомой фигурой: заметно неанглийский - он много говорил о своем ирландском происхождении - и с эксцентричным отцом-военным, майором Коннолли, фанатиком улиток, который позже опубликует 660-страничный трактат под названием "Монографический обзор южноафриканских неморских моллюсков". Как и Оруэлл, он был очень смышленым, и, с одной стороны, история их дружбы в течение семи семестров, которые они провели вместе в школе, - это просто хроника высококлассного академического спарринга. В начале 1915 года они учились в одном классе, и приглашенный экзаменатор, Чарльз Грант Робертсон, сообщил, что оба "проделали очень многообещающую работу, и у них есть хорошие перспективы добиться в следующем году отличия для себя и своей школы". Коннолли занял первое место, а Оруэлл второе - в конкурсе на соискание премии по истории Хэрроу, ежегодном конкурсе, на который претендуют экзаменаторы государственных школ.

Первое впечатление Коннолли от своего нового друга и академического соперника - большой, крепкий мальчик, внешне сильный, но "грудастый" и "бронхиальный". Автобиографическая часть "Врагов обетования" (1938), в которой Коннолли бросает безжалостный взгляд на свое время в школе Святого Киприана, здесь тонко замаскированной под школу Святого Вулфрика, столь же постановочна в своей манере, как и переосмысления Джасинты: она была написана почти через двадцать лет после описываемых в ней событий, и многое, что кажется определенным Коннолли в середине тридцатых годов, должно быть, тогда еще только зарождалось. Тем не менее, Оруэлл, который появляется в этой книге, - яркая и правдоподобная фигура, еще более достоверная благодаря строгости, которую, как утверждает Коннолли, он в себе обнаружил. Высокий, бледный, с впалыми щеками и надменным голосом, он был, по мнению Коннолли, "одним из тех мальчиков, которые, кажется, рождаются старыми", настоящим бунтарем, а не версией Коннолли, который "видел насквозь школу Святого Вулфрика, презирал Самбо и ненавидел Флипа, но был бесценен для них как стипендиальный корм". Оба мальчика совершали долгие прогулки по Даунсу, писали стихи в подражание Лонгфелло и Роберту У. Сервису, читали таких развенчателей викторианской эпохи, как Шоу и Сэмюэл Батлер, и, по словам Коннолли, "отвергали не только школу Святого Вулфрика, но и войну, империю, Киплинга, Сассекс и характер". Коннолли запомнил особенно яркий момент под фиговым деревом на дороге в Истборне, когда Оруэлл "своим ровным нестареющим голосом" объявил, что "есть только одно средство от всех болезней ". Коннолли, который думал, что речь идет о сексе, пробормотал что-то о походе в туалет. Нет, серьезно заверил его Оруэлл, решение - смерть.

Стоит отметить, что в то время, когда эти два сына империи в частном порядке проклинают патриотизм, военные действия и всю культурную основу, на которой зиждется их мир, они также публично выстраиваются в очередь, чтобы петь ему дифирамбы. Когда в следующем году перед школой была поставлена задача написать стихотворение в память о смерти лорда Китченера, оба мальчика с энтузиазмом включились в списки. И снова попытка Оруэлла появилась в газете Henley and South Oxfordshire Standard. Стихотворение Коннолли не сохранилось, но он был рад узнать, что его друг, облаченный в мантию "лучшего поэта" школы, счел его "очень хорошим". Несомненно, в своем портрете молодого Оруэлла Коннолли опирается на информацию, которой он не мог обладать в то время, но "Враги обетования", хотя и демонстрируют таланты Коннолли как самомифолога, изо всех сил стараются быть справедливыми к людям, с которыми он столкнулся в юности, и помнить их такими, какими они были. Если он иногда критикует школу Святого Киприана, обвиняет миссис Уилкс в жестокости ("Когда Флип сердилась, она била нас по лицу или тянула волосы за уши, пока мы не плакали") и сокрушается о лишениях военных лет ("посинели от холода"), он стремится отдать должное этому месту и в итоге высоко оценивает "хорошо управляемый и энергичный пример" подготовительной школы, которая, по его признанию, преподала ему ценные уроки обращения с людьми, которых он встретит за ее дверями.

Именно Коннолли послужил толчком для создания Оруэллом собственного памятника школьному царству Флипа и Самбо. Доказательством тому служат два письма, написанные во второй половине 1938 года. Первое, написанное вскоре после того, как Оруэлл узнал о книге и не успел ознакомиться с ее содержанием, содержит лишь бодрый ответ: "Удивляюсь, как ты можешь писать о Сент-Киприане. Для меня все это похоже на ужасный кошмар", но второе письмо, отправленное шесть месяцев спустя, наполнено острым, префигуративным смыслом. В частности, Оруэлл вспоминает их совместное литературное развитие: он получил в руки экземпляр "Страны слепых" Г. Г. Уэллса "и был настолько очарован ею, что мы постоянно отщипывали ее друг у друга. Это очень яркое мое воспоминание - красться по коридору в четыре часа летнего утра в общежитие, где вы спали, и выхватывать книгу из-под кровати". Он также вспоминает, как Коннолли получил копию "Зловещей улицы" Комптона Маккензи, одного из самых громких скандалов того времени, "а потом эта грязная старая свинья миссис Уилкс узнала об этом, и произошла страшная ссора". Куда вел Коннолли, Оруэлл намеревался следовать за ним: 'Я всегда намереваюсь в один прекрасный день написать книгу о Киприане'. Косвенная ссылка немедленно нашла свое отражение в романе, который он уже наполовину написал. Роман "Поднимаясь в воздух" (Coming Up for Air), опубликованный в следующем году, застает своего героя в госпитальном лагере на южном побережье в конце 1916 года. Иногда, вспоминает Боулинг, "ребят из захудалых мальчишеских школ в Истборне водили в крокодилах, чтобы они раздавали сигареты и мятные кремы "раненым томичам", как они нас называли". Вы подозреваете, что Оруэлл был одним из этих мальчиков.

'Such, Such Were the Joys', огромное эссе из пятнадцати тысяч слов, гораздо более мстительное, чем все, что Коннолли или любой другой выпускник школы Святого Киприана когда-либо переносил на бумагу, было в конце концов опубликовано в Америке в 1952 году. Из-за страха перед клеветой публикация в Великобритании провисела до 1968 года. Она начинается с эпического описания того, как юного Эрика Блэра порол Самбо по приказу его жены ("коренастая женщина квадратного телосложения с красными щеками, плоской макушкой, выдающимися бровями и глубоко посаженными, подозрительными глазами") в наказание за то, что он неоднократно мочился в постель. Подслушав по дороге из кабинета директора, как он хвастался, что побои не причинили ему боли, проказника приводят обратно, и Самбо ("круглоплечий, любопытного вида человек, не крупный, но с шаткой походкой, с пухлым лицом, как у ребенка, который был способен на хорошее настроение") с такой силой бьет его, что розга ломается. Еще более шокирующим, чем жестокость нападения Самбо, пожалуй, является анализ его чувств зрелым Оруэллом. Он плачет, говорит он нам, отчасти потому, что от него этого ждут, отчасти из-за искреннего раскаяния, но также из-за "более глубокого горя", свойственного детству, ужасного чувства одиночества и беспомощности, усугубляемого страхом, что он живет в мире, где невозможно быть хорошим.

Сломанная коновязь оказывается первым из многих символических эпизодов. Что отличает последующее перечисление жалоб, так это их ужасная конкретность, ряд унизительных инцидентов и точно запомнившихся разговоров, от которых веет непрощенной обидой. Дело не в том, что в школе Святого Киприана благоволят к богатым детям и титулованные ученики обращаются к ним в третьем лице, а в том, что богатым мальчикам дают молоко и печенье на утренник и уроки верховой езды раз в неделю. Дело не в том, что школьная идея образования состоит в заучивании с броским налетом, призванным одурачить экзаменаторов и заставить их думать, что экзаменуемый знает больше, чем они, а в том, что Самбо стучит серебряным карандашом по вашему черепу, как будто только повторные удары вдолбят факты в ваше безвольное сознание. Дело не в том, что Оруэлл постоянно осознает недостаток средств у Блэров на фоне мальчиков, чьи летние каникулы проходят на глухариных болотах и в яхтенных походах по Соленту, а в том, что ему постоянно напоминают о его бедности, а любые несущественные траты отвергаются на том основании, что "твои родители не смогут себе этого позволить". К манежу, крикетной бите и карманным деньгам в 2 доллара в неделю (у богатых мальчиков было 6 долларов) можно добавить ежегодное унижение 25 июня. Традиция требовала, чтобы каждому мальчику в день его рождения дарили торт, который можно было бы разнести по школе во время чаепития. У Оруэлла его никогда не было.

Но есть и более серьезные недостатки, чем насилие, снобизм и унижение. Прежде всего, "Такие, такие были радости" - это разоблачение осуществления власти, тирании, главной характеристикой которой является воздух постоянного контроля. В какой-то момент Оруэлл выходит из запрещенного в городе магазина сладостей и обнаруживает "маленького остролицего человека, который, казалось, очень пристально смотрел на мою школьную кепку". Ему кажется совершенно очевидным, что этот человек - шпион, приставленный к нему директором школы. Самбо был всемогущ, и естественно, что его агенты должны быть повсюду". Но еще более удручающим, пожалуй, было ощущение, что ты не знаешь, где находишься. Дни, когда Флип была кокетливой королевой, окруженной своими придворными, сменялись днями, когда ее поклонники трусили в страхе. Однако всегда моменты, когда Оруэлл знал, что он в фаворе, когда ему разрешали посещать ее личную библиотеку или обращались к нему "старина" или "Эрик", сменялись осознанием того, что "единственным истинным чувством человека была ненависть". Время от времени в памяти всплывают приятные воспоминания - обнаружение экземпляра "Ярмарки тщеславия" среди книг миссис Уилкс, поездки на охоту за бабочками с дружелюбным мистером Силларсом, который однажды пригласил его в свою комнату и показал ему револьвер с перламутровой рукояткой, - но окончательный приговор увядает. Школа - не только вместилище страданий и страха; она служит постоянным напоминанием о неприспособленности Оруэлла к миру, который простирается перед ним. Богатые мальчики уходят в райский пейзаж дорогих машин и больших домов, "но для таких, как я, амбициозных представителей среднего класса, сдавших экзамены, был возможен только мрачный, трудоемкий вид успеха". В конечном счете, можно сказать, что школа Святого Киприана разрушила жизнь Оруэлла.

Какое место занимает "Such, Such Were the Joys" в огромном корпусе произведений об ушедшей английской школьной жизни? Множество писателей двадцатого века написали книги о своей школьной жизни. Приличная горстка создала книги, посвященные именно школе Святого Киприана. Никто из них и близко не подошел к Оруэллу по уровню своей враждебности. Его жалоба кажется мне сильно преувеличенной", - считает Кристофер Холлис из Summer Fields. Энтони Пауэлл, который признался, что хотя с ним не произошло ничего особенно ужасного в "Нью Бикон", он не хотел бы прожить даже пять минут в этой школе снова, считает, что Оруэлл просто был слишком чувствительным, помня о трудностях, которые были характерны для многих детей его времени, и полагая, что они были присущи только ему. Большинство молодых людей, британских или иных, на том или ином этапе могли подвергнуться давлению относительной грубости, жесткости и снобизма". Нужно было скрежетать зубами и идти вперед. Когда дело доходило до самого Сент-Киприана, большинство бывших учеников стремились не только выступить с общей защитой Уилксов и их системы, но и опровергнуть конкретные обвинения: Самбо был не поркой, а робким человеком; снобизм, конечно, существовал, но он был присущ системе подготовительных школ; у Флип могли быть свои любимчики, но ее педагогические навыки передавались всем, кто сидел в ее классе.

Теплота, с которой относились к Флип многие ее бывшие ученики, тем более примечательна, что она соседствует с неизгладимыми воспоминаниями о жестоком обращении. Генри Лонгхерст считал ее "выдающейся женщиной в моей жизни", признавая при этом, что однажды она заставила его съесть собственную рвоту из одной из оловянных кастрюль с кашей. Что касается самого Оруэлла, то большинство жителей Старого Киприана не понимали, из-за чего поднялась такая шумиха. Мне показалось, что мы были просто членами стада и ко всем относились одинаково", - вспоминал один из них. Сын миссис Уилкс Джон считал, что Оруэлл мог быть одним из любимчиков его матери, но в то же время сомневался, что Флип "проявлял к мальчику излишнюю пристрастность". Оруэлл, рассматриваемый в этом свете, был "просто одним из парней". Сама миссис Уилкс, разысканная в старости одним из ранних биографов Оруэлла, диагностировала фундаментальный недостаток теплоты: Блэр, вспоминала она, был одним из тех мальчиков, чье сопротивление невозможно сломить, и отказывался принимать ласку, которую ему предлагали. Здесь важны воспоминания Джасинты. Она помнила, как Оруэлл говорил ей, что "чтобы быть любимчиком у старой мамы, нужно быть герцогом в килте", но эти слова были сказаны тоном сознательного веселья, и мальчик, который возвращался домой в Хенли на каникулы, казался "счастливым, здоровым и уверенным в себе".

Уверенность, естественно, в глазах смотрящего. Из всех мемуаров о жизни в школе Святого Киприана в период Великой войны больше всего заслуживают внимания воспоминания Аларика Джейкоба, поскольку Джейкоб, который поступил в школу через год после того, как ее покинул Оруэлл, был точно из такой же ткани - его приняли на половинную плату благодаря его обещанию. Но книга Джейкоба "Сцены из буржуазной жизни" (1949) странно двусмысленна: отмечает "большую проницательность и эффективность", с которой Флип, здесь замаскированная под миссис Арбутнот, управляла школой, Он хвалит ее доброе сердце, но допускает ее "буйный и беспорядочный нрав" и утверждает, что нашел друга, стоящего на коленях возле своей кровати, повторяя слова: "О Боже, избавь меня от зла и дай мне сохранить расположение миссис Арбатнот весь этот срок, через Иисуса Христа, Господа нашего, аминь.' Возможно, это было "воспитание снобизма", но Джейкоб осторожно отмечает, что постоянные возгласы "Сколько у ваших людей?" были не делом рук миссис Уилкс, а следствием системы, которой она руководила.

Все это поднимает более широкий вопрос: что это за произведение - "Such, Such Were the Joys"? Намеревался ли Оруэлл, например, воспринимать его буквально? Ответ почти наверняка утвердительный, и все же невозможно читать это эссе, не замечая его пристрастности, сценичности и искусственной природы спецэффектов. Возможно, действительно существовала десятишиллинговая крикетная бита, покупка которой была запрещена, но ни один ученик за всю историю школы не вспомнил, чтобы ему отказали в чем-либо на том основании, что его родители не могли себе этого позволить. А еще есть инкриминирующая подпись, в которой нам говорят, что магия Самбо больше не работает и что "у меня не осталось даже достаточной враждебности, чтобы надеяться, что Флип и Самбо мертвы, а история о том, что школа сгорела, - правда". Напротив, враждебность Оруэлла, похоже, ярко горела до конца его жизни. Враждебность, более того, которая, кажется, была направлена через литературные модели. Особенностью литературной техники Оруэлла - даже на позднем этапе его карьеры - является его привычка работать по шаблонам, находя какую-то многообещающую трактовку темы, а затем переделывая ее в соответствии со своим особым замыслом. Когда после смерти Оруэлла впервые встал вопрос о публикации "Таких, таких радостей", Малкольм Маггеридж предположил, что это переработка ранних частей "Дэвида Копперфильда", "только более обезвоженная". Но существует гораздо более тесная связь с романом Сэмюэля Батлера "Путь всякой плоти" (1903), в частности с главами, в которых юный Эрнест Понтифекс отправляется своим требовательным отцом-клерком учиться в школу доктора Скиннера в Рафборо.

Оруэлл был поклонником творчества Батлера, считал его "одним из лучших английских прозаиков за последние сто лет" и, спустя три десятилетия после того, как он покинул Сент-Киприанс, посвятил его разоблачению буржуазной жизни середины Викторианской эпохи передачу для школьников по BBC Home Service. Цель Батлера, говорит он своей подростковой аудитории, - "изучить отношения между родителями и детьми и показать глупость образовательных методов того времени". Эрнест оказывается чувствительным, боязливым ребенком, которому атмосфера в Рафборо кажется "порывистой", он не любит играть в игры и, что еще хуже, не может отличить реальную угрозу от воображаемой: то, что Батлер называет "разницей между шумом и реальной опасностью". Кроме того, он проглатывает все, что говорят ему авторитетные люди - по случайному совпадению, прозвище директора школы - Сэм - и убежден в собственной никчемности. Критическое письмо от отца кажется ему "совершенно справедливым". Он считает, что ему "не хватает настойчивости". Еще более наводит на размышления отрывок, в котором Эрнест считает, что "в нем не было ничего, что могло бы заслужить название хорошего качества; он был плохим от природы и одним из тех, для кого нет места раскаянию". Как и Оруэлл полвека спустя, Эрнест чувствует, что его бросили в мир, правила которого таковы, что их невозможно соблюдать.

Возникает подозрение, что, опять же, Оруэлл строит миф вокруг себя, используя избранные материалы из школьных лет, чтобы создать образ, который соответствует тому, каким человеком он себя представлял, что его одиночество и чувство постоянного угнетения мощными внешними силами, которым он ничего не мог противопоставить, были неотъемлемой частью его мировосприятия. В то же время, в напряженных, невротических, строго контролируемых классах школы Святого Киприана есть что-то еще. Это их связь с кошмарными пейзажами "Девятнадцати восьмидесяти четырех". Ведь заведение мистера и миссис Уилкс - это, по сути, полицейское государство, а юный Эрик Блэр, которого учителя высмеивают за отсутствие денег у родителей и говорят, что он никогда ничего не добьется, - это ранняя версия Уинстона Смита. Как и Уинстон, он живет в мире, где правила регулярно меняются, к недоумению тех, кем управляют. Как и Уинстон, он постоянно находится под наблюдением, за каждым его движением следят "шпионы" Самбо. Ощущение почти идентичной психологической атмосферы усиливается в финальных сценах романа, ведь человек, на которого мистер Уилкс больше всего похож, - это дознаватель Уинстона О'Брайен. В О'Брайене есть что-то школьное, настолько, что в один из моментов допроса он, как говорится, "снова принимает вид школьного учителя, допрашивающего перспективного ученика". То же самое происходит и в отношениях Уинстона с его мучителями. Так же, как он презирает О'Брайена, он хочет угодить ему, придумать ответы, которые отвлекут его упреки. Точно так же молодой Эрик и его друзья описываются как ненавидящие и боящиеся Флип, и все же "верхний слой наших чувств к ней был своего рода лояльностью с чувством вины". Как и Океания, Сент-Киприан - это тоталитарный режим, придумывающий правила по ходу дела, в котором "можно поступить неправильно, так и не узнав, что он сделал и почему это неправильно".

Отношение "Such, Such Were the Joys" к "Девятнадцати восьмидесяти четырем" зависит от даты его написания. Первое упоминание о его существовании содержится в письме Оруэлла своему издателю Фреду Варбургу в апреле 1947 года. Здесь, после сообщения о ходе работы над романом, в котором Оруэлл изображает себя "в процессе работы", он упоминает, что посылает под отдельной обложкой "длинный автобиографический очерк", впервые предпринятый в качестве "приложения" к "Врагам надежды". Женщина, набиравшая ранее в том же году честную копию эссе, вспоминала, что работала с потрепанного и, очевидно, много путешествовавшего оригинала, но сохранившийся текст выдает работу не менее трех машинисток, только одна из которых была автором. Учитывая, что Оруэлл впервые сказал Коннолли о своем желании "написать книгу о церкви Святого Киприана" в конце 1938 года, эссе теоретически могло быть написано в любое время между 1939 и 1946 годами, но факты говорят о том, что оно было пересмотрено и перепечатано вскоре после окончания войны, перепечатано во второй раз в начале 1946 года, а затем еще раз переделано, чтобы создать версию, которая была отправлена Варбургу. Примечательно, что в колонке "Трибюн" за март 1947 года упоминается, что Оруэлл недавно "имел случай написать кое-что о преподавании истории в частных школах". Невозможно доказать, является ли "Девятнадцать восемьдесят четыре" проекцией его детских страданий, элементы которых были вызваны к жизни его предыдущей работой над "Такими, такими были радости", или же процесс сработал в обратном направлении, и Сент-Киприанс так близко напоминает мир Океании потому, что работа тоталитарной антиутопии была свежа в голове Оруэлла, когда он начал заново представлять свою раннюю жизнь. Все, что можно сказать с уверенностью, это то, что Оруэлл отнесся к эссе достаточно серьезно, чтобы создать три его версии, и что независимо от точной даты его написания существует связь между школой-интернатом времен Великой войны и футуристическим государством, которая должна была прийти ему в голову, когда он писал о ней.

Что касается самого места, то после выхода "Врагов обещания" Коннолли получил письмо с "горьким упреком" от миссис Уилкс. Читая переписку между майором и миссис Коннолли и Уилксами после смерти его родителей, он был вынужден признать, как тяжело они переживали за него. Присутствуя на похоронах Флипа в 1967 году, он был проигнорирован другими скорбящими. Почти в то же время отставной учитель Итона, имевший дело с Флипом и Самбо, советовал вдове Оруэлла не публиковать "Such, Such Were the Joys" на том основании, что Уилксы были "порядочными людьми и искренне стремились сделать все возможное для школы и мальчиков". Окончательный вердикт Коннолли заключался в том, что история, если бы она могла потрудиться, вероятно, показала бы, что мистер Уилкс был "чрезвычайно совестливым, хотя и не изобретательным человеком", а его жена "применяла слишком много физического насилия и эмоционального шантажа", хотя она была "теплой душой и вдохновенным учителем". Несмотря на это, он не мог удержаться от того, чтобы не отметить "вудуистский характер" этого места и слухи о старых мальчишках, которые учили своих детей потрясать кулаками на пустынных игровых площадках, когда они проезжали мимо. (Другой слух, дошедший до Оруэлла, оказался верным - школа действительно сгорела во время пожара в 1939 году).

Все это было в будущем. К концу 1915 года Оруэлл и Коннолли прочно утвердились в качестве призовых учеников Уилксов, двенадцатилетних чистокровных схоластов, нацеленных на стипендии государственных школ. Большая часть их бодрствования, как в школе Святого Киприана, так и за ее пределами, была сосредоточена на предстоящих экзаменах: Джасинта вспоминала, как послеобеденные игры в крокет в саду Кварри Хаус прерывались приходом Ричарда Блэра, пришедшего напомнить сыну о необходимости отправить свои ответы преподавателю Сент-Киприана, с которым он занимался заочно во время каникул. Оруэлл утверждает в "Such, Such Were the Joys", что он никогда в жизни не работал так усердно, как под влиянием Уилксов. К этому времени Блеры вернулись в Хенли и поселились в небольшом двухквартирном доме по адресу 36 St Mark's Road. Джасинта отметила относительную замкнутость своего друга: никто из друзей не приезжал погостить, он не ходил в гости, хотя упоминался его большой друг "CC". Тем временем в Истборне продолжалась битва за академическое первенство. Грант Робертсон был лишен возможности изучить школьные экзамены в конце года на месте, но, ознакомившись с работами, сообщил, что, хотя оба мальчика преуспели в греческом, Блэр был лучше в грамматике. Оба хорошо справились с латинской грамматикой, а Блэр вырвался вперед в сочинении. Когда Коннолли попросили ответить на вопрос "Что такое национальный герой?" на экзамене по английскому сочинению, он набрал 48 баллов из 50, а его соперник отстал на 43 балла. На вручении школьных призов Оруэлл получил приз V1A по классике, а Коннолли победил по истории.

Последний год обучения Оруэлла в школе Святого Киприана прошел в блеске славы. В феврале 1916 года, несмотря на оговорки мистера Уилкса ("очень плохая школа", - посоветовал он миссис Коннолли), и он, и КК были отправлены в Веллингтон для сдачи экзаменов на стипендию: последний "ненавидел каждый момент: префектов в синих костюмах, суетящихся вокруг унылого кирпича и шифера, веллингтонии и рододендроны , бесплодную флору песков Бэгшота". Оруэлл вышел из своего испытания с первой открытой стипендией по классике. Затем последовало два с половиной дня экзаменов и собеседований в Итоне. Поскольку сразу предлагалось только двенадцать стипендий, его тринадцатое место означало, что, если он захочет получить неоплачиваемую награду, ему придется ждать, пока освободится одно место. Летние экзамены в Сент-Киприанс подтвердили его блестящие способности. И снова он и Коннолли фигурируют в отчете экзаменатора как звездные ученики: Оруэлл - несомненный чемпион по латыни и греческому, Коннолли - по английскому. Последнее из его сохранившихся писем домой, отправленное летом 1916 года, представляет собой гораздо более изощренное представление, чем его ранние попытки, в котором "Дорогая мама" подвергается залпу модного сленга, благодарит "самым ужасным образом за два шиллинга, которые ты мне прислала", и сообщает о "потрясающем" пикнике ("Я никогда раньше не пил воду из ведра, набранного прямо из колодца"). Здесь также есть намек на не слишком благородную сторону школы и серьезность детских болезней в эпоху до появления пенициллина: "Я надеюсь, что бедный Рой переживет все хорошо: у меня есть предчувствие, что так и будет".

Предчувствие оказалось верным, поскольку Рой - мальчик по имени Рой Браун - фигурирует в программе школьных развлечений в декабре 1916 года. Этот последний сувенир времен Оруэлла, поставленный в местном армейском госпитале, по сути, представляет собой Сент-Киприанс в микрокосме. Аристократические исполнители, виконт Поллингтон и виконт Малдон, должным образом получают свои титулы. Шотландские пристрастия миссис Уилкс находят свое отражение в исполнении песни "I Love a Lassie" с участием ее дочери Розмари. Сесил Битон берет на себя роль маленького Лютика в "Pinafore Potted". Оруэлл и Коннолли играют главные роли в "Ухаживании мистера Джингла" из "Пиквикских бумажек", где Оруэлл исполняет роль мистера Уордла (чрезвычайно хорош в трудной роли, считал школьный журнал), а переодетый Коннолли - роль его дочери. Через несколько дней Оруэлл оказался в поезде дома. В "Таких, таких радостях" Оруэлл изображает себя жертвой смешанных эмоций. Государственная школа с ее библиотеками, в которых можно проводить время, и летними послеобеденными днями, когда можно было увильнуть от игр, кажется более захватывающей перспективой, чем круглосуточное наблюдение в школе Святого Киприана. Есть рождественские каникулы, которых можно с нетерпением ждать, и винтовка 22-го калибра под названием Crackshot, чтобы тренироваться на местной фауне. А еще лучше то, что его деньги на дорогу были неправильно рассчитаны, и в пути у него осталось несколько пенсов на кофе и пирожные.

Но если краткосрочное будущее казалось многообещающим, то долгосрочная перспектива была чревата опасностями. Флип могла бы пожать ему руку, но для бледнолицего подростка, занятого сбором своих вещей в коридоре St Cyprian's, ее прощальная улыбка , казалось, говорила лишь о том, что он не справился с задачей. В глубине души он знал, что его ждет мрачное будущее. Неудача, неудача, неудача - неудача позади меня, неудача впереди меня - это было самым глубоким убеждением, которое я унес с собой". Естественно, нет никакой возможности узнать, действительно ли Оруэлл, вернувшийся в дом своей семьи в тот декабрьский полдень - долгий путь, включавший в себя дорогу через весь Лондон и посадку на второй поезд в Паддингтоне, - действительно так думал о себе, или же это ретроспективная фиксация, в которой зрелый писатель дорисовывает образ, который он сам себе придумал: маленький мальчик, одинокий во враждебной местности, пронизанный чувством вины, разлома и потенциальной гибели. Все, что нам остается, - это тринадцатилетний выпускник школы, его сундук, набитый призовыми книгами и пачка стипендий государственных школ за плечами, уносящийся через мрачную сельскую местность долины Темзы, через череду станционных платформ, забитых солдатами, направляющимися на фронт и с фронта, в предгорья своей взрослой жизни.

Лицо Оруэлла

В своих произведениях Оруэлл возвращается к человеческому лицу с регулярностью самонаводящегося голубя. Помимо безжалостного взгляда на особенности лица, он был очарован их привычкой передавать характеристики - личность, темперамент, в крайних случаях идеологию - того, что скрывается под кожей. Стихотворение, вдохновленное итальянским милиционером, который схватил его за руку в Ленинских казармах в Барселоне, заканчивается словами: "Но то, что я видел в твоем лице, / Никакая сила не сможет лишить наследства, / Никакая бомба, которая когда-либо разрывалась, / Не сокрушит хрустальный дух". Одна из последних записей в его больничном блокноте, возможно, последняя из всех, - это эпиграмма "В пятьдесят лет у каждого человека есть лицо, которое он заслуживает". И вот, готовые рассказать ему о менталитете, который они рекламировали или скрывали, лица смотрят на него из печати. Он считал, что когда читаешь сильно индивидуальное произведение, то где-то за страницей можно разглядеть черты автора: не обязательно точный портрет, но образная проекция. Читая Диккенса, он, как известно, видел "лицо человека, который всегда борется против чего-то, но борется открыто и не боится, лицо человека, который великодушно сердится".

Естественно, что такая важная часть облика, который средний человек представляет миру, заслуживает пышных описаний в его произведениях. Каждый из его романов открывается проницательным обзором физиономии главного героя. Почти всегда они поразительно мрачны. У Флори в "Бирманских днях" лицо "очень изможденное, несмотря на солнечный ожог, с впалыми щеками и запавшим, увядшим взглядом вокруг глаз". Дороти Хэйр в романе "Дочь священника", напротив, глядя в зеркало, видит "худое, светловолосое, ничем не примечательное лицо, с бледными глазами и слишком длинным носом: если присмотреться, можно было заметить вороньи ноги вокруг глаз, а рот, когда он был в покое, выглядел усталым". Гордон Комсток в романе "Сохрани полет аспидистры", увидев свое отражение в витрине книжного магазина мистера Маккини, приходит к выводу, что это "не очень хорошее лицо... Очень бледное, с горькими, неизгладимыми морщинами". Лицо Уинстона Смита с "природным сангвиником" было изъедено антиутопическими лишениями, длительным воздействием грубого мыла, тупых бритв и зимнего холода. Лучшим из них является Джордж Боулинг в романе "Поднимаясь на воздух", который утверждает, что у него "не такое уж плохое лицо на самом деле. Это одно из тех кирпично-красных лиц, которые сочетаются с волосами цвета масла и бледно-голубыми глазами". Хотя даже Боулинг в свои сорок пять лет только что потерял последний из своих естественных зубов.

И это, следует отметить, герои и героини Оруэлла, люди, которым он сочувствует и которых он рассматривает, пусть и по касательной, как олицетворение самого себя. Обратившись к его второстепенным персонажам, можно с таким же успехом рассматривать коллекцию восковых фигур викторианской эпохи. Одинокая спутница Дороти на утреннем причастии - пожилая мисс Мэйфилл, на чьем древнем, бескровном лице рот "удивительно большой, рыхлый и влажный". Нижняя губа, отвислая от возраста, выпятилась вперед, обнажив полоску десны и ряд вставных зубов, желтых, как клавиши старого пианино". Отец Боулинга Сэмюэль, седой, тихий человечек с круглой головой, тупым носом и кустистыми усами, удивительно похож на крота, высунувшего голову из-под земли после долгого пребывания под землей. Сестра Гордона Джулия, напротив, может быть принята за большую, громоздкую птицу: "высокая, нескладная девушка... с тонким лицом, чуть слишком длинным - одна из тех девушек, которые даже в самом юном возрасте неудержимо напоминают гуся". Что касается лейтенанта Верралла, кавалерийского офицера, который без труда отрывает Элизабет от привязанностей Флори, то, какими бы жесткими, жестокими и бесстрашными ни были его черты, его лицо, по сути, напоминает кролика.

Если немного углубиться в романы, в их мир сиюминутных проблесков и мимолетных впечатлений, то можно мгновенно очутиться в камере ужасов. "Неприятное у него было лицо, - думает Гордон, глядя из окна книжного магазина на прохожего. Бледное, тяжелое... Уэльс, судя по его виду". У "углового столика", который смотрит вниз с рекламы Bovex, которую Гордон так презирает, "идиотское, ухмыляющееся лицо, похожее на морду довольной собой крысы". А еще есть Дора и Барбара, уличные бродяжки, которых Гордон подбирает во время своих ночных прогулок по Вест-Энду, с их "жесткими, но юными лицами, похожими на морды молодых, хищных животных". Стоит отметить зоологическую основу образного мира Оруэлла. Ищейки, гуси, кроты, кролики, крысы. Даже пара пожилых бродяг, которые пытаются продать Гордону потрепанное издание романов Шарлотты М. Йонге 1884 года, как говорится, "ползут, как нечистые жуки, к могиле". Семена антропоморфного фермерского двора Оруэлла были посеяны за много лет до "Фермы животных".

Похожи ли какие-либо из этих лиц на лица Оруэлла? Ричард Рис считал, что, описывая черты лица Дороти Хэйр, он продвигает феминизированную версию себя. Некоторые прилагательные повторяются: "бледный", например, и "худой". Как и их создатель, персонажи Оруэлла почти всегда стары до срока. Юношеская свежесть, приписываемая Розмари в "Храните аспидистру летающей", подрывается двумя белыми волосками на ее макушке, которые она отказывается выдернуть. За исключением Джулии из "Девятнадцати восьмидесяти четырех", чей энергичный атлетизм имеет почти зловещее качество, молодость, если она есть, практически гарантирует безответственность. Например, у отставного школьного учителя классики Боулинга Портоса "тонкое, мечтательное лицо, которое немного обесцвечено, но может почти принадлежать мальчику, хотя ему должно быть почти шестьдесят". Но все это не вяжется с отказом Портоса воспринимать Гитлера всерьез и его верой в "вечные истины". При всей своей проницательности он так и не повзрослел.

За возможным исключением лица Верралла ("кролик, возможно, но жесткий и боевой кролик"), ни одно из этих лиц не олицетворяет и не представляет никакой силы. Подозреваешь, что их коллективная слабость проистекает из их детализации, мечтательности, "вороньих лап", "пестрого" взгляда Гордона Комстока. Примечательно, что когда Оруэлл перешел к описанию лиц - реальных и воображаемых - способных посылать могучие армии по всему земному шару, он был гораздо менее точен. Голова Большого Брата - это просто "черноволосый, черноусый, усатый". Как и у сэра Освальда Мосли, но такими же были лица полудюжины мужчин, идущих по среднестатистической межвоенной улице. Дайте Оруэллу реального тирана, и результат, как правило, будет таким же абстрактным. Одной из самых странных вещей, которые он когда-либо писал, была рецензия на "Майн Кампф", написанная весной 1940 года, незадолго до вторжения Германии во Францию. Рекламная фотография Гитлера, воспроизведенная на обложке, была, по мнению Оруэлла, "жалким, собачьим лицом, лицом человека, страдающего от невыносимой несправедливости". В более мужественной манере оно воспроизводит выражение бесчисленных изображений распятого Христа". Правда? Но Оруэлл обнаружил в лице Гитлера нечто такое, на что тот неизменно реагировал. Это, как вы заключаете, была жалость к себе.

Все это поднимает вопрос о лице Оруэлла, о том, как оно выглядело и что думали о нем люди. Сходство с версией Дон Кихота Доре, обнаруженное Энтони Пауэллом, было подмечено другими друзьями. Домохозяйка из Ист-Энда, встретившая его в 1930-х годах, мгновенно вспомнила Стэна Лорела. Несколько зрителей, от В. С. Притчетта до девятилетнего мальчика, который знал его в Саутволде, вспоминали "пронзительные" глаза. Что касается их обладателя, то отсутствие у Оруэлла интереса к своей внешности настолько очевидно, что может иногда показаться своего рода дендизмом по умолчанию. Позднее в его карьере просьбы о публичных фотографиях неизменно наталкивались на неприятности, и ослепительный портфель снимков, собранный его другом Верноном Ричардсом в квартире на Кэнонбери-сквер в 1946 году, является исключением, подтверждающим правило. Насколько нам известно, между съемками Ричардса и его смертью не было сделано больше ни одного портрета. И все же лицо Оруэлла, на мой взгляд, одна из самых необычных вещей в его облике, подверженная драматическим изменениям и переломам в течение одного десятилетия. Вы можете поставить его знаменитую фотографию у микрофона Би-би-си рядом с детскими снимками Будикомов и не понять, что это один и тот же человек. Что общего у вас с ребенком пяти лет, чью фотографию ваша мать держит на каминной полке?" - спрашивает он в романе "Лев и единорог". В случае Оруэлла, даже физического сходства нет.

Деградация черт лица Оруэлла между детством и юностью просто шокирует. На фотографиях из Итона изображен пухлый, почти лунообразный мальчик, но на фотографии на паспорт 1927 года лицо уже впалое, изрезанное и с синюшным оттенком. В возрасте тридцати одного года на снимке, сделанном Деннисом Коллингсом в Истон Бэвентс, вдоль побережья от Саутволда, он выглядит на сорок с небольшим. В ряду испанских товарищей, снятых на летней школе МЛП три года спустя, он выглядит ближе к пятидесяти. Старые друзья, которые встречались с ним в конце 1930-х годов, были встревожены контрастом между мальчиком, которого они знали, и опустошенным фантомом с усами зубной щеткой. Самыми интересными его фотографиями являются около дюжины снимков, сделанных Ричардсом в квартире в Ислингтоне через шесть месяцев после публикации "Фермы животных". Есть один особенно поразительный портрет. На нем он сидит в кресле прямо и без выражения. Это бесстрастное лицо, спокойное, невозмутимое, ничем не выдающее себя, глаза прикованы ко всему и ни к чему, "полные силы и таинственного спокойствия". Так получилось, что именно так он описал Большого Брата.

Глава 4. Ватная поляна

Пять лет в теплой ванне снобизма.

Взгляд Оруэлла на опыт Итона, "Дорога на Уиган Пирс".

Он просто ни к чему особо не стремился.

Кристофер Иствуд, современник из Итона

По его собственным словам, Оруэлл провел рождественские каникулы, преследуя дикую природу Хенли со своей винтовкой Crackshot и, насколько позволяли лишения военного времени, чрезмерно себя балуя. Затем в середине января он совершил короткое пятнадцатимильное путешествие в Кроуторн, чтобы провести весенний семестр 1917 года в Веллингтонском колледже. Этот странный девятинедельный перерыв в его подростковой жизни - еще один пример того, как старшие Блэйры заботились об образовании своего сына. Современники, знавшие историю семьи, утверждали, что среди государственных школ Веллингтон идеально подходит для ребенка с таким воспитанием и устремлениями, как у Эрика. Основанная в 1859 году принцем Альбертом, с Эдвардом Уайтом Бенсоном - впоследствии любимым архиепископом королевы Виктории - в качестве директора, она была не только хранилищем моральных принципов (Бенсон пытался поощрять "самоанализ устойчивых мальчиков с высоким тоном и характером"), но и специально предназначалась для отпрысков трудного среднего класса, "сыновей солдат, которые вряд ли будут богаты". Слабый дух аскетизма, исходивший от недавно построенного здания школы, расположенного среди беркширских сосен, усугублялся близостью к Бродмурскому приюту для душевнобольных. Многие отставные чиновники индийской гражданской службы и их жены, размышляющие о перспективах своего сына, с радостью согласились бы на классическую стипендию в Веллингтоне, но у Блэров были другие идеи. Как только освободилось место в Итоне, они решили, что Эрик должен его занять.

Неудивительно, что, учитывая, что он был там, чтобы заполнить время, одинокий семестр Оруэлла в Веллингтоне более или менее сошел с карты. Младший друг , с которым он обсуждал школу почти тридцать лет спустя, сказал, что она показалась ему "ужасно спартанской". Джасинта вспоминала, что он был "очень рад, что его пребывание здесь не затянулось". Зима 1917 года выдалась необычайно холодной, и одним из немногих доступных развлечений было катание на коньках по замерзшей поверхности близлежащего озера. Это стало увлечением на всю жизнь: Письма Оруэлла 1930-х годов полны рассказов об экскурсиях на каток и жалоб на потерянные коньки. Тем не менее, что-то, связанное со школой, похоже, осталось в его памяти. Он всегда был приветлив с бывшими уэллингтонцами, которые попадались ему на пути - например, со своим другом Майклом Мейером и коллегой по Би-би-си Генри Суонзи, - и спустя четверть века смог распознать галстук старожилов школы, а также проявлял интерес к реформам, которые проводил его ровесник по Итону Роберт "Бобби" Лонгден, молодой директор, погибший во время бомбардировки во время Второй мировой войны. По мнению Оруэлла, при Лонгдене Веллингтон стал "довольно просвещенным", что является обратным комплиментом и предполагает, что в его время все было наоборот.

Наконец, сразу после Пасхи пришло известие, что в Итоне освободилась стипендия. Приглашенный провести часть каникул с Будикомами в доме их деда в Тиклерттоне в Шропшире, Оруэлл уехал в приподнятом настроении. Джасинта вспоминала, как он освобождал вагон поезда, в котором предполагали сидеть дети, спрашивая у Проспера, вышли ли еще его пятна, и как его громко упрекнул попутчик за то, что он раскачивался на багажной полке. Одноглазый дедушка и бабушка Будикомов жили очень стильно, за ними присматривала его незамужняя дочь Лилиан в доме с десятью спальнями, окруженном небольшим поместьем. Там была рыбалка и стрельба, а также лес с пролесками, на который Джасинта, в более позднем возрасте, смотрела с ностальгией ("Они так быстро погибают, если их собирать, поэтому мы никогда этого не делали, а лежали среди них и обожали их тяжелый резкий аромат"). Тетя Лилиан была отзывчивой, любила детей, увлекалась естественной историей и местным наследием. Все это располагало к их молодому гостю. И вот, когда то, что Джасинта назвала "холодным разочарованием" Веллингтона, осталось позади, перед ним открылась перспектива первого семестра в Итоне.

Но как бы ни манила его мысль о новой школе, это было любопытное - и тревожное - время для подростка. Великая война, приближавшаяся к концу третьего года, зашла в тупик. Приезд Оруэлла в Итон в начале мая совпал с поздними этапами многомесячной битвы при Аррасе, в которой то, что первоначально приветствовалось как британский прорыв, в конечном итоге было отбито немцами ценой 160 000 потерь союзников. Среди широкой общественности первоначальный энтузиазм по поводу конфликта сменился разочарованием. Школьники, которые осенью 1914 года внимательно слушали рассказы огнедышащих молодых офицеров, приехавших в отпуск из Фландрии, теперь воспринимали их с усталым безразличием, ожесточившись от подозрения, что очень скоро им самим может понадобиться военная служба. Колеблющаяся патриотическая решимость часто считалась нуждающейся в подкреплении: Алек Во вспоминал, как каждые выходные семейный дом в Хэмпстеде посещал бдительный мужчина средних лет, который, желая поднять боевой дух, бодро спрашивал, кто он - "унылый Джимми" или "хвостатый"? Все это оказывало удручающее воздействие на школьную жизнь. Молодых мастеров, призванных в войска, заменили "землекопы" - пожилые мужчины, призванные с пенсии, стремящиеся сделать все возможное, но часто не справляющиеся с поставленной задачей. Недостаточно обеспеченные повара часто были вынуждены подавать галантин - куски прессованной некачественной курицы, обмазанной аспидом. В домашних библиотеках висели карты Западного фронта, на которых прилив и отлив сражений был представлен клубком шелковых нитей, подвешенных на булавках, но, насколько Оруэлл понимал, к 1917 году война не представляла для детей никакого интереса, кроме влияния на их желудки. Даже русская революция, по его мнению, "не произвела никакого впечатления".

Зловеще, но конфликт начал оказывать тревожащее воздействие и на Блэров, одновременно собирая их на военные действия и рассеивая по Англии и континенту, что глубоко нарушило их способность функционировать как семейная единица. В 1917 году Ричард Блэр, совершив необычайно галантный поступок, оставил свои обязанности в гольф-клубе, записался в армию в звании второго лейтенанта - в шестьдесят лет он считался одним из самых старых младших офицеров британской армии - и отправился во Францию, где ему поручили командовать складом мулов в Марселе. Сохранилась фотография, на которой он запечатлен в увольнительной с женой и младшими детьми. Ида, тем временем, перебралась в Лондон, чтобы работать в Министерстве пенсий. Марджори тоже нашла работу на войне - она работала рассыльным в Женском легионе. Аврил, которой сейчас было девять лет, похоже, отправили в школу-интернат, так как в письме Иды миссис Будиком говорится о поездке в Лондон, чтобы "посидеть с ней" в субботу днем, когда она выздоравливала после тяжелого приступа гриппа.

Эта серия переездов имела два непосредственных последствия для Блэров. С одной стороны, она положила начало четырехлетнему периоду виртуального кочевничества, когда они часто жили порознь или не могли снять достаточно большое помещение, чтобы вся семья могла жить вместе. Дом на Сент-Маркс Роуд был сдан, и Ида и Марджори начали свою лондонскую жизнь в съемных комнатах в Эрлс Корт, а затем переехали в небольшую квартиру в Молл Чамберс, Ноттинг Хилл - достаточно большую, чтобы Эрик и Аврил могли иногда оставаться на ночь, но недостаточно большую, чтобы разместить их на все школьные каникулы. Одним из решений было отправить их погостить к дяде Чарли в его дом в Паркстоуне, недалеко от Борнмута, но это было не совсем идеально. Мало того, что Чарльз Лимузин был холостяком и имел профессиональные обязанности, Борнмут предлагал мало удобств: Аврил помнила дни, когда брат и сестра бездельничали на катке, ловили ящериц на поле для гольфа или вскрывали сосновые шишки, чтобы съесть их семена.

Если одним из последствий войны было разрушение семейной жизни Блэров, то вторым стало то, что их младшие дети были брошены в объятия, так сказать, соседей из Хенли. Оруэлл не только жил в Тиклертоне во время весенних и летних каникул 1917 года, он и Аврил также были отправлены к Баддикомам в роли "платных гостей" на следующее Рождество за £1 за голову в неделю. Письмо Иды миссис Баддиком, в котором она излагает свои планы, выдает некоторую долю смущения: "Я очень неловко устроилась... Я чувствую, что с моей стороны ужасно круто просить вас об этом, но сейчас такие необычные времена, что приходится поступать не по правилам". Вы подозреваете, что для Оруэлла эти длительные пребывания не представляли особой трудности - ему нравились Будикомы, он с удовольствием проводил время в Тиклертоне и имел общие интересы и с Джасинтой, и с Проспером. Но в результате значительную часть подросткового возраста он провел более или менее оторванным от семьи. Несомненно, это способствовало развитию чувства независимости и самостоятельности, но были и другие сферы его жизни, на которые это влияние было гораздо менее позитивным, а то и вовсе пагубным.

Однако все это было в будущем. Пока же оставалась только перспектива его новой школы. Об Итоне в начале двадцатого века было написано так много - в основном восторженными мальчишками, - что трудно передать влияние, которое он оказал на учеников, получивших там образование, не иначе как в символических терминах, в сложной амальгаме обычаев, привычек и живописных традиций, из которых состояла большая часть жизни Итонов. Сам Оруэлл, писавший о своей альма-матер за год или около того до своей смерти, уделял особое внимание процессии лодок, освещенных фейерверками, скользящих по реке четвертого июня, Игре в стены, в которую "играют среди моря грязи", древнему "блоку для порки" возле Верхней школы. Если физические размеры школы сами по себе были трудны для усвоения - десятки отдельных зданий, сгруппированных вокруг центральной площадки с Виндзорским замком на заднем плане, разросшиеся игровые поля, ведущие к Темзе, - то совокупность истории, стиля и эксцентричного поведения, которые составляли то, что было известно как "манера Итона", представляли еще большую проблему для новичка.

Это не просто ежедневное напоминание о знаменитых староэтонцах, наиболее очевидное в именах бывших премьер-министров, вырезанных на рабочих столах, или ритуальный дресс-код (шляпы и фраки для старших мальчиков, итонские пиджаки для всех, кто ниже 5 футов 4 дюймов в высоту), которые произвели этот эффект. Гораздо большее значение имела экзотичность жизни в Итоне, с которой сталкивались мальчики, чья повседневная рутина до этого казалась им обыденной. Сирил Коннолли никогда не сможет забыть список домашних адресов своих одноклассников: "c/o Его Королевское Высочество король Бельгии"; "Герцог Гамильтон, Дворец, Гамильтон"; "Сирдар Чаранджит Сингх из Карпуртхалы. Замок Чаранджит, город Джуллундур, Индия". Энтони Пауэлл, выглянув из окна своего кабинета через день или около того после своего приезда летом 1919 года, был поражен видом мальчика лет пятнадцати, который шел по дальней стороне улицы, сдвинув шляпу на затылок, прижав стопку книг к бедру, с отвисшими коленями и с одним плечом, поднятым выше другого, создавая идеальный образец того, что было известно как "итонская сутулость", когда он пел популярную в то время песню: "Это была самая изысканная вещь, которую я когда-либо видел".

Если Итон был явно не похож на другие учебные заведения, то в основе этой обособленности лежало чувство непринужденного превосходства. Сачеверелл Ситвелл, который окончил школу за два года до прихода в нее Оруэлла, вспоминал случай, когда игрушечный поезд с мотором был приведен в движение по полу школьной часовни, и упрек, произнесенный младшим учителем: "Мальчик, который это сделал, опозорил себя как Итонец, как джентльмен, как христианин и как мужчина". Как заметил Ситвелл, "нисходящий порядок ценностей нижнего мастера был так хорош". Все это придавало режиму школы и ее методам обучения недвусмысленный блеск, постоянно подкрашиваемый напоминаниями о престиже Итона, его положении в мире и подводных камнях, подстерегающих тех, кто осмелится его подвести. Один старый Итонец времен Оруэлла вспоминал, что это было так, как будто все управление страной было личной ответственностью. Вместо того чтобы сказать: "Если вы не научитесь правильно говорить по-французски, вы никогда не сможете насладиться отдыхом в Париже", руководство Итона спокойно настаивало: "Если вы не научитесь какому-то цивилизованному поведению, Англия станет непригодной для жизни".

Любая попытка осмыслить время, проведенное Оруэллом в Итоне, еще больше осложняется его поведенческими кодами, тонкостями его внутренней жизни и, прежде всего, его строго разграниченной иерархией. Прежде всего, существовало разделение между официальным Итоном, жестко контролируемым и регламентированным, двери которого захлопывались в 5 часов вечера зимой и в 8.30 вечера летом, а для практически любого внеклассного мероприятия требовалось разрешение, и норовистым, подземным миром, который протекал под ним, где мальчики сами справлялись со своими обязанностями, создавали собственные союзы и вели жизнь, которая, несомненно, шокировала бы их надзирателей, если бы когда-нибудь попала в поле их зрения. Затем было разделение между домами, двадцать из которых располагались в отдельных помещениях, каждый из которых управлялся отдельным хаусмастером, где мальчики жили и развлекались, когда не были на занятиях. Самым важным, с точки зрения того, кого знали и с кем общались, было разделение по возрасту. Приведем лишь один пример того отрезка жизни в Итоне, где можно искать Оруэлла и не найти его: сразу после войны начался расцвет литературных и художественных талантов, который принес свои плоды в знаменитой "Итонской свече", опубликованной через три месяца после его отъезда. Но на ее орхидейных страницах нет и следа Оруэлла. Гарольд Актон, его соредактор, на год младше его, знал его только в лицо. Пауэлл, родившийся в декабре 1905 года, не мог даже вспомнить, как его звали в Итоне. Даже Коннолли, который был всего на три месяца моложе, обнаружил, что его поступление на следующий семестр после Оруэлла, в когорту следующего года, означало, что он гораздо реже видел своего старого друга, и их отношения не восстанавливались до середины 1930-х годов.

К этим разделениям добавлялся статус Оруэлла как Королевского стипендиата, освобожденного от уплаты всех взносов, кроме основных расходов на жизнь (по подсчетам, они составляли около 25 фунтов стерлингов в год), и, как таковой, являвшегося частью интеллектуальной элиты внутри социальной элиты. Размещенные в колледже под руководством магистра колледжа, со своими правилами одежды и привилегиями - они носили сюртуки в часовне и могли рассчитывать на то, что их первыми обслужат в магазинах - семьдесят Королевских стипендиатов прожили большую часть своей жизни в изоляции от тысячи или около того оппиданцев (от латинского "городской житель"). Кристофер Холлис, прибывший в 1914 году, отметил, что "у коллег была репутация держаться особняком и мало смешиваться". И все же, вместе взятые, они были стержнем, на котором держался Итон, обеспечивая капитана школы, десять членов двадцатиместного шестого класса и огромное количество Pop, Итонского общества, самоизбранной клики старших мальчиков, выбранных по спортивному или социальному признаку, восхищенных своим самообладанием и утонченностью и имеющих право носить цветные жилеты, тесьму на фраках и сургучную печать на шляпах.

Эти иерархии лежали далеко за пределами тринадцатилетнего Блэра КС, когда он созерцал похожее на сарай помещение, известное как Камера, в котором сначала размещались младшие колледжи, прежде чем их переводили в два длинных общежития, называвшихся Верхний проход и Нижний проход. Удобства были минимальными: каждому мальчику отводилась отделенная деревянной перегородкой кабинка, в которой находились стул, письменный стол, кровать, придвинутая к стене, и умывальник. Для новичка старшие сотрудники Итона - М. Р. Джеймс, который перешел из Королевского колледжа в Кембридже и стал проректором в 1918 году, и директор школы Сирил Алингтон - были далекими и сеньориальными фигурами. Его непосредственными начальниками были Крейс, директор колледжа ("иезуитский, добросовестный и лживый человек... вечно разрывающийся между идеалистическим и циничным отношением", - считал Коннолли) и капитан палаты, которому разрешалось бить мальчиков семью ударами резиновой трубки - наказание, известное как сифонинг, - за незначительные нарушения правил внутреннего распорядка. Как и следовало ожидать, выборы, членом которых стал кадет Оруэлл, были настоящим рассадником расцветающих талантов. В число его звезд входили мальчик по имени Деннис Даннройтер, впоследствии ставший членом коллегии "Всех душ" и адвокатом канцелярии, Роджер Майнорс, ставший профессором латыни в Оксфорде и Кембридже, и Лонгден, будущий директор школы Веллингтона.

Коннолли, вспоминая свое время в Итоне, считает, что атмосфера была по сути феодальной: члены Поп-школы представляли владык, разномастные шестиклассники и капитаны игр занимали нижние ступени, мастера олицетворяли власть церкви, а младшие мальчики, обреченные на тяготы пидорства и выполнения поручений старших, были не более чем крепостными на самом дне кучи. "Абсурдное, но милое место", - думал Холлис, его коридоры трещали под звуки "гротескно грубого" языка, его монашество смягчалось сентиментальной дружбой и скрытым гомосексуализмом. И снова единственным реальным свидетелем чувств Оруэлла о его первых днях в Итоне является Джасинта, которая, встретив его снова в Тиклерттоне летом 1917 года, сообщила, что он дал "очень благоприятный отчет" и был "заинтересован и счастлив". Конечно, сохранившиеся фотографии подтверждают воспоминания Джасинты о "счастливом, улыбающемся школьнике с его счастливым, улыбающимся лицом". Итон, можно сказать, дал ему ту степень независимости, которую отсутствие его родителей могло только усилить. Не было мистера Уилкса с серебряным карандашом, который стоял бы над ним, пока он пытался спрягать латинский глагол. В строго определенных границах он мог делать то, что ему нравилось.

Самым непосредственным результатом этой новообретенной свободы стала решимость обходиться минимумом работы. На экзаменах, сданных в конце осеннего семестра, Блэр КС, преуспевающий классический ученый, который всего за год до этого покрывал себя славой в школе Святого Киприана, занял последнее место по латыни. Его одноклассники сразу же заметили его решимость халтурить. "Я думаю, что он предположительно упорно трудился, чтобы попасть в колледж", - вспоминал один из них, - "а попав туда, он скорее отстал". Даже Джасинта, иногда склонная представлять своего друга как "прирожденного ученого", признает, что в это время он "скорее забросил работу". В контексте Итона все это имело пагубные последствия. В школе было полно специалистов по поиску талантов - К. Х. К. Мартен и Таппи Хедлам, специалисты по истории, Эндрю Гоу, выдающийся классик, достопочтенный Г. У. Литтелтон, который вел знаменитый класс дополнительных исследований английского языка, - которые стремились выявить перспективных мальчиков, которых можно было бы готовить к университетским стипендиям. Важную роль в этой стратегии играла школьная система "блочного" обучения, по которой мальчики переходили из класса в класс исключительно по заслугам. Мальчик, подававший признаки выдающихся способностей - например, Джон Хейгейт, сын хозяина Итона, поступивший в школу на два года позже Оруэлла, - мог попасть в шестой класс на несколько семестров раньше, чем менее прилежные ученики, такие как Блэр КС.

Все это означало, что на самом раннем этапе школьной карьеры академическая карта Оруэлла была помечена. Уже через год он остался позади, когда более решительные мальчики пробивались к славе. Начав как специалист по классике, он вскоре был переведен в сравнительное захолустье "общей классики". Были попытки изучать естественные науки: Роджер Майнорс вспоминал, как двое мальчиков просили разрешения на дополнительные препарирования в биологической лаборатории, покупали органы у Виндзорского мясника и "катастрофические результаты" перерезания желчного пузыря галки, которую они сбили катапультой с крыши часовни колледжа. Жаль, что не сохранилось ни одного из семестровых писем, отправленных домой старшим Блэрам мастером колледжа, поскольку примеры, сохранившиеся у современников Оруэлла, показывают, что это были откровенные документы, хорошо освещающие индивидуальные причуды и странности и, прежде всего, сосредоточенные на вопросе о будущем своих подопечных. К пятнадцати годам, которых Оруэлл достиг в июне 1918 года, мальчик из Итона должен был иметь четкое представление о том, что он хочет делать с собой, собирается ли он поступать в университет (в терминах Итона это означало Оксфорд или Кембридж) или, для тех мальчиков, которые не были предназначены для управления помещичьими имениями, какая профессия будет иметь удовольствие принять его.

Что хотел сделать Оруэлл? Джасинта вспоминала знаменательный день, который она датирует сентябрем 1918 года, проведенный за сбором грибов в Харпсденском лесу над Хенли, когда разговор зашел об "Оксфорде и о том, как прекрасно мы проведем время, когда приедем туда" (Джасинта, которой тогда было семнадцать лет, училась в Оксфордской средней школе с амбициями поступить в женский колледж). Признавая, что Оруэлл фактически впустую потратил свои первые три семестра в Итоне, Джасинта настаивала на том, что теперь он увлечен идеей университета и "намерен начать кампанию за разрешение родителей". Непосредственным следствием этого тет-а-тет стало стихотворение под названием "Язычник" (оно относится к спору между Оксфордской средней школой и буддистами по поводу исповедуемого Джасинтой агностицизма). Сонорное и слабо пантеистическое ("Так вот ты где / и вот я / Там, где мы можем думать, что наши боги находятся / Над землей, под небом / Обнаженные души живы и свободны"), оно заканчивается предложением "мистического света", вечно сияющего в голове получателя. Иакинфа добровольно внесла несколько поправок, в том числе заменила "обнаженные души" на более безобидное "небронированные". И здесь, в зрелище сбора грибов в лесу Хенли и еженедельной отправки писем в Оксфордскую среднюю школу, что-то зашевелилось.

Джасинта прожила до девяноста лет. В книге "Эрик и мы" она утверждает, что их отношения были полностью платоническими: "Я не испытывала к нему никаких романтических чувств". Дюжину лет спустя она все еще настаивала на том, что "я никогда не думала о нем в романтическом смысле". Незадолго до своей смерти она объяснила биографу Майклу Шелдену, что "все это было своего рода мысленным романтическим чувством с его стороны". Но, как показывают частные письма к членам ее семьи, это было далеко от истины: к концу подросткового возраста она и Оруэлл находились в условиях значительной близости. Мой первый поцелуй произошел на самом волшебном сентябрьском закате, когда лес был у нас за спиной", - вспоминала она. Казалось, что нас окутывает золотой свет". Учитывая, что это произошло на фоне сентябрьского заката, кажется вероятным, что это случилось в Харпсденском лесу. Но если романтические чувства Джасинты к Оруэллу, как и его к ней, омрачены тайной, она является гораздо более надежным проводником его амбиций, среди которых написание книг и желание стать известным писателем все еще играют важную роль. Опять же, контекст Итона поучителен. Младшие сверстники Оруэлла - Актон, Брайан Говард, Коннолли - были заняты открытием современного направления в литературе, читали Пруста и Фирбанка, писали пастиши vers libre и развлекали себя походами на балет. В отличие от них, вкус Оруэлла оставался погрязшим в эдвардианском middlebrow: Г. К. Честертон, Э. В. Хорнунг, автор книг о Раффлзе, мрачные истории о привидениях М. Р. Джеймса (одним из ярких моментов его учебы в Итоне было приглашение на завтрак в домик проректора), и прежде всего Г. Г. Уэллс. Предполагается, что Оруэлл перечитывал экземпляр "Современной утопии" Будикомов столько раз, что родители Джасинты сделали ему подарок; он был горько разочарован тем, что не встретил Уэллса на фабианском чаепитии, созванном его лимузинскими тетушками.

По его собственному признанию, в представлении подростка Оруэлла "хорошим" стихотворением было что-то из Руперта Брука. Находка на учебном столе мастера Итона экземпляра журнала Форда Мэдокса Форда "English Review", содержащего рассказ Д. Х. Лоуренса "Любовь на ферме", стала настоящим откровением. Здесь женщина наблюдает из окна коттеджа, как ее муж вырывает кролика из силка, ломает ему шею, бросает на кухонный стол и заключает ее в пылкие объятия. Почти такой же момент романтического чувства, выведенного на открытое пространство смертью животного, проникает в "Бирманские дни", когда Флори и Элизабет Лакерстин, осматривая тело голубя, которого только что сбила начинающая стрелок, обнаруживают, что их руки, "его правая и ее левая, были крепко сжаты вместе". Что касается его собственного литературного творчества, Оруэлл продолжал создавать умную, но обычную ювенильную литературу - пастиши из "Если-" Киплинга и "Погребение сэра Джона Мура после Корунны" Вулфа для неофициальных журналов Итона; юмористические произведения в стиле писателя-комика Барри Пейна; фрагментарный набросок о человеке в морозном зале ожидания, пытающемся прикурить сигарету. Частные шутки в изобилии. Например, в детективном рассказе "Убийства Вернона" фигурируют два персонажа по имени Леонард Вернон и Сирил Типли. Кажется более чем случайным, что христианское имя Коннолли было Сирил Вернон. Аврил помнила его в возрасте около десяти лет, постоянно уединявшимся в укромных уголках любого дома, где жили дети, с блокнотом под рукой.

Многие ученики Итоны времен Оруэлла оставили свои рассказы о праздновании перемирия, которое ознаменовало окончание Великой войны 11 ноября 1918 года. Брайан Говард сообщил своей матери, что "в понедельник перемирия в 10.40 утра директор объявил, что на следующий день будет полупраздничный день и нерабочий день (то есть вообще никакой работы). Затем начался бунт, вся школа носилась по улицам с криками и воплями, один человек бил ванну, другой чайный поднос, и вы никогда не слышали такого шума". Большинство людей активно готовились к возвращению к прежнему, довоенному существованию, но семейной жизни Блэров потребовалось несколько лет, чтобы восстановиться. Ричард Блэр все еще находился во Франции, а дом в Хенли сдавался в аренду, поэтому второй год подряд Ида договаривалась о том, чтобы ее младшие дети жили у Будикомов. В ее письме от 21 декабря перечислены подарки детям (Оруэлл получил двадцать пять шиллингов от отца и еще пять от тети Нелли Лимузин) и с любовью говорится о ее "птенцах", но есть что-то странное в этой вынужденной разлуке. Разве Эрик и Аврил не могли хотя бы провести день в Молл Чемберс? Или миссис Блэр навестила их в Хенли? Праздничный сезон породил еще одно, не менее звучное стихотворение в форме сонета, начинающееся словами "Наши умы женаты, / но мы слишком молоды / для брака по обычаю этого века", но заверяющее Джасинту, что они вдвоем будут вспоминать, "когда наши волосы станут белыми, / эти облачные дни откроются в лучезарном свете". В январе он, Проспер - теперь уже в Харроу - и Гиневер отправились в Брайтон, чтобы погостить у одного из школьных друзей Проспера до начала занятий. Тем временем письма к сестре пересылались снова и снова.

На первых страницах романа "Вопрос воспитания" (A Question of Upbringing, 1951) герой Энтони Пауэлла, получивший образование в Итоне, Ник Дженкинс, вспоминает "дни в школе, когда так много сил, до сих пор незнакомых, со временем стали бескомпромиссно ясными". Здесь, весной 1919 года, когда приближался его шестнадцатый день рождения, они, несомненно, становились понятными для Блэра КС. Ответы на взаимосвязанные вопросы "Каким был Оруэлл в Итоне?" и "Каким был Итон, когда он там учился?" осложняются тем, что суждения современников были сформулированы ретроспективно. Они вспоминали Оруэлла в свете его знаменитости, а не обязательно как мальчика, которым он был. То же самое и с самим Итоном, который часто поминается, но обычно на безопасном расстоянии, когда мнение писателя о нем успело затвердеть. В этом контексте роман Хейгейта "Приличные ребята" (1930), ставший источником скандала для многих рецензентов, является показательным документом хотя бы потому, что, хотя действие романа происходит в период 1920-1 годов, он был написан менее чем через десять лет после того, как Хейгейт покинул школу. Хейгейт хорошо описывает мелочи Итона: вернувшихся учеников, рассказывающих о своих каникулярных приключениях, Джорджа Роби в варьете и танцы в Беркли, школьную одежду, купленную в Denman & Goddard на центральной улице, парады Корпуса офицерской подготовки по утрам в понедельник, существенный детерминизм подростковой жизни ("В любом случае, беспокоиться было бесполезно. В Итоне все идет своим чередом").

Денис Бейли, герой Хейгейта, не похож на Оруэлла - во-первых, он не коллега, - но, будучи отпрыском семьи, которую описывают как обеспеченную, но не богатую, имеет интересные точки соприкосновения. Одна из них - необходимость бережливости. Состоятельные мальчики отправляют свои костюмы в чистку раз в две недели за 7s 6d за раз, тогда как Денис прибегает к тому, чтобы класть брюки под кровать в субботу вечером, чтобы отжать их. Приезд родителей на четвертое июня заставляет его мучиться над возможными неловкостями: "Мальчик с поношенной одеждой чувствовал, что на него устремлены глаза всего Итона... Мальчики молились перед Четвертым, чтобы их родители вдохновили их на то, чтобы в их одежде был правильный смысл. Умные, но не слишком умные". В романе также есть проблески подземной стороны школы: разговоры о том, что мальчик по имени Шейпли покинул школу при сомнительных обстоятельствах ("Кто пробрался?" "Никто... Грязный маленький грубиян написал домой своим людям"), и предположение, что никто не удивится, если, как следствие, "Фезерстоун упакует свои чемоданы в ближайшие двадцать четыре часа". Роман заканчивается тем, что Денис, которому хозяин дома сообщил, что, в отличие от некоторых его одноклассников, "ты должен работать, чтобы заработать на жизнь", проваливает экзамен на стипендию в Кембридже.

Все это проливает интересный свет на время обучения Оруэлла в Итоне, в среде, где он, по-видимому, был ненавязчивой, но не совсем незаметной фигурой. Одна вещь, которая отличала его от современников, - это его большой рост. Имея скромные 5 футов 7 дюймов в возрасте шестнадцати лет, он вырос на впечатляющие восемь дюймов за следующие два года. Но не было соответствующего роста физической силы. Один друг вспоминал: "Мягкий на вид". Впоследствии соседи по квартире отмечали его неспособность выполнять такие элементарные задачи, как закручивание крышки с банки варенья. Климат не был благоприятным для его здоровья. Расположенный в низине и подверженный регулярным наводнениям Темзы, Итон был склонен к сырости. Когда в долине реки наступала зима, поздним вечером поднимался туман и стелился по залитой водой траве, пока дом и все окрестности города не окутывал зябкий пар, похожий на сигарный дым", - говорится в одном из первых предложений книги "Вопрос воспитания". Все это оказало заметное влияние на бронхиальные проблемы Оруэлла и его слабую грудь. Желудочный кашель", который Уилксы диагностировали (и не смогли вылечить) в больнице Святого Киприана, продолжался. Летом 1917 года тетя Лилиан написала из Тиклертона своей сестре, чтобы сообщить, что "у Эрика небольшой кашель. Он говорит, что это хроническое заболевание". Обе сестры Будиком были уверены, что он болел пневмонией в Итоне, и есть подозрение, что недиагностированное туберкулезное поражение, на которое он жаловался в последующей жизни, давало о себе знать еще в школьные годы.

Вспоминающие старожилы, как правило, подчеркивали его статус аутсайдера: "стоит в стороне от всего", вспоминал Иствуд; "сардонически весел", вспоминал Стивен Рансиман. Бесстрастное, ироничное чувство юмора, о котором свидетельствуют большинство его друзей в Итоне, выразилось в инциденте, о котором вспоминал недавно прибывший ученик по имени Ноэль Блэкистон, которого посетил Оруэлл, занятый "сбором религий новых мальчиков". На вопрос, кто он - киринеянин, скептик, киник, неоплатоник, конфуцианец или зороастриец, Блэкистон ответил, что он христианин. О, у нас такого не было", - подмигнул в ответ Оруэлл. Еще более странным был эпизод с мальчиком по имени Джонсон Майор, чья шумливость показалась Оруэллу настолько неприятной, что он соорудил его чучело из куска мыла, воткнул в него булавки, а затем с одобрением наблюдал, как его объект, уличенный в различных мелких проступках, был избит дважды за три дня. Тем временем сотрудники школы держались от него на расстоянии. Его воспитатель Эндрю Гоу, известный как Бабушка из-за своей суетливой манеры, поощрял его литературные интересы, но так и не смог пробиться сквозь стену резерва, которую Оруэлл воздвигал перед взрослыми, которых подозревал во вмешательстве. Гораздо хуже были его отношения с Крейсом, который обнаружил, что его благосклонность к некоторым колледжам была сатирически высмеяна в маленькой поддельной рекламе, помещенной в недолговечном журнале "Дни колледжа", которая гласила: "A.R.D. После комнат - JANNEY". Буквы A.R.D. были инициалами мальчика по фамилии Уоткинс; Джанни было прозвищем Крейса. Жаловаться, как хорошо знал Крейс, означало бы привлечь дополнительное внимание к неудаче. Единственным учителем, к которому Оруэлл проявлял искренний интерес, был Олдос Хаксли, которого он ненадолго и неохотно нанял для преподавания французского языка. Рансиман вспоминал, что Хаксли "использовал фразы, которые произвели на нас большое впечатление", и что Оруэлл был "единственным человеком, с которым, как я помню, я обсуждал работы Хаксли".

Несмотря на частые попытки дистанцироваться от итонских условностей - Рансиман отметил его привычку "выпячивать свои знания, особенно перед хозяевами, которые были слегка шокированы тем, что кто-то так хорошо начитан в книгах, которые они считали немного слишком взрослыми для молодых" - большая часть времени Оруэлла была занята традиционными итонскими развлечениями. Он играл в домашних футбольных матчах, и после шаткого начала стал искусным исполнителем в легендарно сложной игре "Стена" ("Блэр держался и бил очень грамотно при значительных трудностях"). Он помог сохранить традицию эфемерных изданий Итона, участвуя в рукописном "Election Times" в 1918 году и выпустив три номера гораздо более профессионального "College Days" (один из них, подготовленный к крикетному матчу Итон-Харроу 1920 года и полный умной рекламы, должен был принести Оруэллу и его соредактору Денису Кинг-Фарлоу 128 фунтов стерлингов). Были небольшие роли в школьных спектаклях: не говорящий офицер в постановке "Двенадцатой ночи" Г. Х. Райлендса в 1920 году; пастух в "Зимней сказке" в следующем году.

После Итона его семейная жизнь все еще оставалась неустроенной. Ричард Блэр был окончательно демобилизован в 1919 году, не дожив до своего шестьдесят второго дня рождения, и дом 36 по Сент-Маркс-роуд снова заняли, хотя квартира на Ноттинг-Хилл оставалась в качестве pied-à-terre. Когда Марджори, к тому времени помолвленная с Хамфри Дейкином, начала свою супружескую жизнь, молодая пара приобрела еще одну квартиру в том же квартале. Рождество 1919 года стало первым, которое семья провела вместе за три года. Вне школы самыми близкими друзьями Оруэлла были Будикомы, и эта связь, отраженная в дневниках и письмах детей за период 1919-20 годов, может показаться навязчивой. На Рождество 1919 года он подарил Иакинфу экземпляр "Дракулы", распятие и немного чеснока, за что был вознагражден стихотворением, наводящим на размышления. В пасхальные каникулы 1920 года дневник Проспера показывает, что они с Оруэллом провели двадцать один из двадцати шести свободных дней в компании друг друга, ходили в кино, конструировали самодельные бомбы, пили чай в гольф-клубе и играли в рулетку на фартинги. В июне он написал миссис Баддиком письмо, в котором спрашивал, можно ли ему посмотреть регату в Хенли из семейной лодки. Затем 9 и 10 июля он сопровождал Баддикомов на матч Итон-Харроу, останавливаясь на обе ночи в Молл Чемберс и побуждая дядю Баддикомов жаловаться на "флирт", который он якобы вел с Джасинтой. Школьный семестр подходил к концу, и на экзаменах, которыми он завершился, Блэр КС занял 117-е место из 140 мальчиков своего года и, что еще хуже, оказался в самом низу своей выборной группы. Это было слабое выступление, которое, вероятно, тяготило его, когда он отправился провести первую неделю каникул в школьном лагере OTC на Солсберийской равнине.

К этому времени Блэйры остановились в Корнуолле. По дороге к ним после распада лагеря, неправильно прочитав железнодорожное расписание, Оруэлл застрял в Плимуте поздно вечером, имея в кармане всего семь пенсов с полпенни. За этим последовало приключение, которое в свете дальнейшей карьеры Оруэлла может показаться странным пророчеством. Как рассказывается в письме к Стивену Рансиману, выбор стоял между койкой в местном YMCA без ужина и еды и ночевкой под открытым небом. Оруэлл выбрал последнее, потратил шесть пенсов на пакет с булочками, а затем бродил по окраинам Плимута, пока не наткнулся на угол поля рядом с участками, где можно было лечь на землю. Опоздав на ранний поезд, он наконец покинул Плимут в 7.45 утра. Он очень гордился этим "первым приключением в качестве бродяги-любителя", рассказывал он Рансиману, "но не стал бы его повторять". Был второй семейный отпуск в полуразрушенном коттедже в Мейденсгроув, в четырех милях к северо-западу от Хенли, где Оруэлл развлекал себя строительством хижины в лесу, а когда Джасинта уехала к родственникам, больше времени проводил с Проспером. Кульминацией этого стала поездка в Лондон на просмотр "Игры кожи" Голсуорси, после чего Проспер отправился в Хэрроу.

К этому моменту два параллельных направления в жизни Оруэлла начали сходиться. Первым был вопрос о том, что он будет делать после окончания Итона. Второй - его отношения с Джасинтой. Если последние к началу следующего года, кажется, достигли кульминации, то стоит вспомнить, что здесь, на восемнадцатом году жизни, у Оруэлла были и другие сентиментальные интересы. Одним из наиболее показательных воспоминаний о его учебе в Итоне является письмо, написанное Сирилом Коннолли весной 1921 года мальчику по имени Беддард. Среди страниц романтических сплетен Коннолли сообщает, что получил "любопытное сообщение" от Блэра, который, по его словам, пьет чай из "коварно шипящего" самовара и признается, что он "ушел от Иствуда" и боится, что Коннолли тоже. Кристофер Иствуд был еще одним участником выборов Коннолли; о его привлекательности не осталось никаких следов, кроме воспоминаний Коннолли много лет спустя о том, что он был похож на сестру мальчика, которого он нанял в качестве воспитателя. Строки из записки Оруэлла, сохранившиеся в письме Коннолли, странно простецкие, они умоляют его друга не настраивать Иствуда против него ("Пожалуйста, не делайте этого, я умоляю вас. Конечно, я не прошу тебя отказаться от своей доли в нем, только не говори гадостей"). Скобки Коннолли ("непослушный Эрик... благородный Эрик") - это, как отмечает его биограф, депеши из тепличного мира, в котором романтический идеализм сочетается с откровенной стервозностью. Знаменательно, что Коннолли сопровождает это откровение сатирическим стихотворением о школьной жизни, в котором есть строки "Драться, издеваться и сбивать Крейса / Презирать злобного Блэра".

Если две большие проблемы подростковой жизни Оруэлла кипели в начале 1921 года, то летние каникулы довели их до точки кипения. Сент-Маркс-Роуд был сдан, и Блеры снова остались без семейного дома. Будикомы тоже пережили трудные шесть месяцев: Проспер, заболевший ветрянкой в рождественские каникулы, был так болен, что у него заболело сердце. Суровые условия интерната в Хэрроу показались ему слишком тяжелыми, и Баддикомы переехали в дом на северо-западе Лондона под названием Олдфилд Хаус, чтобы он мог оставаться дневным мальчиком. Затем обе семьи собрались в арендованном доме в соседнем Рикмансворте. Среди отдыхающих был и недавно разведенный второй муж миссис Будиком, но не было никаких признаков Ричарда Блэра, который, по мнению Джасинты, охотился за домом в Саффолке, где он и его жена собирались провести свою старость. Пока молодые люди слушали грампластинки или уходили играть в бильярд в деревенский холл, обе матери обсуждали животрепещущую тему будущего Оруэлла. По словам Джасинты, проблема заключалась в "упрямом" мистере Блэре, для которого Индия была "единственной карьерой, которую он мог бы терпеть". Она представляет свою мать как настаивающую на том, что Оксфорд - это "то, что нужно", и поэтому он должен быть допущен к нему "любой ценой".

В Хартфордшире есть несколько сувениров об этом празднике. Оруэлл подарил Гвиневеру своего "Everyman Milton", реликвию класса дополнительных исследований английского языка Г. Х. Литтелтона, с надписью "E. A. Blair K.S. Купил эту книгу. Во многом против своей воли. Для изучения Мильтона, поэта, которого он не любил". Было еще одно стихотворение, которое заканчивалось так: "Моя любовь не может достичь твоего беспечного сердца". Джасинта вспомнила одну прогулку "по дорожке, которая была довольно жаркой и пыльной в то очень жаркое лето, поэтому мы держались тенистой стороны живой изгороди на кукурузных полях". Это все, на что готовы пойти авторы "Эрика и нас", но теперь мы знаем, что дело зашло гораздо дальше, и что во время прогулки, состоявшейся 4 сентября, Оруэлл попытался навязаться Джасинте, которая вернулась в дом в слезах, в разорванной одежде, заперлась в своей комнате, написала черновик обвинительного письма, которое так и не отправила, и отказалась разговаривать с ним до конца каникул. То, что для Джасинты должно было стать ужасающим опытом - Оруэлл был выше своей миниатюрной подруги на добрых пятнадцать дюймов, - имело несколько последствий. Слухи о случившемся быстро дошли до их матерей и стали причиной длительного отчуждения. Джасинта, естественно, связывает это с дальнейшей судьбой Оруэлла. Говоря прямо, ее более поздний анализ отношений с Оруэллом основан на предположении, что он надеялся жениться на ней и поступить в Оксфорд, если не обязательно в таком порядке, а затем, отвергнутый ею, уехал на Восток.

В этой интерпретации есть несколько трудностей. Во-первых, она предполагает, что Оруэлл мог легко перейти из Итона в Оксфорд. Но это предполагает наличие интеллектуальной целеустремленности, которой не было в 1921 году. Учитывая средства Блэров, для поступления в Оксфорд потребовалась бы стипендия, которую мальчик, занявший последнее место на экзаменах предыдущего года, явно не собирался получать. Никто из друзей Оруэлла по Итону не помнит, чтобы он когда-либо говорил о желании поступить в университет. Рансиман, в частности, вспоминал, что он был намерен поехать в Бирму: "Он много говорил о Востоке". Коннолли вспоминал, как Эндрю Гоу рассказывал ему, что он советовал Оруэллу, что нет смысла пытаться поступить в Оксфорд и что ему следует начать профессиональную карьеру, как только представится возможность. Есть также подозрение, что первые шаги в этом направлении были сделаны еще до событий в Рикмансворте. В Саутволде, где Ричард Блэр в конце концов решил поселиться вместе со своей женой, находился детский сад, которым руководил бывший учитель государственной школы по имени Филип Хоуп, готовивший выпускников школ к службе в армии и колониальной гражданской службе; вполне возможно, что город был выбран с учетом этого обстоятельства.

Почти тридцать лет спустя вторая жена Оруэлла спросила его: "Джордж, почему не Оксбридж, а не полиция Бирмы?". Оруэлл ответил, что это длинная и запутанная история, и что он когда-нибудь расскажет ей. Он так и не рассказал. Один или два комментатора иногда изображали его отъезд на Восток как своего рода ужасное изгнание, в котором подросток был оторван от домашнего очага и комфорта и почти произвольно отправлен на другой конец света, но это сильно преувеличивает ситуацию. И Блеры, и Лимузины были старыми индийскими друзьями. В Бирме все еще жили различные родственники Лимузинов, включая его бабушку и тетю. Что бы Ида ни думала об академических перспективах своего сына, друзья семьи вспоминали, что "ее люди были влюблены в Бирму". Есть также намек на то, что Оруэлл, которому на тот момент исполнилось восемнадцать лет и у которого были только семейные мифы и легенды, слабо представлял себе, на что он мог подписаться. Энтони Пауэлл заметил, что, какими бы выдающимися ни были его способности к воображению, они не "позволяли понять, какой на самом деле была та или иная работа". Но каковы бы ни были точные обстоятельства его решения, Оруэлл вернулся в Итон на последний семестр, понимая, что затем он будет добиваться поступления в Индийскую имперскую полицию. С запозданием принятый в шестой класс, он был назначен praeposter или школьным префектом и получил услуги педика. Энтони Вагнер, который недолго занимал эту должность, вспоминал о нем как о "добром и внимательном пидмастере", хотя и допускал, что "он мало говорил".

Впоследствии Оруэлл всегда стремился преуменьшить влияние Итона на его мировоззрение. Я не работал там и очень мало учился, и я не чувствую, что Итон оказал большое формирующее влияние на мою жизнь", - говорится в его записи в книге "Авторы двадцатого века" (1940). Автобиографический очерк, опубликованный в американском журнале Commentary пять лет спустя, еще более пренебрежителен: "Я учился в Итоне только потому, что у меня была стипендия, и я не принадлежу к социальной структуре большинства людей, получивших там образование". Та же нота звучит в его предисловии к украинскому изданию "Фермы животных": "Я попал туда благодаря стипендии, иначе мой отец не смог бы позволить себе отправить меня в школу такого типа". Подтекст о том, что Итон не был для Оруэлла таким местом, что он учился там по принуждению и что он не произвел на него никакого впечатления, подкрепляется его настойчивым утверждением, что его бедность выделяла его среди одноклассников и, фактически, не давала ему возможности отличиться. Как он выразился в письме к Сирилу Коннолли, который закончил свою карьеру в Итоне в качестве члена Попа, получив стипендию Брекенбери в Баллиол-колледже, Оксфорд: "Конечно, вы были во всех отношениях гораздо более успешным в школе, чем я, и мое собственное положение было сложным и фактически доминирующим из-за того, что у меня было гораздо меньше денег, чем у большинства людей вокруг меня".

Естественно, бедность относительна, как и любое другое состояние человека. Энтони Пауэлл вполне серьезно верил, что он "бедный мальчик, ставший хорошим". Но современники Оруэлла по Итону почти всегда утверждали, что он обнаружил классовое сознание, которого не существовало. 'Все это - недовольство его собственного воображения', - считал Холлис. Рансиман вспоминал, что колледж был "полон умных мальчиков, у которых не было особенно много денег, и были другие, которые были так же бедны, как и он". Что касается презентабельности его родителей, над которой мучаются актеры "Приличных парней", Ида Блэр вспоминает, как она "водила его друзей", когда приезжала в гости, как и любая другая мать. В этом контексте стоит отметить, что есть и другие моменты из жизни Итона, которые Оруэлл, похоже, почти намеренно исказил. Например, в "Дороге на Уиган Пирс" он отмечает, что во время празднования мира в Итоне в 1919 году мальчики, которым было приказано выйти на школьный двор в темноте с факелами и петь патриотические песни, заменили их собственными "богохульными и подстрекательскими стихами". Для Холлиса, с другой стороны, это была всего лишь тряпка против непопулярного ОТК, лишенная того элемента принципа, который находил в ней Оруэлл. Провост Джеймс записал, что "все мальчики стояли с поднятыми факелами и хранили полное молчание".

Что касается более широкого обвинения, то достаточно пары минут, проведенных среди сборников работ Оруэлла, чтобы понять, насколько тяжелый груз Итоны висел на его плечах и - если говорить цинично - насколько ценными стали для него в дальнейшей жизни его старые школьные узы. Были староэтонские редакторы (Ричард Рис, Коннолли, Дэвид Астор), которые печатали его статьи в своих газетах и журналах; староэтонские друзья, с которыми он обедал и ужинал; и даже Л. Х. Майерс, который ссужал его деньгами. Посетители Юры в конце 1940-х годов отмечали, как хорошо он ладил со своим староэтонским лэрдом, Робином Флетчером, причем эта близость была настолько заметной, что когда Флетчер приезжал к ним, другие гости оказывались на кухне. Более того, атмосфера Итона проявляется и в его творчестве. Вспоминая обстановку под лестницей в одном из отелей, о которых рассказывается в книге "Down and Out в Париже и Лондоне", ему кажется совершенно естественным описать одного из официантов во фраке и белых воротничках как похожего на мальчика из Итона. То же самое происходит с Розмари в "Keep the Aspidistra Flying", чей модный головной убор "надвинут на глаза, как шляпа мальчика из Хэрроу". И хотя Оруэлл иногда сетовал на бесполезность классического образования - он утверждал, что в тридцать три года забыл греческий алфавит - его ранние работы изобилуют аллюзиями и классическими тегами: даже мистер Томбс, торговец-раскольник из "Дочери священника", отмечен как animala naturalita nonconformistica.

Это не выпендреж Оруэлла. Это просто пример того, как работал его ум. Наследие его образования было неизбежной частью его жизни; его традиции застряли в его сознании. Более поздние письма Коннолли изобилуют упоминаниями о матче Итон-Харроу, на котором он, похоже, был слегка зациклен, а один доброволец, служивший с ним в Испании, был поражен, когда однажды утром в окопах его спросили, помнит ли он песню "Итонские лодочники". О том, что он, пусть и неосознанно, был частью обширной сети староэтонцев, которая колонизировала большую часть английской жизни середины XX века, можно судить по тому факту, что в апреле 1946 года он поддерживал связь не менее чем с тремя бывшими преподавателями Итона: Гоу; М. Д. Хиллом, который переписывался с ним по поводу его эссе "Boys' Weeklies"; и Джорджем Литтелтоном, который хотел, чтобы он написал книгу для серии, которую он редактировал. Все это не отменяет горечи некоторых критических замечаний Оруэлла в адрес системы государственных школ в целом и Итона в частности. Один младший друг 1940-х годов вспоминал разговор о вероятном упадке частного образования и "радость" на лице Оруэлла, когда он выразил надежду, что школа может исчезнуть. Но существенная непоследовательность его отношения к Итону проявилась в одной из последних написанных им книжных рецензий, в заметке об "Итонской медали" Б. У. Хилла для Observer в 1948 года. Это удивительно сбалансированная статья, которая заканчивается восхвалением "терпимой и цивилизованной атмосферы, которая дает каждому мальчику справедливый шанс развить свои способности". Возможно, в конце концов, доказательством того, что Оруэлл принял свое пребывание в Итоне, является то, как мало он о нем написал. Если школа Святого Киприана вызвала вой страдания в пятнадцать тысяч слов, то его впечатления об Итоне появляются в отдельных фрагментах, подтверждая признание - оно появляется в "Such, Such Were the Joys" - что он был там "относительно счастлив".

От его последнего семестра осталось совсем немного. Ричард и Ида Блэр были заняты приготовлениями к переезду семьи в Саутволд и, возможно, присутствовали или не присутствовали на октябрьских чтениях - важной особенности календаря Итона, проводимых перед аудиторией мальчиков и родителей, - на которых он читал из "Клуба самоубийц" Стивенсона. Газета Eton College Chronicle сообщила, что "речь Блэра была умело подобрана... ровное и невозмутимое хладнокровие, с которым Блэр позволил истории произвести свой собственный эффект, было, безусловно, очень успешным". Но у Блэра была еще одна карта для игры. Его последнее появление в жизни Итона имеет любопытный двойной резонанс. 29 ноября 1921 года состоялась ежегодная игра в стенку между колледжем и командой Оппидана. Обычный счет в игре в стенку известен как "стеночка". Как и в регби-юнион, когда забивается мяч, забивающая сторона пытается превратить его в гол - но не путем удара над и между стойками, а либо бросая мяч в садовую дверь на одном конце игровой площадки, либо попадая в метку на дереве на другом. Учитывая такую бесперспективную местность, голы случаются крайне редко. В течение многих лет никому не удавалось совершить этот подвиг. И все же, в одном из своих немногих официальных достижений в Итоне, Оруэлл сумел отбросить мяч Бобби Лонгдену, который передал его в дверь. По случайности операторы Pathé снимали игру. Большая часть сохранившихся кадров - это действия на поле, где крепкие парни сражаются на влажной траве, но в один момент камера фиксирует появление на поле, сцепив руки, команды колледжа. И вот, обвешанный шарфами, с кепкой колледжа на голове, возвышающийся над своими товарищами, стоит Блэр КС. Изображение мелькает в течение нескольких секунд, а затем исчезает.

Прощальным подарком Оруэлла Вагнеру был экземпляр книги Роберта Сервиса "Рифмы катящегося камня". Он покинул Итон за несколько дней до Рождества и, если не считать краткого визита в 1930-х годах, больше не возвращался. Но он продолжал оставаться в памяти некоторых его друзей из Итона. Например, в письмах, отправленных Коннолли в середине 1920-х годов Ноэлю Блэкистону, есть несколько ностальгических упоминаний. Я вернусь в Лондон завтра поздно вечером", - говорится в письме от июня 1926 года; "дай мне знать, когда я смогу увидеть тебя и принести тебе Blair's Woolf" (это звучит как книга Вирджинии Вульф). Когда был тот Long Leave, когда мы вместе возвращались после Сохо с Блэр и Питером? спрашивает Коннолли в ноябре 1926 года. "Постарайтесь вспомнить, в какой именно поездке мы возвращались вместе после обеда в Паддингтоне и поездки в Сохо с Блэром и Питером", - снова просит Коннолли несколько дней спустя. Затем, по какой-то причине, как и сам Блэр, они исчезают.

Глава 5. На тропе Бирмы

Вы когда-нибудь читали мой роман о Бирме...? Осмелюсь сказать, что он несправедлив в некоторых отношениях и неточен в некоторых деталях, но большая его часть - это просто отчет о том, что я видел.

Письмо Ф. Теннисону Джесси, 4 марта 1946 года

Для среднего англичанина в Индии основным фактом, более важным, чем одиночество или солнечный зной, является необычность пейзажа. Вначале чужой пейзаж навевает на него скуку, позже он его ненавидит, в конце концов, начинает любить, но он никогда не выходит из его сознания, и все его убеждения таинственным образом подвержены его влиянию.

Рецензия на книгу Марка Ченнинга "Индийская мозаика", Listener, 15 июля 1936 г.

Саутволд, где Блэйры обосновались осенью 1921 года, расположен на побережье Северного Саффолка, на полпути между Лоустофтом и гораздо более благородным курортом Олдебургом. В те времена существовала ветка железной дороги, обслуживающая небольшую станцию на окраине города, и именно с этого перевалочного пункта за несколько дней до Рождества Оруэлл отправился пешком на расстояние около полумили до нового жилища своих родителей. Дочь священника" описывает главную магистраль якобы вымышленного Кнайп-Хилла как "одну из этих сонных, старомодных улиц", которая примерно через двести ярдов поворачивает и образует "крошечную рыночную площадь, украшенную насосом, ныне не действующим, и изъеденной червями парой колодок", а с одной стороны - "Собаку и бутылку, главный трактир города". Если оставить в стороне колодки, которые находились возле приходской церкви, то это Саутволд, каким он был в 1920-х годах, вплоть до мясной лавки, которая доминировала в дальнем конце. Номер 40 по Страдброк-роуд, первый из четырех домов, в которых Блэйры жили в течение следующих двадцати лет, находится в паре сотен ярдов слева, параллельно фасаду, в двух шагах от маяка и в двух шагах от Крейгхерста, ночлежки мистера Хоупа, расположенной на ветреном углу в виду моря. Это был основательный дом со средней террасой, так регулярно перестраивавшийся в последующие годы, что его первоначальные размеры невозможно восстановить, но вполне достаточный для семьи, численность которой вскоре должна была сократиться до трех человек.

Старомодный, усыпанный гравием пляж, приютившийся под широким небом Восточной Англии и регулярно снимаемый саффолкскими художниками школы Уилсона Стира, Саутволд был очень похож на место Блейеров: рабочий город, с гаванью и некоторым количеством легкой промышленности, но также и колония для пенсионеров, среди двух тысяч жителей которой было много англо-индийцев. Кнайп Хилл известен своим заводом по производству сахарной свеклы, но главным работодателем Саутволда была пивоварня "Аднамс", расположенная за отелем "Лебедь", и запах солода витал над улицами от рассвета до заката. Будучи пожилой парой среднего возраста и нежного происхождения - Ричарду было уже около шестидесяти, Иде - около пятидесяти, - старшие Блеры быстро включились в жизнь города: Ричард, известный как Дик или Тоби, как столп клуба Блайта; Ида как любительница собак и организатор вечеринок бриджа. Если среди подростков возраста Оруэлла было мало желающих составить ему компанию, то его непременно познакомили с мальчиком по имени Деннис Коллингс, сыном городского врача, который жил через пару улиц на Норт-Парад. Блэйры также подружились с двумя соседями по Страдброк-роуд - Жаксами, жившими в доме № 39, у которых была симпатичная дочь-подросток по имени Элеонора, и Пулейнами - овдовевшей матерью и ее сыном-барристером Колином - в доме № 19. Некоторые из этих знакомств, как оказалось, повлияют на дальнейшую жизнь Оруэлла.

Филипп Хоуп, которому было поручено подготовить его к экзаменам в индийскую полицию, преподавал в колледже Дулвич, где он имел репутацию превосходного классика. Мало кто мог соперничать с ним в обучении мальчиков стихосложению и прозе, - вспоминал один из бывших учеников, - и мы часто были заворожены скоростью и блеском, с которыми он давал версию за версией того, как предложение или строчку можно перевести на греческий или латынь". На Оруэлла, как на человека, который с зевотой проходил классическую программу обучения в Итоне, эта рекомендация, вероятно, не произвела бы впечатления. С другой стороны, тот факт, что Хоуп за двадцать лет до этого преподавал одному из его великих литературных героев, П. Г. Уодхаусу, должен был сыграть в пользу его наставника. В 1920-е годы множество мальчиков-подростков посещали такие заведения, как Крейгхерст, чтобы подготовиться к университету, гражданской службе или армии, но есть ощущение, что Оруэлл начал исчезать из мира , который он и они когда-то знали. Такие сверстники из Итона, как Коннолли, Даннройтер и Майнорс, вскоре отправятся в Оксфорд и Кембридж, где их ждала блестящая карьера в журналистике, юриспруденции и академических кругах. Оруэлл провел весну 1922 года в аудитории с видом на серое Северное море, где, помимо латыни и греческого, его обучали основам математики и свободного рисования. Будикомы тоже ушли из его жизни, хотя он поддерживал связь с Проспером по почте (фраза "Миллионы людей на этих каторжных съемках - по крайней мере, трое из них" вошла в семейную легенду) и проводил часть своих пасхальных каникул в Куарри Хаус. В своей санированной версии их отношений Джасинта, похоже, больше интересовалась французским мальчиком по имени Андре, который жил у Будикомов, чтобы улучшить свой английский, но есть упоминание о том, что Оруэлл отбивал боксерскую сумку Проспера и учился ездить на мотоцикле.

"Видно, что это место должно было быть довольно тяжелым для человека с темпераментом Джорджа", - сказал Энтони Пауэлл после просмотра телевизионной пьесы Майкла Палина "К востоку от Ипсвича" (1987), действие которой происходит в городе в 1950-х годах. Если неприязнь к Саутволду, которой пропитана первая часть "Дочери священника", начала укореняться здесь в 1922 году, то здесь было определенное количество внеклассной жизни: экзамены требовали умения ездить верхом, что означало уроки в местной конюшне; и однажды они с Коллингсом наблюдали, как маленький мальчик закапывал капсулу времени (среди прочих предметов в ней была немецкая армейская каска времен Великой войны) в яму, вырытую на краю общей территории. 25 июня ему исполнилось девятнадцать лет - минимальный возраст для поступления на службу в индийскую полицию. Вооружившись рекомендациями от господ Хоупа и Крейса (последний нагло сообщил властям, что он "совершенно не знает, что требуется от кандидатов... Я посылаю формальный сертификат, который, вероятно, является всем необходимым"), он отправился в Лондон, чтобы сдать экзамен. Экзамен длился неделю - предположительно, он использовал квартиру Дейкинов в Ноттинг-Хилле в качестве базы - и интеллектуальный уровень был невысоким: например, экзамен по английскому языку требовал от кандидата написать письмо родственнику с описанием посещения театра. С проходным баллом в 6 000 из 12 400 возможных, Оруэлл занял седьмое место из двадцати шести сдавших, отличившись в латыни (1 782 из 2 000 возможных), но с трудом справившись со свободным рисованием (174 из 200). На экзамене по верховой езде, сданном ранней осенью, он опустился на двадцать первое место из двадцати трех успешных кандидатов.

Знаменательно письмо Крейса в Индийский офис, в котором он признается в незнании их протоколов: за двадцать лет написания справок для отъезжающих из Итона ему явно никогда не приходилось предоставлять их для индийской полиции. Все это поднимает вопрос о том, на что именно рассчитывал Оруэлл, выбирая респектабельное, но далеко не гламурное место службы. Когда его спросили о предпочтительном выборе места службы, он поставил Бирму и Объединенные провинции на первое и второе места в списке на том основании, что в первых у него жили родственники, а во вторых служил его отец. Но Бирма была имперским захолустьем: "довольно низкая ступень в чинопочитании", по словам бирманского историка Тхант-Мьинт-У, который отмечает, что "карьера, начатая в Бирме, никогда не приводила к высшим эшелонам писательского корпуса или месту в Совете вице-короля в Калькутте". Муж занимался чем-то на Востоке", - замечает дядя Ника Дженкинса Джайлс об овдовевшей миссис Эрдлей в романе Пауэлла "Мир принятия" (1955). Это была китайская таможня? Полиция Бирмы? Что-то в этом роде". Подтекст ясен: это не имеющие отношения к делу задачи, выполняемые второстепенными винтиками административной машины. Все это, в глазах Оруэлла, кажется, искупалось притяжением семейных связей. Он отправлялся туда, куда многие его предки отправлялись на протяжении многих лет, и где некоторые из них все еще жили, чтобы служить имперскому проекту так, как это делали они. Обыденность этого выбора может показаться странной в свете того, что произошло впоследствии, но в то время он имел смысл.

Между тем, в Англии было несколько месяцев, которые он мог провести в гостях. Его пребывание в Крейгхерсте резко оборвалось, когда он и "дикий молодой человек", который ранее был исключен из его государственной школы, разыграли Джеймса Херста, землемера округа, отправив ему на день рождения поздравление в виде дохлой крысы. Мистер Херст пожаловался, и Оруэлла и его сообщника попросили удалиться. Среди приготовлений и прощаний - одежда, сшитая портным из Саутволда мистером Денни, тропическое снаряжение, приобретенное у одного из крупных лондонских экипировщиков, - было время, проведенное с Будикомами. С расстояния в пятьдесят лет Джасинта была "уверена", что Оруэлл присоединился к ним на матче Итон-Харроу на второй неделе июля, хотя сам Оруэлл позже утверждал, что его последний визит в Лордс в молодости состоялся годом ранее. Они остановились в Олдфилд Хаус, где Джасинта вспоминала прогулку "мимо особенно привлекательного дома под названием "Фруктовый сад". Это была "долгая прогулка, и мы долго разговаривали". Длинная прогулка была единственным способом уединенной беседы в Олдфилд Хаусе".

О чем говорили два молодых человека в этой "частной беседе"? Попросил ли Оруэлл ее подождать его? Как Джасинта, помня о нападении прошлым летом, отреагировала на то, что он хотел сказать? В книге "Эрик и мы" Джасинта резко говорит о том, что его отправили в "изгнание". Оруэлл, написав за несколько месяцев до своей смерти, обвиняет ее, хотя и в туманно-элегическом тоне, в том, что она "бросила" его. Реальность, вероятно, более приземленная: юноша девятнадцати лет эмоционально прощается с девушкой двадцати одного года, и никто из них не знает, как сложится будущее. Несомненно, показательно, что ни Джасинта, ни ее брат не могут вспомнить, когда они в последний раз видели Оруэлла перед его отъездом. Кажется, что он просто исчез из их орбиты. "Конечно, не было никакой прощальной вечеринки в Доках, на которую нас пригласили, чтобы проводить его, или чего-то подобного", - вспоминает она. Но это не значит, что таких проводов не было. Возможно, Джасинту просто не пригласили на них.

Судно SS Herefordshire отправилось из Ливерпуля в свой месячный путь в Рангун 27 октября. Кроме Оруэлла на борту находился еще один новобранец полиции Бирмы, молодой человек по имени Х. Дж. Джонс. Третий, К. У. Р. Бидон, отбыл в начале месяца. Поездка - восемь тысяч миль по Средиземному морю, через Суэцкий канал, Красное море и далее в Индийский океан - оставила неизгладимое впечатление на сознании Оруэлла, а также на его совести. К всепоглощающей роскоши морского путешествия на первоклассном лайнере, его потрясающим блюдам и ритуально навязанному отдыху можно было добавить притягательность тропических пейзажей. Флори в книге "Бирманские дни" вспоминает, как мы плыли в Коломбо "по зеленой гладкой воде, где грелись черепахи и черные змеи". Но самые запоминающиеся сувениры были привезены, чтобы поразить читателей колонки "Как я хочу", которую он написал для Tribune почти четверть века спустя. Символические происшествия были важны для взгляда Оруэлла на мир. На протяжении всей своей жизни он обладал счастливой способностью попадать в ситуации, которые впоследствии можно было использовать в качестве образных. Здесь, на дороге в Бирму, два таких случая произошли быстро. В первой Оруэлл заметил, как европейский квартирмейстер корабля, внушительная фигура, к которой молодой человек относился с большим уважением, выкрал из поварни блюдо с запеченным пудингом с заварным кремом, в то время как пассажиры первого класса наедались в нескольких ярдах от него. Второй случай застал его в порту Коломбо, когда белый сержант полиции набросился с курьером, который неаккуратно обращался с жестяным грузовиком, под одобрительные возгласы высаживающихся пассажиров. Каждый из этих случаев позволил зрелому Оруэллу построить маленькую аккуратную притчу о превосходстве и власти, социальной и расовой. Украденный пудинг с заварным кремом, утверждал Оруэлл, "научил меня большему, чем я мог бы узнать из полудюжины социалистических брошюр". Это не значит, что его обвиняют в ловкости рук, в том, что он обработал ушедший материал таким образом, что его новообретенные политические взгляды оказались вплетены в него. Оруэлл видел то, что, как он говорит, он видел. Но знания, которые он приобрел, были ретроспективными. Как и в случае со многими событиями первой половины его жизни, потребовались годы размышлений и постоянный приток информации, которой он еще не обладал, прежде чем он смог найти в ней смысл.

Из Коломбо пароход SS Herefordshire отправился вверх по Иравади в Рангун, мимо высоких труб Бирманской нефтяной компании, где воздух стал серым и туманным от дыма, а золотой шпиль пагоды Шведагон резко возвышался на заднем плане. Стоит спросить, что девятнадцатилетний парень сделал из этого буйства новых впечатлений и что, если он вообще что-то думал, он мог найти в месте, которое должно было стать его домом по крайней мере на следующие пять лет. Естественно, семейная история давала один из видов путеводителя, но помимо мифов и легенд Лимузинов Бирма почти не существовала в популярной культуре: Стихотворение Киплинга "Мандалай" ("Вернись, британский солдат, / Вернись в Мандалай"), написанное еще в 1890 году; случайные упоминания в эстраде - ансамбль Гарри Тейта исполнял скетч, который зависел от преувеличенного произношения слова "Рангун"; странные упоминания в романах о том, что персонажи были "в Бирме"; вот и все. Но эффект от прибытия в Бирму на приезжающих англичан, как правило, был очень сильным. По удивительному совпадению, всего за месяц до прибытия Оруэлла в Рангун такое же путешествие по Ирравади совершил Сомерсет Моэм, писатель, которым Оруэлл очень восхищался и чья значительная тень нависла над "Бирманскими днями".

В обычных обстоятельствах Моэм был самым фактичным из писателей, и все же первый взгляд на Бирму вызвал у него череду багровых пятен. Он был очарован Шведагоном ("В лучах заходящего солнца его цвета, кремовый и серо-бурый, были мягкими, как шелк старых платьев в музее") и оставил восторженный отзыв о широких равнинах, простирающихся по обе стороны Ирравади. В полдень солнце выжгло все краски из пейзажа, так что деревья и карликовый кустарник, буйно разросшийся там, где в прошлом были оживленные места обитания людей, были бледными и серыми; но с угасанием дня краски возвращались, как эмоции, которые закаляют характер и на время погружаются в мирские дела". Это замечание о похороненном романтизме, который внезапно проявился на полпути по Ирравади - цитаты взяты из книги Моэма "Джентльмен в гостиной" (1930) - в том смысле, что бирманский пейзаж оказал точно такое же воздействие на Оруэлла, когда он сел писать о нем. Однако на данный момент у этих двух людей были совершенно разные судьбы. Прибыв в Рангун, Моэм отправился знакомиться с местной светской жизнью ("множество мужчин в белых бушлатах или шелках из эпонжа, а затем возвращение через ночь, чтобы одеться к ужину и снова отправиться ужинать с этим гостеприимным хозяином или другим"). Оруэлл и Джонс, сделав визиты вежливости губернатору, сэру Харкорту Батлеру, и генеральному инспектору полиции, полковнику Макдональду, сели на почтовый поезд во второй половине дня 28 ноября и совершили шестнадцатичасовое путешествие в Мандалай, где находилась школа подготовки полицейских. Бидон, который уже несколько недель был в сбруе, был среди толпы офицеров, собравшихся, чтобы поприветствовать этого "бледнолицего, высокого, худого и бандитского мальчика", чья одежда, как бы хорошо ни была пострижена мистером Денни, "казалось, висела на нем", и поприветствовать его в жизни раджа.

В "Бирманских днях" Оруэлл старается дать своему главному бирманскому персонажу возможность наблюдать за ключевыми событиями недавней истории страны. Так, У По Кин, коррумпированный и коварный местный судья, вспоминает, как в детстве "наблюдал за победным маршем британских войск в Мандалай". У По Киин вспоминает вторжение 1885 года, когда по приказу государственного секретаря по делам Индии лорда Рэндольфа Черчилля британские экспедиционные силы под командованием сэра Гарри Прендергаста вторглись в Мандалай и добились немедленной и безоговорочной капитуляции короля Тибау. Для коренных бирманцев это был переломный момент, последствия которого будут ощущаться на протяжении последующих полувека имперского правления. Как сказал настоятель монастыря Зибани:

Больше никакого королевского зонтика.

Королевского дворца больше нет,

И Королевский город, не более

Это действительно эпоха небытия

Было бы лучше, если бы мы умерли.

Еще накануне Второй мировой войны лидер националистов Тхакин Кодав Хмаинг вспоминал о британском вторжении в очень похожих выражениях с У По Киином, наблюдая в детстве, как британские солдаты вели Тибау и его семью по пыльным улицам города.

В строгом хронологическом порядке история англо-бирманских отношений, или, скорее, история британского вмешательства в дела Бирмы, восходит к началу девятнадцатого века. Две предыдущие войны, 1824-6 и 1852-3, положили начало процессу аннексии, обоснование которого было в основном коммерческим и основывалось на доступности дешевого риса, нефти и древесины. Все это было обычным имперским курсом, но установление британского правления в годы после 1885 года было необычно карательным. Вместо того чтобы ввести форму прямого правления или установить протекторат, что позволило бы бирманцам тешить себя слабой иллюзией, что они хотя бы участвуют в собственном порабощении, британцы предпочли уничтожить большинство существующих институтов на месте. Тибау отправился в тридцатилетнюю ссылку в Ратнагири на индийском побережье и на ежегодную пенсию в сто тысяч рупий, а за потоком британских и колониальных войск, хлынувших через границу - к началу двадцатого века численность бирманского гарнизона составляла сорок тысяч человек - быстро последовали железнодорожные подрядчики и калькуттские торговцы древесиной. К 1913 году Бирманская нефтяная компания добывала двести миллионов галлонов нефти в год из нефтяных месторождений Бирмы.

Присутствие сорока тысяч британских и индийских солдат в Бирме рассказывало свою собственную историю. Вырубленные леса, поиски нефти и рисовые картели породили горькое недовольство. Одна из первых журналистских работ Оруэлла, написанная для французской газеты Le Progrès Civique в 1929 году и озаглавленная "Как эксплуатируют нацию: Британская империя в Бирме", отмечает, что "британцы грабят и обворовывают Бирму совершенно бессовестно", а "всевозможные посредники, брокеры, мельники, экспортеры нажили колоссальные состояния на рисе, при этом производитель, то есть крестьянин, не получает от этого ничего". Все это было бы легче перенести, если бы политическое положение Бирмы не было столь аномальным. Формально страна являлась частью Индии, и большинство административных и экономических решений, которые оказывали на нее влияние, исходили непосредственно из Калькутты. Но первые предварительные шаги к индийскому самоуправлению, воплощенные в реформах Монтагу-Челмсфорда 1918 года и Акте об Индии 1919 года, не имели бирманского эквивалента: потребовалась волна националистической агитации, чтобы появился Акт о правительстве Бирмы, принятый через год после приезда Оруэлла, который предоставил Бирме собственного губернатора и законодательный совет из выборных представителей коренного населения.

Однако все это не оказало особого влияния на растущую волну национализма. Время пребывания Оруэлла в Бирме было отмечено не только серией протестных движений - восстание Генерального совета бирманских ассоциаций против закона 1923 года, антиналоговая кампания под руководством буддийских монахов-диссидентов, подъем Wunthanu Athins, "патриотических обществ", которые стремились предложить бирманцам альтернативные, неколониальные школы - он был частью учреждения, на которое были направлены эти все более жестокие протесты. В разведывательных отчетах 1920-х годов описываются "беспорядки и нападения на государственных служащих", которые вынудили правительство направить "200 военных полицейских, призванных в недовольные районы". Опять же, контраст с колониальной администрацией в Индии был поучительным. За три с половиной десятилетия, прошедших с момента аннексии, бирманские власти не располагали разведывательной сетью, которая позволяла их индийским коллегам предвидеть и подавлять беспорядки. Как следствие, тринадцатитысячная полиция и девяносто британских надзирателей редко могли предсказать или сдержать внутреннюю оппозицию британскому правлению. Точку, в которой политические мятежи переросли в общее беззаконие, иногда было трудно определить: во всяком случае, бирманская статистика преступности за 1923-4 годы отмечает сорок семь тысяч зарегистрированных инцидентов; в 1924-5 годах было совершено более восьмисот убийств; 25-процентный рост зарегистрированных преступлений в 1925-6 годах включал "несколько случаев ужасной дикости". Как сказал один из друзей Оруэлла, "это было жестко, даже по стандартам колледжа в Итоне". Число заключенных в тюрьмах колебалось на уровне шестнадцати тысяч человек, и в год происходило около семидесяти повешений.

Можно только представить, какой эффект все это произвело на мальчика-подростка, только что приехавшего из Англии. Если с одной стороны Бирма была ужасающей, живописной и варварской, то с другой - она была одновременно решительно иерархичной и совершенно обыденной: мир климатических крайностей (палящая жара с февраля по май, четырехмесячный муссон, а затем короткая зима, во время которой, по выражению "Бирманских дней", "Верхняя Бирма казалась призраком Англии") и джунглей, поросших тиграми, ее протоколы регулируются официальным "Гражданским списком", ее внешняя граница - холмы Ва, например, у границы с Китаем - регулярно погружается в анархию. Мандалай, где Оруэлл начал свое обучение, имел репутацию довольно неприятного места. Моэм вспоминал улицы, "пыльные, многолюдные и залитые ярким солнцем". Жизнь экспатриантов была сосредоточена в основном в британском форте, площадью в милю и расположенном отдельно от разросшегося квартала местных жителей. Здесь, в полицейской школе, под руководством директора Клайна Стюарта, о котором один из современников вспоминал как о "гигантском шотландце с соответствующим характером и мускулами", царил строгий режим: за побудкой следовали строевые занятия на плацу для парада , девяносто минут военных учений и уроки бирманского языка, хиндустани, права и полицейской процедуры, с частым обращением к Индийскому уголовному кодексу. Обучающихся помощников суперинтендантов, находящихся за восемь тысяч миль от дома и часто подверженных депрессии (одна комната постоянно пустовала после того, как ее последний обитатель покончил жизнь самоубийством), поощряли поддерживать бодрость духа.

Единственным настоящим путеводителем по первым шести месяцам пребывания Оруэлла в Бирме является Роджер Бидон, с которым он, похоже, проводил большую часть времени вне класса. Бидон отметил его способности к языкам - к концу курса обучения он был способен вести "высокопарную" беседу с бирманскими священниками - и считал его застенчивым, замкнутым и "довольно скучным". Но он достаточно разогнулся, чтобы купить американский мотоцикл. На этой машине - низко посаженной, так что его длинные ноги доставали до руля, как у кузнечика, - он однажды попытался выехать из форта, не заметив, что ворота закрыты. Осознав свою ошибку в последний момент, Оруэлл просто встал и пустил мотоцикл в столб ворот. Хотя позже он научился водить автомобиль, Оруэлл сохранил слабость к мотоциклам, на одном из них в 1930-х годах он доставлял рукописи своему агенту и разъезжал по примитивным дорогам Юры примерно за год до своей смерти. В Бирме также была неудачная охота на тигра, во время которой, вооруженные ружьем, одолженным у директора школы, и "Люгером" Бидона, они несколько часов безрезультатно колесили в повозке с быками. Оруэлл также встретил легендарного капитана Х. Р. Робинсона, бывшего офицера индийской армии, который, после того как его выгнали из полиции Бирмы, поселился в городе, где проводил большую часть времени, покуривая опиум. Потерпев неудачу в попытке отучить себя от наркотика, он попытался совершить самоубийство, но добился лишь того, что ослеп на всю жизнь. Рецензируя рассказ Робинсона о его приключениях в "Обсервере" двадцать лет спустя, Оруэлл ссылается на "тех, кто знал автора в Мандалае в 1923 году...", что позволяет предположить, что он сам был одним из этих каторжников.

'Каковы удовольствия от опиума?' задается вопросом Оруэлл. 'Как и другие удовольствия, они, к сожалению, неописуемы'. Курил ли сам Оруэлл наркотик? Конечно, в рецензии прослеживается острая осведомленность об опиумной культуре Востока - примечательно, что в ней ничего не говорится о том, как Ричард Блэр зарабатывал там на жизнь всего за несколько лет до этого - но решающим аргументом в пользу неучастия Оруэлла, похоже, является его ссылка на то, что курение опиума является "изнуряющим" и, с точки зрения европейца, "необычным пороком". Если эти размышления, в конечном счете, несколько загадочны, то это полностью соответствует пребыванию Оруэлла в Бирме. Он не оставил официального отчета о своем пребывании там, не отправил ни одного письма, которые сохранились, и все, что мы действительно знаем о четырех с половиной годах его пребывания в Юго-Восточной Азии, содержится в записях о его назначениях и воспоминаниях людей, которые встречались с ним во время исполнения служебных обязанностей. Большинство из последних, надо сказать, болезненно не откровенны. В мире пьяниц и фанатиков, больших, чем жизнь, пукки-сахибов и их иногда бросающихся в глаза женщин Оруэлл, кажется, благоразумно держал себя в руках. Единственный ключ к разгадке его настоящих чувств содержится в трех исчезнувших письмах, отправленных в самом начале его пребывания там девушке, которую он оставил. Джасинта помнила, что первое состояло из длинного сетования в духе: "Ты никогда не сможешь понять, как это ужасно, если не побываешь здесь". На это она бодро ответила, спросив, почему, если все так плохо, он просто не оставил свой пост и не вернулся домой. После того как в Кворри-Хаус пришло еще два подобных письма, Джасинта перестала на них отвечать.

В начале 1924 года Оруэлл должен был сдать экзамены на полицейского и покинуть Мандалайскую школу подготовки. В ноябре и декабре 1923 года он на месяц или около того был прикомандирован к британскому военному полку "Саут Саффолк" в Маймё, главной горной станции Бирмы на краю Шанского нагорья. Как и в случае с квартирмейстером "SS Herefordshire", Оруэлл восхищался "грузными, веселыми" парнями из рабочего класса, которые были всего на несколько лет старше его самого, но с медалями Великой войны на груди. Еще больше он был очарован контрастом с Мандалаем. Маймио, с его зеленой травой, орляком и елями, по улицам которого бродили женщины, продающие корзины с клубникой, мог бы сойти за Англию. Там был даже гольф-клуб, куда Оруэлла пригласили Бидон и его отец и где, несмотря на атмосферу, которая была знакома ему с детства, было замечено, что "он не очень хорошо смешивается". Затем в январе он получил свою первую настоящую должность - помощника окружного начальника штаба в Мьяунгмье, пограничном форпосте в дельте Иравади; не самая лучшая первая работа, настаивали ветераны, поскольку она означала руководство пятьюдесятью местными полицейскими в однообразном и измученном комарами месте. Тванте, его следующий пункт назначения, ставил перед ним аналогичные задачи: тридцатишестичасовое путешествие на пароходе от Рангуна и степень ответственности, которая могла бы встревожить человека вдвое старше его. По сути, двадцатиоднолетний офицер подотдела отвечал за безопасность огромного сельского района, в котором проживало около двухсот тысяч человек. В мемуарах, написанных Альфредом Уайтом, современником, жившим в соседнем Бассейне, Оруэлл фигурирует как "полицейский в Тванте", который проводил свои дни, объезжая местные деревни, беседуя со старостами и собирая разведданные. Высокий, симпатичный молодой человек, вспоминал окружной начальник, который сталкивался с ним на дивизионных конференциях, приятный в общении и вырезанный из той же мягкой ткани, что и его коллеги.

Если Оруэлл, служивший в Бирме с 1922 по 1927 год, иногда кажется готовым исчезнуть в джунглях, настолько скудна имеющаяся информация, то можно сделать определенные выводы о его повседневной жизни в учебной школе и последующих окружных службах. Колониальное общество Бирмы, как и колониальное общество экспатриантов, было в высшей степени реакционным. Подлинность диалога, которым обмениваются посетители клуба "Бирманские дни", подтверждается упоминаниями о резне в Амритсаре в 1919 году, когда бригадный генерал Реджинальд Дайер приказал своим войскам стрелять в толпу безоружных демонстрантов, и о "членах парламента Пэджета" - сокращенном обозначении Киплингом парламентских визитеров на Восток, чьи высказывания о работе раджа выдавали их незнание того, что там происходило на самом деле. Каждое из этих высказываний было показателем отношения среднего бирманского чиновника к своей работе: Дайера одобряли как героя, привлеченного к ответственности только за выполнение своего долга; члены парламента Пэджета колыхались под дуновением неинформированного общественного мнения. Однако даже консервативные газеты в Британии начали ополчаться против Дайера. Поражение в Палате лордов решения правительства, требующего, чтобы он сложил с себя командование, вызвало упрек в "Таймс", чей ведущий автор отметил, что "рост более либеральной концепции императорских прав и императорских обязанностей в нашем демократическом Содружестве опережает медленный прогресс старого консерватизма", и предложил: "Мы можем только считать упорство защитников бригадного генерала Дайера серьезной ошибкой".

В Тванте или Мьяунгме все это не имело бы большого значения. С другой стороны, белое колониальное общество было далеко не исключительным. Бирма не могла бы управляться без импорта тысяч индийцев для выполнения административных функций. Она также не могла бы функционировать без участия коренных жителей. Полицейские, которыми командовал Оруэлл, были в основном коренными бирманцами; особенностью "Рангунской газеты", главной газеты страны, является преобладание бирманских имен. В то же время привычка эмигрантов брать бирманских любовниц привела к появлению значительного смешанного населения: считалось, что англо-бирманский контингент в Бирме был равен по численности англо-индийскому населению всех остальных индийских провинций вместе взятых. Это были "евразийцы" того типа, чье появление на церковной службе в "Бирманских днях" является испытанием для Элизабет Лакерстин ("Нельзя ли что-нибудь с ними сделать?" и т.д.). Этот смешанный демографический состав означал, что колониальная элита была вынуждена находиться в гораздо более тесном контакте со своими местными подчиненными, чем в Индии, и во многих случаях этот опыт был полезен. В общем и целом, когда ему не ставили подножки на футбольных полях, а судья смотрел в другую сторону, Оруэллу бирманцы нравились; рецензируя много лет спустя "Бирманскую интерлюдию" К. В. Уоррена, он отметил, что, как и любой европеец, чей опыт не ограничивался большими городами, автор проникся глубокой симпатией к местному населению.

Но, прежде всего, именно местность держала его в своей власти. Во всех романах о Востоке пейзаж является настоящей темой", - писал он позже, и "Бирманские дни" полны причудливых рококо, в которых каноэ движутся по воде, как длинные изогнутые иглы в вышивке, а бури гонятся друг за другом по небу, как эскадроны кавалерии. Поглощенный светом и цветом Бирмы, дождем, льющимся "как сверкающее белое масло", мириадами видов флоры джунглей, он также обнаружил, что физические размеры мира за окном сильно смущают его. В письме другу, переехавшему на Восток десятилетие или около того спустя, он утверждал, что "нет ничего скучнее лесной страны, где каждый дюйм покрыт чудовищными ползучими растениями и т.д.". Я очень часто чувствовал это в Бирме, и мне казалось таким счастьем, когда попадался участок открытой земли". Что угнетало его, решил Оруэлл, так это то, что "ничто никогда не казалось совершенно правильным - например, не было почти никакой подходящей травы, ручей никогда не имел подходящих берегов, а по краям просачивался в зверские мангровые болота и т.д.". Все это еще больше усугублялось суровым бирманским климатом: "Что я считаю таким зверским в тропическом климате, так это то, что лучшее время - раннее утро, и всегда приходится с нетерпением ждать этой ненавистной полуденной жары".

Все стало проще в конце 1924 года, когда его, недавно повышенного до помощника окружного суперинтенданта с зарплатой в 65 фунтов в месяц (для сравнения, канцелярскому работнику в английском провинциальном городе в начале 1920-х годов повезло бы получать 100 фунтов в год), направили в Сириам, где находился нефтеперерабатывающий завод Бирманской нефтяной компании и в непосредственной близости от Рангуна, к удобствам которого большинство эмигрантов, живущих в джунглях, стремились с какой-то безнадежной тоской. Флори в книге "Бирманские дни" вспоминает "радость этих поездок в Рангун... ужин у Андерсона с бифштексом и маслом, которое проехало восемь тысяч миль по льду, славные попойки". Были и интеллектуальные удовольствия, в частности, "Смарт" и " Мукердум", где можно было купить новые романы, присланные из Англии; десять лет спустя Оруэлл вспоминал, что "там был один хороший книжный магазин и неплохая библиотека". Но прежде всего, работа в Сириаме позволила Оруэллу получить доступ к такой социальной жизни, которая была невозможна в более отдаленных местах службы. Среди его новых друзей были Лео Робертсон, тридцатилетний староэтонец, который "стал туземцем" и женился на бирманке, и Уайт, который теперь был переведен из Тванте на должность заместителя секретаря в бирманском правительстве. В какой-то момент приглашение на один из званых вечеров Робертсона выявило третьего Итонианца в лице Кристофера Холлиса, который в то время возвращался в Англию после кругосветного путешествия с дискуссионным обществом Оксфордского союза. Некоторые бывшие коллеги, встретив старые знакомства за несколько тысяч миль от дома, могли бы поделиться доверием или двумя, но Оруэлл был неприветлив: Холлис считал его ничем не отличающимся от любого другого условно мыслящего служителя раджа.

Большинство людей, с которыми Оруэлл сталкивался в Бирме, говорили то же самое. Химик нефтяной компании, с которым его поселили вместе со вторым полицейским по имени Де Вайн, поставил диагноз "типичный мальчик из государственной школы", который был рад провести пьяный, одетый в пижаму вечер на веранде, распевая бравурные песни, и его не трогало даже упоминание об Олдосе Хаксли: Единственным комментарием Оруэлла было то, что Хаксли преподавал в Итоне во время своего пребывания там и был почти слеп. Однако то тут, то там в этих по большей части однообразных воспоминаниях что-то промелькнет. Бидон, навестив его в Инсейне, куда он был переведен осенью 1925 года, был потрясен хаосом домашней обстановки Оруэлла: миниатюрная ферма животных с козами, гусями, утками и другим скотом бродила по нижним комнатам его дома. Дальнейшее свидетельство его "ухода в себя" можно обнаружить в его привычке посещать местные церкви племени каренов - он изучал язык каренов в школе подготовки полицейских - многие из которых были обращены в христианство американскими миссионерами: не потому, что он был религиозен, как он послушно объяснял, а просто разговор со священником имел преимущество перед беседой в клубе Инсейн. Он остался достаточно заинтересован в культуре каренов, чтобы спустя двадцать лет отрецензировать книгу Гарри И. Маршалла "Карены Бирмы" для газеты "Обсервер": "Информативно, хотя и наивно написано", - считал старый бирманист.

Но время пребывания Оруэлла в Бирме подходило к концу. В апреле 1926 года, все еще будучи помощником суперинтенданта, он переехал в Мулмейн, хороший большой город, а не пограничное захолустье, со значительным европейским населением, запахом семейных связей - здесь даже была улица Limouzin Street - и дополнительной привлекательностью в виде родственника Limouzin на месте. Это была его тетя Нора, жена лесничего. Его бабушка Тереза Лимузин, умершая в предыдущем году, была известной местной фигурой, не умела толком говорить по-бирмански - на этот недостаток ее внук обратит внимание двадцать лет спустя в своем анализе колониального отношения к Востоку, - но запомнилась своей привычкой носить туземные костюмы и устраивать раз в две недели "посиделки дома" в своем доме на Аппер-Мейн-роуд. Вполне возможно, что знакомство Оруэлла с жизнью Мулмейна распространялось и на множество кузенов смешанной расы: конечно, в свидетельстве о рождении его дяди Джорджа Лимузина от 1860 года упоминается туземка по имени Ма Суэ. Оруэлл мог посещать или не посещать светские приемы своей бабушки во время отпуска, но один из коллег вспоминал, что встретил его на спортивных соревнованиях в компании двух пожилых дам, одна из которых, казалось, хотела получить совет о перспективах "Эрика". О времени пребывания Оруэлла в Мулмейне сохранилось еще несколько фрагментов: воспоминания об "умелом центральном нападающем", который забил много голов за команду полиции Бирмы, и воспоминания Мэй Херси, полубирманки, которая, что необычно для того времени, вышла замуж за английского инспектора полиции. Миссис Херси запомнила "высокого, щуплого молодого человека, одетого в шорты и рубашку цвета хаки и державшего в руке полицейский шлем", который дал ее мужу работу детектива и проявил сочувствие, добившись его перевода в речную полицию.

После этого, однако, тропа затихает. Катха, к западу от Мандалая, куда Оруэлл прибыл незадолго до Рождества 1926 года, - это Кьяуктада бирманских дней, "довольно типичный" верхнебирманский город, превратившийся с начала XX века в административный центр с судами, школой, больницей, тюрьмой и железнодорожной станцией, но в остальном не изменившийся со времен Марко Поло, и доминирующий над Ирравади, которая "текла огромная и охристая, сверкая, как бриллианты, в пятнах, бросавшихся в глаза; А за рекой простирались огромные пустоши рисовых полей, заканчивающиеся грядой черноватых холмов". Если судить по роману, где число белых людей составляет семь человек, а с прибытием Элизабет Лакерстин и лейтенанта Верралла оно увеличивается до девяти, европейское население Каты было ничтожным. О пребывании Оруэлла здесь ничего не известно, кроме того, что в какой-то момент весной у него случился приступ лихорадки денге, вируса, переносимого клещами, эндемичными на Востоке, достаточно серьезный, чтобы сделать его непригодным к службе. Зная, что в любом случае он имел бы право на отпуск в ноябре, поскольку отслужил пять лет, Оруэлл подал заявление на отпуск на основании медицинского заключения. Департамент по делам службы и общим вопросам индийского офиса предоставил ему шестимесячный отпуск с 1 июля 1927 года. Это было через неделю после его двадцать четвертого дня рождения. Вскоре после этого он покинул Бирму и больше не вернулся.

Большинство основных вопросов, которые хочется задать о времени пребывания Оруэлла в Бирме - что он читал? О чем он думал? С кем он проводил время? - трудно ответить. За исключением нескольких скупых документальных бесед со старыми друзьями - Деннис Коллингс вспоминал, что он "довольно много говорил о Бирме" - в более поздней жизни он очень мало рассказывал о своих годах на Востоке, обычно ограничиваясь перфектными воспоминаниями о повседневной рутине ("В Бирме принято было выпивать в..."). Его внутренняя жизнь и стимулы, влиявшие на нее, не поддаются никакой формальной реконструкции. Сказать, что он был покладистым молодым человеком, любил животных и имел способности к языкам - это описание Джорджа Стюарта, который знал его в Мулмейне и чьей жене было поручено поддерживать в порядке одежду пресловутого неопрятного комода, - значит, в конечном счете, сказать не так уж много. Но мы знаем, что в свободное от посещения деревенских старост и допросов подозреваемых время он развивал свой ум. О Флори говорят, что он "научился жить в книгах, когда жизнь надоела". Вы подозреваете, что Оруэлл делал то же самое. Упоминается экземпляр "Записных книжек" Сэмюэля Батлера, "заплесневевший от многолетней бирманской сырости", а рассказ о библиотеке доктора Верасвами в "Бирманских днях", полной таких же заплесневевших викторианских "мудрецов", позволяет предположить, что Оруэлл и сам был знаком с подобной литературой. Кроме того, на полках Смарта и Мукердума можно было найти романы средней руки: в какой-то момент Оруэлл наткнулся на "Постоянную нимфу" Маргарет Кеннеди, издательскую сенсацию 1926 года, которая, как он позже признался, тронула его "почти до слез". К ушедшей классике, которую можно было уважать, и бестселлерам, которыми можно было на время увлечься, можно было добавить произведения, которые не только оказывали немедленное, чувственное воздействие, но и давали представление о том, как могут быть написаны сами книги. Читая, например, "Прусского офицера" Д. Х. Лоуренса, Оруэлл пришел к выводу, что, хотя Лоуренс никогда не служил в армии, он смог спроецировать некоторые реалии военной жизни таким образом, который был бы не под силу большинству профессиональных солдат.

О его эмоциональной жизни нет ни малейшего шепота. Бидон, который, похоже, знал его довольно хорошо, посещал его дом и проводил с ним время вне службы в Рангуне и других местах, "никогда не видел его с женщиной". Десятилетия спустя Оруэлл рассказал леди Вайолет Пауэлл, что большинство офицеров полиции Бирмы держали местных любовниц, не уточнив, держал ли он сам одну из них. В любом случае, ветераны Бирмы вспоминали, что в мире, где европейских женщин было мало, мужчины были склонны концентрировать свои эмоции друг на друге, мучаясь из-за того, кто с кем играл в теннис или сорвал ужин в клубе. Гарольд Актон, уединенно беседовавший с Оруэллом в середине 1940-х годов, утверждал, что слушал смазливые воспоминания бирманских женщин; Лео Робертсон тоже предположил Холлису, что их другу нравилось рыскать по прибрежным борделям Рангуна; но никаких конкретных доказательств ни в том, ни в другом случае не существует. И все же мельчайшие подробности, которыми украшен его рассказ об отношениях Флори с женщинами, намекают на то, что Оруэлл знал, о чем говорил. В воспоминаниях Флори о его соблазнении евразийской девушки Розы Макфи в Мандалае в 1913 году чувствуется горький оттенок личного опыта, а его любовница Ма Хла Мэй - хитрая, двуличная и равнодушная - ярко оживает. Можно также отметить два ранних стихотворения о бирманских проститутках ("Ее кожа была золотой / ее волосы были струйными / ее зубы были из слоновой кости..."), которые свидетельствуют о том, что купленный секс был темой, о которой Оруэлл имел более чем абстрактное представление.

Независимо от того, спал ли Оруэлл с бирманскими женщинами или нет, дуализм, характеризующий отношение Флори к противоположному полу - желание жениться на девственной приезжей англичанке, но вынужденность довольствоваться Ма Хла Май - нависает над его отношением к Бирме. С одной стороны, он серьезно интересовался бирманской культурой: сцены, в которых Флори приглашает Элизабет на деревенские развлечения и со знанием дела рассказывает о местных обычаях, выдают его личный энтузиазм. То, что Бирма привлекала его суеверную сторону, становится ясно из серии крошечных синих кружочков, которые можно увидеть вытатуированными на тыльной стороне его рук на фотографии из паспорта 1927 года: по мнению местных жителей, это были профилактические средства против пуль, ядовитых змей и черной магии. Он также был очарован бирманским кинематографом с его увлечением каннибализированными американскими вестернами с местными актерами, одетыми в десятигаллоновые шляпы и шкуры. И все же Бирма была полна английских призраков - от статей в "Рангунской газете", пестрящих новостями из дома, до грампластинки с песней "Покажи мне дорогу домой", под которую Элизабет и Верралл томно танцуют, а Флори остается кипеть на веранде клуба. Таким же было и отношение Оруэлла к бирманцам, которые одновременно были жертвами империалистической кабалы и в то же время были способны вывести на поверхность зарытую, авторитарную сторону его натуры. В "Бирманских днях" есть сцена, в которой торговец древесиной Эллис бьет бирманского мальчика, которого он подозревает в насмешках над ним; мальчик, которого плохо лечит врач-шарлатан, теряет зрение, что провоцирует полномасштабное нападение на клуб Кьяуктада. По сути, это переработка Оруэллом инцидента, произошедшего в Рангуне в 1924 году, когда бирманский студент по имени Маунг Хтн Аунг, ожидая на платформе железнодорожной станции Пагода Роуд, заметил высокого молодого англичанина, которого толкала толпа школьников, он ударил их тростью по спине и в конце концов был загнан в поезд толпой студентов из местного университета. Этим англичанином был Оруэлл, который предстал перед нами в образе возмущенного пукка-сахиба, готового прибегнуть к насилию, если, по его мнению, того требовали обстоятельства.

Если половина Оруэлла начала признавать, что он был империалистическим истуканом, то другая половина, как он позже признался, не хотела бы ничего лучшего, чем вонзить свой штык в кишки буддийского священника. Каковы были его чувства, когда лодка отправилась обратно по Ирравади в Англию? Следует решительно сопротивляться желанию романтизировать отъезд Оруэлла из Бирмы и, как это сделали один или два критика, представить его как великий антиимперский жест. Он ехал домой по медицинскому свидетельству, в шестимесячный отпуск, на который он в любом случае имел бы законное право в конце того же года. Зрелый Оруэлл в одном из тех бодрых пересказов ушедших мотивов, которые он так полюбил, сообщил редакторам "Авторов ХХ века", что он бросил работу "отчасти потому, что климат разрушил мое здоровье, отчасти потому, что у меня была смутная идея писать книги, но главным образом потому, что я не мог больше служить империализму, который я стал считать в значительной степени шумихой". Отрывки из "Дороги на Уиган Пирс", в которых он пишет о своем пребывании в Бирме, снова наполнены символическим смыслом: ночное путешествие на поезде в Мандалай, после которого он и сотрудник службы образования, с которым он провел несколько часов, проклиная империю, прощаются "так же виновато, как любая прелюбодейная пара"; американский миссионер, который, наблюдая, как один из подчиненных Оруэлла допрашивает подозреваемого, благочестиво замечает: "Я бы не хотел иметь вашу работу". Но это результат десятилетней задумчивости, когда Оруэлл отбирал материалы из своей прошлой жизни, чтобы обосновать тот взгляд на себя, который он сейчас имеет. Вероятно, к тому времени, когда он покидал Бирму, его представления об этом месте еще не оформились должным образом. Дэвид Астор однажды заметил, что в Бирме Оруэлл имел власть, но испытывал к ней отвращение - несомненно, это правда, но определенная часть личности Оруэлла, похоже, положительно наслаждалась властью; равным образом, отвращению потребовалось несколько лет, чтобы заявить о себе.

Существует также подозрение, выдвинутое Роджером Бидоном, что недовольство Оруэлла полицией Бирмы в начале 1927 года имело непосредственную причину в виде задиристого окружного начальника. Это объясняет довольно загадочное предложение в письме, написанном друзьям на Востоке много лет спустя, у одного из которых были проблемы с неприятным коллегой: "Это имеет большое значение, каковы непосредственные помощники человека в месте, где белых совсем немного". Имел ли Оруэлл в виду свои собственные трудности в "Кате"? Конечно, офицер, к которому обратилась за советом миссис Лимузин, вспомнил, что если ее внук несчастлив, ему следует уехать, пока у него еще есть время начать новую карьеру. Эти оговорки относительно мотивов Оруэлла, побудивших его покинуть Бирму, стоит озвучить хотя бы потому, что его более поздний взгляд на пережитое был столь жестким - "все более горькая ненависть Флори к атмосфере империализма", которая "отравляет все". Его творческая работа о Бирме делится на три категории: несколько (в основном) слабых ранних стихотворений и пробные публикации в "Бирманских днях" (они были написаны на официальной бумаге, но не обязательно в Бирме); сам роман, впервые опубликованный в 1934 году, хотя "задуманный гораздо раньше"; и два лучших очерка: "Повешение", появившийся в "Адельфи" в 1931 году, и "Стрельба в слона", появившийся в "Новой литературе" Джона Лемана пять лет спустя. Учитывая их точную ситуационную детализацию и локализованное окружение, возникает соблазн рассматривать и очерки, и роман как простые произведения автобиографии. Однако это было бы ошибкой.

Наиболее вероятным местом действия "Повешения" является Инсейн, в котором была большая тюрьма, где казни были относительно обычным делом. Деннис Коллингс вспоминал, как Оруэлл рассказывал ему, что присутствие на одной из них было признанной церемонией посвящения в кадеты полиции. Другая подруга вспоминала, как он уверял ее, что это произведение - плод воображения. Детали продуманы до мелочей и снова символичны, как в моменте, когда заключенный, направляющийся к смерти, делает шаг в сторону, чтобы избежать лужи. И все же пьеса не могла бы быть написана подобным образом, если бы не призрачное присутствие статьи Теккерея "Иду смотреть, как вешают человека", опубликованной в журнале Фрейзера за девяносто лет до этого и описывающей отправку швейцарского камердинера по имени Курвуазье, убившего своего работодателя. Оба наблюдателя поглощены зрелищем повешения: Оруэлл отмечает, как сопровождающие осужденного держат его в "утешительной, ласковой хватке", словно он "рыба, которая еще жива"; Теккерей ловит "дикий, умоляющий взгляд" Курвуазье, его рот искажен "в подобие жалкой улыбки". Каждый из них обращает пристальное внимание на то, как палач завязывает глаза заключенному: Оруэлл берет "небольшой хлопчатобумажный мешок, похожий на мешок для муки, и натягивает его на лицо заключенного"; Теккерей достает ночной колпак и "туго натягивает его на голову и лицо пациента". Затем оба писателя переходят от конкретного инцидента, свидетелями которого они только что стали, к более широкому выводу. Теккерей идет обратно по Сноу-Хилл с отвращением к убийству, "но это было за то убийство, которое я видел совершенным". Оруэлл, возвращаясь к этому событию в романе "Дорога на Уиган Пирс", говорит: "Однажды я видел повешенного человека. Это показалось мне хуже тысячи убийств".

На первый взгляд "Стрельба в слона", в которой Оруэлл, вызванный для борьбы со слоном, который сошел с ума и убил человека, вынужден отогнать животное, чтобы не потерять лицо перед толпой ожидающих туземцев, выглядит как очень похожее произведение. В письме редактору журнала "Миллион" в 1945 году он описывается как "автобиографическая зарисовка". Собираясь написать его для Леманна, Оруэлл отмечает, что "все это вспомнилось мне очень живо" и что "инцидент засел в моей памяти". Свидетелей не было, хотя Джордж Стюарт утверждал, что присутствовал в клубе в Мулмейне, когда пришло сообщение, а другой современник Оруэлла думал, что помнит сообщение об этом инциденте в "Рангунской газете". Однако после этого подтверждающие свидетельства начинают распадаться. В "Рангунской газете" от 22 марта 1926 года, незадолго до прибытия Оруэлла в Мулмейн, действительно есть сообщение о расстреле слона, но англичанином назван майор Э. К. Кенни, офицер подразделения в Яметхине. Стюарт также утверждал, что последующий перевод Оруэлла в Катху был наказанием за уничтожение чего-то ценного, вынесенным обаятельным полковником Уэлборном, начальником полицейской службы, однако в очерке просто записан спор между европейцами о том, правильно ли поступил Оруэлл.

Бирманские дни", гораздо более содержательная третья часть триптиха Оруэлла, висит где-то между его собственной жизнью и миром, который он наблюдал из череды клубных кресел. Хотя он разделяет взгляды своего создателя на империализм, Флори - не полицейский двадцати с небольшим лет, а тридцатилетний торговец тиком, чья жизнь в Кьяуктаде становится сносной только благодаря вниманию его бирманской любовницы и внеурочным беседам с индийским врачом больницы Верасвами. Его надежды на спасение на мгновение возрождаются с появлением Элизабет Лакерстин, двадцатилетней племянницы главного пьяницы клуба Кьяуктада, но Флори оказывается отброшен во тьму из-за ее явного предпочтения чванливому, холодноглазому и аристократически опустившемуся лейтенанту Верраллу. Тем временем другая сила тихо работает над судьбой Кьяуктады. Это беспринципный туземный магнат У По Кин, который, после того как Флори расправился с Верраллом и завоевал всеобщее признание героическим выступлением во время неудавшегося восстания, подкупает Ма Хла Май, чтобы та публично осудила его в местной церкви. Брошенный Элизабет, его жизнь рушится, Флори преуспевает там, где потерпел неудачу капитан Робинсон, и вышибает себе мозги.

Мысль о том, что "Бирманские дни" могут оказаться просто романом-а-клеф, настолько встревожила издателя Виктора Голландца, что первоначально он был склонен отказаться от этой книги: среди нескольких юридических предписаний автору было приказано просмотреть справочники Бирмы, чтобы убедиться, что имена главных европейских персонажей - Макгрегора, Лакерстина, Эллиса, Вестфилда и Максвелла - не принадлежат действующим чиновникам. Оруэлл так и сделал, хотя мог бы сэкономить время, признав, что некоторые из них были просто вырезаны из старинных экземпляров "Рангунской газеты". Сообщается, что мистер Дж. К. Г. Макгрегор вернулся в Ливерпуль из Рангуна 14 сентября 1923 года; Б. Дж. Эллис покинул Ливерпуль в тот же день. Существовал добросовестный У По Кин, коренной бирманский житель, который изображен вместе с Оруэллом на фотографии Мандалайской учебной школы, и индийский врач в Катхе, чье имя имело тот же суффикс, что и имя доктора Верасвами. Более того, описание оруэлловского мистера Макгрегора ("крупный, грузный мужчина, скорее за сорок, с добродушным, грубоватым лицом") не похоже на сохранившиеся фотографии полковника Ф. Х. Макгрегора, известного торговца морскими товарами, который дважды был командиром третьей Рангунской полевой бригады. Но, как и многое в книге, Элизабет кажется плодом воображения Оруэлла, или, скорее, проекцией некоторых обид, которые он привез с Востока. Знаменательно, что оживленные разговоры о книгах и искусстве, которые так впечатлили Флори, оказываются фальшивыми, и Оруэлл заботливо выдает ее замуж за напыщенного мистера Макгрегора средних лет - весьма подходящая судьба, как мы предполагаем, которая позволит ей выполнить роль, предназначенную ей природой с самого начала, - роль слуги, подчиняющегося протоколу "бурра мемсахиб".

Как бы он ни был рад уехать оттуда (Флори отчаянно пытается забыть "ужасную страну, которая почти уничтожила его"), Бирма осталась в воображении Оруэлла, ее запахи и пейзажи регулярно всплывают, напоминая ему о жизни, которую он там вел. Дороти в "Дочери священнослужителя", стоя на коленях на обочине дороги среди суффолкского фенхеля, думает об "островах в теплой пене индийских морей". Один из друзей вспоминал, как он наклонился над парапетом набережной Челси, чтобы заметить, что деревья на стороне Бэттерси напомнили ему бирманские джунгли. Странный мальчик, встреченный в Рангуне , который на вопрос о своем происхождении ответил, что он - Джу; воспоминания о бирманских рикшах, "бегущих между стволами, как лошади", о "грязных конурах" бирманских "кули": все это продолжало преследовать его. И все же Бирма, как ни странно, всегда служила тормозом для идеализма Оруэлла. Как человек, имевший практический опыт жизни в британской колонии, он сохранял здоровый скептицизм в отношении антиимперских полемистов и их незнания некоторых реалий жизни эмигрантов. Меня это всегда поражало, когда я был в Бирме и читал антиимпериалистическую литературу, - рассказывал он своему другу Джеку Коммону. А теперь он возвращался домой. Если большая часть времени, проведенного Оруэллом на Востоке, окутана тайной, то, что любопытно, мы знаем довольно много о материальных вещах, которые он привез с собой. Среди сувениров в багажниках парохода, сложенных в его каюте, были разноцветные широкополые шляпы и бирманский меч, который он доставал из ножен на знаменитой фотографии Вернона Ричардса 1946 года. Но были еще два предмета, от которых в гораздо большей степени, чем от памятных вещей прошедшего полувека, зависела его дальнейшая жизнь. Один из них - пачка правительственной бумаги, на которой, как мы можем предположить, он уже начал писать свои самые первые литературные произведения. Другим было обручальное кольцо.

Голос Оруэлла

Несмотря на тридцать месяцев работы на BBC, несмотря на бесчисленные радиопередачи и дискуссии, ни одна запись голоса Оруэлла так и не была найдена. И это не потому, что никто не пытался. Сохранилась легенда о том, что один из исследователей Би-би-си однажды вытащил из хранилища ацетат, на котором, как предполагалось, он появился, но потерял его из виду в бесследных архивах корпорации. В ее отсутствие мы можем получить представление о том, как он звучал и какие слова использовал - дикция, подача, фразировка, тембр - только из свидетельств его друзей.

Испанский хирург, лечивший пулевое ранение в его горле в 1937 году, предупредил его, что сила речи никогда не вернется. Это оказалось неоправданным пессимизмом. Голос вернулся, но утратил свою силу. В переполненной комнате или на фоне шума Оруэллу было трудно заставить себя услышать; его попытки заговорить терялись в общем тумане. Один из друзей 1940-х годов вспоминал, как он за набитым до отказа обеденным столом пытался раз или два поднять необходимые децибелы, а затем бросал эту попытку, чтобы провести остаток трапезы в тишине.

Все друзья Оруэлла сходились в одном: его акцент был высшего класса. В эпоху, когда речь была не менее важна, чем одежда, вокальный регистр Оруэлла сразу же обволакивал своего владельца парой духовных плюс-четверок. "Явно староэтонский", - думал его молодой друг Майкл Мейер, подразумевая под этим одновременно высокий тембр и тягучесть. Несомненно, Оруэлл знал о его повышенном тоне". В романе "Поднимаясь на воздух" Джордж Боулинг, вступив в теннисный клуб в западном Лондоне, слушает, как члены среднего класса из пригорода называют счет голосами, которые являются "достойной имитацией высших слоев общества". У Оруэлла все было по-настоящему, хотя иногда и подвергалось изменениям, когда того требовали обстоятельства. Время от времени он переходил на стиль, известный как "кокни герцога Виндзорского", а однажды коллега с Би-би-си услышал, как он уверял азиатского корреспондента, что цвет кожи не играет никакой роли в их отношениях: "То, что вы черный, а я белый, не имеет к этому никакого отношения".

Насколько это было сделано для эффекта? Во время бродячих поездок он пытался пародировать кокни, но дауны и кентские сборщики хмеля замечали только то, что он говорил "по-другому". Среди вавилонской башни современных региональных акцентов не все находили его вокальные отличия в классе. И все же, каким бы тягучим или вялым ни был голос Оруэлла, в нем было что-то особенное, и эта особенность, похоже, предшествовала пуле снайпера. Девочка-подросток, встреченная в Саффолке за несколько лет до испанского путешествия, была поражена его "отрывистыми предложениями". Дэвид Астор отметил характерную, стаккатную манеру говорить, "скорее хриплую, чем невнятную", с коротким акцентом, но, учитывая, что его первая жена, очевидно, переняла некоторые из его манер, явно подражаемую теми, кто находился в непосредственной близости от него. У Люциана Фрейда сложилось любопытное впечатление, что голос пытается преодолеть какое-то препятствие, "буквально монотонный". Пауэлл, возможно, предсказуемо, считал это вопросом воспитания, манерой говорить, которая вернулась к нему при общении с бывшими чиновниками лесного хозяйства из Индии и Африки, интонацией, возможно, даже скопированной у Ричарда Блэра. В. С. Притчетт тоже считал, что "почти бездуховный кокнианский говор" имел ржавую кромку, которая "наводила на мысль о неприятностях и привычке к авторитету".

Такие голоса подходят для deadpan. Юмор Оруэлла - ироничный и сдержанный - кажется, был тесно связан с тем, как он произносил свои реплики. Однажды во времена "Фермы животных" Астор спросил его, что думают о нем марксисты. Оруэлл перечислил некоторые избранные инвективы. 'Фашистская гиена... Фашистский осьминог'. Наступила пауза. 'Они очень любят животных'. Для протокола, исследователь Би-би-си решил, что он похож на актера Алана Рикмана.

Часть

II

. Кривая обучения (1927-1933)

После того, как я покинул Службу, я почувствовал, что вышел из тюрьмы. У меня были новые мысли, новые идеи, новые чувства...

Оруэлл - Уильяму Эмпсону

Глава 6. Идти на родину

Я не знаю, я никогда не относилась к Эрику так, как могла бы...

Джасинта Будиком, в конце жизни

Поэтому, когда вы надеваете свою старую одежду и выходите на дорогу, вы делаете, по крайней мере, правильный жест.

Стивен Грэм, "Нежное искусство бродяжничества" (1926)

Единственное драматическое событие во время путешествия домой, по крайней мере, с точки зрения его ретроспективного значения, произошло на третьей неделе августа 1927 года, когда судно остановилось в Марселе. Несомненно, заинтересованный в том, чтобы осмотреть город, с которым у него были небольшие семейные связи - Ричард Блэр был расквартирован там во время войны, - Оруэлл сошел на берег и отправился осматривать достопримечательности. Неожиданно он оказался в центре политической демонстрации, стоя на ступеньках одного из английских банков, когда тысячи протестующих представителей рабочего класса проходили мимо под лесом транспарантов с лозунгом Sauvez Sacco et Vanzetti. Никола Сакко и Бартоломео Ванцетти - пара итальянских анархистов, предстали перед судом по обвинению в убийстве охранника и кассира во время вооруженного ограбления обувной компании Slater and Morrill в Брейнтри, штат Массачусетс. Преступление произошло более семи лет назад, и обвинительный приговор был вынесен еще в июле 1921 года, но возникли сомнения в баллистических уликах и отказ от показаний, а серия широко разрекламированных апелляций превратила дело в громкое дело, подробности которого обошли весь мир. Сакко и Ванцетти стали именами нарицательными, и Оруэлл наверняка читал о них в международных изданиях западных газет, которые попадали в Рангун.

Если протесты в конечном итоге оказались бесплодными - оба мужчины отправились на электрический стул 22 августа, - то этот всплеск общественного негодования произвел на Оруэлла достаточное впечатление, чтобы спустя полдесятилетия он извлек его из кладовой памяти для читателей "Адельфи". Поводом послужила книга "Цивилизация Франции" Эрнста Роберта Курциуса, которую ему дали или попросили прорецензировать, и значение демонстрации, казалось, заключалось в резком контрасте между современной французской и английской жизнью. Для Оруэлла, который написал об этом инциденте через пять лет после того, как он его видел, и изобразил себя потрясенным реакцией клерков английского банка ("Ну что ж, надо повесить этих чертовых анархистов"), все это было доказательством того, что "высоко социализированный современный разум", который сделал "своего рода составного бога" из богатых, правительства, полиции и СМИ, еще не укоренился во Франции, в то время как в Англии подлинные вспышки народного гнева умерли вместе с чартизмом в 1840-х годах. Это поразительный репортаж, и все же, как и в случае с корабельным квартирмейстером с его украденным пирогом и носильщиком в Коломбо, вы подозреваете, что Оруэлл не воссоздал бы эту сцену точно так же, если бы попытался воспроизвести ее на месте. Как и многие события его ранней жизни, она дремала в его сознании, тихо накапливая значение и ожидая момента, когда его можно будет использовать.

Прошло почти пять лет с тех пор, как Оруэлл ступил в Саутволд и не видел никого из членов своей семьи, кроме своей бирманской бабушки и тети Норы в Мулмейне. К этому времени Блэйры обзавелись уже третьим домом в городе: переросшие 40 Страдброк-роуд и дом на Саут-Грин, они снимали квартиру на Куин-стрит, 3, по правую сторону от рыночной площади и в двух шагах от набережной. Главным наблюдателем вернувшегося из Бирмы полицейского была его младшая сестра Аврил, теперь остроглазая и все более независимая девушка девятнадцати лет, которая сразу же заметила некоторые значительные изменения в облике брата. Он не только выглядел по-другому - его некогда соломенного цвета волосы стали темнее, и он носил усы зубной щеткой, - но и вернул себе неопрятные привычки пукка-сахиба, который, закурив сигарету, бросал окурок и спичку на пол в уверенности, что кто-то другой их подметет.

Все это приводило в замешательство. Но так же, как и два плана, в которые теперь был втянут Оруэлл. Первый касался кольца, изящной печатки с одним бриллиантом, купленной в Рангуне и предназначенной для Джасинты. В начале сентября Оруэлл отправился в Шропшир, чтобы провести две недели у Будикомов, в течение которых он планировал сделать Джасинту предложение. Визит, насколько мы можем судить по оригинальному рассказу Джасинты и информации, появившейся после ее смерти, был неудачным. Хотя Проспер и Гвиневер были в Тиклертоне, их сестра не появлялась. Не было и убедительного объяснения ее отсутствия. Жених не должен был знать, что за два месяца до этого Джасинта, соблазненная одним из друзей брата по колледжу, родила незаконнорожденную дочь, которую отдала на удочерение тете и дяде, которые должны были выдать ее за биологических родителей. Оруэлл, оставленный наедине с собой и не допущенный к семейной тайне, вполне обоснованно решил, что его отвергли. По словам Будикомов, он написал "горькое письмо" Просперу, жалуясь, что "не может выкинуть ее из головы", и сделал несколько истерических заявлений, которые очень расстроили двух сестер. В дневнике тети Лилиан отмечается ее расстройство из-за этой "ужасной ситуации". Очевидно, что поведение Оруэлла в Тиклертоне не произвело впечатления на хозяев, так как в письме тети Лилиан к Джасинте говорится, что их гость "совсем не такой, каким был раньше, и я не думаю, что теперь он вам понравится". Не зная истинного положения дел, Оруэлл уехал в Корнуолл, куда Блэйры отправились на отдых, и сообщил своей семье, что больше никогда не хочет слышать имя Джасинты. Кольцо было положено обратно в коробочку и отдано миссис Блэр на хранение.

Тем временем, вторая бомба ожидала взрыва. Она взорвалась в Корнуолле, когда перед аудиторией, состоящей из его родителей и Аврил, Оруэлл заявил, что он не собирается возвращаться в Бирму, а намерен остаться в Англии и стать писателем. Семейная жизнь Блэров отличалась сдержанностью, и единственным сохранившимся комментарием является замечание Аврил о том, что ее мать была "в ужасе". Это существенное преуменьшение. На самом деле, Блеры были скандалистами. Оруэлл не только бросал хорошо оплачиваемую работу на службе своей стране, он также отказывался от десятилетиями складывавшейся семейной традиции. Ричард Блэр, в частности, был потрясен. Предполагается, что он заметил, что его непутевый сын ведет себя как "дилетант", и их отношениям, похоже, потребовалось несколько лет, чтобы восстановиться. Конечно, реакция Оруэлла на его смерть в 1939 году необычайно сердечна - он сказал своему агенту, как он рад, что "в последнее время он не так разочаровался во мне, как раньше" - и предполагает откровенное отчуждение. Друзья семьи, узнавшие о решении Оруэлла, были так же расстроены. Новость "наполнила всех ужасом", - вспоминала Рут Питтер. Но Оруэлла было не переубедить. Он отправил письмо в Индийский офис, и его отставка вступила в силу ретроспективно с 1 июля 1927 года.

Тем не менее, есть ощущение, что ситуация не была столь однозначной, как это было представлено позже. Одним из признаков решительности Оруэлла является его отказ напомнить властям, что он официально вернулся домой по болезни, тем самым лишив себя зарплаты в 140 фунтов стерлингов. С другой стороны, Морис Уиттом, старый школьный знакомый, встреченный позднее осенью, ушел с их встречи с отчетливым впечатлением, что дело еще не решено и что Оруэлл все еще не определился со своими перспективами. И, конечно же, за кадром осталась роль Джасинты в представлении Оруэлла о его будущей жизни. Поскольку он вернулся с Востока, решив попросить ее выйти за него замуж, стоит спросить, что бы он сделал, если бы она сказала "да". На тот момент у него в профессиональном шкафу не было ничего, кроме зарплаты в Бирме и пятилетнего опыта работы в качестве слуги раджа. Вполне возможно, что если бы он поехал в Тиклертон и нашел бы желающую невесту, то вернулся бы в Бирму вместе с женой в конце 1927 года. Джасинта не разрушила его жизнь, а лишь оказала ему величайшую милость.

Из Корнуолла в конце сентября Блеры вернулись в Саутволд. Здесь их ждали знакомые лица. Дядя Чарли Лимузин был постоянным гостем на Куин-стрит и, похоже, в конце 1920-х годов подолгу гостил у своих сестры и шурина. Вскоре после приезда Оруэлл возобновил знакомство с Деннисом Коллингсом, который после нескольких лет работы на сизале в Мозамбике готовился изучать антропологию в Кембридже, а также с молодым человеком по имени Р. Г. Шарп, который знал его в Крейгхерсте и чья мать поселилась в городе: "очень высокий, очень застенчивый... и довольно плохо одетый", - вспоминал Шарп. Другой подругой, появившейся в это время, была Бренда Салкелд, подтянутая и элегантная девушка лет двадцати пяти, имевшая слабое сходство с Эдит Ситвелл, которая преподавала физкультуру в Сент-Феликсе, элитной школе-интернате для девочек на внешней окраине Саутволда, где дорога проходила через Рейдон. Портняжная мастерская мистера Денни находилась всего в нескольких ярдах от него, в верхней части центральной улицы, и ее владелец был быстро привлечен к работе, чтобы обеспечить одежду для негостеприимной английской зимы, которая была впереди: костюм-тройка в сентябре; пара фланелевых брюк в следующем месяце; пальто в январе. Хотя мистер Денни был рад этой работе, он задавался вопросом, не тратит ли он время зря: высокий молодой человек с худым лицом и бледным цветом лица был "одним из тех людей, которые надевают костюм и не выглядят хорошо одетыми, даже когда надевают его новым".

Но были и другие люди, с которыми Оруэлл, проживавший сейчас в спальне на верхнем этаже дома 3 по Куин-стрит, когда ветер налетал с серого Северного моря, оказался в непосредственной близости. Это была семья ежедневной прислуги Блэров , миссис Джесси Мэй. Мэй - легендарный саутволдский клан, живущий в городе уже несколько поколений, который зарабатывал на жизнь в основном домашним хозяйством: Миссис Мэй ранее работала горничной, ее муж Поп был шофером. Они и их три дочери, Олив, Эсме и Марджори, будут тесно связаны с Блэрами на протяжении всего их пребывания на побережье Саффолка. Почти век спустя, в мире, где старые социально-экономические иерархии 1920-х годов в значительной степени исчезли, нелегко объяснить (относительно) сложные условия, на которых Блеры и Мэй стояли друг перед другом. Это означает, что миссис Мэй, хотя и была наемным работником Иды Блэр, была также ее закадычной подругой и очень часто доверенным лицом, хранилищем практических советов и мудрых рекомендаций, имела значительную свободу в отношениях со своими работодателями и регулярно привлекалась для того, чтобы, как выразилась одна из ее внучек, "разобраться с Идой". Большая часть этих разборок была связана с домашними расходами Иды. Она была склонна проигрывать деньги за столом для игры в бридж, и миссис Мэй часто убеждали принять домашние артефакты вместо зарплаты. Одним из таких предметов было обручальное кольцо Джасинты, подаренное ей в 1930-е годы, как нельзя лучше отражает отношения между Идой и женщиной, которая убирала ее дом, когда дама, желающая вознаградить верную помощницу за годы службы, превращается в нерадивую домохозяйку, выплачивающую долг.

Все это означало, что миссис Мэй была далеко не только домашней прислугой; все больше и больше она становилась шарниром, на котором вращалась Куин-стрит. Ее дочери также играли важную роль в жизни семьи Блэр в течение следующего десятилетия, работая на Аврил, когда та позже открыла чайный магазин в городе, иногда сопровождая ее в поездках в поисках ночной жизни Лоустофта, присматривая за детьми Дейкинов, когда те приезжали погостить. Если миссис Мэй сочувствовала сыну своего работодателя, отмечая его неважное здоровье и описывая его как "бедного мальчика", которого она, по ее словам, "жалела", то одним из самых острых наблюдателей за загадочным, замкнутым молодым человеком была Эсме. По словам его друзей, большую часть времени, проведенного Оруэллом в Саутволде осенью 1927 года, он провел в своей спальне, пытаясь перенести слова на бумагу. Как вспоминал Деннис Коллингс, "никто никогда не видел, чтобы он что-то писал, потому что он делал это в своей маленькой задней комнате по утрам. У него был такой распорядок: он завтракал, шел в свою маленькую заднюю комнату, садился там за стол и писал. Ему было совершенно не важно, что он пишет, он просто писал". Двенадцатилетняя девочка, которой мать периодически приказывала "отнести бедному мальчику что-нибудь наверх", помнила, как ждала на лестничной площадке с подносом в руках, пока бледнолицый обитатель комнаты положит ручку и откроет дверь. Значение воспоминаний Эсме об Оруэлле в его первую зиму в Англии заключается в том, что они написаны с точки зрения человека, находящегося далеко за пределами своего социального класса. В то же время она была достаточно проницательна, чтобы понять, что, хотя Оруэлл был выходцем из мира, полностью отличного от того, в котором жила она сама, он не был в нем как дома. Блеры, возможно, и были "высшим классом", а старый мистер Блэр - "джентльменом", но их сын казался "одиночкой", который, к тому же, был "не совсем в себе", одетый в ветхую одежду, дополненную трижды намотанным шарфом, который все еще спадал до колен. Другие зрители Саутволда диагностировали черную овцу, с позором вернувшуюся с Востока: большинство местных жителей сочувственно отнеслись бы к мнению Шарпа, что "Блэр-старший, должно быть, был в ужасе".

Оруэлл объявил своей семье, что намерен стать писателем. Неизвестно, как в возрасте двадцати четырех лет он задумался о литературе как о профессиональном призвании. И все же есть что-то странное, если не сказать практически самоизолирующее, в его первых шагах на пути к этой новой карьере. Вернувшись в Англию после почти пятилетнего отсутствия, он потратил определенное время на возобновление старых контактов. Встреча с Уиттомом произошла на предвыборном ужине в Старом Итоне, на котором собрался класс 1916 года. На нем должно было быть много ярких звезд - Даннройтер был недавно назначен в All Souls; Майнорс уже был стипендиатом Balliol, - присутствие которых должно было приуменьшить его собственные достижения. Он также снова общался с Аланом Клаттоном-Броком, Королевским стипендиатом из набора 1919 года, который впоследствии стал художественным критиком "Таймс". А осенью он отправился в Кембридж, чтобы навестить своего старого наставника, А. С. Ф. Гоу, который за два года до этого покинул Итон и стал стипендиатом Тринити. Этот вечер запомнился Оруэллу не столько советами, которые ему дали - Гоу ограничился указанием на некоторые недостатки литературной жизни, - сколько ужином за высоким столом Тринити, за которым он оказался рядом со своим великим героем, А. Э. Хаусманом, профессором латыни Кеннеди. Воссоединение с Гоу интригует в свете напряженных отношений, которые сложились между ними в Итоне, и в то же время выдает слабый намек на наивность. Гоу, хотя и обладал лучшими связями, чем многие бывшие ученики Итона, был доном классики в Кембридже и особенно интересовался трудами Феокрита. Что, по мнению Оруэлла, он мог ему рассказать и за какие ниточки потянуть?

Ирония заключается в том, что некоторые из мальчиков, которых Оруэлл знал или о которых знал в Итоне, уже были в процессе становления как писатели . Коннолли собирался дебютировать в качестве критика в газете New Statesman с длинной и претенциозной рецензией на семитомное собрание сочинений Лоренса Стерна и собирался опубликовать сборник стихов. Гарольд Актон уже был опубликованным поэтом. Генри Йорк под псевдонимом Генри Грин выпустил свой первый роман. Любой из этих близких современников мог дать ценный совет о наставниках, рынках и путях в профессию: почему же он не обратился к ним? Один из ответов кроется в абсолютном незнании Оруэллом литературного мира. Другой - в его привычной рассеянности: восстановить контакт с Коннолли означало бы, в какой бы ограниченной степени это ни было, стать частью мира и несколько экзотического круга Коннолли, сбросить кожу, с которой Оруэлл не хотел расставаться. Но третья причина связана с врожденной уверенностью в себе, решимостью делать все по-своему в сочетании с презрением - которое осталось с ним до конца жизни - к молодым литераторам на подхвате.

К счастью, в мире вежливой литературы был один молодой писатель, которого Оруэлл знал и чьими советами он мог воспользоваться. Это была Рут Питтер, старый друг семьи Блэров со времен "Молл Чемберс", автор "Первых стихов" (1920) и "Первых и вторых стихов" (1927), и именно ей он написал осенью 1927 года, спрашивая, может ли она найти ему комнату в Лондоне. Питтер, который помнил его еще школьником из Итона ("высокий молодой человек с волосами цвета сена и в коричневом твидовом костюме, сидящий за столом у окна и чистящий спортивное ружье"), сошелся с миссис Крейг, хозяйкой дома на Портобелло-роуд, W11. Оруэлл снял комнату с одной кроватью и с улицы под этим мысом смог стать свидетелем показательной стычки в классовой войне, когда обитатели дома вернулись домой и обнаружили, что их заперли. Окно наверху оставалось открытым, и очевидным решением было одолжить лестницу у соседей и проникнуть внутрь. Однако выяснилось, что миссис Крейг, бывшая горничная титулованной дамы, четырнадцать лет не разговаривала с соседями, и это "не помогло". Оруэлл и муж миссис Крейг были вынуждены проделать немалый путь пешком к родственникам Крейгов.

Есть ощущение, что в обрамлении воспоминаний Рут Питтер и различных других сохранившихся свидетельств Оруэлл начинает вырисовываться здесь так, как не вырисовываются подросток и полицейский из Бирмы. Он определенно был нездоров: племянница, присутствовавшая на корнуэльских каникулах, вспоминала, что его был прикован к постели в течение части времени; Питтер вспоминала, что во время пребывания в Ноттинг-Хилле у него "болела нога", которую нужно было лечить. Холодная погода, казалось, проникала в его кости, и он начинал рабочий день с того, что грел пальцы над свечой. Распространенные шляпы, привезенные из Бирмы, при ношении на улице привлекали толпы любопытных детей. Будучи на шесть лет старше Оруэлла и гораздо более умудренной житейским опытом, Питтер относилась к своему протеже где-то между привязанностью и раздражением. Ее забавляло, когда он заигрывал с миссис Сэдделл, гораздо более расфуфыренной хозяйкой района, которая приказывала ей "привести своего парня, я хочу его видеть", и стоически терпела обед, приготовленный тетей Нелли, которая жила неподалеку ("О, какой это был ужин") и предлагала приземленную французскую кухню, такую, какую можно было бы есть в Париже, "если бы человек был коренным парижанином и ужасно нуждался".

Дружба Оруэлла с Питтером стала достаточно тесной, и он получил приглашение остановиться в крошечном коттедже, принадлежавшем ее семье в лесу Хайно. То, что он доверял ее мнению, ясно из его решения показать ей некоторые из работ, над которыми он работал в спальне на Портобелло-роуд. Эксперимент не увенчался успехом. "Как корова с мушкетом", - сказала она. Там был ужасный рассказ, который начинался с предложения "В парке распустились крокусы". В другое время Питтер и ее компаньонка Кэтлин О'Хара развлекались тем, что исправляли неправильно написанные грубые слова в рукописях Оруэлла. Что касается того, что Оруэлл писал здесь, в Лондоне, в начале 1928 года, то к этому времени, вероятно, относятся некоторые из ранних пробных вариантов "Бирманских дней", а также сценарий и некоторые диалоги из неоконченной пьесы без названия. Этот семистраничный фрагмент, представляющий собой шаткую смесь реализма и высокопарной аллегории, открывается в "убогой и нищенской комнате", где мужчина по имени Фрэнсис Стоун в присутствии жены и спящего ребенка сидит, открывая счета, которые он не может оплатить. Из их разговора выясняется, что ребенок страдает от опасного для жизни заболевания позвоночника, "которое можно вылечить очень дорогой операцией". Стоун, человек чести, отбрасывает письмо, в котором ему предлагают написать рекламу за 50 фунтов стерлингов, сославшись на то, что этот товар - мошенничество, и предполагает, что его жена может собрать деньги на операцию, занявшись проституцией. Первая сцена заканчивается "звуком, подобным реву вод", вторая сцена знакомит нас с такими символическими персонажами, как ХРИСТИАНИН, ПОЭТ, ЖЕНА ПОЭТА и ТЮРЬМА, а затем возвращается к Камням и их поискам средств.

Несомненно, Оруэлл следовал по пути, который выбирают многие начинающие писатели, пересматривая свои влияния - серьезность материала Фрэнсиса Стоуна и суровость его моральных дилемм наводят на мысль о Шоу - прикладывал перо к бумаге и смотрел, что получится. Тем временем в его голове начала формироваться другая схема. Первый пробный шаг на пути, который пять лет спустя приведет его к первой опубликованной книге, был сделан зимой 1927-8 годов, когда, переодевшись в старую одежду в доме друга - возможно, это был Клаттон-Брок, который теперь жил в Лондоне со своей первой женой, - он отправился в Ист-Энд, выбрал обычный ночлежный дом на Лаймхаус-Козуэй и заплатил девять пенсов за ночь. Рассказ Оруэлла об умственном процессе, который отправил его в путешествие в рабочий класс Лондона, был изложен почти десять лет спустя во второй половине книги "Дорога на Уиган Пирс" (1937). Как и многие другие объяснения прошлых событий, оно покрыто ретроспективной уверенностью. По словам Оруэлла, когда он приехал домой в отпуск, он "уже наполовину решил бросить работу, и один запах английского воздуха решил это". Но дело было не только в том, что он хотел вырваться из удушающей рутины раджа; вернувшийся из Бирмы полицейский также был скован удушающим грузом вины. В течение пяти лет я был частью деспотического режима, и это оставило меня с нечистой совестью". Его ненависть к угнетению была настолько сильна, что он хотел погрузиться в себя, "оказаться среди угнетенных, быть одним из них и на их стороне против тиранов".

Именно таким образом, продолжает Оруэлл, его мысли обратились к английскому рабочему классу, социальной демографии, о которой, как он осторожно напоминает нам, он ничего не знал. Хотя он не знал и не интересовался социализмом или экономической теорией, он хотел объединиться с "низшими из низших", найти способ полностью выйти из респектабельного мира, зарыться в неизведанные слои, находящиеся далеко за пределами чувств среднего класса, и, как мог бы выразиться Э. М. Форстер, "соединиться". Неудивительно, что его описание того, как он претворяет этот план в жизнь, столь же драматично. Здесь и приступ нервозности перед дверью ночлежки ("Боже, как мне пришлось набраться храбрости, прежде чем я вошел!'); намеренное нагнетание атмосферы ("войти в темный подъезд этой обычной ночлежки показалось мне похожим на спуск в какое-то страшное подземное место - канализацию, полную крыс, например"); внезапное погружение в "хмурую, освещенную огнем кухню", где стивидоры, штурманы и моряки играют в карты; и, когда пьяный стивидор налетает на него, мгновенная угроза. Наконец, интервент и жилец неожиданно объединяются, когда стивидор падает на грудь Оруэлла и со слезами на глазах приглашает его "выпить чашечку чая, приятель!". Подбирая слова с особой тщательностью, Оруэлл отмечает, что предложение чашки чая - это "своего рода крещение". Это чрезвычайно мощное прозаическое произведение, идеологически заряженное, как и все, что когда-либо писал Оруэлл, и все же, как и в случае с большинством символических инцидентов его становления, над ним витает слабый аромат режиссуры, мысль о том, что Оруэлл вспоминает свою прошлую жизнь в терминах, которые подтверждают его нынешние убеждения и существование. В контексте литературных 1920-х годов мотивы, побудившие Оруэлла отправиться в Лаймхаус - "уехать в свою страну", как однажды выразился В. С. Притчетт, - могут показаться гораздо менее драматичными, такими же обычными, как и те, что побудили двадцатичетырехлетнего Коннолли медитировать над томом своих дневников или двадцатилетнего Йорка опубликовать экспериментальный роман о человеке, потерявшем зрение.

Решение Оруэлла искать "низших из низших", которых он определяет как "бродяг, нищих, преступников, проституток", было принято в то время, когда несколько различных направлений английской литературы последних сорока лет начали сближаться. Начнем с того, что увлечение лондонскими низами восходило к романам Джорджа Гиссинга и Артура Моррисона о трущобах поздневикторианской эпохи - даже раньше, если считать такие произведения, как "London Labour and the London Poor" Генри Мейхью, первые записи которого были составлены в 1840-х годах - и впоследствии поддерживалось такими репортажами из Ист-Энда, как "Люди бездны" Джека Лондона (1903); Интересно, что Оруэлл упоминает эту книгу в "Дороге на Уиган Пирс" как часть своего позднего подросткового чтения, книгу, которая, по его словам, позволила ему "мучиться" над страданиями рабочего класса на безопасном расстоянии. К этому можно добавить гораздо более широкое и преимущественно послевоенное стремление покинуть тесный пригород или тесную столичную гостиную и исследовать мир и людей, которые лежат за его пределами. Это была эпоха честертоновского "Английского пьяницы" и "Английской дороги", книги Х. В. Мортона "В поисках Англии" (1927) и "Нежное искусство бродяжничества" Стивена Грэма - значительного бестселлера за год до возвращения Оруэлла из Бирмы.

Не все эти книги были особенно благосклонны к низкому образу жизни. При всей многообещаемости названия, "Нежное искусство бродяжничества" оказывается в основном о походах и содержит несколько резких слов в адрес добросовестных бродяг ("Хотя среди них есть много очень странных и интересных исключений, в целом они не являются очень уважаемыми людьми, а их образ жизни не является красивым или достойным изучения. В своих скитаниях они мало чему учатся, кроме того, как торговать, как воровать, как избегать собак и полиции"). Но их совокупный эффект означал, что к концу 1920-х годов "бродяга" стал заметным присутствием на английской литературной сцене, особенно в той ее части, которая колонизировала юношеское воображение Оруэлла. Мистер Полли из Уэллса в конце концов прокладывает свой путь по задворкам эдвардианского Кента. Майкл Фейн, герой романа "Зловещая улица", который Оруэлл и Коннолли читали в школе Святого Киприана, очарован видом "разношерстного странника" на Кенсингтонской улице и перспективой более воздушного и менее замкнутого мира. Были и другие начинающие писатели в возрасте Оруэлла, которые стремились делать то же самое, что и он - например, двадцатиоднолетний Филип Аллингем, который в 1928 году отправился в шестилетнее путешествие по ярмарочным площадям страны, результатом которого стала книга "Дешевка" (1934).

Это не означает, что Оруэлл обратил внимание на Лаймхаус из узко меркантильных соображений и что социальная цель, о которой он говорит в "Дороге на Уиган Пирс", еще не заявила о себе. Просто, отправляясь в Ист-Энд с целью изучения его жителей, он приобщался к давно сложившейся литературной традиции, поклонником которой был сам. Как "Виселица", вероятно, не была бы написана в том же духе без стимула в виде "Похода к повешенному" Теккерея, так и описание ночлежного дома Оруэлла выглядит так, как будто его автор был знаком с "Автобиографией супербродяги" У. Х. Дэвиса (1908). Дэвис, много путешествовавший по Великобритании и Северной Америке, приводит похожий рассказ о посещении лондонского ночлежного дома, в данном случае на Блэкфрайерс-роуд, с той же таящейся угрозой ("Когда я вышел из кухни, двое пьяных мужчин начали драться...") и тем же мрачным заключением, в котором Дэвиса, вместо того чтобы предложить чашку чая, уводит по лестнице в безопасное место маленький мальчик.

Если побуждение, отправившее Оруэлла "в трущобы", если использовать современный термин для обозначения этих приключений, не поддается мгновенной расшифровке, то друзья из Саутволда, знавшие о его приключениях, были просто потрясены. Деннис Коллингс "никогда не воспринимал свои похождения всерьез... это был антропологический опыт, через который он хотел пройти, что в итоге привело к чему-то, о чем можно было бы написать". Для Бренды Салкелд вылазки в Ист-Энд и за его пределы казались чем-то вроде туризма: "Я говорила ему, что он ничего не знает о реальной жизни бродяг... Он просто получал немного красок для своей писанины". Это обычные ответы обычных людей из среднего класса - Деннис был сыном врача, Бренда - дочерью священника - озадаченных идеей, что кто-то может захотеть выйти за пределы своего социального класса. В то же время они подчеркивают то особое положение, которое Оруэлл, даже в свои двадцать с небольшим лет, занимал по отношению к миру, в котором он родился: наполовину в нем и наполовину вне его; стряхнув с себя некоторые из его предположений и предрассудков, он в то же время демонстративно подчинялся другим. Хотя и жаль было терять его из виду, его друзья из Саутволда, вероятно, были бы успокоены его следующим шагом. Вместо того чтобы продолжать свои исследования в Ист-Энде, сказал он им, у него появилась новая цель. И вот, где-то весной 1928 года, попрощавшись с Рут Питтер, предупредив миссис Крейг и попрощавшись с Блэрами, он отправился в Париж.

Глава 7. Уроки французского языка

"Париж - в моем воображении это некое нагромождение картинок; кафе, бульвары, мастерские художников, Вийон, Бодлер и Мопассан - все смешалось воедино".

Бирманские дни

Своего рода ученичество...

Сибилла Бедфорд о своем пребывании в Париже, 1930-е годы

Молодые литераторы поколения Оруэлла, как правило, ездили в Париж по трем причинам. Одной из них был секс - Энтони Пауэлл, скажем, сбежал из отеля, в котором он остановился с родителями, чтобы возобновить знакомство с проституткой, встреченной в дансанте на Елисейских полях. Другая - политика, как в случае, когда выпускник Оксфорда Грэм Грин и его кузен Клауд Кокберн пересекли Ла-Манш с целью посетить штаб-квартиру Французской коммунистической партии и получить визу в Москву или Ленинград. Третьим способом было желание приобщиться к широко разрекламированному богемному образу жизни, который, как тогда считалось, преобладал в городе. Ивлин Во, прибыв через Булонь в сентябре 1926 года, попал в "невыносимое кабаре на Монмартре, где женщины делали мне непристойные предложения. Мы ужинали и пили отвратительное шампанское". Если Оруэлл воспользовался хотя бы двумя из этих удобств, то год и три четверти, которые он провел в Париже между весной 1928 года и поздней осенью 1929 года, были прочно укоренены в обстоятельствах его зарождающейся профессиональной жизни. Париж для двадцатичетырехлетнего парня, только что сошедшего с корабля, был еще одной ступенькой на пути к писательству.

Большинство современников Оруэлла сочли бы это вполне логичным шагом. Многие из них сами проводили время в Париже в конце 1920-х годов, а Сирил Коннолли, с которым Оруэлл теперь полностью потерял связь, зимой 1929 года жил через несколько улиц от него. Спустя почти столетие после расцвета после Великой войны Латинский квартал почти исчез под мифологизирующим глянцем, состоящим из свободных американских миллионеров, писателей-эмигрантов, собирающихся в книжном магазине "Шекспир и компания", художников с опустившимися ногами, стекающихся в дешевые ателье на Монпарнасе, и все же реальность, которую можно узнать из десятков мемуаров художников того периода, находится всего на градус или два южнее этой богемной идиллии. В середине 1920-х годов Хемингуэй жил в нескольких сотнях ярдов от отеля Оруэлла по адресу 6 rue du Pot de Fer в 5-м округе, а Ф. Скотт Фицджеральд - всего в двадцати минутах ходьбы. Третий американский романист, Джон Дос Пассос, вспоминал, как "слоняясь по маленьким старым барам, наполненным дразнящими ароматами истории... разговаривая на плохом французском с таксистами, бездельниками на берегу реки, рабочими, маленькими женщинами, содержателями бистро, нищими в увольнительных, мы, молодые надежды, жадно собирали намеки на стремление к общему благу".

Если это был не совсем Париж Оруэлла - который, похоже, был значительно более убогим, хотя и не менее романтизированным, - то он, несомненно, отметил бы Дос Пассоса как родственную душу. Он также должен был знать, что наткнулся на мир возможностей. Конец 1920-х годов был хорошим временем для начинающего писателя. Печатная журналистика, если уже и не была таким колоссальным источником денег, как в поздневикторианскую эпоху, то все еще переживала бум - возможно, ненадежное ремесло, но способное предложить широкий спектр возможностей для энергичного фрилансера со вкусом публики. В Лондоне было шесть вечерних газет, здесь, в эпоху всеобщей забастовки, шесть литературных еженедельников и бесчисленное множество журналов и альманахов, требовавших копий; Короткий рассказ, как однажды выразился старший брат Ивлина Во Алек, должен был быть очень плохим или очень-очень хорошим (то есть безнадежно высокопарным), чтобы не найти спонсора, а в конце рынка, на котором, похоже, хотел работать Оруэлл, - на территории, колонизированной еженедельным журналом, - начинающий писатель, знающий свое дело, мог вполне сносно зарабатывать. Возьмем, к примеру, раннюю карьеру Джона Хейуорда, который в конце 1920-х годов стал мастером на все литературные ремесла. Начав с малого, как универсальный рецензент, Хейворд заработал в 1930 году 89 фунтов стерлингов за тридцать четыре статьи. Два года спустя, увеличив объем работы до 155 статей и накинув процессуальную сеть на такие далекие друг от друга органы, как Times Literary Supplement и Daily Mirror, он увеличил свой годовой доход до 388 фунтов стерлингов, чередуя научную работу над своими изданиями Рочестера и Донна с анонсами триллеров по пять шиллингов за бросок.

И если это было хорошее время, чтобы быть начинающим писателем, то в Париже оно было особенно хорошим. В условиях свободного падения курса франка по отношению к фунту стерлингов и доллару, арендная плата была дешевой, а бытовые расходы - ничтожными. В книге "Down and Out in Paris and London" Оруэлл отмечает, что месяц проживания в "Hôtel des Trois Moineaux" - так он называл заведение на улице Пот-де-Фер - стоил двести франков, чуть больше 1,50 фунта стерлингов по сегодняшнему курсу. За полпенни можно было купить пачку супа. Что касается финансирования его пребывания, то в письме с биографическими подробностями редактору журнала от 1947 года утверждается, что он жил в Париже "на свои сбережения". Они должны были быть довольно значительными: однажды он подсчитал, что за годы службы в полиции Бирмы заработал 2 000 фунтов стерлингов, и значительный остаток должен был сопровождать его обратно в Англию. Слухи о том, что ему пришлось получать финансовую помощь от Эндрю Гоу, кажутся надуманными. В то же время Париж привлекал не только легкой жизнью. Многие писатели межвоенной эпохи отмечают исключительную благоприятность его атмосферы для тех, кто стремился жить литературной жизнью, своего рода призрачный аромат, поднимающийся от Сены и серых улиц вдоль нее, который, казалось, заражал творческое воображение каждого, кто проходил под ним. "Главное в Париже для меня - это послеобеденные часы, когда я гуляю по улицам, - вспоминала Сибилла Бедфорд о своем пребывании там несколько лет спустя, - смотрю, вижу, думаю... Здесь ты один, странный и как дома на тихих улицах и бульварах".

Но были и другие манящие руки, махавшие Оруэллу в Париж. Некоторые из них принадлежали его литературным героям - среди них были такие отечественные таланты, как Вийон и Золя, чьими романами он восхищался до такой степени, что пытался перевести один из них, а также английские писатели с французскими ассоциациями: Теккерей из "Парижского этюдника" (1840) или более современный ученик парижской сцены, такой как Леонард Меррик, чьи "Четыре рассказа" появились совсем недавно, в 1925 году. И все это при игнорировании одного или двух элементарных фактов о самом Оруэлле. На четверть француз, бесспорно, галльского вида, с усами зубной щеткой и стрижкой en brosse, говорящий на языке гораздо лучше большинства приезжих англичан (хотя французские друзья жаловались на его "фантастический" акцент), он вписался в окружающую его жизнь так, как большинству эмигрантов было бы трудно. Несколько ретроспективных комментариев, которые он позволил себе о Париже, показывают, насколько сильно он чувствовал себя там как дома, будь то воспоминания о Jardin des Plantes, переполненном и запущенном сейчас, жаловался он после посещения в военное время, с популяцией грызунов, настолько прирученных, что крысы ели из ваших рук, или анархические нотки французской политической жизни. Когда он пишет в начале 1930-х годов, что "во Франции каждый может вспомнить некоторое количество гражданских беспорядков, и даже рабочие в бистро говорят о la révolution - то есть о следующей революции, а не о последней", вы чувствуете его одобрение мира, который, кажется, на много лет отдален от английской осторожности и английского спокойствия.

Большая часть этого периода становления жизни Оруэлла не поддается воспоминаниям. На самом деле, формальный отчет о его подвигах в 1928-9 годах можно было бы свести к паре абзацев. Что он писал? И с кем он проводил время? Известно, что литературные произведения, которые Оруэлл создал во время своего пребывания на улице дю Пот-де-Фер, делятся на четыре отдельные категории. В первую входят семь опубликованных статей: 'La Censure en Angleterre' и 'John Galsworthy', которые появились в Monde (элитный литературный журнал, не путать с ежедневной массовой газетой Le Monde) 6 октября 1928 года и 23 марта 1929 года; 'A Farthing Newspaper' для G. K.'s Weekly от 29 декабря 1928 года; и еще четыре статьи, посвященные безработице в Англии, одному дню из жизни бродяги, нищим в Лондоне и ситуации в Бирме, которые были опубликованы в Le Progrès Civique с декабря 1928 года по май 1929 года. Все они могут быть отнесены к категории ученических работ, отражая при этом некоторые темы, которые будут повторяться в журналистике следующих двух десятилетий: например, "La Censure en Angleterre" отмечает силу викторианского пуританского среднего класса, способного запретить те виды литературы, которые им не нравились, так, как не были способны их предшественники XVIII века. В "Газете за фартинг", посвященной "Les Amis du Peuple", яростной правой газете миллионера с огромным тиражом, поднимается еще одна дилемма, которая будет занимать его в 1930-х годах и в последующие годы: что делать с подлинно популярными проявлениями общественного вкуса, которые средний либерал сочтет морально отвратительными?

Хотя они окрашены собственным опытом Оруэлла, статьи в Le Progrès Civique немного менее интересны, сохранившись только как переводы оригиналов Оруэлла и ограниченные смирительной рубашкой восклицательного стиля французской газеты. Ни в одной из них не платили много. Le Progrès предлагала своему новому автору чуть меньше двух фунтов стерлингов за статью; "Еженедельник Г. К.", который вечно испытывал нехватку денег и был вынужден обратиться к своим читателям с финансовым призывом в начале того года, когда в нем появился Оруэлл, предлагал одни из самых низких ставок на Флит-стрит. Маловероятно, что за первый год работы в журналистике Оруэлл заработал больше 15 фунтов стерлингов. На второй категории он заработал еще меньше: хотя в письме от редактора "Мон Т-Парнас Хебдомадер Интернэшнл" утверждается, что нашел у него "балладу" "extremement amusante" и выражает желание опубликовать его стихи. Что касается третьей и четвертой категорий - коротких и полнометражных художественных произведений - то и здесь пустыня недостижений. Сохранилось письмо от Л. И. Бейли, лондонского представителя агентства МакКлюра, в котором он комментирует три потерянных рассказа, представленных Оруэллом: один, "Морской бог", Бейли считал незрелым и содержащим слишком много секса; другой, "Корона раздела", был слишком описательным; хотя ему понравился третий, менее чем удачно названный "Человек в детских перчатках". Что касается более длинных произведений, которые Оруэлл горел желанием написать, в его письме Ричарду Усборну в 1947 году говорится о том, что он "писал романы, которые никто не хотел публиковать, и которые я впоследствии уничтожил".

Каким писателем представлял себя Оруэлл на этом раннем этапе своей карьеры? Очевидный ответ - необычайно старомодным, носящим на рукаве свои влияния и, кроме того, находящимся в плену ушедших образцов, которые стремительно исчезали с литературной карты. Четвертый, неопубликованный рассказ 1928-9 годов открывается предложением "Однажды в романтические дни моей юности я сумел завоевать расположение дамы, чье состояние было настолько велико, что компенсировало поразительное уродство ее лица". Нашему герою удается обручиться с наследницей, но затем он вынужден выяснять отношения со своей бывшей любовницей. Посетив эту даму в ее доме на "захудалой улице, где между фонарями мелькали белые и испорченные лица", и узнав, что она слышала о помолвке, он меняет курс, решает писать, страстно целует ее и просит "засвидетельствовать свою любовь, отдавшись мне". Выходя из дома, он сталкивается со своим будущим шурином и "богатым другом". К счастью, их подозрения сменяются "облегчением и весельем", когда в окне появляется любовница, которую они принимают за проститутку. Все заканчивается хорошо, "и я был женат, и (моя жена умерла рано) жил счастливо после этого".

Если это выглядит так, будто могло быть написано Полем де Коком, чьи житейские истории о парижских деми-монделях забавляли многих любителей клубного отдыха викторианской эпохи (майор Пенденнис был поклонником Теккерея), то первое опубликованное литературно-критическое произведение Оруэлла, эссе "Монд" о Голсуорси, выдает столь же старомодный подход. Хотя Голсуорси вскоре после этого получит Нобелевскую премию по литературе, его романы к тому времени были ярлыком эдвардианской степенности. Одним из любопытных аспектов эссе Оруэлла является его слабая атмосфера товарищеского чувства. Оруэлл сразу же относит автора "Саги о Форсайтах" к высшему среднему классу ("класс богатых буржуа, который дает Англии большинство ее законодателей, юристов, офицеров армии и флота, а также ее дилетантов и мелких поэтов"), одобряет его чувство огромной пропасти между имущими и неимущими и его неприязнь к социальной системе, признает его недостатки и признает, что его работы устарели, но в итоге хвалит его за искренность на том основании, что быть искренним нелегко. Многие писатели с большим талантом, чем у него, использовали его с меньшей пользой".

Все это заставляет "Джона Голсуорси" казаться странным пророчеством, указателем на тот вид литературной журналистики, которую Оруэлл будет создавать пятнадцать лет спустя, всегда стремясь выявить достоинства писателей, отставших от критиков, или найти моральные ценности в иногда бесперспективных обстоятельствах. И все же совокупный эффект произведений, которые он создавал в конце 1920-х годов, не говоря уже о среде, в которой он их создавал, лишь демонстрирует, насколько он отставал в своем писательском развитии. Вспоминая о своем пребывании в Париже, он вспоминает случай, когда ему показалось, что он видел Джеймса Джойса в кафе Deux Magots, но не смог подтвердить идентификацию, "так как Джей не отличался внешностью". В этом полунамеке есть что-то унылое; большинство молодых литераторов, как вам кажется, попытались бы подтвердить свою догадку. Для сравнения, продолжительный визит Коннолли в 1929 году включал в себя дружбу с Сильвией Бич, патроном "Шекспир и компания"; знакомство с Джойсом, жившим тогда на улице Гренель, с которым он обменялся подробностями их ирландского происхождения; и общение с Эрнестом Хемингуэем, которого он встретил в магазине мисс Бич. Есть подозрение, что Оруэлл осознавал любительский характер своих ранних писательских усилий. Много лет спустя он признался Гоу, что "оглядываясь назад и зная, какой это шумный бизнес - литературная журналистика, я понимаю, что мог бы справиться гораздо лучше, если бы знал канаты".

Если Оруэлл не общался с другими писателями, то с кем же он проводил время? В письме к Т. С. Элиоту от 1931 года, в котором он излагает свои полномочия в качестве потенциального переводчика романа Жака Роберти "A la Belle de Nuit", он, кажется, стремится подчеркнуть свое знакомство с подземными местами романа: "Я не претендую на ученое знание французского языка, но я привык общаться в том французском обществе, которое описано в романе". Но Оруэлл с улицы дю Пот де Фер, похоже, проводил большую часть своего досуга в компании художников и их прихлебателей. Конечно, некоторые диалоги, вложенные в уста матери-художницы Элизабет в "Бирманских днях", которая имеет студию на Монпарнасе и говорит такие вещи, как "Искусство - это просто все. Я чувствую его, как великое море, поднимающееся внутри меня. Оно вытесняет из бытия все низменное и мелочное", выглядит так, как будто она срисована с натуры. Одним из ключевых партнеров пребывания в Париже была тетя Нелли, которая жила неподалеку со своим мужем-эсперантистом Юджином Адамом. В письме мистера Бейли упоминается "ваша тетя", как и в записке от женщины по имени Рут Грейвс, жившей в то время в Америке, которую Оруэлл получил всего за шесть месяцев до своей смерти. Мисс Грейвс, родившаяся в Вичите, штат Канзас, была достаточно талантливой художницей, чтобы выставить три картины в Национальном обществе изящных искусств в 1926 году. Побужденная к написанию письма благодарным отзывом по радио о "Ферме животных", она вспоминает вечера, когда они вдвоем по очереди готовили субботний ужин, "и часы добрых разговоров потом в моей маленькой захламленной квартире на улице Grande Chaumerie". Также упоминается общая подруга по имени Эдит Морган. Двадцать лет спустя Рут Грейвс все еще хранила воспоминания о "высоком молодом человеке в широкополой бретонской шляпе, который был настолько же добрым, насколько и острым умом".

Это дразнящие проблески молодого писателя в действии. Так же, как и воспоминания друга Адамов Луи Банье, который приехал к ним домой и обнаружил Оруэлла, "серьезно и шумно спорящего со своим дядей... Блэр восхвалял революцию, коммунистическую систему, в то время как Адам отказался от этой идеи по крайней мере четыре года назад". И Баньер, и Адам участвовали в советской революции в Петрограде в 1917 году; антикоммунизм Адама был результатом того, что он вернулся в Россию в начале 1920-х годов и был ошеломлен тем, что казалось ему полным размыванием революционных принципов. Очарование этого обмена мнениями заключается в его связи с одним из самых странных инцидентов "Down and Out in Paris and London". Здесь Оруэлл и его друг, русский официант-эмигрант Борис, посещают офис коммунистической секты, которая якобы поставляет корреспондентов для московской газеты. Перед тем как они отправятся в путь, Борис проводит краткий катехизис. Есть ли у Оруэлла какие-либо политические взгляды? 'Нет'. Не возражает ли он против того, чтобы зарабатывать деньги на коммунистах? Нет, конечно, нет". Информированный о том, что визит, вероятно, приведет к заказу на написание статей, Оруэлл утверждает: "Я ничего не знаю о политике".

Возможно, это было правдой, но какова бы ни была степень его знаний, Оруэлл определенно интересовался политикой. В том же разделе "Down and Out" он признается, что одной из причин его настороженности было то, что "за несколько месяцев до этого детектив видел меня выходящим из офиса коммунистического еженедельника , и у меня были большие проблемы с полицией". На самом деле, хотя он и не знал об этом, Оруэлл находился под наблюдением британских властей. Это была эпоха Всеобщей забастовки, первого лейбористского правительства и "красной угрозы", когда британское государство обнаруживало мятежные намерения в самых безобидных действиях. Интерес к делам Оруэлла, проявленный капитаном Миллером из Специального отдела, похоже, был вызван заменой в его паспорте слова "журналист" на "полицейский". В письме от 10 января 1929 года запрашиваются паспортные данные на "E. A. Blair" и отмечается, что отдел получил информацию о том, что он претендует на должность парижского корреспондента британской коммунистической газеты "Worker's Life", впоследствии "Daily Worker". Впоследствии агент, известный как В.В., инициалы человека по имени Валентин Вивиан, сообщил, что Блэр "утверждает, что он является парижским корреспондентом "Дейли Геральд", "Дейли Экспресс" и "Джи Кей'с Уикли"". Это явно выдает желаемое за действительное, либо со стороны В.В., либо со стороны Оруэлла. Daily Express и Daily Herald были массовыми газетами, выходившими гораздо выше его профессиональной орбиты; у G. K.'s Weekly не хватало средств для финансирования регулярных репортажей из Парижа. В любом случае, хотя считалось, что Блэр проводит время за чтением таких газет, как L'humanité, коммунистической ежедневной газеты, он "до сих пор не был замечен в общении с коммунистами в Париже". В итоге никаких дальнейших действий предпринято не было.

В кратком рассказе Элизабет о жизни в парижском пансионе до смерти ее матери от отравления птомаином в "Бирманских днях" есть один или два возможных проблеска рутины Оруэлла: "темная каморка" ванной комнаты с "покрытыми пятнами стенами и шатким гейзером, который выплескивал два дюйма горячей воды в ванну, а затем мужественно прекращал работу", засиженное мухами кафе с вывеской "Café de l'Amitie. Bock Formidable"; воскресные визиты в американскую библиотеку на улице Елисейской, чтобы почитать английские газеты. Между тем, кое-что об атмосфере в доме Адама можно понять по замечанию, брошенному в эссе "Трибюн" в 1944 году, о том, что "по чистоте грязной борьбы вражда между изобретателями различных международных языков могла бы побить некоторых". Но ближе к весне 1929 года жизнь, которую Оруэлл устроил для себя, начала принимать резко иной оборот. В конце февраля он заболел, а в начале марта был помещен на пятнадцатидневное пребывание в больницу Кошен в 15-м округе. С диагнозом "une grippe", который обычно переводится как "грипп", но, учитывая описание Оруэллом своего изнуряющего кашля и историю болезни, более вероятно, что это была пневмония, его подвергли тому, что по стандартам английских больниц показалось бы почти доисторическим медицинским лечением: среди прочих издевательств его обхватили и пристегнули к нему горячую припарку.

Маршал Фош, главнокомандующий союзников в течение последних восьми месяцев Великой войны, умер 20 марта. Оруэлл был достаточно здоров, чтобы через четыре дня присоединиться к толпе, собравшейся в Les Invalides, чтобы посмотреть на его похороны. Здесь он был поражен, увидев современника Фоша маршала Петена, героя Вердена: "высокий, худой, с очень прямой фигурой, хотя ему, должно быть, было лет семьдесят или около того [на самом деле Петену было семьдесят два года], с большими размашистыми белыми усами, похожими на крылья чайки". В последующей жизни Оруэлл посетил не одно публичное зрелище такого рода, всегда внимательно следя за реакцией толпы. Наблюдая за похоронами Георга V в январе 1936 года, он был поражен внезапной вспышкой лысых голов, когда все присутствующие мужчины сняли шляпы при прохождении гроба. На площади Инвалидов он уловил коллективный шепот "Voilà Pétain!", когда древний воин проходил мимо. Очерк газеты Tribune от 1947 года, посвященный этому событию, заставляет зрителя думать, что, несмотря на свой возраст, Петен "должен еще иметь какое-то выдающееся будущее впереди", но вы чувствуете, что это ретроспективная ирония, рожденная ролью Петена в правительстве Виши и его последующим заключением в тюрьму по обвинению в государственной измене.

Тем временем надвигалась новая беда. То немногое, что мы знаем об отеле "Труа Муано", говорит о нем как о богемном заведении. В письме от 1931 года своей подруге из Саутволда Элеоноре Жак, Оруэлл вспоминает, как посоветовал Деннису Коллингсу остановиться там; "несколько дней спустя я получил газетную заметку о том, что двое мужчин из этого отеля только что совершили убийство. Смею утверждать, что я знал их, хотя и не помнил их имен". Здесь в начале лета 1929 года его собственное пребывание становилось все более шатким. В книге "Down and Out in Paris and London" он рассказывает, что, когда у него оставалось всего 450 франков, он потратил двести из них на оплату аренды за месяц вперед, но большую часть оставшейся суммы украл итальянец, который ухитрился изготовить дубликаты ключей от комнат. Но настоящей воровкой, по словам друга, которому он рассказал подробности, была "маленькая троллиха" по имени Сюзетт с фигурой как у мальчика и итонской стрижкой, которую он подцепил в кафе. Кроме того, был парень-араб, с которым у Оруэлла случались стычки (в книге "Down and Out" упоминаются "драки из-за женщин" и "арабские навигаторы, которые жили в самых дешевых гостиницах и вели тайные распри и дрались стульями, а иногда и револьверами"). Как и обручальное кольцо, привезенное из Бирмы, этот случай - еще один пример странной, романтической стороны Оруэлла, эмоционального капитала, вложенного в то время, когда шансы на возвращение были ничтожно малы. Один друг вспоминал, как Оруэлл настаивал, что при всей ее явной непригодности он женился бы на Сюзетт, если бы у него был шанс.

Когда в мире осталось всего сорок семь франков, а также непостоянный доход, получаемый от периодических уроков английского языка, Оруэлл был на седьмом небе от счастья. Затем последовал четырех- или пятимесячный период, описанный в книге "Down and Out", в течение которого он в компании Бориса пережил несколько недель откровенной нищеты, прежде чем устроился на работу в один из больших парижских отелей (возможно, в "Lotti" на улице Кастильоне или в "Crillon" на площади Согласия) и в конце концов был принят в штат недавно открывшегося ресторана под названием "Auberge de Jehan Cotard". Первое, что следует сказать о мемуарах Оруэлла о его жизни на хлебном месте, - это потрясающая достоверность. Таков темп повествования и палящее чувство убежденности, которое сопровождает его рассказы о коренной парижской жизни, что вы верите всему, что он вам говорит, начиная с того, как плевок полуголодного человека становится более мучнистым по консистенции, и заканчивая взглядом с высоты червивого глаза на то, как на самом деле готовят еду, представленную платящим клиентам: художник Адриан Дейнтри, рекомендуя книгу друзьям, добавил оговорку: "Вы никогда больше не будете наслаждаться картофелем соте после того, как услышите, как его готовят в ресторанах".

Никто не может прочитать рассказ Оруэлла о жизни под лестницей в "Отеле X" - альтернативном и почти брейгелевском мире, кипящем за байковыми ширмами, разделяющими обедающих и прислугу, - или не требующий особых затрат репортаж из Auberge de Jehan Cotard, где первым зрелищем, ожидающим персонал, когда они приходят на работу, является пара крыс на своих горбах, грызущих остатки ветчины, а вечерняя смена сопровождается ночным кризисом толстого повара, не веря, что он был там, в углу комнаты, когда происходили описываемые им события. Это ощущение - что человек присутствует при упражнении в киноверити, лишенном украшений и расчетов - подтверждается пометками, которые Оруэлл сделал на полях экземпляра "Down and Out", подаренного им Бренде Салкелд. Борис "такой, каким его описали". Рассказ о посещении коммунистического тайного общества ("маленькая, обшарпанная комната... с пропагандистскими плакатами на русском языке и огромной, грубой фотографией Ленина, прикрепленной к стенам") помечен как "Все произошло точно так, как описано". О лишениях, связанных с отсутствием пищи в течение трех дней, Оруэлл пишет: "Все так и было". Аналогично, условия в отеле "Х", "огромном грандиозном месте с классическим фасадом и с одной стороны маленьким темным проемом, похожим на крысиную нору, который был служебным входом", "все было так точно, как я мог сделать".

Один или два других его комментария несколько более двусмысленны. Например, описание отеля "Икс" - "все настолько точно, насколько я смог это сделать", однако начало третьей главы, в которой описывается опыт откровенной нищеты - попытка купить килограмм картофеля, отказ продавца дать бельгийский франк и позорное бегство - предваряется словами "последующие главы не совсем автобиография, но взяты из того, что я видел". Намек на то, что некоторые материалы "Down and Out" были хоть в малой степени проработаны, подтверждается предисловием, которое Оруэлл написал для французского издания в 1934 году. Ничто не было преувеличено, уверяет он читателей, кроме естественного процесса отбора. В любом случае, "все, что я описал, действительно имело место в то или иное время". С другой стороны, персонажи, хотя и являются личностями, "задуманы скорее как репрезентативные типы". И здесь читатель может заподозрить, что доселе чистый поток стал мутноватым. В конце концов, "репрезентативные типы" требуют тщательного обращения, чтобы сделать их репрезентативными. И если это достоверный рассказ о приключениях Оруэлла в Париже осенью 1929 года, то зачем нужна такая ловкость рук?

Ничто не указывает на то, что процедурное обрамление "Down and Out" представляет собой нечто большее, чем легкое управление сценой, которое практикуют большинство автобиографов, даже не осознавая, что трюк уже разыгран. В то же время, здесь происходит несколько других метатекстовых игр, одна из которых - опора книги на определенный тип французской или англо-французской литературы, с которой Оруэлл, похоже, был хорошо знаком. Например, в его рассказе о хаосе, царящем внизу, в отеле "Икс", когда начинается обеденный переполох, есть момент, когда он почти с тоской замечает: "Хотел бы я хоть ненадолго стать Золя, чтобы описать этот обеденный час". Если Золя - Золя из "Ассомуара" (1877) или "Наны" (1880) - витает над некоторыми шуточками в винном магазине или небылицами о скупердяе Руколле, у которого выманивают сбережения, то трепещущая девственница, соблазненная Чарли, постоянным развратником бистро, кажется, забредшей сюда из тома эротических рассказов какого-нибудь порнографа Второй империи. Все это придает некоторым частям книги театральность, которая ставит под серьезное сомнение любые претензии на строгий натурализм. Сравните, например, письмо, которое Борис получает от Ивонны, своей бывшей любовницы ("Мой маленький заветный волк, с каким восторгом я открыл твое очаровательное письмо" и т.д.), с запиской от Фифина, обнаруженной на прикроватном столике мертвого игрока в "Парижском этюднике" Теккерея - парижском учебнике, с которым, как мы знаем, Оруэлл был знаком - с его заверениями, что "мой господин у себя дома".

Пусть и косвенно, но "Down and Out in Paris and London" помогает ответить на вопрос, каким был Оруэлл в свои парижские дни, с каким чувством он относился к жизни в чужом городе (хотя и в том, в котором он чувствовал себя как дома) и в какой степени здесь, в Богемии, он начал сбрасывать кожу имперского полицейского из Старого Итона. На самом деле, Оруэлл, который моет посуду в отеле "Икс" или стоит в стороне, когда повариха отеля "Оберж де Жан Котар" поддается своему кризису, не отличается заметно от всех своих предыдущих воплощений. Его суждения по-прежнему остаются суждениями англичанина из высшего среднего класса, который может без всякой иронии заметить о богатых американских туристах, избавленных от своих денег хитрым персоналом отеля, что "Возможно, вряд ли имеет значение, что таких людей в конце концов надувают", и тут же отметить одного из своих коллег-официантов как "джентльмена". Почти все его приключения сопровождаются элементарной привередливостью, которая вызывает у него отвращение к грязи и дурным запахам. Интересно, сколько якобы голодающих людей выбросили бы последнюю кастрюлю молока, если бы в нее упал жук? Но это, можно сказать, то, как Оруэлл жил, и выброшенное молоко так же характерно, как и стереотипизация еврейских персонажей в романе "Down and Out" ("лавочник был рыжеволосым евреем, чрезвычайно неприятным человеком") и их обычное уничижение в антисемитских разглагольствованиях Бориса.

И тут возникает другой вопрос. Почему якобы голодающий человек не обращается к своей тете, живущей тогда в нескольких улицах от него? Оруэлл, который бродит по "Down and Out", не считая верного Бориса, в основном одинок - позже Оруэлл привьет эту тенденцию своим вымышленным героям - в то время как мы знаем, что у него были друзья и, предположительно, внешние ресурсы. Тот же слабый дух мальчишества витает над объяснением его возвращения в Англию - появлением таинственного Б., который предлагает ему работу по уходу за "врожденным идиотом". Если Б - это просто средство повествования, то идея такой должности не совсем фантастична. Вскоре после этого Оруэлл провел летние каникулы в Саутволде, присматривая за "отсталым мальчиком", и в его письмах есть намеки на то, что он искал подобную работу и позже, в 1930-е годы. Настоящей причиной его возвращения, помимо усталости от работы по восемнадцать часов в день в убогих условиях, было то, что его профессиональная жизнь подавала признаки улучшения. Поздним летом 1929 года он отправил свежий образец репортажа о бродягах в небольшой, но влиятельный ежеквартальный журнал "Адельфи". Где-то осенью статья была принята к публикации: в письме от 12 декабря он ответил, согласившись на предложенные условия и указав адрес 3 Queen Street, по которому можно будет отправлять будущую корреспонденцию. За исключением статьи в "G. K.'s Weekly", опубликованной почти за год до этого, это было его первое появление в отечественном периодическом издании. Незадолго до Рождества, уставший и, как мы предполагаем, почти без гроша в кармане, путешествуя третьим классом через Дюнкерк и Тилбери, Оруэлл вернулся в Англию.

"Как бы я хотел быть с тобой в Париже, сейчас, когда там весна", - писал Оруэлл молодой женщине по имени Селия Кирван всего за двадцать месяцев до своей смерти. Если друзья, спрашивавшие подробности его жизни в 1928-9 годах, обычно отделывались обыденными репликами ("В Париже принято ездить на метро" и т.д.), то к концу жизни Оруэлл стал испытывать к городу непреодолимую ностальгию. Он был подавлен временем, проведенным там в качестве военного корреспондента в 1945 году: четыре года нацистской оккупации уничтожили все остатки того мира, который он помнил. "Вам повезло, что вы слишком молоды, чтобы увидеть его в двадцатые годы", - советовал он Селии; "после этого он всегда казался немного призрачным, даже до войны". Помимо "Down and Out" и горстки газетных статей, единственным литературным сувениром, оставшимся после года и трех четвертей его пребывания в Париже, является эссе "Как умирают бедные", впервые опубликованное в 1946 году в малотиражном анархистском журнале "Now". Никто точно не знает, когда оно было написано - Джордж Вудкок, редактор Now, утверждал, что оно было отклонено гораздо более престижным Horizon по причине преувеличения и медицинской неточности. Оруэлл вполне мог написать ее в течение десятилетия после возвращения из Франции, хотя упоминание о том, что в республиканской Испании он столкнулся с "медсестрами, почти слишком невежественными, чтобы измерить мне температуру", казалось бы, исключает более раннюю дату, чем 1937 год.

Как и "Down and Out", "How the Poor Die" в некотором смысле является гибридом, полным подлинных ужасов, с любовью вспоминаемых из общественной палаты больницы Кошин - примитивные методы лечения, безличность ухода, умирающие в страданиях пациенты, жаждущие наследства родственники, сидящие у постели, как множество каркающих ворон - и в то же время всегда получающим дополнительное измерение благодаря своей привязке к миру литературы XIX века. На одном из этапов Оруэлл признается, что воспоминание, которое побудило его к созданию большей части этой книги, было связано с тем, что больная медсестра, когда он сам был ребенком, прочитала ему стихотворение Теннисона "В детской больнице" - мрачное воспоминание о дохлороформной эпохе - но эссе полно кивков в сторону викторианских романов, полных медиков с такими именами, как Сойер и Филгрейв, а медсестры, как говорят, напомнили ему миссис Гэмп из "Мартина Чузлвита". Это была больница, говорит нам Оруэлл, в которой "удалось сохранить что-то от атмосферы девятнадцатого века", и очерк, воссоздающий ее, одновременно является куском тщательно отобранного репортажа и примером того, как Оруэлл вновь обращается к уголку литературного ландшафта, в котором он вырос.

И вот он снова на корабле в Англию, подружился с парой недавно поженившихся румын и был так рад вернуться домой "после тяжелых месяцев в чужом городе", что Англия показалась ему "своего рода раем", о преимуществах которого он был намерен рассказать молодоженам, какие бы противоположные доказательства ни предлагали искусно украшенный лепниной и пинаклями отель на берегу воды в Тилбери и трущобы восточного Лондона, через которые в итоге проехал поезд. Между тем, оставались вопросы. Как он собирался содержать себя? Где он будет жить, пока отправится на следующий этап своего литературного ученичества? И, что самое важное, как он собирался превратить материал, привезенный из Франции, в книгу?

Оруэлл и крысы

'Из всех ужасов мира - крыса!'

Джулия - Уинстон в романе "Девятнадцать восемьдесят четыре

Одержимость Оруэлла крысами широко засвидетельствована. Крысы присутствуют в его жизни повсюду, от розыгрышей в подростковом возрасте до мрачных фантазий в среднем возрасте. Некоторые корни этой привязанности, вероятно, лежат в литературе. Мы знаем, что в юности Оруэлл был поклонником Беатрикс Поттер, создательницы Сэмюэля Вискерса, и что он увлекался историями о привидениях М. Р. Джеймса, лучший образец которых называется просто "Крысы". Есть подозрение, что в раннем возрасте он познакомился с мрачным стихотворением У. Х. Дэвиса "Крыса". Рецензия Оруэлла на сборник стихов Дэвиса, опубликованная в 1943 году в газете Observer, показывает, что, похоже, он давно знаком с его творчеством, и в частности упоминает "Крысу", субъект которой сидит, наблюдая за умирающей женщиной, оставленной одной в своем доме нерадивой семьей, с мыслью о том, что

Теперь с этими зубами, которые пудрят камни,

Я выделю все ее скулы.

Когда муж, сын и дочь приходят

Вскоре они увидят, кто остался дома.

Крыса Дэвиса явно приходится двоюродной сестрой серому мохнатому приливу, который течет через "Девятнадцать восемьдесят четыре", и в поэме прослеживаются характерные оруэлловские элементы: уязвимость человека перед лицом злобного животного опыта ("Они также нападают на больных или умирающих людей", - говорит О'Брайен Уинстону. Они проявляют поразительный ум, понимая, когда человек беспомощен"); прежде всего, идея крыс, кусающих своих жертв в лицо. На этом этапе долгой карьеры наблюдения за крысами Оруэллу не нужны были уроки того, как эти животные делают свое дело. Очевидно, он изучал их вблизи. Рассказывая о своем пребывании в Испании в 1937 году, когда он охотился за дровами в тени фашистских наблюдательных пунктов, он отмечает, что "если их пулеметчики замечали тебя, ты должен был сплющиться, как крыса, которая протискивается под дверью". Очевидно, в какой-то момент своей прошлой жизни Оруэлл наблюдал, как крыса извивается под дверью, и этот образ остался с ним, чтобы стать маленькой метафорой жизни на фронте в Уэске.

Впоследствии кавалькада грызунов бесконечно проходит через все его произведения, неутолимый, желтоглазый выводок, который врывается и вырывается из самых темных уголков его сознания. Крысы окружают его повсюду, танцуют по поверхности его жизни, как две огромные особи, которых он увидел однажды утром в Auberge de Jehan Cotard, поедая ветчину, оставленную на ночь на кухонном столе. Есть ликующее письмо Просперу Будикому от начала 1921 года, отправленное с рождественских каникул в Саффолке, в котором Оруэлл рассказывает об "одной из тех больших ловушек для крыс в клетке", которую он купил, и о том удовольствии, которое можно получить, выпустив крысу и подстрелив ее. "Это также довольно спортивно - пойти ночью к кукурузному стогу с ацетиленовой велосипедной лампой, ослепить крыс, которые бегают по бокам, и ударить по ним, - или выстрелить в них из винтовки". Крысы ползали повсюду в Бирме, они были разносчиками чумы и болезней и рассматривались колониальными властями как враг народа. Местные округа были обязаны вести статистику смертности крыс, и ежегодно проводились тщательно документированные мероприятия по уничтожению крыс. Например, в 1922-1923 годах в провинции было истреблено почти два миллиона. В определенное время года невозможно было пройти по обычной бирманской улице, не пройдя мимо кучи крысиных трупов.

Не удалось бы избежать присутствия крыс и в более торжественных случаях. В "Бирманских днях" есть довольно жуткий момент, когда посреди описания похорон Максвелла, убитого исполняющего обязанности начальника лесничества, рассказчик делает паузу, чтобы рассмотреть состояние кладбища: "Среди жасмина в могилы вели большие крысиные норы". Нет никаких сомнений в том, что произойдет с телом Максвелла в тот момент, когда его гроб опустят в землю. С Востока пришел и самый страшный из многочисленных ужасов девятнадцати восьмидесяти четырех. Голодные крысы, которых несколько дней держали в клетке, а затем выпускали на жертву в замкнутом пространстве, были древней китайской пыткой. К моменту возвращения из Бирмы Оруэлл стал специалистом по крысам, знатоком крысиных повадок, наблюдателем крысиных местообитаний и крысиной хронологии. Крысы в клетке О'Брайена находятся "в том возрасте, когда мордочка крысы становится тупой и свирепой, а шерсть коричневой, а не серой". Все это придает сцене ужасную убежденность: Оруэлл, возможно, не был свидетелем этого, но он явно знает, о чем пишет.

После этого крысы то появляются, то исчезают из жизни Оруэлла в 1930-е годы. Примечательно, что они появляются в самом начале его попытки установить связь с затопленными частями Англии, которые он собирался сделать своей особой темой: зайти в темный дверной проем кипы Лаймхауса "казалось мне похожим на спуск в какое-то ужасное подземное место - канализацию, полную крыс, например". Оруэлл боится спускаться под землю, но еще больше его пугает то, что он может там найти. Остановившись в 1931 году на Саутварк Бридж Роуд, он отмечает, что крысы настолько плохи, что приходится держать несколько кошек, чтобы справиться с ними. В конце года во время своей поездки в Кент он знакомится с "человеком-паразитом" из одного из крупных лондонских отелей. По словам информатора Оруэлла, в одном из филиалов отеля крыс было так много, что без заряженного револьвера было небезопасно выходить на кухню.

Если это звучит как что-то из романа Джеймса Герберта - кипящий серый выводок, жаждущий мести попавшему в ловушку человечеству, - то именно Испания скрепила союз Оруэлла с крысой, настолько, что иногда кажется, что его главный интерес в "Homage to Catalonia" - не столько его фашистские противники, сколько зловещий взгляд, сверкающий из-под соломы. В Ла-Гранхе, например, он видел "огромных раздутых скотов, которые ковыляли по грязи, слишком наглых, чтобы убежать, если в них не стрелять". Сарай, который занимал его отряд, "кишел крысами. Эти мерзкие твари лезли из-под земли со всех сторон". Если он что-то и ненавидел, отмечал Оруэлл, так это крысу, перебегающую через него в темноте. В других случаях он слушал, как крысы плещутся в канаве, "производя столько шума, как будто они были выдрами". То, что один товарищ назвал "фобией" Оруэлла, могло иметь серьезные военные последствия. Раздраженный до крайности одним смелым зверем, вторгшимся в его окоп, Оруэлл достал револьвер и выстрелил в него. Раздавшийся в замкнутом пространстве грохот заставил обе стороны начать действовать. Последовавший конфликт оставил от поварни руины и уничтожил два автобуса, использовавшихся для переправки резервных войск на фронт.

Стихотворение Дэвиса. Дохлая крыса, отправленная мистеру Херсту, землемеру Саутволдского района. Револьвер в испанском окопе. Все это слишком велико, чтобы его игнорировать, слишком постоянно, слишком неотъемлемо от того, как Оруэлл жил дальше. На Юре, усердно работая над "Девятнадцатью восемьдесят четырьмя", Оруэлл проявлял свой обычный криминалистический интерес к популяции местных грызунов. В июне 1946 года он отметил, что "крысы, которых до сих пор не было, обязательно появятся после того, как кукуруза будет убрана в подвал". Канюк, увиденный издалека, казалось, нес в когтях крысу. В апреле 1947 года собака, одолженная у соседа, "убила огромную крысу в байре". Два месяца спустя еще пять крыс ("две огромные") погибли в том же месте в течение двух недель, причем их отправитель удивлялся легкости, с которой они позволили себя поймать. "Ловушки просто устанавливаются в бегах, - отметил он, - без прикормки и скрытно... Недавно я слышал, что двух детей в Ардлуссе укусили крысы (как обычно, в лицо)". Почти в то же самое время он работал над романом "Девятнадцать восемьдесят четыре", возможно, даже написал этот решающий обмен мнениями между Уинстоном и Джулией:

'Крысы!' пробормотал Уинстон. 'In this room!'

"Они повсюду", - равнодушно сказала Джулия, снова ложась. У нас они есть даже на кухне общежития. Некоторые районы Лондона кишат ими. Ты знаешь, что они нападают на детей? Да, нападают. На некоторых улицах женщина не смеет оставить ребенка одного и на две минуты. Это делают огромные коричневые особи. И дело в том, что эти звери всегда...

Не продолжай!" - сказал Уинстон, плотно закрыв глаза.

Глава 8. Город у моря

Я, конечно, останусь без гроша в кармане, но, смею надеяться, мы сможем развлечься.

Письмо с попыткой назначить свидание с Элеонорой Жак, 22 октября 1931 года

Эрик ненавидел Саутволд

Аврил Блэр

На этом этапе своей семилетней истории "Адельфи" - строго говоря, "Новая Адельфи" - была ежеквартальным изданием, в редакционном лотке которого скопилась большая стопка материалов. Путь от принятия до публикации мог быть лабиринтным, и "Шип" появился в печати только в апреле 1931 года, почти через три года после описанных в нем событий. Оруэлл наверняка обиделся бы на задержку, зная, что его рассказ о выходных, проведенных в случайной палате на окраине Лондона незадолго до отплытия во Францию, был, безусловно, лучшим из того, что он написал за тридцать месяцев попыток стать "писателем". Если это все еще сувенир о его ученичестве, с георгианскими нотами природы ("Над головой ветви каштана были покрыты цветами, а за ними большие шерстяные облака плыли почти неподвижно в ясном небе") и случайными перегруженными муками ("Ennui clogged our souls like cold mutton fat"), то произведение предлагает несколько подсказок как о том, каким человеком был Оруэлл в свои двадцать с небольшим лет, так и о том, каким писателем он начинал становиться.

Для начала можно отметить его абсолютное отвращение к компании, в которой он был вынужден находиться, и к условиям, в которых ему приходилось существовать. Оказавшись вместе со своими сокамерниками в общей помывочной, он размышляет: "Это было отвратительное зрелище, эта ванная... Помещение превратилось в пресс парной наготы, потные запахи бродяг сочетались с тошнотворными, субфекальными запахами, присущими этому колосу". Его тошнит от "дешевой, отвратительной пищи", а еще больше возмущает слой "черных отбросов" поверх воды, в которой уже помылись полдюжины мужчин. Бродяга-ветеран лет семидесяти выглядит как "труп Лазаря на примитивной картине". Затем, такой же всепроникающий, как запах немытого человечества, появляется запах растущего классового сознания. Решив, что Оруэлл - "джентльмен", майор Бродяга не только выражает свое сочувствие ("Ну, это чертовски плохо, шеф"), но и позволяет ему принять практическую форму в вопиющих актах фаворитизма. Однако наиболее значимыми являются моменты, в которых начинает проявляться зрелый стиль Оруэлла: "развратные" и "отвратительные" концы сигарет, брошенные в его ладонь дружелюбным сокамерником, который хочет вернуть долг; мысль о том, что четыре десятка бродяг, расположившихся на дерне под раскидистыми каштанами, в какой-то мере "осквернили" живописный фон.

Оба отрывка являются примерами того, что можно назвать стилистической ловкостью рук Оруэлла - его способности нагружать прилагательные большим образным грузом, чем они обычно могут выдержать, и при этом придавать описанию такой фокус, который оттягивает читателя в силу своей гротескности. Кончик сигареты может быть неприятен на вид и неприятен на ощупь, но краткое оксфордское определение слова "развратный" - это "беспутный", "развратный" или "совращенный от добродетели или морали". Применяя это слово к скрученной бумаге и табаку, пропитанному чьей-то слюной, Оруэлл играет в очень эмоциональную языковую игру, превращая обычный предмет в нечто, имеющее огромное символическое значение. Концы сигарет, упавшие в ладонь Оруэлла, вызывают у него ужас, что равносильно тому, как если бы вы положили руку на крысу в темноте. Все это поднимает вопрос о том, почему Оруэлл так стремился подвергнуть себя опыту, который явно был для него источником мучений. Саутволдские каторжники, такие как Бренда и Деннис, могли бы поставить диагноз - откровенная тяга к "копированию", но более осмотрительные друзья были убеждены, что в основе бродячих экскурсий Оруэлла лежит своего рода мазохистское чувство вины, ряд глубоко укоренившихся психологических заморочек, которые он горел желанием преодолеть. Дэвид Астор, надежный наблюдатель последних лет жизни Оруэлла, считал, что "он хотел преодолеть свои чувства по отношению к грязи и запахам... подтолкнуть себя, чтобы увидеть, как далеко он может зайти". Если иногда он был рад пошутить над своими низменными жизненными пристрастиями - например, спрашивая Бренду, сможет ли она смириться с трехдневным ростом бороды, когда они встретятся в следующий раз, - то темный, метафорический подтекст "Шипа" говорит о том, что он был совершенно серьезен.

Связь Оруэлла с "Адельфи" восходит к середине 1920-х годов. Он подписывался на журнал в Бирме, иногда ему настолько не нравилось его содержание, что, как он однажды признался одному из сотрудников журнала, он прибил экземпляр к дереву и стрелял в него из винтовки. Если Оруэлл, служивший исполнителем имперских законов в отдаленном уголке Раджа, мог найти на страницах журнала много раздражающего его ревностного и левого толка, то начинающий фрилансер, вновь столкнувшийся с ним в начале своей новой профессиональной карьеры, был гораздо более сочувствующим читателем. На расстоянии почти столетия трудно передать точную политическую и культурную точку зрения, которую газета "Адельфи" излагала своей горстке подписчиков - ее тираж обычно составлял не более тысячи экземпляров - в эпоху Всеобщей забастовки и отхода Британии от золотого стандарта. Основанный выдающимся критиком Джоном Миддлтоном Мерри в 1923 году, журнал был сознательно "литературным" по тону - Мерри был бывшим редактором Athenaeum - с Г. Г. Уэллсом и Арнольдом Беннетом среди первых авторов, в первые годы его преследовал призрак Д. Х. Лоуренса. Не то чтобы объект этого почитания полностью одобрял проект: в 1926 году он посоветовал Мерри: "Пусть "Адельфи" умрет... Мне не нужен никакой человек в качестве адельфоса [брата], а адельфи обязательно утопят друг друга, задушат друг друга за горло". К тому времени, когда Оруэлл стал сотрудничать с журналом, Мерри передал бразды правления сэру Ричарду Рису, редактору с 1930 по 1937 год, и Максу Плаумену, совместному редактору с 1930 по 1932 год. Журнал стал немного более острым в политическом отношении, но так и не вытеснил любопытную смесь пацифизма, неортодоксального марксизма и чего-то очень близкого к мистицизму, на которой всегда специализировался "Адельфи".

Оруэлл явно чувствовал себя в "Адельфи" как дома, более полутора десятилетий писал для нее рецензии и статьи и продолжал писать для нее еще долго после того, как ее ничтожные гонорары могли хоть как-то повлиять на его доходы. Одновременно отношения, которые он установил с членами редакции журнала, оказали заметное влияние на его мировоззрение. Рис, который до конца жизни оставался его близким другом, был староэтонским приверженцем Рабочей образовательной ассоциации. Плауман, который в 1918 году по соображениям совести отказался от службы в армии, был автором пацифистских мемуаров "Субалтерн на Сомме" (1927). Антимилитаристский, настроенный на "соединение", постоянно поглощенный концепциями "романтического гуманизма" Мюрри, журнал мог быть специально создан для того, чтобы наметить идеологический путь Оруэлла через десятилетие, которое предстояло ему . В свете "Фермы животных" стоит также отметить, что по крайней мере два редактора были увлечены идеей экспериментальных сообществ: Плаумен руководил центром "Адельфи" в Лэнгхэме близ Колчестера в течение трех лет до своей смерти, а Мерри управлял кооперативной фермой на границе Норфолка и Саффолка в первые годы Второй мировой войны.

Просматривая ранние номера журнала, в которых фигурирует Оруэлл, можно постоянно вспоминать о влиянии его председателя. В "Адельфи" 1930-х годов было много искренних молодых лоурентийцев, таких как Г. Б. Эдвардс, Стивен Поттер и Джон Стюарт Коллис: скромная рецензия Оруэлла на две книги об Александре Поупе в августовском номере 1930 года полностью затмевает полдюжины страниц, на которых Эдвардс пускается в восторги по поводу книги Поттера "D. H. Lawrence: A First Study. Хотя Оруэлла неудержимо влекло к этому любопытному меланжу современных интеллектуальных причуд, статьям о "гуманизме против теософии", Шоу, Анни Безант и "вихрях чистой формы", он не преминул сатирически высмеять некоторые из его излишеств. Адельфи" - это прозрачный Антихрист в "Keep the Aspidistra Flying", о котором говорят, что его редактировал ярый нонконформист, перешедший от Бога к Марксу и по пути связавшийся с бандой поэтов vers libre, как и патрицианский владелец Антихриста, Равелстон ("Практически все, что угодно, печаталось... если Равельстон подозревал, что его автор голодает"), является, по всей видимости, Рисом, а его редакция - квартирой Риса в Чейн Уок, Челси.

После того как его первый материал был принят с оговоркой, что потребуются правки, Оруэлл поспешил познакомиться с редакцией. Его первый визит в офис "Адельфи" на Блумсбери-сквер в начале 1930 года поражает тем, что в контексте его общения с литературным миром того времени станет знакомой нотой. Рису понравился его молодой соавтор, который произвел "приятное впечатление", в то же время он считал его непримечательным и каким-то приглушенным, "скорее лишенным жизненной силы". Почти всегда должно было пройти время, чтобы своеобразная личность Оруэлла передалась окружающим его людям. В политическом плане Риз назвал его "богемным тори", движимым скорее откровенным сочувствием к участи угнетенных, чем какими-либо идеологическими убеждениями. Диагноз Риса понятен: он был равным Оруэллу по социальному статусу, или, скорее, как баронет, чем-то большим, и знал его тип. С точки зрения более низкой социальной шкалы Оруэлла было трудно понять. Джека Коммона, представителя рабочего класса из Тайнсайда, который продавал подписку на журнал, поначалу сбила с толку неряшливая одежда новичка. Он выглядел как настоящий... одаренный нищий, противник авторитетов, возможно, почти преступник", - вспоминал Коммон. Только когда Оруэлл поднялся на ноги, открыл рот и пожал руку, Коммон понял, что наткнулся на "присутствие в общественной школе". В последующие годы многие поклонники Оруэлла совершали ту же ошибку.

Базой, откуда Оруэлл отправлялся во все свои приключения начала 1930-х годов - свои бродячие экскурсии, поездки в офис "Адельфи" и визиты к друзьям - был Саутволд. Куин-стрит и Монтегю-хаус на центральной улице, куда Блэйры переехали в 1932 году, оставались надежным пристанищем, по крайней мере, в течение следующих шести лет. Семейная жизнь, к которой он вернулся в конце 1929 года, продолжала течь в привычном русле. Ричард и Ида Блэр, теперь уже хорошо устроившиеся на пенсии, развлекали себя вечеринками в бридж, посещением крошечного городского кинотеатра и, в случае Иды, воспитанием собак и уроками рисования у мадам Табуа, французской художницы, имевшей студию на Ферри-роуд. Самые разительные перемены коснулись Аврил, которая в отсутствие брата стала - во всяком случае, по местным меркам - значимым человеком. Сейчас ей было около двадцати лет, с поразительной внешностью - один из друзей Саутволда сравнил ее с голландской куклой с "крошечным ртом и большими круглыми глазами" - Аврил находилась в процессе создания своего бизнеса. Кафе-пекарня в соседнем Уолберсвике, в миле к востоку через реку Блит, вскоре уступила место чайному магазину по соседству с семейным домом, названному "Комнаты прохлады". Иногда поступали жалобы на то, что дочь джентльмена запятнала свои руки "торговлей", но заведение процветало: "чай поставляет мисс Блэр" - регулярное дополнение к сообщениям местных газет о гимнастических залах и продаже работы в 1930-х годах.

В качестве начинающей бизнес-леди и дочери работодателя их матери, Аврил вызывала восхищение у сестер Мэй, Эсме, Олив и Марджори, которых она наняла в чайный магазин, а в случае с Олив - несчастной и преждевременно вышедшей замуж - обеспечила обучение кулинарии в Лондоне и предложила помощь в разводе. Исследования Оруэлла склонны характеризовать Аврил как довольно мрачное и запрещающее присутствие на обочине жизни ее брата. Мэйсы, напротив, вспоминали ее как "хлопушку", увлеченную танцами и внеурочными поездками на машине в поисках развлечений, в которых Оруэллу часто приказывали сопровождать ее. Девушки были менее впечатлены самим Оруэллом, которого они вспоминали как "трудного", всегда "с сигаретой во рту" и говорящего очень мало. Аврил, которая в конце концов узнала о настороженности сестер, объяснила им, что ее брат "ведет свои беседы с помощью письменного слова".

Мнение Оруэлла о Саутволде, выраженное в портрете Кнайп-Хилла в "Дочери священника", весьма нелестно. В общем и целом, Саутволд ответил комплиментом на комплимент. Мало того, что взрослый мужчина с дорогим образованием, бросивший отличную работу на государственной службе, считался эксплуататором своих престарелых родителей, вернувшись домой, чтобы жить за их счет ("a bit of sponger"); его внешний вид и своеобразные привычки выдавали в нем предателя своего класса: "Он никогда не одевался, - вспоминала Эсме; "всегда три дня не брился", - утверждал зеленщик Блэров. Слухи о его бродячих прогулках не прошли даром в городе, который гордился своей респектабельностью ("бродяга"), и очень расстроили миссис Мэй. Хотя Оруэлл не гнушался посещать светские мероприятия, такие как танцы и вист, он держался особняком, держался на задворках и делал из своей незаметности достоинство. Он никогда не принимал активного участия", - вспоминал мистер Денни. Его можно было увидеть стоящим рядом".

Видение Саутволда как своего рода дворянской преисподней, населенной сплетниками и недоброжелателями (главная улица Кнайп Хилл описывается как "одна из тех сонных, старомодных улиц, которые выглядят так идеально мирно при случайном посещении и совсем иначе, когда вы живете в них и имеете врага или кредитора за каждым окном"), по которой Оруэлл бродит в роли полубродяги-аутсайдера, является соблазнительным. Оно также требует серьезной квалификации. На самом деле, большинство свидетельств указывает на то, что как город отнюдь не был таким ужасным, каким его изобразил Оруэлл, так и он сам играл в его жизни гораздо более обычную роль, чем можно предположить по официальным записям о его пребывании там. Если межвоенный Саутволд был известен в первую очередь как место проведения лагеря герцога Йоркского, благонамеренного предприятия, спонсируемого будущим королем Георгом VI, целью которого было разрушение социальных барьеров путем объединения под навесом мальчиков из государственных школ и их эквивалентов из рабочего класса, то его благородство простиралось лишь до самого конца. Если отбросить пенсионеров и профессионалов из среднего класса, это был рабочий город, со значительной общиной рыбаков и рабочих, а также парой улиц на окраинах, жители которых жили в условиях настоящей бедности.

Что думал Оруэлл о подземной стороне Саутволда, не сохранилось, но он определенно был способен общаться с пожилыми людьми города на их собственных условиях. Отец Денниса Коллингса, доктор Дадли Коллингс, MB, MRCS, LRCP, с которым он ходил на рыбалку, был местным врачом. Другими друзьями в этом районе были мисс Фанни Фостер, которая позже стала мэром города, и миссис Карр, которая жила на центральной улице и одалживала ему книги. Он был в хороших отношениях с местным дворянством - Боггизами, которые владели землей, примыкающей к разрушающимся скалам в Истон Бэвентс в миле вверх по побережью, Лофтусами, чей отец Пирс был директором пивоваренного завода "Аднамс", и семьей Фокс (по словам одного из союзников Саутволда), чей сын Тони, биржевой маклер, основал благотворительный фонд с целью обеспечения жильем местных жителей, а не превращения их в дома отдыха: В городском музее хранится экземпляр "Бирманских дней" с дарственной надписью Тони Фоксу. Ни одна из этих привязанностей не свидетельствует о том, что Оруэлл был членом буржуазии Восточного Саффолка; они просто показывают, что скромная жизнь восточно-английского города была той средой, в которой он мог иногда чувствовать себя как дома.

Точно так же, были и худшие места для проведения времени, чем дом Блэра. Если для Оруэлла Саутволд был просто несколько тесным домиком с террасой в ста ярдах от Северного моря, в котором он мог сидеть и работать над отчетом о своих парижских подвигах, то для трех внуков Иды и Ричарда Блэр, Джейн, Генри и Люси Дейкин, это было почти волшебное место, миниатюрный мир тяжелой мебели из красного дерева, шелковых занавесок и домашнего уюта, собак на свободе в ухоженном саду, бабушки и тети, завтракающих в постели чаем "Эрл Грей" и тостами, намазанными "Джентльменс релиш". Генри вспоминал, что до подросткового возраста он "мечтал поехать к бабушке и дедушке в Саутволд". Для его сестры Джейн, которой на момент возвращения Оруэлла из Франции было почти шесть лет, "Блеры были домом. Я считала свою бабушку чудесной женщиной". Дядя Эрик - теневое присутствие в этих воспоминаниях, не совсем там, отстраненное от приливов и отливов семейного общения. Весной 1930 года он остановился с Марджори и ее семьей в Брамли на окраине Лидса, где Хамфри только что начал новую работу на гражданской службе. Пока дети находились под впечатлением от неустанного стука пишущей машинки, доносившегося из гостевой спальни, их отец воспользовался случаем и посоветовал своему шурину "найти нормальную работу". Хамфри, сопровождавший Оруэлла в веселый местный паб для рабочего класса, был поражен его неспособностью воспользоваться предлагаемыми социальными удобствами: "Он обычно сидел в углу... похожий на смерть".

Мозаику жизни Оруэлла в первой половине 1930 годов, как известно, трудно восстановить. Сохранилось мало писем: есть длинные отрезки времени, в течение которых его спур - в буквальном смысле - невозможно отследить. Все, что можно сказать с уверенностью, это то, что он усердно работал над своей книгой под названием "Дневник Скаллиона", которая на определенном этапе была предложена Джонатаном Кейпом и отвергнута им, а также выступал в качестве рецензента на книжных страницах "Адельфи". В майском номере, например, его можно было найти оценивающим биографию Мелвилла, написанную Льюисом Мамфордом ("Тот, кого не тошнит в присутствии силы, всегда будет любить Мелвилла, и тот же тип читателей также поприветствует книгу мистера Мамфорда за его восторженную похвалу, а также за его проницательность"); В августе он всерьез оспаривает мнение Эдит Ситвелл о Поупе как о романтике, "раздающем огромные музыкальные глубины", делая мисс Ситвелл обратный комплимент: "Ее английский причудлив и, надо заметить, драгоценен, но в ее любви к звучным словам ради них самих есть своя прелесть.' Он также совершал путешествия, которые составили вторую половину того, что стало "Down and Out", в Париж и Лондон. Чтобы поддержать оба этих занятия, ему нужны были деньги, и большинство подсказок о его местонахождении в это время связаны с работой на полставки, которую ему удалось найти.

Одним из надежных занятий для образованного джентльмена, которому не повезло, была роль частного репетитора. Оруэлл, похоже, занимал две такие должности летом 1930 года. Одна из них находилась в Уолберсвике, где ему платили за присмотр за "отсталым мальчиком" в возрасте около десяти лет по имени Брайан (или, возможно, Брайан) Морган, чья мать Сесилия жила в солидном доме Threeways на главной дороге. Есть некоторые сомнения относительно состояния Брайана. Он, несомненно, страдал от полиомиелита, но Деннис Коллингс вспоминал о нем как о "непоседливом мальчике", чья почти безумная слабость доставляла беспокойство его опекуну. Оруэлл, который позже назвал своего подопечного "очень отсталым" и "калекой", в свое время написал о нем ныне исчезнувший рассказ под названием "Идиот". Уход за Брайаном, похоже, заключался в том, что он играл с ним на участке земли напротив дома Морганов или гулял с ним по Walberswick Common. Воспоминание об одной из таких прогулок всплыло почти десятилетие спустя в письме к Сачеверелу Ситвеллу, навеянном необходимостью рецензировать "Полтергейсты" Ситвелла. Оруэлл вспомнил, что на привале они с Брайаном наткнулись на картонную коробку, спрятанную под кустом терновника, в которой находились крошечные предметы мебели, несколько столь же крошечных женских нарядов и клочок бумаги со словами "Неплохо, правда?", написанными "явно женской рукой". Коробка, подумал Оруэлл, была положена туда не по прихоти: она должна была быть найдена, и этот случай запечатлелся в его памяти - одновременно зловещий и необъяснимый, как рассказ М. Р. Джеймса, воплощенный в жизнь.

Вторая работа репетитором, присмотр за тремя маленькими мальчиками по имени Питерс, отец которых находился в Индии, была более конгениальной. Оруэллу понравились дети, которых он назвал "послушными", и они понравились ему в ответ ("довольно странный, но очень милый молодой человек", - вспоминал старший). О прошлой жизни этого странного молодого человека ходило множество слухов - он бросил хорошую работу, был бродягой, якобы совершал "всякие ужасные вещи", - но экспедиции, в которые он их водил, были полны интереса и волнения: посещение цапли в Блитбурге, в четырех милях от дома через поля, или ловля белой наживки с перекладины старого пирса Саутволда. Мальчики из Питерса считали своего наставника "холодной рукой" - он мог невозмутимо пройти по древней балке, расположенной в тридцати футах над землей, которая удерживала заброшенный железнодорожный мост Уолберсвик, - но с ярко выраженной анархической стороной. В сопровождении криков "Blarry Boy for Bolshie Bombs" он однажды состряпал порох, сделал запал из серной кислоты, хлората калия и сахара и сумел взорвать кучу земли на заднем дворе Питерсов с такой силой, что бабушку мальчиков, прикованную к стулу у окна гостиной, чуть не хватил удар.

По вечерам, когда он не провожал Аврил в Лоустофт или не проводил время с Брендой, Деннисом и Элеонорой Жакс, Оруэлл занимался своей работой. Его критика в "Адельфи" романа Дж. Б. Пристли "Ангельский тротуар", появившаяся в октябрьском номере, является одной из самых интересных ранних рецензий, поскольку показывает, что он занял позицию, которая в некотором роде противоречит его собственным природным инстинктам. Разросшаяся шестисотстраничная лондонская феерия, следующая за "Добрыми компаньонами" (1929) - романом, который продавался столь огромными тиражами, что пришлось нанимать целые автопарки для развоза экземпляров по книжным магазинам, - "Angel Pavement" в духе Беннета и самосознательно диккенсовский по своему подходу, выглядит именно такой книгой, которую должен был бы одобрить Оруэлл. Однако, оценив остроумие и приподнятое настроение, рецензент-практикант обнаружил "полное отсутствие чего-либо интенсивно переданного", журналистское произведение, растянутое до неумеренной длины. Но здесь происходит нечто иное, чем простое пренебрежение, и это попытка Оруэлла присоединиться к тенденции литературной моды. Пристли - грубый, воинственный и средневековый - был одним из великих бичей утонченного вкуса межвоенной эпохи. Вирджиния Вульф объединила его с Арнольдом Беннетом в "торговца литературой". Грэм Грин вскоре карикатурно изобразит его в образе мистера Сэвори, самодовольного, курящего трубку бестселлера "Поезд на Стамбул" (1932), и будет вознагражден судебным преследованием за клевету.

Рецензия Оруэлла на "Адельфи", следовательно, является примером того, как он занял определенную позицию, встав на ту или иную сторону в одной из продолжающихся культурных битв эпохи. Случайно, примерно в то время, когда он написал эту статью, в маловероятном месте на пляже Саутволд, он встретил женщину, которая не только знала о его работе в "Адельфи", но и сама участвовала в журнале. Это была миссис Мейбл Фиерз, которая вместе со своим мужем Фрэнсисом завела с ним разговор, когда он сидел и рисовал на песке. Тринадцатью годами старше акварелиста на пляже, миссис Фиерз сочетала свои литературные интересы с сильным характером. Обе Фиерз - особенно Мейбл - увлеклись Оруэллом. В течение следующих нескольких лет он был постоянным посетителем их дома на Оуквуд-роуд, Голдерс-Грин, который в какой-то степени стал салоном "Адельфи" - Макс Плауман жил неподалеку, а Джек Коммон был случайным гостем. Что еще более отрадно, Мейбл была готова приложить усилия для Оруэлла: в течение следующих восемнадцати месяцев ей предстояло сыграть решающую роль в том, чтобы "Down and Out in Paris" и "London" были приняты к публикации.

На данный момент все это было в будущем. Здесь, в начале осени 1930 года, когда работа репетитором была завершена, а Фьерзы вернулись в Лондон, Оруэллу было нечем заняться, кроме возобновления работы над рукописью "Дневника Скаллиона". Как бы ни было трудно собрать все заново, этот ранний саутволдский период резко выделяет по крайней мере два аспекта личности Оруэлла. Один из них - его восприимчивость к детям, которые, в общем и целом, были очарованы им и стремились отличить его от других взрослых. Его племянница Джейн вспоминала, что в его компании на прогулке всегда было веселее, чем с другими взрослыми, поскольку он замечал все - лягушек, головастиков, поведение животных. Ричард Питерс отметил, что он "никогда не снисходил, никогда не поучал". Адриан Ферз, одиннадцатилетний сын Фрэнсиса и Мэйбл, был особенно привязан к этому "мудрому и доброму человеку", который играл с ним в крикет и познакомил его с П. Г. Уодхаусом и Шерлоком Холмсом. Невинный восторг Оруэлла от общения с детьми - одна из его самых привлекательных черт, даже если вы иногда подозреваете, что в этом участвовали навыки, привнесенные из других сфер его жизни. Однажды, когда ему сделали комплимент по поводу того, с какой компетентностью он занимался со своим приемным сыном Ричардом, он якобы заметил, что "всегда хорошо относился к животным".

Другим аспектом жизни Оруэлла в Саутволде, который стал предметом комментариев, была его репутация дамского угодника - призвание, которому не мешали ни возраст, ни семейное положение, ни его собственное убеждение, что женщины считают его непривлекательным. У него, конечно, были отношения с сорокалетней Мейбл Фиерц, которая много лет спустя призналась, что "влюбилась в него". Но по крайней мере одна из женщин, которых он преследовал, была моложе его более чем в два раза. Дора Джорджес, подруга семьи Морган, которая регулярно наблюдала за Оруэллом, присматривающим за Брайаном на участке земли напротив Threeways, помнила, как высокий молодой человек украдкой подарил ей стихотворение. На шестнадцатилетнюю Дору этот "неловкий клиент", который говорил отрывистыми, стаккато предложениями и который, с точки зрения девочки-подростка, привыкшей к обществу людей своего возраста, казался смутно комичной фигурой ("Мы часто шутили над ним"), не произвел никакого впечатления. Мисс Жорж хранила стихотворение с пышным названием "Ода темной леди" в течение нескольких лет, а затем выбросила его. Хотя отношение Оруэлла к противоположному полу иногда может показаться весьма приземленным, в душе он был романтиком, стремился жениться, хотел найти кого-то, о ком он мог бы заботиться и о ком мог бы заботиться в ответ. В районе Саутволд была еще одна миссис Морган - вдова, которая предоставляла пансион и жилье мальчикам, учившимся в детском саду мистера Хоупа, с дочерью которой, по семейному преданию, Оруэлл был ненадолго помолвлен. Однако по мере того, как 1930 год переходил в 1931-й, Оруэлл все больше и больше сосредоточивал свое внимание на Бренде Салкелд, сохраняя при этом вспомогательный интерес к Элеоноре Жакс, любая связь с которой осложнялась тем, что она была связана с Деннисом. Саутволд был маленьким местечком, полным посторонних глаз: большинство отношений, которые Оруэлл завязывал с его жительницами, должны были проходить со значительными ухищрениями. Об этом свидетельствует недатированное письмо, датированное либо летом 1930, либо 1931 года, в котором "Элинор [sic] дорогая" сообщает, что

Я тут подумал, если вы боитесь скандала, возможно, будет лучше, если я не буду приходить к вам домой слишком часто - несомненно, у большинства окон на улице постоянно находятся увядшие девственницы. Может быть, вы встретитесь со мной в среду в другом месте? Не могли бы вы подойти к парому в 5.30 вечера? Это будет как раз на моем пути с работы, и мы могли бы поехать через W'wick Common - Если от тебя не будет вестей, я буду считать, что все в порядке.

Не забывайте бороться со своей лучшей природой

Любовь

Эрик

Но отношения Оруэлла с Брендой и Элеонорой осенью 1930 года - да и с кем бы то ни было еще, если уж на то пошло, - не поддаются изменению. В течение следующих девяти месяцев о его местонахождении нет ни малейшего намека. Сохранились два письма Максу Плаумену, оба отправлены с Куин-стрит, и в одном из них Коммон вспоминает о визите в офис "Адельфи" незадолго до Рождества. Здесь, взбодренный традиционным блумсберийским гостеприимством - чашкой чая и сигаретой, Оруэлл начал провоцировать и заявил о своем намерении провести Рождество в тюрьме, в идеале - за разжигание костра на Трафальгарской площади. Коммона раздражало то, что он считал самодовольным позерством: подобные жесты казались насмешкой над реальной нуждой, которую он и его семья из рабочего класса знали. Возможно, это так, но есть также ощущение, что временами Оруэлл едва ли осознавал, какое влияние он оказывает на окружающих. Возвращаясь в Саутволд в машине Дейкинов после Рождества в Брамли, он провел всю дорогу на заднем сиденье рядом с семейной козой, подтянув колени к ушам, размышляя над томиком французской поэзии. Есть еще один странный, но бесконечно характерный взгляд на него в это время от девушки, чья семья жила в Лаймхаусе в начале 1930-х годов. Требовалась помощь по дому, и друг, живший в соседнем Роутон-хаусе - Оруэлл упоминает эти "превосходные" жилища в романе "Down and Out" - привел одного из своих сожителей с идеей устроить его на работу в качестве мужчины-обжигальщика. Этот человек, высокий, худой, прозванный Лорелом за слабое сходство со Стэном, закадычным другом Оливера Харди, и получавший полкроны в день, запомнился своей тяжелой работой - он, по-видимому, вымыл полы, почистил два наружных туалета и отполировал кухонную плиту из черного свинца, прежде чем ему сказали остановиться, - "сливовым акцентом" и изысканной вежливостью по отношению к своему работодателю. Только полвека спустя, наткнувшись на фотографию Оруэлла в книге, девушка смогла установить истинную личность Лорела.

Тем временем нужно было развивать карьеру. В письме к Плаумену, отправленном из Фьерз в январе 1931 года, говорится о "той статье" (вероятно, "Повешение", опубликованной в "Адельфи" в конце года), выражается интерес к "Двум Карлайлам" Осберта Бердетта и перечисляются некоторые книги, которыми интересуется Оруэлл (Индия, лондонские нищие, Вийон, Свифт, Смоллетт), а также содержится намек на то, что один из его материалов не прошел проверку ("Что касается рецензии, я, конечно, не могу позволить вам заплатить за нее. Это была плохая работа, и на этом все должно закончиться"). С другой версией "A Scullion's Diary", готовой к отправке в Кейп, он продолжал интересоваться репортажами с социальных окраин. Роман Лайонела Бриттона "Голод и любовь", , который он рецензировал в апрельском номере, хотя и был слабо написан, показался ему "любопытным монологом о бедности", хорошо описывающим "раздражающую" трату времени в жизни на уровне прожиточного минимума. На лето он снова приехал в Саутволд, и, похоже, его снова наняли Питерсы, так как дети помнили его рассказ о том, что он видел привидение в церковном дворе Уолберсвика ("мужская фигура, маленькая, сутулая и одетая в светло-коричневую одежду"), который упоминается в письме Деннису от середины августа. Письмо Бренде содержит интригующую информацию о том, что он заработал "около 220 фунтов стерлингов" на своей "нынешней работе", не предлагая дальнейших подробностей. И все же, судя по письмам, сохранившимся с лета 1931 года, можно предположить, что его настоящая энергия была сосредоточена на Бренде.

Например, 13 мая, используя мадам Табуа, которая пополняла свой доход, давая уроки рисования в Сен-Феликсе, в качестве посредника ("Я намерен отдать это мадам Т... и постараюсь + найти время, чтобы занести это к ней завтра утром"), "дорогая Бренда" сообщает, что автор "ничего не читал, ничего не думал, ничего не делал", хотя у Оруэлла проблемы с соседскими кошками, которые приходят в сад на Куин-стрит, чтобы выкопать морковь. Шесть дней спустя план поехать на рыбалку срывается, когда доктор Коллингс, не зная о присутствии Бренды в экспедиции, вызвался поехать с ним ("Я не мог сказать ему, что у меня свидание с молодой леди - о, какую запутанную паутину мы плетем"). Чувствуя себя сегодня вечером в "самом невыносимом горе - не могу работать + не могу делать ничего другого", Оруэлл рассказывает, что собрал для нее букет нарциссов, но, не зная, как передать их Святому Феликсу, отдал миссис Карр. Два дня спустя следует еще одна записка с инструкцией "отменить предыдущие заказы", поскольку доктор Коллингс, узнав, что она хочет присоединиться к ним на рыбалке, предложил отвезти их на своей машине.

Если в этих излияниях и есть что-то слабо комичное, то несколько раз в них звучит более жалостливая нота. Письмо, отправленное 9 июня после землетрясения на Доггер-Бэнк, толчок силой 6,1 балла по шкале Рихтера в восьмидесяти милях от моря, который сильно встревожил жителей Саутволда ("Я слышал, что люди бегали по парадной в пижамах, а другие выходили на улицу, чтобы уберечься от падающих домов"), призывает ее: "Теперь ты подвела меня дважды, ни в коем случае не забывай о следующем воскресенье". Три недели спустя, в записке, отправленной на следующий день после его двадцать восьмого дня рождения, "дорогая и самая любимая Бренда" знакомится с резюме своих финансовых достижений, в котором Оруэлл подсчитывает, что за предыдущие девять лет он заработал примерно 2360 фунтов стерлингов, подавляющее большинство из которых он получил во время службы в Бирме. Доходы от писательской деятельности оцениваются по адресу примерно в 100 фунтов стерлингов. В другом письме, без даты, но, вероятно, отправленном в начале июля, выражается надежда, что "твои ужасные друзья не придут, поскольку в воскресенье можно заняться разными интересными делами", среди которых посещение гнезда утки и, "если твои уставшие от танцев ноги выдержат", поездка в Блитбург на чай.

Именно Бренде, в июле, Оруэлл сообщил о том, что станет его самой масштабной экскурсией на сегодняшний день: поездка на хмелевые поля Кентиша, которая могла бы служить в качестве позднего летнего отпуска и одновременно источником высококачественных журналистских материалов. Было бы здорово, если бы она поехала с ним, - предложил он, - но, полагаю, ваш преувеличенный страх перед грязью помешает вам". Отправившись от Фьерзов 25 августа с четырнадцатью шиллингами в кармане, он провел ночь в кипе Лью Леви на Вестминстер Бридж Роуд, а затем переместился на Трафальгарскую площадь для двухдневного пребывания среди плавающего населения безработных. "Примите мой совет, - посоветовал он Деннису Коллингсу два дня спустя, - никогда не ночуйте на Трафальгарской площади". Многие детали этой эскапады впоследствии были перенесены в центральную часть романа "Дочь священнослужителя". По его словам, условия были "вполне комфортными" до полуночи, после чего стало слишком холодно, чтобы спать. В 4 часа утра он раздобыл несколько газетных плакатов, чтобы завернуться в них. Затем, час спустя, он и некоторые другие "квадратные спящие" пришли в кофейню на Сент-Мартинс-лейн, где они могли спокойно посидеть за чашкой чая за два пенни.

Решимость Оруэлла вернуться из рабочего отпуска с литературным материалом подтверждается объемом репортажей, которые он составил по дороге. К письмам, отправленным в течение следующих шести недель Деннису, Бренде и Элеоноре, можно добавить подробный дневник его приключений. После ночи, проведенной в умопомрачительной ночлежке за семь пенни на Саутварк Бридж Роуд, где кровати стояли всего в пяти футах друг от друга, а кухонный подвал, где помощник шерифа сидел с подносом пирожков с джемом, находился всего в ярде от двери туалета, он отправился в Кент с тремя сообщниками, подобранными по дороге. Главным из них был Джинджер, бывший солдат и мелкий преступник, который, как подумал Оруэлл, вероятно, нарушал закон каждый день в течение последних пяти лет, когда не сидел за решеткой. Очерк о Джинджере - Нобби в "Дочери священника" - показателен, поскольку чувствуется, что Оруэлл впечатлен его личностью и практическим опытом; классовые различия значат меньше, чем искреннее уважение, с которым он относится к нему. С шестью шиллингами Оруэлла в руках и дорожным набором, состоящим из нескольких консервных банок, украденных столовых приборов Woolworth's и запасов хлеба, маргарина и чая, они отправились на трамвае в Бромли и провели ночь в мокрой траве на краю игрового поля.

Как явствует из его рассказа о поездке, на пути в Кент было два Оруэлла. Один был бесстрашным путешественником среди подземных жителей, к которому обрывки социальных деталей прилипали, как насекомые к мухомору. Другой был человеком из высшего среднего класса, у которого есть совесть. Следующее утро было потрачено на кражу яблок из фруктового сада, что доставило соглядатаю немало личных переживаний ("Я не был готов к этому, когда мы отправлялись в путь, но я видел, что должен делать то же, что и другие, или оставить их, поэтому я поделился яблоками. Однако в первый день я не участвовал ни в одной из краж"). Хуже было дальше, когда, оставив двух своих спутников у колоска Иде Хилл и прибыв в Мейдстон, они сошлись со старой ирландкой, в компании которой Джинджер выменивал сигареты и яблоки у продавца, используя Оруэлла как прикрытие. К этому времени деньги были на исходе, и ночь на 31 августа они провели, укрывшись в полуразрушенном доме. Отказавшись от фермы Чалмерса, они добились того, что их подвез до Вест-Маллинга дружелюбный водитель грузовика. На следующее утро, явившись на ферму Блеста, они получили работу и сразу же были отправлены в поле. Когда в кармане оставалось всего три пенса, Оруэлл был вынужден написать письмо на Куин-стрит с просьбой выслать десять шиллингов в ближайшее почтовое отделение.

Следующие семнадцать дней, с перерывами по воскресеньям, прошли в сборе хмеля под ярким кентским солнцем - и время от времени в укрытии от пронизывающего кентского дождя. Точно воспроизведенные в книге "Дочь священника" и в эссе "Сбор хмеля", которое появилось в New Statesman и Nation шесть недель спустя, будни лагеря сборщиков хмеля были источником очарования для их летописца. Оруэлл отмечает, например, что с экономической точки зрения сбор хмеля - оплачиваемый по два пенса за бушель - это мошенничество, специально разработанное для того, чтобы использовать тот факт, что большинство сборщиков рассматривают свою работу как оплачиваемый отпуск. Он смог выделить три группы сборщиков: жители Ист-Энда, приехавшие из Уайтчепела и Боу на две недели на природу; цыгане и сельскохозяйственные рабочие; и немного бродяг. Очарованный добротой торговца и его семьи, которые подружились с ним и дали ему еду, когда иначе ему нечего было бы есть - эти сцены также появляются в "Дочери священника" - Оруэлл, тем не менее, осознавал свою обычную неспособность вписаться в общество. Заметив, что он говорит "по-другому", другие сборщики, похоже, считали его особым случаем, кем-то, кто пришел "из другого мира", экзотическим мигрантом из далеких стран, которому можно сочувствовать, а не пренебрегать им как прихлебателем боссов.

Что касается ежедневного обхода фермы Блеста, то он состоял из раннего завтрака с беконом, хлебом и чаем, полутора миль ходьбы до полей, а затем десяти или одиннадцати часов отнимающей силы работы по срыванию хмеля с лоз ("огромные, сужающиеся пряди листьев, похожие на косы волос Рапунцель"), перетянутых через корзины. В письме Деннису от 4 сентября Оруэлл сообщал, что за свой единственный полный рабочий день "мне удалось, наполовину убив себя, собрать 10 бушелей", но что этот опыт выглядит так, будто он будет "довольно забавным на короткое время, и я, во всяком случае, смогу сделать из него продаваемую газетную статью". Он также охотно делился бродячими преданиями, в частности, информацией о том, что при кипячении воды на дровяном костре щепка удалит часть дымного привкуса. Тем временем на заднем плане скрываются некоторые из вспомогательных персонажей "Дочери священника": Дифи, бродяга-эксгибиционист; Барретт, странствующий сельскохозяйственный рабочий, обжорливо вспоминающий о еде. Ближе к середине месяца ночи стали холодными. В субботу 19 сентября Оруэлл и Джинджер пришли на местную железнодорожную станцию, чтобы сесть на специальный поезд, возвращающийся в Лондон, и наткнулись на Дифи, сидящего на траве с газетой поверх спущенных брюк, периодически выставляя себя напоказ прохожим.

Поезд, плутая по Кенту и подбирая другие группы хопперов на станциях вдоль линии, за пять часов добрался до Лондонского моста. Здесь Дифи угостил их пинтой пива, после чего Оруэлл и Джинджер отправились снимать жилье в кипе на соседней Тули-стрит. Подсчитав цифры в своей книге подсчета, Оруэлл подсчитал, что они заработали по двадцать шесть шиллингов каждый, уменьшив их количество до шестнадцати, если учесть стоимость проезда на поезде. Как Оруэлл мог узнать из газет на следующий день, это было любопытное время для Лондона. Великобритания находилась в тисках финансового кризиса, конечным следствием которого стало решение правительства отказаться от золотого стандарта. 18 сентября, в последний рабочий день Оруэлла на ферме Блеста, Банк Англии потерял почти 19 миллионов фунтов стерлингов в попытках укрепить стерлинг. В понедельник 21 сентября, когда Оруэлл и Джинджер отправились с Тули-стрит на поиски работы, фондовая биржа закрылась на день в связи с растущей паникой. Судя по его письмам к друзьям, Оруэлл мало интересовался экономическим крахом, но в его близости к нему есть приятный символизм. Он провел неделю, в течение которой управляющий Банком Монтагу Норман заседал в конклаве с министрами правительства, в четверти мили от дома в поисках работы на рыбном рынке Биллингсгейт. За помощь носильщику, толкавшему его тачку "вверх по холму", платили два пенса за раз, и конкуренция была жесткой: По подсчетам Оруэлла, он никогда не зарабатывал больше восемнадцати пенсов за смену с рассвета до полудня.

Тули-стрит была дешевой, семь пенсов за ночь, но все более неприятной: жильцы были названы "довольно низкой партией", на кухне постоянно пахло рыбой, а раковины были забиты гниющими рыбьими кишками. Оруэлл снова обратился в Саутволд за средствами и переехал в комнату на Виндзор-стрит, недалеко от Харроу-роуд. С этого адреса в начале октября он послал Деннису машинопись своего "Дневника прыгуна" с предложением показать его Коллину Пулейну и Элеоноре, если она захочет его увидеть. Через неделю или около того с Виндзор-стрит пришли депеши двум девушкам, которых он оставил после себя. Тон записки Элеоноре, в которой ее имя снова неправильно написано как "Элинор", говорит о том, что они потеряли связь - он извиняется за то, что не написал раньше, а подпись далеко не пылкая: "Твой Э. А. Блэр". Наиболее показательным является последний абзац, в котором Оруэлл, отмечая лихорадочное состояние Лондона после финансового кризиса и последующего формирования Национального правительства, признается в своем незнании вопросов, о которых идет речь - "я не понимаю и не интересуюсь политической ситуацией", - но отмечает, что "очевидно, все партии сговорились не пускать левых". Между тем, письмо Бренде практически воняет эмоциональным разочарованием и ревностью, а также показывает, насколько недостаточно далеко, во всяком случае, с точки зрения Оруэлла, продвинулись их отношения.

Дорогая Бренда" благодарит за ее собственное письмо - Оруэлл, очевидно, написал ей из Кента, "умоляя" ее написать ответ. С другой стороны, "все, что я получил, это каракули, в которых говорилось, что ты встречаешься с Пэтом Макнамарой. Я боялся, что следующим, что я услышу, будет то, что вы вышли за него замуж и уезжаете на северо-западную границу или еще куда-нибудь". После того, как соперник избавился от жениха, вопросы посыпались с новой силой. Будет ли она скоро в городе? Хочет ли она увидеть его снова? ("Ты не сделал ни одного движения, чтобы встретиться со мной в августе, когда мы могли бы встретиться"). Она должна сказать ему об этом,

потому что вы знаете, что я люблю вас, хотя вы притворяетесь, что считаете меня таким бессердечным зверем, вы много значите для меня + даже если вы не позволите мне быть вашим любовником, мне было бы больно потерять связь с вами. В то же время, я не в том положении, чтобы жениться + вероятно, не буду в этом положении еще несколько лет, так что я не претендую на тебя, если есть кто-то другой, кого ты предпочитаешь. Расскажите мне обо всем этом, так как я должен знать, как я отношусь к людям.

Есть также подробности профессиональной жизни Оруэлла: Кейп снова отказался от "A Scullion's Diary", но он делает "много работы" для "Modern Youth", нового периодического издания, дебютный номер которого должен был выйти в конце месяца, "довольно ядовитой тряпки", но, очевидно, хорошо финансируемой ("во всяком случае, у них есть куча денег"). Заказы "Современной молодежи" - безрезультатные, поскольку журнал распался до выхода в свет - дают представление о прагматизме Оруэлла и его безоценочном отношении к зарабатыванию денег на спонсорах, с мнением которых он не соглашался. Предположительно, то же самое было и с "Еженедельником Г. К.", чей специализированный бренд католицизма и насмешливая средневековая экономическая теория вызвали бы у него глубокое неприятие.

На следующие несколько месяцев он практически исчезает с радаров, лишь несколько встреч и писем намекают на его местонахождение. В середине ноября из Биллингсхерста в Сассексе, где он "гостил у друзей", пришло письмо в Бренду в Саффолке. Заманивая запиской с подписью Т. С. Элиота - Оруэлл обратился к нему с предложением перевести французский роман для издательства Faber & Faber - она требовала сообщить, когда она уезжает на школьные каникулы ("Я хочу устроить так, чтобы я была либо в Саутволде на Рождество до твоего отъезда, либо в городе, когда ты приедешь"). Но почта из Биллингсхерста также содержала письмо, которое имело долгосрочные последствия для карьеры Оруэлла. Оно было адресовано Леонарду Муру, партнеру литературного агентства "Кристи и Мур" и знакомому Фрэнсиса Ферза. Письмо представляет собой классическое выступление Оруэлла, сдержанное, настороженное и, очевидно, убежденное в том, что ни одной из сторон сделки нечего предложить другой. Оруэлл сомневается, что у него в руках есть что-то, "что будет вам хоть в малейшей степени полезно", но посылает два коротких рассказа, которые вы "могли бы использовать" (один из них - вдохновленный Брайаном Морганом "Идиот"). Также упоминается рукопись "книги, о которой, как мне кажется, говорила с вами миссис Фиерз", хотя она скоро будет отправлена в Фабер, и еще два рассказа, которые он пытается получить от владельцев "Современной молодежи".

Оруэлл указывает свой адрес - Квин-стрит, что говорит о том, что его пребывание в Лондоне подходило к концу. Но он задержался в столице достаточно долго, чтобы пуститься в последнее предрождественское приключение - не что иное, как план, о котором он рассказал Джеку Коммону за год до этого, чтобы арестовать себя и провести ночь в камере. Переодевшись в старую одежду в квартире Ричарда Риса в субботу 19 декабря, он отправился в Ист-Энд и был задержан полицией на Майл-Энд-роуд. Выпив большую часть бутылки виски и назвавшись Эдвардом Бертоном, он был задержан на выходные, а в понедельник утром предстал перед магистратом на Олд-стрит, был оштрафован на шесть шиллингов и просидел в камере до конца дня из-за неспособности заплатить. Клинк", рассказ об этом приключении, предназначенный для газеты "Адельфи" (которая в итоге отказалась его печатать), представляет собой увлекательный документ, рекламный материал, который позже появится в "Дочери священнослужителя" и "Держи аспидистру в полете". Многие детали также подтверждаются материалами полицейского суда: "уродливый бельгийский юноша", обвиняемый в препятствовании движению с тачкой, о котором упоминает Оруэлл, может быть идентифицирован с неким Пьером Суссманом, арестованным за это правонарушение на Шордич Хай Стрит.

Несомненно, эти подвиги остались незамеченными на Куин-стрит, куда Оруэлл вернулся на Рождество. Все, что мы знаем о его поступках в первые два месяца 1932 года, содержится в горстке писем. Первое, отправленное из дома Фьерзов в начале января и отвечающее на записку Мура с отказом от двух рассказов, такое же неуверенное, как и его предшественник. Faber все еще не принял решения по поводу "Дневника Скаллиона", несмотря на то, что он был отправлен Элиоту "с личной рекомендацией от его друга" (предположительно, это был Ричард Рис). Если они примут ее ("что, боюсь, маловероятно"), то Оруэлл свяжется с ними. Что касается его личной жизни, то рождественский период, похоже, привел к расставанию с Брендой. Боюсь, что вчера я вел себя очень плохо, - говорится в недатированном письме, отправленном с Куин-стрит примерно в это время, - "+ пишу, чтобы извиниться".

Когда я увидел, что ты уходишь, я понял, что обидел тебя + хотел побежать за тобой + сказать что-нибудь, но не знал, что сказать. Пожалуйста, не думай, что я просто бессердечен - ты знаешь, что я люблю тебя, во всяком случае, так, как я понимаю любовь, и твоя дружба много значит для меня... Если я сказал, что лучше расстаться, то только потому, что мне было больно, когда со мной играли.

"Мы могли бы встретиться снова, - уверяет ее Оруэлл, - но ты же знаешь, что это будет только то же самое". "То же самое" можно интерпретировать как желание Оруэлла переспать с ней, а Бренда предпочитает держать его на расстоянии. Пронзительный PS советует: "Если вы когда-нибудь захотите пересмотреть свое решение, помните, что вам нужно только сказать слово". Фабер не стрелял. Бренда ушла от него. То, что у Оруэлла было второе эмоциональное железо в огне, становится ясно из другого письма, отправленного Элеоноре из ночлежки на Вестминстер Бридж Роуд , которое, учитывая, что оно относится к тупику, в который зашел Фабер, можно отнести к первым шести неделям 1932 года. С момента последнего письма у него было "много приключений, в основном неприятных", - торжественно сообщает он ей. Что касается его профессиональной жизни, то он начал роман - это были "Бирманские дни", - который "я задумывал уже некоторое время", а также несколько эссе, "которые тоже рано или поздно станут книгой". Он приезжает в Саутволд на неделю, договаривается снова присматривать за мальчиками Питерсов во время каникул ("Это скучная работа, но я не против... + это позволит мне немного заработать") и "очень старается уговорить издателя дать мне роман Золя для перевода". Но настоящий интерес в письме представляет подпись. Твой Э. А. Блэр" уступает место "С любовью (условно) Эрик".

Глава 9. Теплые девушки в прохладном климате

Также книга под названием "Вера в Бога" епископа Гора - покойного епископа Оксфорда, который утвердил меня, и, как оказалось, вполне здравого в доктрине, хотя и англиканина.

Письмо Элеоноре Жак, 19 сентября 1932 года

Я бы обманул тебя, если бы не сказал, что ты ужасный маленький зверь, раз не пишешь мне уже некоторое время.

Письмо Бренде Салкелд, конец 1932 года

К середине февраля разочарование Оруэлла по поводу "Дневника Скаллиона" начало закипать. Осмелев, семнадцатого числа месяца он позвонил в издательство Faber & Faber, сумел соединиться с самим Элиотом и заручился заверением, что материал будет прочитан как можно скорее. Позже в тот же день он написал великому человеку письмо, напомнив ему об их разговоре и указав адрес - домики на Вестминстер Бридж Роуд, откуда он писал Элеоноре, - по которому можно отправить решение. Все это привело к предсказуемому результату: Фабер отклонил рукопись на том основании, как позже рассказал разочарованный автор, что она была "интересной, но слишком короткой". В одном из мелодраматических жестов, которые были характерны для его жизни и от которых он явно получал какой-то кайф, Оруэлл отдал рукопись Мейбл Фиерц, поручив ей выбросить ее, но сохранить скрепки. К счастью, миссис Фиерц ничего подобного не сделала. Достаточно хорошо знакомая с протоколами литературного мира, чтобы понять, сколько настойчивости требуется, чтобы передать дебютное произведение в сочувствующие руки, она отнесла посылку в офис Леонарда Мура на Стрэнде, настоятельно попросила его прочитать ее, а затем дополнила свой визит письмом, в котором подчеркнула достоинства книги. Впечатленный этими заверениями, Мур согласился принять Оруэлла в качестве клиента.

Леонард Мур, с которым Оруэлл дружески общался до конца жизни, - фигура теневая. В эпоху, когда литературные агенты начали привлекать определенное внимание - см., например, грозного А. Д. Питерса, который представлял Ивлина Во, - если не абсолютную известность, он является незаметным присутствием на обочине профессиональной карьеры Оруэлла. Их отношения были предельно формальными - вплоть до конца 1930-х годов Оруэлл все еще обращался к нему как к "дорогому мистеру Муру" - и никогда не выходили за рамки обычных отношений агента и писателя. Тем не менее, Мур, способный, трудолюбивый и ободряющий, знал, что к чему, даже если Оруэлл, на данном этапе своей карьеры, этого не знал. Глубина наивности нового клиента была обнажена в письме от конца апреля 1932 года, в котором Оруэлл излагает историю создания "Дневника Скаллиона" (две предыдущие версии были отвергнуты Кейпом, по приговору Элиота) и обсуждает вид литературной работы, которая его интересует. Говорится о "длинной поэме", над которой он работает, описывая один день в Лондоне, "которая может быть закончена к концу этого семестра", хотя, как с готовностью признает Оруэлл, "я не думаю, что в таких вещах есть для кого-то деньги". Так и вышло. Как и, надо полагать, Муру не понравилась бы идея обратиться в издательство Chatto & Windus с предложением перевести один из романов Золя.

Контраст между Оруэллом и некоторыми другими начинающими литераторами начала 1930-х годов почти всегда очень неправдоподобен. Письма Ивлина Во к Питерсу - это письма зоркого писаки, знающего рынки сбыта своей работы и готового предоставить все, что требуется. Оруэлл, напротив, нащупывает свой путь, все еще задаваясь вопросом, здесь, в свои двадцать с небольшим, каким писателем он хочет быть, и все еще безнадежно очарованный литературой ушедшей эпохи. К этому времени "длинная поэма" принадлежала эпохе Теннисона и Мередита, но, похоже, она занимала его несколько лет, пока наконец не появилась в виде "Лондонских удовольствий", "двух тысяч строк или около того, в королевской рифме, описывающих один день в Лондоне... огромный амбициозный проект", великая тщетная погоня Гордона Комстока за часами досуга в "Keep the Aspidistra Flying", о которой сказано, что она "никогда не станет той поэмой, которую он задумал - было совершенно точно, что она даже никогда не будет закончена". Опять же, свидетельством веры Мура в перспективы Оруэлла является то, что он был готов терпеть писателя, который, представляя свою первую книгу, заявил, что "не гордится ею" и хочет опубликовать ее анонимно. Здесь, на ранних этапах своей профессиональной жизни, Оруэлл был сам себе злейшим врагом.

Письмо Муру с упоминанием "конца этого семестра" и школьных каникул было отправлено из средней школы для мальчиков Hawthorns в Hayes. Как Оруэлл получил эту работу в пригороде Лондона, остается загадкой (есть вероятность, что ее посредником была Мейбл Фиерз), но такие должности были широко доступны в межвоенную эпоху молодым людям с небольшим запасом предпочтительного школьного образования, отчаянно нуждавшимся в нескольких фунтах, чтобы протянуть время, пока не подвернется что-то более подходящее. "Мы делим школы на четыре класса", - объясняет мистер Леви из школьного агентства "Церковь и Гаргулья" Полу Пеннифезеру в романе Во "Упадок и падение" (1928). "Ведущая школа, первоклассная школа, хорошая школа и школа. Честно говоря, школа довольно плохая". ' Если судить по критериям мистера Леви, "Боярышник" можно было бы считать школой. Это было крошечное, если не сказать, морально устаревшее заведение, в котором обучалось менее двадцати учеников и работал всего один сотрудник. В объявлении в местной газете от конца апреля директором школы значился мистер Эрик А. Блэр, и нового руководителя вряд ли обрадовала бы новость о том, что его предшественник в настоящее время отбывает шестилетний тюремный срок за непристойное нападение. Мистер Юнсон, владелец школы, сам не преподавал, а работал на близлежащей фабрике HMV, чьи помещения вдохновили новобранца на стихотворение под названием "На разрушенной ферме возле фабрики граммофонов "Голос его хозяина"", которое появилось в "Адельфи" пару лет спустя. Хотя стихотворение было незначительным ("Стою я у лишайных ворот / С враждующими мирами по обе стороны - / Налево черные и без почек деревья / Пустые небеса, амбары, что стоят / Как разваливающиеся скелеты..."), его сверкающий футуризм странным образом предвосхищает вид Уинстона Смита на четыре гигантских океанских министерства из его квартиры в Victory Mansions:

Но там, где парят сталь и бетон

В головокружительных, геометрических башнях -

Там, где конические краны взмывают ввысь.

И большие колеса вращаются, и поезда проносятся мимо...

Как и предыдущие подопечные Оруэлла, мальчики были впечатлены мистером Блэром, который, по их воспоминаниям, был требовательным в классе - уроки французского велись полностью на французском языке - но доступным за его пределами, беря тех учеников, которые были заинтересованы, на прогулки на природу на территории, где сейчас проходит автострада М4. Здесь их поощряли ловить болотный газ в банки для варенья и искать яйца моли, которые можно было разводить в клетках (Элеоноре было поручено исследовать листья тополей в Саутволде в поисках дополнительных экземпляров). При всей его дружелюбности, мальчики заметили, что Оруэлл был авторитарен. "Довольно строгий и суровый", - вспоминал один свидетель, который, получив шесть лучших за какой-то проступок, неделю не мог усидеть на месте. С другой стороны, такое обращение не вызывало недовольства. Между нами, мальчиками, и Блэром было такое взаимопонимание, что я не помню никакого недовольства".

Живя в двух комнатах на первом этаже дома, в котором жили мистер Юнсон и его семья, не доверяя местным условиям - то, что осталось от сельской местности Мидлсекса, поглощалось по мере продвижения лондонских окраин на запад - и привязанный к школьной рутине, Оруэлл тосковал по компании. Пожалуй, нет ни одного уголка обитаемого мира, где можно быть настолько одиноким, как в лондонских пригородах", - гласит фраза в "Дочери священника". Одним из бонусов было частое присутствие Элеоноры в Лондоне в 1932 году. Как и Оруэлл, она пыталась найти работу, останавливаясь в пригородах к югу от реки, таких далеких друг от друга, как Стритхэм и Роухэмптон, и, очевидно, продавая шелковые чулки на заказ. В письме от середины мая ("Дорогая Элеонора... Твой Эрик А. Блэр") она спрашивает, может ли она встретиться с ним за обедом или хочет прогуляться в следующее воскресенье. Второе письмо от середины июня предлагает обзор его рутины "в вышеупомянутом нецензурном месте". Работа "небезынтересная", но "очень утомительная" - кроме нескольких рецензий, он "почти ничего не написал". И все же самой неприятной чертой является сам Хейс, "одно из самых забытых богом мест, в которых я когда-либо бывал". Замаскированный под Саутбридж, Хейс всплывет в "Дочери священника" - "отталкивающий пригород в десяти или дюжине миль от Лондона", где ряды двухквартирных домов настолько неотличимы друг от друга, "что там можно потеряться почти так же легко, как в бразильском лесу".

Но он также предпринимал шаги по расширению круга своих литературных знакомств. Его связь с поэтом и переводчиком Эдуардом Родити, с которым он часто бродил по Лондону и ел китайскую еду в Ист-Энде, вероятно, относится примерно к этому времени - она включала посещение Трафальгарской площади, где Родити вспомнил, как Оруэлл подслушивал разговоры, ведущиеся вокруг него. И, вероятно, именно в это время он познакомился с Сэмюэлем Маккини, государственным служащим в возрасте около тридцати лет с литературными амбициями, который редактировал журнал "Civil Service Arts Magazine". Если Родити, на первый взгляд, выглядит странным выбором для соратника Оруэлла - он был нескрываемым гомосексуалистом с пристрастием к модернистской поэзии, - то у них с Маккини было много общего. Клайдсайдер с политическими интересами - его первая книга "Романтика государственной службы" (1930) была снабжена предисловием бывшего лейбористского канцлера Филипа Сноудена - он также был автором книги "Популярные развлечения сквозь века" (1931) и, в то время, когда Оруэлл познакомился с ним, работал над "Узниками обстоятельств" (1934) - не только романом рабочего класса, но и одним из первых, в котором использовался шотландский жаргон.

Маккини и его жена жили в Хайгейте, куда Оруэлл регулярно наведывался. Но один из других интересов Оруэлла мог быть реализован ближе к дому. Невозможно читать его письма и рецензии начала 1930-х годов, не поражаясь их поглощенности - иногда ироничной, но в большинстве случаев несомненно искренней - религиозными верованиями и практикой. Самым ярким примером такой поглощенности является рецензия на книгу Карла Адама "Дух католицизма", написанная в июне 1932 года для недавно основанного "Нового английского еженедельника". Книга была одолжена ему его саутволдской подругой миссис Карр, вместе со вторым томом, "Римской верой" отца К. К. Мартиндейла, на которую также ссылается статья. Любопытным в рецензии, для любого, кто знаком с предметом предыдущей журналистики Оруэлла, является ее доселе не подозреваемый уровень экспертизы. Начнем с того, что рецензент, похоже, хорошо осведомлен о современных религиозных дебатах, со знанием дела говорит о "нынешней мороси католической пропаганды" и мимоходом упоминает "наших английских католических апологетов", а затем переходит к "логическому полету воздушного шара" католического отношения к эволюции. И хотя Оруэлл признает, что некатолики вряд ли почерпнут из книги много нового, статья заканчивается на вполне уважительной ноте: "Очень немногие люди, кроме самих католиков, похоже, поняли, что церковь следует воспринимать всерьез".

1930-е годы были великой эпохой духовных споров, энергичных выступлений на общественных форумах, напряженных сражений на страницах писем еженедельных журналов и широко разрекламированных обращений в высшем свете: великие апологеты католицизма - отец Д'Арси и монсеньор Нокс среди новичков, Честертон и Хилер Беллок, представлявшие старую гвардию, - были бы знакомыми фигурами для среднего читателя газет. На мгновение Оруэлл сам оказался втянут в этот водоворот, когда отец Мартиндейл, друг миссис Карр, написал ей, выразив желание встретиться с молодым спорщиком и исправить различные религиозные ошибки, содержащиеся в статье. Оруэлл встретился с Мартиндейлом в Лондоне где-то в июле, когда, согласно рассказу, переданному Элеоноре Жак, они обсуждали бессмертие души и святого Фому Аквинского, причем Оруэлл утверждал, что принятие идеи эволюции, несомненно, должно ставить бессмертие души вне обсуждения, только чтобы получить ответ, что он "жертва моего воображения".

Все это поднимает вопрос о религиозности Оруэлла, о том, насколько далеко она простиралась и к чему ее можно было применить. Какой бы ни была вежливость, проявленная в рецензии на "Новый английский еженедельник", он с глубоким подозрением относился к католицизму и позже стал считать его ортодоксальные учения формой тоталитарного контроля сознания. В то же время, он с презрением относился к нонконформизму, свойственным воспитанным английским джентльменам начала XX века: в письме Элеоноре об ужасах Хейса он жалуется, что "население, кажется, полностью состоит из клерков, которые по воскресеньям посещают часовни с жестяными крышами", а в саутбриджских главах романа "Дочь священника" есть несколько язвительных слов о нонконформистском филистерстве и сексуальных запретах. С другой стороны, когда дело касалось Англиканской церкви, религиозной традиции, в которой он был воспитан, Оруэлл неизменно проявлял симпатию. Например, "Дочь священника" демонстрирует специальные знания о разновидностях англиканства, предлагаемых прихожанам 1930-х годов, называет первое духовное назначение преподобного Хара технически точным названием "кюре" и способен различать различные виды церковных облачений. Автор явно проводил время в церквях и знал, о чем говорит.

Это, пожалуй, менее важно, чем то, для чего в эпоху все большего безбожия можно использовать религию. Если он не верил в Бога, то Оруэлл был явно встревожен возможными последствиями отсутствия Бога в мире. Он знал, что духовные импульсы важны, и что вытесненные религиозные чувства миллионов людей, которые больше официально не верят и не поклоняются, нуждаются в выходе. Несколько раз в своих произведениях 1930-х годов Оруэлл останавливается, чтобы заметить, что современный человек потерял свою душу и еще не нашел, что поставить на ее место. Положительная энергия, которую он когда-то вложил бы в поклонение высшему существу, ищет себе пристанища. Со временем последствия этого отхода от Бога стали для него бескомпромиссно ясны, ибо там, где существует вытесненное религиозное чувство, таится тоталитаризм. В этом свете можно рассматривать большую часть его работ как охоту за светской моралью, взглядом на мир, который сохранял бы христианские ценности, но не веру в загробную жизнь, настаивая при этом на том, что будущее не менее важно, чем настоящее. Самым важным критерием нравственности человека, сказал однажды Оруэлл Дэвиду Астору, является то, заботится ли он о том, что произойдет после его смерти.

Оруэлл, который летом 1932 года начал посещать англиканскую церковь в Хейсе и подружился с викарием, Эрнестом Паркером, мало о чем догадывался. Церковь была неприкрыто высокой, увлеченной сложными ритуалами и облачениями - Оруэлл подозревал, что викарий, облаченный в накидку и биретту и ведомый в процессиях "как бык, украшенный гирляндами для жертвоприношения", втайне не испытывал энтузиазма. Выяснить мотивы, побудившие его к такому затяжному посещению церкви, непросто. Отчасти это могло быть вызвано простым одиночеством. Ему нравился Паркер, он считал его "очень хорошим парнем" и наслаждался его обществом. Другая часть, возможно, проистекала из желания произвести впечатление на Элеонору, которую ее дочь вспоминала как "очень духовную женщину" и которая, скорее всего, более благосклонно отнеслась бы к потенциальному жениху, посещавшему богослужение. Что бы он ни думал в частном порядке о Боге, которого они должны были прославлять, мелочи религиозного обряда явно увлекали его, как и некоторые теологические вопросы, которые проплывали над ними: вряд ли Оруэлл стал бы продираться сквозь "Веру в Бога" епископа Гора - один из вариантов его осеннего чтения - если бы его всерьез не интересовала философия, которую она проповедовала.

В то же время, большинство репортажей Оруэлла с воскресных служб имеют решительно сатирический уклон - атмосфера была настолько попсовой, сообщал он Элеоноре, "что я не знаю, как себя вести, и чувствую себя ужасным B.F. [чертовым дураком], когда вижу, как все кланяются и перекрещиваются вокруг меня, и не могу последовать их примеру". Вызвавшись нарисовать одного из церковных идолов, изображение Пресвятой Девы Марии, он постарался сделать его как можно более похожим на иллюстрацию в "La Vie Parisienne". Была проблема с принятием святого причастия: он чувствовал, что должен это сделать, говорил Элеоноре, но хлеб застревал у него в горле. Ни одно из этих замечаний не поддается интерпретации. Чувствуется, что Оруэлл немного смущен тем, что для постороннего человека может показаться набожностью, и отчаянно пытается ее подорвать. Есть также подозрение, что поглощенность непонятными священническими облачениями, епископом Гором и англокатолическими спорами по умолчанию маскируется под своего рода антропологию - что ритуалы прихожан высокой церкви в западном пригороде Лондона сами по себе не менее увлекательны, чем разговоры нищих на Трафальгарской площади. Что касается личного аспекта, стоящего за этим участием, то зачем заводить такого друга Эрнеста Паркера, если вы насмехаетесь над ним за его спиной? Интересно, что вдова Паркера, допрошенная много лет спустя Бернардом Криком, утверждала, что молодой друг ее мужа был совершенно искренен.

Если большая часть жизни Оруэлла в начале лета 1932 года была сосредоточена на его преподавательской деятельности и организованной религии, а видение Элеоноры маняще двигалось по рельсам, то его профессиональная карьера наконец-то начала взлетать. В конце июня Мур сообщил, что Виктор Голланц готов опубликовать "A Scullion's Diary", но при условии беспокойства по поводу клеветы и пары провокационных отрывков, которые нужно было смягчить. Устранение этих препятствий заняло несколько недель - в конце июля Оруэлл мог сказать Элеоноре, что надеется услышать что-то определенное до отъезда из Лондона на школьные каникулы, - но к началу августа сделка была заключена. 40 фунтов, предложенные "Голланцем", ни в коем случае не были впечатляющими, но в межвоенную эпоху авансы были невелики: Энтони Пауэлл получил 25 фунтов за свой первый роман "Afternoon Men" годом ранее; "The Man Within" Грэма Грина (1929) ушел за 50 фунтов; и есть приятная ирония в том, что первая разумная сумма денег, которую Оруэлл заработал на писательстве, должна была в точности соответствовать годовой зарплате конторщика, которой Самбо когда-то угрожал ему в школе Святого Киприана. Размышляя о призраках своего прошлого, когда он читал письмо о принятии, Оруэлл мог бы считать себя оправданным.

Как не преминул бы заверить его Мур, это был значительный переворот. Хотя компания Gollancz существовала всего четыре года, она уже была одной из самых успешных на современной издательской сцене, а Виктор Голландц, ее глава, был весьма динамичной фигурой, чье десятилетие в индустрии оказало гальванизирующее влияние на то, как издатели ведут свой бизнес. Дело не только в том, что Голландц, которому тогда было около тридцати лет, обладал чутьем на бестселлеры - Дафна дю Морье, Дороти Л. Сэйерс и А. Дж. Кронин входили в его инаугурационные списки; он также был гениальным публицистом. Книги Gollancz были представлены в газетных объявлениях на две колонки, о них трубили на крышах домов ("Будьте осторожны. В пятницу выходит самая важная книга века. Вы будете выглядеть дураком за ужином, если не купите экземпляр и не прочтете хотя бы несколько первых страниц", - гласило одно из рекламных предложений) и украшались одобрительными отзывами знаменитостей (Ноэль Кауард уверял нас, что "Энтони Аверс" Херви Аллена "совершенно великолепен"). Но он также был издателем с совестью, левым, вплоть до флирта с Коммунистической партией, стремящимся наполнить свой список обвинениями в адрес существующего общественного строя. Дневник Скуллиона", о котором читатель фирмы сообщал, что "я, конечно, чувствовал себя увлеченным от одного конца до другого, хотя все время знал, что меня ведет сюжет и стиль не выше среднего журналистского", несомненно, апеллировал к его "убежденной" крестоносной стороне. Если и был недостаток в том, что его взяли в штат фирмы на Генриетта-стрит, так это чрезмерная осторожность председателя, порожденная судебным процессом по делу о клевете, возбужденным по поводу романа Розалинд Уэйд "Дети, будьте счастливы! (1931), действие которого происходило в школе для девочек в Кенсингтоне, местоположение, персонал и учеников которой можно было мгновенно идентифицировать. Уязвленный этим опытом, Голланц беспокоился о своих приобретениях, большинство из которых тщательно проверялись его адвокатом Гарольдом Рубинштейном, прилагал все усилия, чтобы избежать юридических проблем, а когда сталкивался с трудным решением, почти всегда выбирал благоразумие.

Со временем то, что Оруэлл счел робостью своего издателя, стало определять все его отношения с фирмой. На данный момент, как и большинство молодых авторов, он стремился угодить и, как вы понимаете, был впечатлен несомненной харизмой начинающего издателя. Профиль в газете News Chronicle, опубликованный в начале года, дает хорошее представление о том, каким Голландца представляли миру: "довольно маленький, юморной, проницательный", его тело увенчано куполообразной лысеющей головой, курильщик трубки и любитель посидеть в комнате, который стремился "однажды помочь в создании, на национальном и международном уровне, более достойной экономической системы". Впервые посетив Голландца на Генриетта-стрит в конце июня, Оруэлл получил список предлагаемых изменений, в основном касающихся сквернословия и необычных имен, приказал переписать сцену в борделе и, поскольку Голландцу не понравился "Дневник Скаллиона", попросил придумать новое название. На этом этапе Оруэлл предпочел "Леди Бедность" или "Леди Бедность" по стихотворению Элис Мейнелл. Он по-прежнему хотел, чтобы книга, "если она будет для всех одинаковой", была опубликована под псевдонимом. Мне не нужно терять репутацию, - объяснил он Муру, - и если книга будет иметь успех, я всегда смогу использовать тот же псевдоним снова".

Когда публикация была обеспечена - Голланц предложил выпустить книгу в начале следующего года, - Оруэлл отправился наслаждаться летом. 28 июля, когда согласовывались последние детали, Мур написал Голландцу: "Если бы я мог получить от вас весточку завтра, в пятницу, я был бы рад, поскольку Блэр уезжает за границу". В этот момент Оруэлл, похоже, планировал поездку на континент, поскольку двумя днями ранее он написал, чтобы сообщить "дорогой Элеоноре", что приедет в Саутволд на следующей неделе и "После этого, если все пойдет хорошо, я поеду во Францию. Я собираюсь остановиться у миссис Карр". То, что Элеонора была его главной причиной возвращения домой, становится ясно из предписания: "Постарайтесь освободить для меня один день. Я так хочу снова пройти через Уолберсвик Коммон в Блитборо и искупаться у пирса В'Вик... Я жажду отпуска, свежего воздуха и физических упражнений после этой ядовитой дыры". Помимо восстановления сил, Оруэлл планировал заняться литературным трудом: "Я достал свой бедный стих + посмотрел на него на днях + на самом деле он не так уж плох". Есть одно последнее напоминание об искренности его намерений. 'И, пожалуйста, не рушьте все мои надежды, говоря, что вас не будет, когда я приеду'.

Нет никаких сведений о том, что Оруэлл добрался до Франции, только открытка, отправленная Муру неделей позже с Хай-стрит, 36, Саутволд, с уведомлением, что адрес найдет его в течение августа и сентября. В отсутствие сына в Хейсе Ричард и Ида Блэр, вооружившись провидческим наследством от родственника из Лимузена, отказались от съемного жилья в пользу собственного. Новый дом, Монтегю Хаус, купленный у тети мистера Денни, находился на первой линии улицы, недалеко от паба "Королевская голова". Когда родители уехали в гости к Марджори и ее семье, Оруэлл и Аврил поселились в доме, чтобы привести комнаты в порядок. Аврил вспомнила, что первоначальный запас лампочек был ограничен двумя, которые они носили с собой, передвигаясь по дому ночью, а ее брат безрезультатно пытался перегнать ром из чайника с черной патокой и кипятком. В какой-то момент в гости приехал Сэмюэл Маккехни, на фотографии он сидит между Оруэллом и Элеонорой на пляже.

Тем временем преследование Элеоноры Оруэллом разгоралось. В записке, отправленной в середине августа в дом Жаков в соседнем Рейдоне, "дорогую Элеонору" просили не забывать о встрече во вторник (в 14.15 у книжного магазина Смита) и "поскольку вы меня любите, не меняйте своего решения". Местонахождение Денниса летом 1932 года неизвестно, но очевидцы вспоминали, что почти весь Саутволд был в курсе борьбы за руку Элеоноры. Весь город был в курсе", - вспоминала Эсме Мэй. Опасаясь быть замеченными вместе в окрестностях Монтегю Хаус, пара отправлялась в живописные места вдоль реки Блит или в Уолберсвик Коммон, где они могли поддерживать свои отношения вдали от посторонних глаз. Кто-то однажды сказал о Сириле Коннолли, увлекавшемся отдыхом с утонченными спутницами на юге Франции, что ему нравятся прохладные девушки в теплом климате. Вкусы Оруэлла, похоже, были прямо противоположными. Ему нравились ревностные прогулки на природе, бодрящие загородные прогулки, экспедиции в поисках птичьих гнезд и яиц моли, купание в ледяном море и, как явствует из более поздних писем к Элеоноре, резвые прогулки на воздухе. Вернувшись в Хейс в середине сентября, он с тоской вспоминал: "Тот день в лесу мимо Блитбург Лодж - ты помнишь, там были глубокие заросли мха - я всегда буду помнить это, и твое прекрасное белое тело в темно-зеленом мху".

Это пленительный образ - обнаженная девушка, сверкающие окрестности, кокон из деревьев - предвосхищает побег Уинстона и Джулии в сельскую местность в "Девятнадцать восемьдесят четыре". Однако уже сейчас битва между Оруэллом и Деннисом, похоже, решена в пользу Денниса. Второе письмо к Элеоноре, отправленное в середине октября, звучит в пронзительной ноте: "Было так мило с твоей стороны сказать, что ты с удовольствием вспоминаешь дни, проведенные со мной. Я надеюсь, что когда-нибудь ты позволишь мне снова заняться с тобой любовью, но если ты этого не сделаешь, то это не имеет значения. Я всегда буду благодарен тебе за твою доброту ко мне". Переписка продолжалась до осени, в это время Элеонора вернулась в Лондон и занялась торговлей чулками, но уже появилось ощущение, что она уходит из-под влияния Оруэлла, возвращаясь в объятия мужчины, с которым проведет остаток жизни. Деннис, подводя итог ситуации много лет спустя, когда и жена, и соперник были мертвы, утверждал, что хотя Оруэлл был "мил с ней", Элеонора знала, что он "не из тех, кто женится". Но это, похоже, неверное суждение. Оруэлл, как свидетельствуют факты, очень хотел жениться на Элеоноре и был глубоко подавлен ее отказом принять его. Подросток Эсме Мэй вспоминала, что он был "недоволен, хотя ничего об этом не сказал". Что касается рассуждений Элеоноры, ее дочь вспоминала, как она говорила, что Оруэлл был "либо слишком циничным, либо слишком сардоничным" и что "она всегда знала, что выйдет замуж за Денниса". Есть также намек на то, что она считала его немного властным. "Я думаю, ему скорее нравилась идея, что он должен быть боссом", - предположил Деннис об отношениях своего друга с женщинами. Думаю, ему нравились женщины, которые были только рады, что над ними властвует этот замечательный парень".

Подозрение, что в Блитбургском лесу больше не будет болтаться во мху, вероятно, объясняет возобновление близости Оруэлла с Брендой. Похоже, что они встретились в Лондоне примерно в это время, поскольку в письме из Боярышника она уверяет, что "было так приятно снова увидеть тебя и узнать, что ты рада меня видеть". О том, что собственнические инстинкты Оруэлла были взбудоражены, свидетельствуют жалобы на соперничающих женихов ("Я чем-то обидел вас?" - спрашивает он в одном из последующих писем. Или Пэт Макнамара снова дома?"). Хотя до публикации его первой книги оставалось всего четыре месяца, он был подавлен как унылой хейсовской рутиной - осенний семестр был особенно напряженным временем, когда школьная пьеса, за которую Оруэлл отвечал, приближалась к концу, - так и обязанностью приступить к работе. В "Адельфи" было напечатано еще несколько его рецензий, в том числе отрывочная статья о "Персефоне в Аиде" Рут Питтер ("Это необычная поэма, и технически она достойна восхищения"), а в "Нью Стейтсмен" и "Нейшн" - авторитетное эссе об "Обычных ночлежных домах", но черновой вариант "Бирманских дней" ужасно угнетал его, сказал он Бренде. Он продолжал посещать церковь, где среди прихожан был оригинал мисс Мэйфилл из "Дочери священника" ("болезненная карга, от которой воняет нафталином и джином, и которую приходится более или менее нести к алтарю и от алтаря во время причастия"), и нервничал перед причастием, чтобы Эрнесту Паркеру не показалось странным его постоянное отсутствие у алтарных перил. Это казалось "довольно подлым - ходить на причастие", когда человек не верит, объяснил он Элеоноре, "но я выдавал себя за благочестивого, и мне ничего не оставалось, как продолжать обманывать". Тем временем он брал в руки Church Times - "мне так нравится видеть, что в старой собаке еще есть жизнь - я имею в виду бедную старую церковь".

И снова есть что-то странное в шутливом тоне, намек на то, что насмешки Оруэлла над англиканской церковью подкреплены осознанием того, что ее отсутствие в жизни Англии оставит дыру, которую ничто другое не заполнит. Где-то в середине ноября он заставил себя причащаться ("это было настоящим усилием с моей стороны, - сказал он Бренде, - потому что служба была в 6.45 утра"). В том же письме сообщается о дальнейших добровольных усилиях в интересах организованной религии: "покрасить коробку с изображением святого Ансельма (местного святого) для церковного базара". К этому времени прибыли гранки того, что вскоре будет названо "Down and Out in Paris and London" (Голланц настаивал на преимуществах более сенсационного "Confessions of a Down and Out", но автор и агент отговорили его), присоединившись к списку профессиональных обязательств, включающих кастинг, написание сценария и дизайн костюмов для школьной пьесы, сильно романтизированной, тщательно продуманной - печатная версия занимает шестнадцать страниц - и сценически проведенной интриги под названием "Король Карл II". Получение пробных вариантов вдохновило его на еще одно удивительно бестактное письмо своему агенту. Оруэлл озадачен двумя комплектами, и он задается вопросом, какой из них ему следует исправить. Один - для читательских запросов, а другой - errata? В целях безопасности он начал делать и то, и другое. И тут возникает вопрос о псевдониме. Подойдет ли "Х", наивно спрашивает он. 'Я спрашиваю потому, что если эта книга не провалится, как я ожидаю, то лучше иметь псевдоним, который я мог бы использовать и для следующей книги'.

Довольно много чернил было потрачено на решение Оруэлла, принятое на пороге публикации Down and Out, перестать называть себя Эриком Блэром и превратиться в Джорджа Оруэлла. Было даже высказано предположение, что это переименование ознаменовало собой практически концептуальное переосмысление, и что, предложив его, Оруэлл перестал быть человеком одного типа и почти мгновенно превратился в другого. На самом деле, обстоятельства почти комически прозаичны. Оруэлл хотел, чтобы книга вышла на сайте под вымышленным именем, потому что опасался, что ее несколько грязноватая тематика может вызвать неприятие у старших Блэров. Ему всегда не нравился благочестивый оттенок его фамилии. Но как переименовать себя? Список псевдонимов, предложенных Муру в середине ноября, включал Кеннета Майлза, Х. Льюиса Оллуэя, один из его бродячих псевдонимов П. С. Бертона и Джорджа Оруэлла. "Мне больше нравится Джордж Оруэлл", - заключил Оруэлл. Из этих четырех, милосердно отброшенный Х. Льюис Олвейс явно чем-то обязан викторианскому романисту Х. Сетону Мерриману, но откуда взялся Джордж Оруэлл?

Друзья Оруэлла сходятся во мнении, что фамилия произошла от названия близлежащей реки. По словам Энтони Пауэлла, "она нравилась ему просто потому, что у него были приятные воспоминания о реке Оруэлл в Саффолке". Джордж был именем как царствующего монарха, так и его наследника, а также универсальным титулом, с которым люди среднего класса обращались к людям рабочего класса, чьих имен они не знали, подобно тому, как лакеев викторианской эпохи без разбора называли Джонами. Адриан Фиерц вспомнил разговор Оруэлла с его отцом Фрэнсисом на эту тему. Если по крайней мере два из четырех предложенных псевдонимов были придуманы на ходу, то Джордж Оруэлл выглядит так, будто они пришли ему в голову за два-три месяца до этого. Элеонора вспоминала, как он вернулся из Ипсвича, через который протекала река Оруэлл, и объявил: "Я собираюсь назвать себя Джорджем Оруэллом, потому что это хорошее круглое английское имя". Каково бы ни было его точное происхождение, это перекрещение пробудило в Оруэлле ярко выраженную суеверную сторону. Однажды он с видимой серьезностью сказал Рису, что если ваше имя появится в печати, это может позволить вашему врагу завладеть им и "сотворить с ним какую-то магию". Пауэлл вспомнил, как его заверили, что в Бирме никто не использует свое настоящее имя, которое известно только священникам.

В конце ноября, с Джорджем Оруэллом на титульном листе, книга "Down and Out in Paris and London" ушла в типографию. К этому времени автор был загружен своими преподавательскими обязанностями, "живя в каком-то кошмарном мире - работа в школе, репетиции мальчиков для их ролей в пьесе, изготовление костюмов и игра в футбол". Но у него оставалось время для многих писем Элеоноре. Понравился ли ей отдых на Бродских островах? Как ее поврежденная лодыжка? (Эта травма была достаточно серьезной, чтобы потребовалась операция) И, самое главное, будет ли она спать с ним снова? Встреча в Олд Вик 26 ноября оставила этот вопрос нерешенным. ("Когда мы были вместе, ты не сказал, позволишь ли ты мне снова стать твоим любовником. Конечно, ты не можешь, если Деннис в Саутволде, но в противном случае? Ты не должна, если не хочешь, но я надеюсь, что ты это сделаешь".) Шквал писем с середины декабря продолжает оказывать давление. 13 декабря он пишет ей в ее жилище в Роухэмптоне, чтобы предложить поездку за город в следующее воскресенье, где они могли бы насладиться "хорошей долгой прогулкой и пообедать в Денхеме или где-нибудь еще", и интересуется, когда она намерена вернуться в Саутволд на Рождество.

Экскурсия, похоже, сорвалась, так как три дня спустя во втором письме ("Дорогая Элеонора... Yours with love, Eric") спрашивает, сможет ли она встретиться с ним в следующую среду, предлагает остаться в Лондоне до конца семестра, если это позволит им поехать домой вместе ("Мы расстаемся здесь в среду, но я легко могу остаться на день или два дольше"), сожалеет, что работа по продаже чулок оказалась неудачной, и сообщает, что читает "Улисса" ("интересно"); экземпляр запрещенного романа был тайком привезен из Антверпена Мейбл Фиерц во время семейного отпуска. Школьный спектакль, поставленный 18 декабря, прошел на удивление хорошо, длился около часа и, согласно отчету местной газеты, был поставлен мальчиками "с хорошим настроением и очень небольшим количеством ошибок". В третьем письме Элеоноре, отправленном утром следующего дня, говорится о встрече у Национальной галереи двумя днями позже. В пятницу они вместе вернулись в Саффолк, где их встретила стопка предварительных экземпляров "Down and Out". По возвращении Оруэлл написал Муру письмо, в котором похвалил "необычайную ловкость Gollancz в создании впечатления, что это довольно длинная книга", поинтересовался (наивно), что означает "рекомендация Книжного общества" на обложке, и сообщил о своем намерении закончить "изрядный кусок романа" во время рождественских каникул. Через три дня после Рождества он отправился в дом семьи Салкелд в Бедфорде, чтобы передать экземпляр Бренде. Прошло почти пять с половиной лет с тех пор, как вернувшийся из Бирмы полицейский отправился в Корнуолл, чтобы сообщить родителям нежелательную новость о том, что он намерен "стать писателем", но теперь первая часть процесса была завершена. Пусть и небольшим способом, но мальчик, который "провалился" в подготовительной школе, который бездельничал в Итоне, с растущим разочарованием работал на раджа и долгое и утомительное ученичество в мире книг, наконец-то добился успеха в своей жизни.

Дневники Оруэлла

Дневники Оруэлла, составленные в период с 1931 по 1949 год, занимают одиннадцать отдельных томов - двести тысяч слов, скажем, достаточно, чтобы заполнить пятисотстраничную книгу, а дополнительный вес им придают около трехсот вырезок из прессы, собранных в "Дневнике событий, предшествующих войне". Последняя запись, написанная в сентябре 1949 года, рассказывает о распорядке дня в больнице Университетского колледжа в Лондоне, где дневник наконец-то обрел покой. Среди вещей, украденных из его гостиничного номера в Барселоне в июне 1937 года испанскими полицейскими под руководством НКВД и теперь, как считается, собирающих пыль где-то в Российском архиве социально-политической истории в Москве, наверняка есть двенадцатый дневник и, возможно, даже тринадцатый. Никто на Западе никогда их не видел, хотя великий исследователь Оруэлла Питер Дэвисон однажды встретил человека - Миклоша Куна, сына лидера венгерских коммунистов Белы Куна, - который разыскал это досье, но не успел сдать его до того, как архив закрыл свои двери для публики.

Почему Оруэлл вел дневник, и что это говорит нам о нем? Большинство литературных дневников - это самообольщение, когда читатель в конце концов начинает подозревать, что настоящая аудитория - это лишь отдаленные потомки. Дневники Оруэлла, напротив, отличаются неприукрашенностью, краткостью и безапелляционностью, часто это не более чем скромная запись бытовых деталей: яйцо в курятнике; птица на крыле. Но это не делает их личностно значимыми. В конце концов, список покупок может пролить столько же света на умственные процессы писателя, сколько и статья в New Statesman на двенадцать сотен слов. Оруэлл может ничего не рассказывать о своих литературных приемах; он может быть спокоен за конфиденциальные замечания; он может быть полностью, но сознательно сдерживать себя; но когда в 1940 году он ни с того ни с сего замечает, что "постоянно думает о моем острове на Гебридах, которым, полагаю, я никогда не буду обладать и даже не увижу его", внезапно возникает проблеск всех видов вещей, ранее не связанных с ним - неудовлетворенной тоски, таинственных уединений, глубочайших романтических пропастей.

Эти проблески тем более манящие, что они не дают покоя. Если длинные отрезки дневника безжалостно обыденны ("Весь день убирал клубнику, к которой не прикасался с прошлого года. Кажется, одно растение может выпустить до 12 или 15 побегов"), то мотив Оруэлла при их написании был столь же прозаичен. С одной стороны, он был просто жертвой инстинктивного стремления дневника записать самые основные детали своей жизни, какими бы обескураживающими они ни казались будущему читателю, не интересующемуся растениеводством. Работал ли он в магазине в довоенном Хартфордшире или тихо выздоравливал в Северной Африке, ни один собиратель яиц не был более неутомимым и ни один наблюдатель племенных обычаев Атласских гор не был более зорким. Бывают моменты, когда стремление удовлетворить столь восторженное и исключительное любопытство становится почти пародийным, а то и практически маниакальным. В одной из марокканских записей отмечается, что "большие муравьи могут тащить две перчинки и соединяющую их веточку. Муравьи разных размеров тащат по одному пшеничному зерну".

Тем не менее, здесь представлен не один дневник. Оруэлл, который специализировался на записях о природе, наблюдении за насекомыми и прогнозах урожая (17.8.38. 'Ячмень с поля в 22 акра еще не убран, но пшеница уложена и составляет два стога, достигающих, насколько я могу судить, 30' на 18' на 24' (высота) и 18' x 15' x 20' (высота)' и т.д.) можно добавить Оруэлла, который занят сбором исходного материала для своих опубликованных работ. Оруэлл, более того, который не преминул доработать увиденное и записать для драматического эффекта. Его ловкость рук с девушкой из трущоб Уигана, просовывающей палку в засорившуюся водосточную трубу на грязной задней улице, хорошо известна (когда она вновь появляется в "Дороге на Уиган Пирс", ее видят мельком из поезда), но такого же рода манипуляции сопровождают рассказ об арабском грузчике в "Марракеше", которому Оруэлл передает горбушку хлеба, предназначенную для пленного оленя. Эссеист останавливается на зрелище голодного человека, который смотрит с газели на хлеб и обратно "с каким-то тихим изумлением, как будто он никогда раньше не видел ничего подобного". Дневниковый автор довольствуется лаконичным "Я дал ему, и он с благодарностью положил его в карман".

Что касается того, что дневники рассказывают нам о самом Оруэлле, то они подтверждают - если вообще нужно подтверждение - ту нерушимую опору на мир его детства. Если взять крошечную деталь, то почти половина из этих трехсот вырезок из прессы, оказывается, была взята из "Дейли Телеграф". В прилагательном смысле мы также возвращаемся в эдвардианскую детскую. Сексуальная жизнь бродяг "отвратительна". Вулверхэмптон - "страшное" место. Холодная погода - "зверская", а "чудовищный" превращается в многоцелевой гарнир, который можно применить ко всему - от террикона до остатков пирога, оставшегося в кладовой ночлежки. Из его воспитания также проистекает эта безошибочная склонность распределять людей по местам, обобщать социальные типы и - при всей инстинктивной справедливости - выносить суждение, основанное на классовых или гендерных различиях. Джинджер, встреченный на экскурсии по сбору хмеля, - "довольно типичный мелкий преступник". Толпа на политическом собрании представляет собой "изрядный срез более революционного элемента в Уигане".

Что Оруэлл знает о любой из этих демографических групп? Полагаю, не очень много, но где бы он ни оказался - в Уигане, Барселоне или на хмельных полях Кентиша - стремление таксономиста к классификации, сегрегации и суждению сопровождает его. Познакомившись с бывшим шахтером, который теперь занимает пост секретаря рабочего клуба, Оруэлл "по внешнему виду принял бы его за адвоката". Между тем, призраки предков вечно дергают его за локоть. Ни один из жителей Ист-Энда, собирающих хмель, не пытается создать профсоюз, поскольку "примерно половина сборщиков - женщины или цыгане, и они слишком глупы, чтобы понять преимущества профсоюза". Жители ночлежки в Саутварке, где он останавливается на ночь, "довольно низкая публика - в основном ирландские неквалифицированные рабочие, к тому же без работы". Бывают моменты, когда обобщения Оруэлла трещат от беглого комизма ("Все табачники - фашисты"); в других случаях значительное и особенное гибнет перед лицом одной из его самых стойких характеристик: странной несклонности к дискриминации.

Глава 10. Отметка времени

Я не читал ничего, кроме снова и снова моего дорогого "Улисса" - моего величайшего открытия с тех пор, как я открыл для себя Вийона...

Письмо Бренде Салкелд, начало 1933 года

Я бы хотел быть одним из тех людей, которые могут сесть и написать роман примерно за четыре дня.

Письмо Бренде Салкелд, июнь 1933 года

Книга "Down and Out in Paris and London", опубликованная 9 января 1933 года, имела скромный успех. Виктор Голланц в конечном итоге избавился от трех тысяч экземпляров; Мур продал права на издание в США издательству "Харпер Бразерс", и был подготовлен французский перевод. Рецензии были в основном уважительными. Анонимный рецензент The Times Literary Supplement, позже оказавшийся романистом и социальным критиком Леонорой Эйлс, высоко оценил "яркую картину ужасающего безумного мира" Оруэлла, а У. Х. Дэвис начал свой причудливый и несколько отвлеченный отзыв в New Statesman и Nation с заверения: "Это та книга, которую я люблю читать, где я получаю правду в главах реальной жизни". Газета "Адельфи" не теряла времени даром, расхваливая одного из своих авторов: "Факты, которые он открывает, должны потрясти самодовольство цивилизации двадцатого века", - тепло заключил поэт К. Дэй Льюис. Американское издание, вышедшее позднее в том же году, принесло еще одну порцию благоприятных критических отзывов, включая заметку в New Republic романиста Джеймса Т. Фаррелла, который в то время работал над своей трилогией о Стадсе Лонигане (1929-34), чье шаткое понимание британской системы образования - он называет Оруэлла "выпускником Итона" - искупается вердиктом, что "его рассказ подлинный, не преувеличенный и умный".

Возникла легкая полемика, когда обиженный ресторатор написал в "Таймс", чтобы пожаловаться, что автор опорочил его профессию. Оруэлл отмахнулся от него: М. Поссенти должен понимать, что его разоблачение французской закулисной гостиничной жизни основано на пристальном наблюдении за конкретным заведением, а не на общем обзоре, - несколько возвышенно ответил он. Тем временем в Монтегю Хаус можно было найти некоторых из самых пунктуальных читателей этого тома. Ричард и Ида Блэр заинтересовались книгой, вспоминала Аврил, но были ошеломлены как окружением, так и тем, насколько глубоко их сын был поглощен ею. В книге было такое несоответствие между человеком, которого они знали, и жизнью, которой он жил, что казалось, будто ее написал кто-то другой. Естественно, эти мнения оставались при своем мнении. Мейбл Фиерз, которая в день публикации случайно оказалась в Саутволде, подумала, что семья "не проявила особого волнения". Оруэлл провел большую часть своего трех- и полуторанедельного отпуска в Саутволде, занимаясь "Бирманскими днями" - стостраничный кусок был оставлен в офисе Мура на обратном пути через Лондон - и пытаясь назначить свидание с Элеонорой. "Что случилось с тобой сегодня днем?" - гласит недатированная записка от начала января. Я ждал до трех - надеюсь, вы не приехали после этого?". Судя по всему, Элеонору задержала болезнь ("Надеюсь, твое горло еще не заболело"). Пожалуйста, не могла бы она сообщить ему, в какой день она сможет выйти, подписывается Оруэлл, добавляя довольно простецкое "Извините за плохой почерк - рука простужена". Еще одним доказательством удовлетворительного приема "Down and Out" стало появление в чарте "бестселлеров недели" газеты Sunday Express. В общем, двадцатидевятилетний школьный учитель и литературный фрилансер имел право чувствовать, что он прибыл.

Но где именно? Вкусы Оруэлла формировались в среде, которая если и не была полностью однородной, то стремилась к общим стандартам и эстетической общности. Литературный ландшафт 1930-х годов был гораздо более подвержен расколам и разногласиям. Это был мир напряженных сражений между традиционалистами и модернистами, между высоколобыми и низкопробными, между прогрессом и реакцией, в котором вся идея культуры начала оспариваться в соответствии с теоретическими принципами, которые просто не были доступны тридцать или даже двадцать лет назад. Многое из этого, неизбежно, было связано с политикой. В эссе "Почему я пишу", написанном много лет спустя, Оруэлл вспоминает карикатуру из Punch, в которой "невыносимый юноша" с литературными устремлениями, спрошенный родственницей о его теме, отвечает: "Моя дорогая тетя, ни о чем нельзя писать. Мы просто пишем". В 1930-е годы все чаще писали, чтобы доказать свою точку зрения. Одной из главных особенностей литературной сцены, на которой дебютировал Оруэлл, была ее абсолютная спорность, своего рода вечная зона боевых действий, в которой полдюжины противоборствующих альянсов обстреливали друг друга.

Неизбежно, многие из участников сражения вернулись в предыдущее десятилетие. Блумсбери - его принципы теперь стали достоянием общественности благодаря знаменитому эссе Раймонда Мортимера "Dial" 1929 года - и Ситвеллы все еще были сильны. Слухи о модернизме донесли до широкой читающей публики Джойс и Элиот. Под этими олимпийскими вершинами располагались силы консерватизма книжного мира: георгианские поэты; беллетристы и легкие эссеисты популярных газет; ультрареакционный "Лондонский Меркурий" Дж. К. Сквайра; апологеты католицизма из школы Честертона и Беллока. В идеологическом плане это было начало "розового десятилетия", во главе которого стояли леволиберальные бывшие школьники, такие как У. Х. Оден, Кристофер Ишервуд и Стивен Спендер, но в его рядах нашлось место и для писателей из рабочего класса, приносивших депеши с промышленного севера. Между тем, всегда существовал огромный круг читателей среднего уровня (и среднего класса), которые с удовольствием покупали бестселлеры, рецензируемые каждые выходные в Sunday Times и Observer, не проявляя особого интереса к политическим и культурным столкновениям, происходящим над их головами. Для образцового покупателя "Добрых компаньонов" и "Тротуара ангела" радикализм Пристли был бы гораздо менее важен, чем диккенсовская традиция, в которой он покоился.

Оруэлл сидит под косым углом к этой панораме талантов начала 1930-х годов. Он восхищался стихами Элиота и был одержим Джойсом, который стал предметом нескольких восторженных писем к Бренде в течение 1933 года. В то же время большая часть его критического рвения была посвящена писателям предыдущего литературного поколения - а в некоторых случаях и поколения после него. Как бы он ни увлекался экспериментальными приемами "Улисса", некоторые из которых вскоре войдут в "Дочь священника", его высказывания о том, как должны быть написаны романы, почти всегда подчеркивали более спокойное удовлетворение от сюжета, темпа и характеристики. Точно так же он уже стал поклонником того, что он окрестил "хорошей плохой книгой", романов, которые изобилуют структурными недостатками и несоответствиями, но добиваются успеха за счет энергичности композиции или новизны сюжета. Все это делает его идиосинкратическим критиком: непредсказуемым, никогда не послушным, (относительно) широким, трудноуловимым. Что касается борьбы группировок, которая стала типичной для литературного мира до 1939 года, эпохи, когда ось Спендер-Ауден-Ишервуд была обвинена Ивлином Во в том, что они "объединились и захватили десятилетие", Оруэлл в это время ограничивался эпизодическими выступлениями в "Адельфи", "Нью Стейтсмен", "Нейшн" и "Нью Инглиш Уикли". Хотя он был далеко не без друзей, он оставался относительным аутсайдером, терпеливо пробирающимся по задворкам основного литературного мира.

Каким был Оруэлл, когда он приближался к своему тридцатилетию? Учитывая, как мало сохранилось материалов об этих ранних годах, ответить на этот вопрос нелегко. Сохранились десятки его писем к Бренде и Элеоноре, но ни одного их письма к нему. Что они думали о лекциях о книгах, постоянных просьбах, прогулках на природе и иногда грубоватом юморе? Сохранилось лишь несколько отрывочных комментариев. Физически он уже достиг того состояния, по которому потомки склонны его вспоминать. Пухлое лицо, глядящее с фотографий Итона, исчезло. Старые друзья, вновь встретившиеся с ним в 1930-х годах, были потрясены тем, что время сделало с его чертами. При росте выше шести футов - где-то между шестью футами тремя и шестью футами четырьмя, если судить по фотографиям, - его рост, как правило, преувеличивал вертлявость фигуры, которая, по оценкам мистера Денни, состояла из груди 37 дюймов, талии 33 дюйма и ног 34 дюйма. Даже в лучшие времена его вес никогда не превышал двенадцати килограммов. Уже будучи мучеником кашля, простуды и более серьезных респираторных инфекций, его здоровье очень скоро начало ухудшаться. Один из главных фактов, который следует помнить об Оруэлле, даже здесь, в начале его литературной карьеры, заключается в том, что он никогда больше не будет полностью здоров.

К нездоровью и слабости можно добавить отрешенность. Зрители Саутволда отмечали, что он "ходил как во сне". В коллекции старых кинокадров, снятых в Саутволде городским аптекарем Барретом Дженкинсом в 1930-х годах и хранящихся сейчас в Восточно-английском киноархиве, есть ролик, на котором толпы людей стоят на центральной улице, наблюдая за шествием приезжего цирка по городу. Высокий мужчина в высоком воротнике, одиноко стоящий на углу улицы и курящий сигарету, не может быть уверенно идентифицирован как Оруэлл, но отношение к нему определенно его. Отчасти эта обособленность, вы чувствуете, происходит от врожденного самосознания, глубоко укоренившегося нежелания переигрывать. Он был дружелюбным и внимательным собеседником, вспоминал Ричард Рис о первых визитах своего протеже в офис "Адельфи", но ему не хватало уверенности в себе. В литературном мире, полном напористых молодых людей, стремящихся сделать себе имя, Оруэлл иногда может показаться слишком замкнутым. Самые откровенные взгляды на него почти всегда внеклассные, выходящие за пределы мира книг, почерпнутые из интригующих уголков его внутренней жизни. "Ежики продолжают приходить в дом, - говорится в письме Бренде, написанном примерно в это время на, - и вчера вечером мы нашли одного в ванной: маленького ежика размером не больше апельсина. Единственное, что я могла предположить, это то, что это детеныш одного из других, хотя он был полностью сформирован - я имею в виду, у него были колючки". Погруженность в природу, внимание к деталям, забота о беззащитных собратьях - все это очень характерно для человека, которым был Оруэлл и которым он останется на протяжении оставшихся семнадцати лет своей жизни.

Стилизация личности Оруэлла началась рано. Как и ощущение того, что он находится вне своего времени, обречен существовать среди сложной и разрушительной современности, тогда как его истинное "я" предпочло бы бродить по долапсарианским пейзажам викторианской эпохи. Примечательно, что письмо Бренде о ежах содержит чрезвычайно мрачные сетования на состояние мира - возможно, его не следует воспринимать с полной серьезностью, и, несомненно, оно написано, чтобы произвести впечатление на Бренду, но, в равной степени, это не то, что Коннолли или Спендер обязательно доверили бы другу. Между тем, упрямство и настойчивость, которые являются характерной чертой его отношения к жизни, наиболее ярко проявляются в его отношениях с женщинами. В 1933 году становилось все более очевидным, что Элеонора не собирается выходить за него замуж - в следующем году она стала женой Денниса, - и все же Оруэлл, похоже, находился в состоянии постоянного отрицания, бомбардируя ее письмами, постоянно предлагая встречи и, очевидно, закрывая глаза на реальность ситуации. То же самое было и с Брендой, которая, похоже, решила, что хочет лишь платонической дружбы. Оруэлл не смог избавиться ни от одной из женщин, продолжал писать им обеим в течение нескольких лет после этого и поддерживал отношения с Брендой до конца жизни.

Вернувшись в Хейз на весенний семестр, имея планы уроков и рукопись "Бирманских дней", над которой нужно работать, но, к счастью, не имея пьесы, которую нужно писать и ставить, Оруэлл сразу же написал письмо Бренде. Она должна дать ему знать, когда приедет в город. "Не думаешь ли ты, что было бы здорово сходить на каток?" (Наброски катания на коньках прилагаются.) К сожалению, он оставил свои коньки в Саутволде, так что ей придется взять их с собой. Что касается романа, первую часть которого Мур сейчас читает, он хочет, чтобы он был длинным ("350-400 страниц, я думаю"). Есть также интригующая ссылка на "вашего друга", писательницу Этель Маннин, роман которой кто-то "подсунул мне - неряшливую дрянь, как я думал". Впоследствии Оруэлл стал близким другом Маннин и ее мужа Реджа Рейнольдса, и хотя он может просто шутить - "ваш друг" означает "писатель, которым вы ошибочно восхищаетесь" - ссылка в письме к Элеоноре на то, что он еще не "звонил Этель Маннин. Я должен сделать это когда-нибудь", предполагает, что знакомство могло произойти благодаря Бренде.

Но если Бренда фигурирует в его переписке как потенциальная спутница на катке и надежный советчик в его мнениях о книгах - в марте было еще одно письмо, в котором он порицал ее за любовь к Шоу и снова восторгался "Улиссом", - то Элеонору он действительно хотел увидеть. В письме, отправленном в начале семестра, он надеется, что она "не замерзла до смерти, как я чуть не замерз здесь", одобряет прекрасную погоду для катания на коньках ("+ как БФ я оставил свои коньки дома"), а затем повышает эмоциональный термостат. "Разве не здорово было бы уехать на выходные (с латунным обручальным кольцом, цена 1/6d.), особенно если будет более мягкая погода, что, вероятно, произойдет после того, как спадут морозы". Затем письмо переходит на заметки о природе, и писатель любит дни, когда весна пытается появиться ("небо цвета яйца воробья-самородка"), но о том, что Оруэлл чувствовал к Элеоноре, можно догадаться по подписи: "Пожалуйста, помни меня всем + пожалуйста, приезжай в город, как только сможешь. А также напишите и скажите, что любите меня - не бойтесь, что я оставлю ваше письмо валяться без дела или позже опубликую его в своих мемуарах. С большой любовью Эрик". Любила ли Элеонора его? Любила ли она его вообще? Нет никаких признаков того, что незаконный уик-энд с фальшивым обручальным кольцом когда-либо имел место, а тон письма кажется слегка шутливым, как будто Оруэлл знал, что ничего не добьется этим дерзким предложением, но сделал его в манере дерзости.

Всю раннюю весну и лето продолжается призрачная погоня. Скоро ли она приедет в город, спрашивает письмо от конца февраля, а упоминание о работе у художника по модным эскизам наводит на мысль, что Элеонора снова ищет работу в Лондоне. Тот же вопрос вновь возникает в письме от начала апреля, в котором сообщается, что писатель вернется в Саутволд примерно в середине месяца и намерен остаться на две недели ("I do hope I shall see you"), а также дается представление о том, какой жизнью жил Оруэлл в Хейсе. Миссис Блэр приехала в гости в ходе поездки, чтобы выставить одну из своих собак на выставке ("Хоть какая-то надежда! Зверь такой толстый, что больше похож на утконоса, чем на что-либо другое"), после чего его "утащили" на встречу с поэтом-ветераном Т. Стерджем Муром ("неплохой поэт, - рассуждал Оруэлл, - но нас всех заставили встать на задние лапы и читать стихи, зрелище весьма тягостное"). Еще два письма последовали в мае, их неопределенность относительно нынешнего адреса Элеоноры ("не знаю, где ты") позволяет предположить, что апрельская встреча сорвалась и что она держит его на расстоянии вытянутой руки . Как всегда, Оруэлл планирует экскурсию в сельскую местность. Я так хочу тебя увидеть... Сейчас прекрасная погода, и было бы здорово, если бы мы могли поехать в Уксбридж или Денхем, или куда-нибудь еще".

Бренду тоже можно было заманить в город на прогулку по зелени Домашнего графства. "В Бернхэм Бичес было так хорошо, - вспоминал он об одной из их предыдущих встреч, - и я бы так хотел поехать туда снова, когда деревья распустятся". Все это подводит нас к чему-то центральному в представлении Оруэлла о мире, в котором он работал, - к идее "золотой страны", почти священного, элементарного пространства, усаженного деревьями и покрытого лугами, где люди могут быть самими собой вдали от современной цивилизации или, в случае "Девятнадцати восьмидесяти четырех", от бдительной власти. Несомненно, истоки "золотой страны" восходят к дням, проведенным на холмах над Хенли - Джасинта Будиком определенно так думала, - но к началу 1930-х годов Оруэлл спроецировал ее на Бернхэм Бичес, живописный участок меднолистного леса в долине Темзы, легко доступный из Паддингтона, который быстро стал его навязчивой идеей. Дороти в романе "Дочь священника" устраивает там пикник на Рождество. Гордон Комсток лапает Розмари в густых осенних зарослях орляка. Куда отважилась Бренда, туда могла последовать и Элеонора, так как в письме от 19 июня, где планировалась встреча, говорится, что "было бы лучше всего, если бы мы поехали куда-нибудь, где есть лес". Нет никаких признаков того, что поездка состоялась - в письме, отправленном в начале июля, говорится о том, что мы не виделись с ней целый месяц - но рассказ Гордона и Розмари о том, как они провели день на природе, вдохновил его на некоторые из самых лирических отрывков, которые он когда-либо допускал к печати: в какой-то момент Розмари пробирается через "берег занесенных листьев бука, которые шелестели вокруг нее, по колено, как невесомое, красно-золотое море".

На фоне поездок в Бернхэм Бичес и дальнейшей работы над "Бирманскими днями" - еще сотня страниц ушла к Муру в начале апреля - на горизонте замаячили перемены. Все уменьшающееся число посетителей "Боярышника" привело к кризису в его делах: Мистер Юнсон решил, что предстоящий летний семестр будет последним. Джон Беннетт, директор колледжа Фрейз в соседнем Уксбридже, посетив школу, чтобы приобрести некоторые из ее вещей, в итоге приобрел и Оруэлла, первоначально для замены уходящего учителя французского языка. Его ближайшее будущее было обеспечено, но неясность его планов отражается в письме тети Нелли Лимузин, которая написала из Парижа в начале июня, приложив сто франков в качестве подписки на "Адельфи" - все, что оставалось, передавалось любимому племяннику в качестве денежного подарка - и сочувствуя ему в связи с новой работой. Из моего опыта послеобеденной поездки в Уксбридж мне кажется, что это такая же вонючая дыра, как и Хейс, поэтому я надеюсь, что какие-нибудь другие преимущества сделают эту должность более подходящей для вас". Что касается других возможностей, не мог ли он попробовать устроиться разъездным продавцом в гончарную компанию Рут Питтер? Или как насчет чателайна в Саутволдской трапезной, "которая, похоже, идет вперед и должна иметь в своем арсенале несколько должностей"? Тетя Нелли хотела как лучше, но бесхитростность ее предложений, должно быть, подтвердила Оруэллу, насколько зыбкими были его нынешние перспективы, здесь, в захудалой частной школе, с повседневной рутиной, которая не оставляла ему места для писательства.

К июню две трети чернового варианта "Бирманских дней" были отправлены Муру. Стояло жаркое лето, которое внесло хаос в его садоводческие планы относительно заднего сада Юнсонов. Я страшно занят, страдаю от жары и беспокоюсь о том, что в моем саду все засохнет и умрет, если эта проклятая погода не изменится", - сообщал он Бренде. Была еще одна поэма "Улисс", которую Бренда настоятельно советовала прочитать на том основании, что в ней "лучше, чем в любой другой известной мне книге, выражено страшное отчаяние, которое является нормой в наше время". И снова, однако, его настоящей заботой была Элеонора. Он надеялся быть в Саутволде летом, объяснил он, так как семестр в "Боярышнике" подходит к концу, но ему нужно освоиться в новой школе и, возможно, он захочет увеличить свой доход, взяв еще одну работу репетитора. Не могла бы она оставить несколько свободных дней на первые две недели августа? Другое письмо, отправленное 20 июля, более точное. Он будет в Саффолке с 29 июля по 18 августа "и с таким нетерпением ждет встречи с тобой". Тем временем он отправился в новую школу, чтобы посетить ежегодное вручение призов, "и это выглядело довольно кроваво".

Frays College был гораздо более крупным заведением, чем Hawthorns, с совместным обучением и "прогрессивными" взглядами, с почти двумя сотнями учеников и соответствующим штатом сотрудников с разграниченными функциями: помимо преподавания французского языка, Оруэлл был быстро назначен на уроки английского языка и спортивные тренировки. О том, что его назначили за несколько недель до начала занятий, свидетельствует письмо Элеоноре от 21 августа, в котором она сообщает его новый адрес. Последующие три недели, похоже, были потрачены на обучение другого мальчика, похожего на Брайана Моргана, поскольку в письме, отправленном на второй неделе сентября, он жалуется, что "я ничего не делал, кроме как учил своего имбецила, занимался пересмотром своего романа и совершил несколько жалких одиноких прогулок". Окрестности Уксбриджа не так уж плохи, говорит он, "но эта школа кажется ужасным местом". Сможет ли она приехать в город в октябре, когда, как он думает, у него будет два свободных дня? Он подумывает о покупке мотоцикла; они - "поганые штуки", но с очевидными преимуществами для опустившегося школьного учителя, скучающего по своей любви: "Было бы здорово иметь возможность уехать отсюда, когда мне этого захочется. Если ты достаточно храбрая, то поедешь на заднем сиденье, и мы сможем уехать куда-нибудь далеко-далеко".

Насколько мы можем судить, не было никаких поездок на мотоцикле по сельской местности Мидлсекса с мисс Жакес на заднем сиденье. Трудно понять, что делать с потоком писем, которые Оруэлл адресовал Элеоноре во второй половине 1933 года. Через несколько месяцев она станет миссис Деннис Коллингс, и все же Оруэлл, кажется, не обращает внимания на вторые отношения, пылающие на заднем плане, постоянно пытаясь назначить встречи, предлагая поездки на природу и вообще ведя себя так, как будто для его планов не существует других препятствий, кроме времени и расстояния. Может быть, он просто обманывает себя, отказываясь принять реальность ситуации? Или же Элеонора каким-то коварным образом вела его за собой, тихо соглашаясь тайно встречаться с ним, прежде чем окончательно посвятить себя Деннису? Сохранилось интригующее письмо от конца октября, в котором Оруэлл сообщает, что в следующие выходные он будет жить в Саутволде. Может ли она встретиться с ним в субботу днем? Они могли бы прогуляться или съездить в Лоустофт, чтобы посмотреть фильм. И тут, таинственным образом, в ход событий вкрадывается намек на уловку. Если бы они встретились в пятницу днем, он мог бы "сообщить своим людям, что у меня сломался велосипед... + что я не должен быть дома до позднего вечера, + затем встретиться с вами в Лоустофте или где-то еще, мы могли бы выпить чаю и сходить в кино". Что задумал Оруэлл ("Я тоскую по встрече с тобой")? Подразумевается, что Ричард и Ида Блэр были бы недовольны, узнав, что он встречается с Элеонорой, и что встречи лучше проводить вне Саутволда в условиях максимальной секретности. Является ли этот план выдумкой Оруэлла, предложенной без всякой мысли о том, что может подумать другая сторона, или же Элеонора в этом замешана? И состоялась ли встреча, в Лоустофте или где-либо еще? Мы не имеем возможности узнать.

Оруэлл оставался неуловимой фигурой для своих коллег в колледже Фрейз, дружелюбным, но отстраненным, стремящимся покинуть общий зал в ранний час, чтобы вернуться в свой кабинет-спальню и напечатать свою работу. Единственные друзья, которых он завел среди своих коллег-преподавателей - пара по фамилии Стэпли - помнили его в основном по рыбе, которую он ловил в местной реке, и по его мотоциклу. Именно на нем в конце ноября он отправился в дом Мура в Джеррардс-Кросс, чтобы сдать на хранение рукопись "Бирманских дней" и обсудить свой следующий проект. В письме с предложением этого визита звучит нота, с которой Мур и многие друзья Оруэлла станут слишком хорошо знакомы с годами. Розовые облака, которые нависали над его книгами, когда он начинал их писать, редко оставались в силе. Завершить их было равносильно погружению в бездну упущенных возможностей. "Я очень недоволен романом, - заявлял Оруэлл, - но он почти соответствует стандартам того, что вы видели... Меня тошнит от одного взгляда на него". С другой стороны, возможно, книги, которые он читал вместе с окончательным вариантом своего первого романа, устанавливали стандарт, к которому, как он боялся, его собственная работа никогда не сможет приблизиться. Через неделю после визита к Муру он снова с упоением рассказывал Бренде об "Улиссе" ("Надеюсь, вы еще раз простите меня за столь длинную лекцию"). Были еще сетования по поводу рукописи "Бирманских дней" ("Следующая будет лучше, я надеюсь, но не думаю, что смогу начать ее до праздников"), а также любопытный взгляд на моральную атмосферу хорошо отрегулированных семей 1930-х годов. 'Неужели ты все еще не можешь пойти со мной гулять? интересуется Оруэлл. Ты была довольно неосторожна, сказав об этом своей матери, я думаю". Отец Бренды был священнослужителем; несмотря на ее зрелые годы - к этому моменту ей было около тридцати - похоже, что старшие Салкелды, возможно, в результате того, что они заглянули в экземпляр "Down and Out in Paris and London" своей дочери, не одобряли дружбу.

Мур отправил "Бирманские дни" в "Голланц", но Оруэлл смирился с задержкой. Он не думал, что получит какие-либо известия до Рождества, и сказал Элеоноре незадолго до окончания школьного семестра: "Надеюсь, все пройдет хорошо, хотя мне отвратительно все, кроме нескольких частей. Следующие будут лучше, я надеюсь. Я пока написал только страницу или две". Это первое упоминание о "Дочери священника", над темой которой Оруэлл явно размышлял некоторое время. Наряду с обычными попытками организовать встречу - будет ли она в Саутволде на Рождество? - появляются намеки на его текущие литературные интересы. Он пытается получить заказ на написание биографии Марка Твена и прочитал "Новую Груб-стрит" Джорджа Гиссинга (1891), "один из самых депрессивных романов в мире, я думаю, но ужасно хороший". Гиссинг, специализировавшийся на мрачных описаниях лондонской жизни поздневикторианской эпохи, оказал значительное влияние на его художественную литературу 1930-х годов; влияние "Новой Груб-стрит" с ее пустынной картиной опустившихся на землю рабочих, борющихся за преференции, нависает над романом "Держи аспидистру летящую" как саван.

В середине декабря здесь установилась зимняя погода. Холод в этом месте губителен - ни одна комната в доме не отапливается как следует, и я вижу угольный камин, только когда захожу в паб". Элеонора просит извинить его за плохой набор текста, "поскольку мои руки слишком замерзли, чтобы сделать что-то лучше". Именно погода - и мотоцикл - оказались губительными для Оруэлла. Прокатившись по сельской местности в сырой полдень за несколько дней до Рождества, он промок до нитки и простудился. Более здоровый человек, вероятно, стряхнул бы это недомогание, но легкие Оруэлла не выдержали. Он слег с пневмонией и вскоре после этого был помещен в больницу Uxbridge Cottage Hospital. Некоторое время считалось, что его жизнь находится под угрозой: Рут Питтер, приехавшей навестить его, сестра, курировавшая легочное отделение, сказала, что пациенты с красными лицами умирают, а пациенты с бледными лицами выживают. В итоге он выжил. Миссис Блэр и Аврил приехали из Саутволда уже после того, как кризис миновал, но вовремя, чтобы стать свидетелями события, которое вошло в историю семьи. В бреду, предположительно воображая себя во время одной из исследовательских поездок для "Down and Out", Оруэлл мог бормотать себе под нос о деньгах, до такой степени, как помнила Аврил, что хотел иметь под подушкой твердые деньги.

Через три дня после Рождества он достаточно поправился, чтобы написать Муру, поблагодарив его за визит, чтобы поинтересоваться его состоянием и получить рождественскую открытку, а также за то, что он следит за порядком в больнице. В книге "Как умирают бедняки" упоминается о пребывании в коттеджной больнице, где один из пациентов умер, пока остальные в палате пили чай. Письмо к Муру дает понять, что определенная часть жизни Оруэлла - школьное преподавание, частное репетиторство - подходит к вынужденному концу. Конечно, я не могу вернуться в школу в начале семестра, поэтому я собираюсь оставить преподавание, по крайней мере, на время. Возможно, это довольно неосмотрительно, но мои люди хотят, чтобы я так поступил, поскольку они беспокоятся о моем здоровье". Было и преимущество: "Я смогу написать свой следующий роман через 6 месяцев или около того, если мне не придется одновременно преподавать". После нескольких дней, проведенных в отеле на Илинг Коммон, он вернулся в Саутволд, чтобы поправить здоровье и дождаться решения Gollancz по "Бирманским дням" ("Я полагаю, мы не услышим ничего до половины января").

Как обстояли дела у других молодых писателей его поколения в начале 1934 года? Ивлин Во в тридцать лет зарабатывал несколько тысяч фунтов в год на журналистике и только что закончил один из своих величайших романов, "Горсть пыли". Энтони Пауэлл, которому тогда было двадцать восемь лет, работал в издательской фирме Duckworth, написал три книги за столько же лет и собирался жениться на леди Вайолет Пэкенхем, дочери покойного графа Лонгфорда. Грэм Грин в возрасте двадцати девяти лет продал десять тысяч экземпляров книги "Поезд на Стамбул", выбранной Книжным обществом. Сирил Коннолли, на год старше, был главной опорой на страницах рецензий New Statesman и Nation. Оруэлл же опубликовал всего одно нехудожественное произведение и жил в доме своих родителей в Саутволде, в полумиле от серого Северного моря, пытаясь восстановить здоровье. Рукопись "Бирманских дней" лежала на столе Виктора Голландца. Несколько страниц "Дочери священнослужителя" вернулись с ним из Уксбриджа. Его преподавательская карьера была закончена. Элеонора выходила замуж за Денниса. Пришло время перегруппироваться.

Часть

III

. Век как этот (1934-1936)

Этот возраст делает меня настолько больным, что иногда я почти побужден остановиться на углу улицы и начать призывать проклятия с небес, как Иеремия, Эзра или кто-то еще...

Письмо Бренде Салкелд, сентябрь 1934 года

Глава 11. Дочери священнослужителей

Я ничего не знаю об Оруэлле, но совершенно ясно, что он прошел через ад и, вероятно, все еще там.

Читательский отчет Gollancz о Бирманских днях

Когда я читаю такую книгу [Улисс], а затем возвращаюсь к своей собственной работе, я чувствую себя евнухом, который прошел курс постановки голоса и может выдавать себя за баса или баритона, но если прислушаться, то можно услышать старый добрый писк, такой же, как всегда.

Письмо Бренде Салкелд, сентябрь 1934 года

Виктор Голланц дал рукопись "Бирманских дней" для прочтения своему помощнику управляющего директора Норману Коллинзу. Коллинзу, одному из тех ярких, целеустремленных молодых людей, которыми изобиловали издательства 1930-х годов - вскоре он сам станет писать романы, - книга понравилась, но он удивился некоторым психологическим причудам, которые он в ней обнаружил. "Он, безусловно, был бы просто сливой для практикующего психоаналитика", - посоветовал Коллинз своему работодателю. В его работе есть почти все основные отклонения, скрытые или явные". Предзнаменования выглядели благоприятно, но на третьей неделе января 1934 года издательство "Голланц" отказалось от книги. Оруэллу, получившему известие через Леонарда Мура через день или около того в Саутволде, можно было бы простить некоторую обиду. Книга "Down and Out in Paris and London" имела скромный успех. Это был роман, которому он посвятил много месяцев напряженной работы. Почему "Голланц" не захотел его опубликовать?

Ответ кроется в том, что можно описать только как потерю нервов со стороны Gollancz. И без того уязвленный юридическим фурором, охватившим "Дети, будьте счастливы!" Розалинд Уэйд, он теперь мучился из-за недавнего непоявления "Одного пути любви", романа молодой женщины по имени Гамель Вулси. Чувственный рассказ о внебрачной связи, с явными автобиографическими оттенками , был принят к публикации, напечатан, переплетен и разрекламирован, но в последний момент Gollancz решил, что перспектива судебного преследования за непристойность слишком велика, чтобы рисковать. Роман Вулси так и не был опубликован, но после него над Генриетта-стрит пронесся ветер паранойи, а Голландца держали в состоянии постоянного страха перед материалом, который мог вызвать оскорбление. Вскоре после "дела Вулси" он сказал своему содиректору Гарольду Рубинштейну: "Я хочу сделать все возможное для урегулирования этого вопроса, а не для того, чтобы нам пришлось с ним бороться... Я испытываю настоящий ужас перед чем-либо, похожим на юридическую борьбу".

Все это может заставить Голландца показаться последним словом робости. В его защиту можно сказать, что это были трудные времена для издателей, столкнувшихся с материалом, который мог быть признан клеветническим или непристойным. В довоенной книжной торговле повсюду таились самозваные блюстители нравственности: Энтони Пауэлл вспоминал, как отец книготорговца отказал коллеге-женщине в продаже романа на том основании, что в нем содержался анатомический термин "низ". Законы о клевете действовали в пользу истца, до такой степени, что недобросовестные юридические фирмы, как известно, рылись в книгах, пытаясь сопоставить персонажей с необычными именами с абонентами местного телефонного справочника. В девяти случаях из десяти издателю, получившему письмо адвоката, было легче отступить, каким бы хлипким ни было дело. Проблемы Грэма Грина с Дж. Б. Пристли усугублялись тем, что оба автора были опубликованы одной и той же фирмой ("Эванс дал мне понять, что если Heinemann собирается потерять автора, то они предпочли бы потерять меня"). Виктору Голландцу, убежденному, что публикация "Бирманских дней" приведет к тому, что на него подадут в суд полдюжины возмущенных колониальных администраторов, можно простить его осторожность.

Восстанавливая силы в доме своих родителей под присмотром доктора Коллингса, чью клинику в Норт-Параде он регулярно посещал, Оруэлл, похоже, быстро пошел на поправку. Уже 16 января он написал Муру письмо с очередным из своих "зайцеобразных" планов. На этот раз это был план перевода работы под названием "Esquisse d'une Philosophie de la dignité humaine" Поля Гилле, друга (и соратника-эсперантиста) мужа тети Нелли, Юджина Адама ("Думаю, я мог бы уговорить автора дать мне ее перевести, если бы какая-нибудь фирма взялась за это... Полагаю, есть фирмы, которые берутся за книги такого рода"). Хотя новости из "Голландца" были неутешительными - и Мур попробовал перевести рукопись в "Кейп" и "Хайнеманн" с аналогичными результатами, - его американские издатели, "Харпер и братья", были менее встревожены мыслью о юридических трудностях. После посещения их представителя Юджина Сакстона в Лондоне, Оруэлл написал, чтобы сообщить Муру, что "мы долго говорили, но он не сказал ничего определенного". В письме также упоминается проект "Марк Твен", и Сакстон советует ему обратиться в издательство "Чатто и Виндус". Харперс" потребовал изменений, которые заняли Оруэлла на первые недели февраля (он не согласился только на удаление трех последних страниц, на которых расписаны судьбы актеров). К 12 марта подписанный контракт был возвращен Муру.

Тем временем Оруэллу было чем себя занять. Почти с момента его приезда в Саутволд в начале января город превратился в очаг политической активности. Непосредственным поводом послужила отставка местного члена парламента - Саутволд находился в округе Лоустофт - в связи с переходом на должность магистрата столичной полиции, что вызвало необходимость дополнительных выборов. Жервез Рентул, уходящий в отставку депутат, был консерватором, поддерживавшим национальное правительство Рамсея Макдональда, и на всеобщих выборах 1931 года получил большинство почти в двенадцать тысяч голосов над своим оппонентом-лейбористом. Его потенциальной заменой, выдвинутой на собрании местных консерваторов в клубе Beaconsfield в Лоустофте 15 января, стал Пирс Лофтус, который совмещал руководство пивоваренной компанией Adnams с ведущей ролью в деятельности Совета графства Восточный Саффолк. Лофтус, которому тогда было около пятидесяти лет, был известным местным деятелем, читал лекции в Научном обществе Лоустофта и района и был другом доктора Коллингса, а рассказ о его предвыборной кампании в Саутволде в начале февраля вошел прямо во вступительную часть книги "Дочь священнослужителя". Здесь мистер Блифил Гордон, кандидат тори, проходит по Кнайп-Хиллу, предваряемый транспарантом с надписью "Кто спасет Британию от красных? Кто вернет пиво в ваш котел?".

После оживленной предвыборной кампании, включавшей частые поношения лейбористской партии и обещания возродить местную сельдяную промышленность, Лофтус - за которым внимательно наблюдали больные у его окна на центральной улице - в конце концов победил кандидата от лейбористской партии Реджинальда Соренсона более чем девятнадцатью сотнями голосов. Упорно работая над своим новым романом, Оруэлл по-прежнему регулярно писал рецензии для "Адельфи". Одобрительная статья о восторженной "Критике поэзии" Майкла Робертса в мартовском номере затронула ноту, которая еще не раз прозвучит в его работах о современной литературе - цензурность критического истеблишмента ("Большинство английских критиков, за исключением издательских торгашей, которые рецензируют романы в воскресных газетах, гораздо больше стремятся помешать человеку наслаждаться книгами, которые они не одобряют, чем добавить к его удовольствию"). В апрельском номере - при Рисе журнал стал выходить ежемесячно - на память о пребывании в Хейсе появилось стихотворение "На разрушенной ферме возле фабрики граммофонов "Голос его хозяина"": равнодушное стихотворение, но, по крайней мере, дающее представление о том, каким Оруэлл представлял себе свой статус рыбы, оказавшейся вне воды в мире, в котором ему пришлось жить. Я", стоящий "у лишайниковых ворот", не может ни жить в протоутопических городских пейзажах из стали и бетона, ни "вновь обратиться к косе и лопате". Технократы, спланировавшие "парящие города", "освободили их дух". Оруэлл, напротив, боится, что ему суждено быть счастливым нигде:

Но ни один из них мне, стоящему здесь

Между двумя странами, разорванными в обе стороны,

И без движения, как Буриданов осел.

Между водой и кукурузой.

Уже были признаки того, что через год после выхода "Down and Out in Paris and London" Оруэлл приобрел определенный статус авторитета в области социальных условий. Во всяком случае, в двух письмах, отправленных Муру в апреле, говорится о таинственном проекте, предложенном издателем Хамишем "Джейми" Гамильтоном, что привело к встрече в Лондоне в середине месяца ("Я очень заинтригован, чтобы узнать, о чем это он хочет поговорить"). В итоге план оказался слишком сложным даже для Оруэлла ("проект, который он предлагал, требовал определенных специальных знаний, которых у меня не было"), и никакого прогресса не произошло. Но работа над романом продвигалась семимильными шагами. "Дела идут не так уж плохо, - сообщал он Муру 11 апреля, - и я сделал больше, чем рассчитывал сделать за это время, хотя, конечно, пока очень приблизительно".

Оставался вопрос о его эмоциональной жизни. С Элеонорой все было решено, или, по крайней мере, мы предполагаем, что она была решена. В письме, отправленном в начале марта, предлагается послеобеденная прогулка. Если она случайно приедет из Рейдона на следующее утро, возможно, она могла бы сообщить ему об этом. Я всегда нахожусь в своей комнате (выходящей на Хай-стрит) между 11+1. И я буду в своем саду напротив дома Смитов [миссис Смит и ее семья жили на Хай-стрит, 72] примерно с 2.30 до 4". Тон решительно неконфиденциальный ("Дорогая Элеонора... Твой Эрик"), и, возможно, показательно, что он чувствует необходимость объяснить потенциальному посетителю, в какой комнате дома он живет. Но потребность Оруэлла в женской компании, здесь, в городе, полном сплетен, где все знали, кто он такой, могла выражаться любопытным образом. Это, безусловно, объясняет инцидент, который, похоже, произошел в конце весны или начале лета 1934 года. Одним из крупных магазинов в Саутволде был магазин дамской одежды под названием "У Гриффина", расположенный в северном конце рыночной площади и в двух шагах от чайной Аврил. Именно здесь или поблизости Оруэлл столкнулся с одной из продавщиц магазина, девушкой по имени Дороти Роджерс.

Дороти, которую вспоминают как "самую красивую девушку в округе" и которую часто видели прохожие за витринами магазина, была дочерью владельца гаража в Уолберсвике Джорджа Роджерса и, по совпадению, подругой Доры Жорж, которой Оруэлл подарил свое стихотворение за четыре года до этого. Она также была привязана и, возможно, даже помолвлена с человеком по имени Джордж Саммерс, на шесть лет моложе Оруэлла, торговцем антиквариатом с помещениями на Ферри-роуд, недалеко от студии мадам Табуа, и сараем в деревенской зелени Уолберсвика, где он хранил более громоздкие вещи. Мистер Саммерс был скорее жителем Уолберсвика, чем Саутволда, но он был знаком с кругами, в которых вращался Оруэлл, знал мадам Табуа, которая была подругой его матери, и встречал "Эрика" в саутволдской лавке скобяных изделий. Об отношениях Оруэлла с Дороти, какими они были, ему впервые намекнул его будущий тесть за чашкой какао поздним вечером. Мистер Роджерс поинтересовался, ездила ли его дочь когда-нибудь на экскурсии самостоятельно. Да, - ответил Саммерс. Каждый вечер она ездила домой на велосипеде через Саутволд Коммон к цепному мосту, перекинутому через Блит в Уолберсвик. "Будьте начеку, - посоветовал мистер Роджерс. Охраняйте его [мост]... Как-нибудь вечером выезжайте на него на мотоцикле... И если увидите там того парня в неподходящее время, когда она должна возвращаться из магазина... сбейте его".

Джордж Саммерс понял намек. Расположившись на мотоцикле на саутволдской стороне моста поздним летним днем, он мог наблюдать, как его невеста появилась над краем небольшого уклона, ведущего вниз от саутволдского резервуара для воды, и начала медленный спуск к реке. В этот момент из живой изгороди рядом с ней материализовалась высокая и узнаваемая фигура, после чего Саммерс завел свою машину и отправился в погоню. То, что произошло дальше, он вспоминал почти две трети века спустя в нескольких ярких фразах: "Я попытался... Я пропустил его... Я прошел, наверное, ярдов пятьдесят, и вот он, и вот она едет на мотоцикле... Я был там... Я был ангелом-хранителем... И я подбежал к берегу... Я как бы столкнул его... Я не убил его". На фотографиях Джорджа Саммерса 1930-х годов изображен коренастый, крепкий на вид человек, который явно знал, как о себе позаботиться. Завязалась какая-то борьба, после чего нарушитель был отправлен через общую территорию в направлении Саутволда.

Если оставить в стороне драматизм этой сцены - фигуру девушки на велосипеде, спускающуюся вниз, мужчину, выходящего поприветствовать ее, мстительного преследователя, сгорбившегося на мотоцикле, драку у реки, - наиболее очевидный вопрос: что, по мнению Оруэлла, он делал? Классовый элемент его преследования Дороти вряд ли мог ускользнуть от его внимания: он был староэтонским "джентльменом", она работала в магазине. Поздние полуденные слежки Блайта имеют практически викторианское измерение. К счастью, настоящая любовь прошла гладко; после еще двух лет ухаживаний Джордж Саммерс и мисс Роджерс поженились в церкви Святого Андрея в Уолберсвике весной 1936 года. Единственный след Дороти в творчестве Оруэлла - это имя героини романа "Дочь священника". Лишенный ее компании ("Я видел, что она никогда не ходит по болотам одна", - вспоминал Джордж Саммерс, добавляя кодификацию "Я ненавидел его кишки"), Оруэлл, похоже, вернулся к своему стандартному настрою, который заключался в повторном нападении на упрямую добродетель Бренды Салкелд. Два недатированных письма, отправленные, вероятно, в конце июня или начале июля и написанные в быстрой последовательности - одно под заголовком "Вечер вторника", другое "Вечер воскресенья", - рекламируют знакомую дилемму:

Мне жаль, что я беспокоил вас в тот вечер. Необходимо, чтобы мы рано или поздно пришли к взаимопониманию, но торопиться не стоит. Если ваш ответ в конце концов должен быть отрицательным, я не вижу причин, почему мы должны расстаться, если только вас не беспокоят неопределенные отношения. Я бы бесконечно предпочел иметь тебя только в качестве друга, чем не иметь вообще, и я бы даже, на этих условиях, обязался прекратить преследовать других женщин, если бы ты действительно хотела, чтобы я этого не делал. Я не знаю, осознаешь ли ты когда-нибудь, как много ты для меня значишь. Кроме того, ты сказал, что думаешь, что наконец-то заведешь любовника, и если это так, то я не вижу причин, почему это не должна быть я, если только у тебя нет каких-то причин отстраняться от меня лично. Я не особенно возражаю против ожидания; я должен ждать в любом случае, так как я не в состоянии жениться и, вероятно, не смогу в течение нескольких лет. Так что давайте продолжать как есть... Только, даже если мы останемся друзьями, вы не должны возражать против того, чтобы я занимался с вами любовью понемногу и иногда просил вас пойти дальше, потому что это в моей природе.

Очевидно, что эта откровенность не вызвала немедленного отклика, так как во втором письме откровенность сменяется прямым раздражением: "Как унизительно, что я должен писать снова, прежде чем вы ответите на мое письмо. Когда я вижу, как другого мужчину топчет женщина, как ты топчешь меня, я спрашиваю себя, почему он не повернется и не разорвет ее, но в моем случае я так долго терплю это, что полагаю, что такова природа мужчины". Есть что-то немного кислое и в язвительной приписке: "Постарайтесь написать в этот раз, если сможете выкроить минутку между теннисными вечеринками с викарием или коктейлями и пижамными вечеринками, или чем бы то ни было, что отнимает ваше время в наши дни".

Что бы Бренда ни говорила в ответ, их близость должна была прерваться с наступлением школьных каникул. В конце июля она вернулась в родительский дом в Бедфорде, а затем исчезла в Ирландии. К этому времени Оруэлл подошел к последним главам "Дочери священника". Заметка с пометкой "Воскресный вечер" показывает, что он дошел до страницы 221, пересматривая ее, а в следующем письме ("Дорогая Бренда... С большой любовью Эрик"), отправленном в конце июля после отъезда Бренды из Саутволда, признается, что он "так несчастен, борясь в недрах этой ужасной книги". Тем временем другие дружеские отношения переходили в новое измерение. Деннис и Элеонора поженились и собирались переехать на Дальний Восток, где Деннис должен был занять должность помощника хранителя музея Раффлза в Сингапуре. Одинокий и разочарованный, не зная, что ждет его в будущем после завершения работы над книгой, Оруэлл начал изливать свои горести отсутствующему другу. 'Когда ты вернешься? Я не могу держаться здесь, когда тебя нет... Я бы хотел, чтобы ты вернулся и остановился где-нибудь до конца каникул".

К концу лета он принял решение: он уедет из Саутволда, как только закончит работу над книгой. Когда она вернется, требует письмо от конца августа. Я уезжаю в город, как только закончу книгу, которую пишу". Работы пока не было, и "я еще не решил, где буду жить, но на выбор - где-нибудь в трущобах". Что касается его жизни в Саутволде, Оруэлл признается, что ему нравилось ходить в крошечный кинотеатр города с Ричардом Блэром, хотя последний испортил "хороший фильм про мошенников", настояв на том, чтобы заранее рассказать ему сюжет. Но общий тон - решительно жалость к себе. Брак Денниса и Элеоноры "лишил меня двух друзей одним ударом". Все шло плохо, от предварительных экземпляров американского издания "Бирманских дней", которые "заставили меня извергаться, когда я увидел их в печати", до нынешнего начинания: "Что касается романа, который я сейчас заканчиваю , то он заставляет меня извергаться еще сильнее". В Саутволде было полно девочек-гидов, и попытка поплавать на природе на пустынном участке Истон-Брод закончилась некомфортно, когда "около 50 человек подошли и укоренились на месте. Я бы не возражал против этого, но среди них был береговой охранник, который мог задержать меня за купание голым, так что мне пришлось плавать вверх и вниз большую часть часа, делая вид, что мне это нравится".

Бренда, призывавшая "возвращайся скорее, дорогая", все еще отсутствовала в начале сентября, и к этому времени роман, по мнению его автора, начал двигаться назад с пугающей скоростью. Есть целые пачки, которые настолько ужасны, что я действительно не знаю, что с ними делать". Работа стала трудной из-за шумного возвращения ярмарки в Саутволд, но можно было найти утешение в садоводстве и выращивании гигантского костного мозга, "который по размеру почти соответствует Празднику урожая". Хотя возвращение в Лондон было не за горами, и он уже начал прикидывать возможные места жительства - респектабельные кварталы снова были исключены, "потому что меня от них тошнит", - он по-прежнему занимался садоводством, сажал капусту и ездил в Лоустофт и Норвич в поисках луковиц. Когда американское издание "Бирманских дней" только вышло из печати, Бренду просили "молиться за его успех, под которым я подразумеваю не менее 4 000 экземпляров. Я понимаю, что молитвам дочерей священников уделяется особое внимание на небесах, во всяком случае, в протестантском квартале". Новый роман был почти закончен, но Оруэлл признался, что сомневается в его перспективах. Я не верю, что кто-нибудь его опубликует, а если и опубликует, то он не будет продаваться, потому что он слишком фрагментарен и в нем нет любовного интереса". Бренда должна обязательно сообщить ему, когда она вернется, чтобы он мог освободить для нее воскресенье, "и, пожалуйста, не связывай себя обязательствами на все первые две недели, чтобы у меня не было возможности увидеть тебя". Была еще одна поездка в Лондон, во время которой он пытался убедить Джонатана Кейпа заинтересоваться "Бирманскими днями" - шансы были невелики, доложил он Муру, поскольку Кейп и Gollancz наняли одного и того же адвоката. Наконец, 3 октября рукопись романа "Дочь священника" была отправлена на почту. Оруэлл заверил своего агента, что "все получилось на славу". Есть фрагменты, которые мне не нравятся, но боюсь, что в целом это очень несвязно".

Это был проницательный комментарий. A Clergyman's Daughter - роман эпизодический, настолько решительно меняющий сцены и места действия, что временами грозит превратить в пикарески. Кроме того, для романа, написанного в начале 1930-х годов, это удивительно старомодное произведение, одна из главных тем которого - потеря религиозной веры - не выглядела бы неуместной в книге, опубликованной за полвека до этого. Одна из самых показательных сцен романа - показательная, то есть проливающая свет на творческие процессы Оруэлла - происходит в тот момент, когда Дороти Хэйр, его приземленная героиня, обедает на Рождество под елкой в Бернхэм Бичес. Если место действия - это классический locus classicus ее создателя, место экскурсий с Брендой, Элеонорой и, насколько мы знаем, другими женщинами, потерянными во времени, то есть что-то столь же значительное в книге, которую Дороти берет с собой. Это книга Джорджа Гиссинга "Странные женщины" (1893), которая, можно сказать, положила начало литературной традиции, в которой находится роман Оруэлла: это полка художественной литературы, написанной с 1890-х годов и далее для решения проблемы "лишней женщины" в викторианской переписи населения. В этом свете "Дочь священника" является естественным преемником романов Мэй Синклер "Жизнь и смерть Гарриет Фрин" (1922) и Ф. М. Мэр "Дочь ректора" (1924) - Оруэллу нравились книги Синклер, и он включил ее в свою категорию "хороших плохих романистов". С другой стороны, еще одной ключевой темой книги является сам Оруэлл, а точнее, жизнь, которую он вел в течение трех лет до ее написания.

Впоследствии Оруэлл стал недолюбливать этот роман - он знаменито назвал его "болликсом" - и не включил его в стандартное издание своих произведений, опубликованное незадолго до его смерти: новое издание висело в огне до самого 1960 года. Из всех полудюжины его беллетристических произведений именно на нее он меньше всего ссылался в случайной переписке с друзьями и редакторами. Несомненно, отчасти это подозрение проистекало из осознания того, что она была написана на скорую руку. Если оставить в стороне приключения Дороти, то роман, по сути, представляет собой серию мостов, призванных соединить воспоминания Оруэлла о жизни в Саутволде, малопочтенные исследовательские поездки, намечавшиеся в его ранней журналистике, и опыт преподавания в надувных частных школах. Согласование этих различных элементов никогда не было легким. Если основной поворот сюжета романа неудобно срежиссирован, то некоторые из его самых странных моментов возникают, когда то, что задумывалось как образное произведение, вдруг начинает выдавать свое происхождение из репортажа.

Дороти - вертлявая дочь бесстыдного церковного тирана по имени Преподобный Заяц, от имени которого она безропотно трудится. Ее передвижение по Кнайп-Хиллу - это непрерывный спектакль покорно выполняемых обязанностей, в котором удручающе сливаются посещение церкви, посещение прихода, посещение злобных местных сплетниц, втирание мази в ноги старушек и попытки избежать торговцев, которым ее скупой отец задолжал деньги. Мисс Хейр, как вскоре становится ясно из рассказа Оруэлла, представляет собой интересный психологический случай: она боится секса, будучи свидетелем различных "сцен" (подробности не уточняются) между ее матерью и отцом в молодости, и имеет склонность к членовредительству, которая побуждает ее втыкать булавку в руку всякий раз, когда она уличит себя в моральном промахе. Не будучи достаточно откровенной или достаточно укрепившись в своей роли якоря, чтобы избегать поклонников-мужчин, она влюбляется в среднего возраста суббогемного мошенника по имени мистер Уорбертон, который заманивает ее в свой дом для поздней ночной беседы и вместе с миссис Семприлл, самой злобной из сплетниц, несет ответственность за ее последующие испытания.

Несколько дней спустя Дороти, страдающая амнезией и не способная осознать прошедшее время, приходит в себя в пригороде южного Лондона, попав в поле зрения банды бродяг, направляющихся на поля хмеля. Переодевшись в Эллен, так звали горничную в ректорате, и последовав за своими новыми спутниками в Кент, Дороти пребывает в любопытном подвешенном состоянии до того момента, когда воскресная газета открывает ей глаза на скандал, частью которого она невольно стала. К ее огромному удивлению, Дороти оказывается пресловутой "дочерью ректора": ее побег из Кнайп-Хилла при луне, якобы засвидетельствованный миссис Семприлл и якобы в компании мистера Уорбертона, привел таблоиды в бешенство за последние три недели. Все это совпадает с окончанием сезона сбора хмеля и арестом Нобби, наставника Дороти в ее новой жизни, за воровство. Не получив ответа на письмо, отправленное отцу, и (ошибочно) полагая, что ее бросили, Дороти решает "немедленно отправиться... в какое-нибудь достаточно большое место, чтобы спрятать ее".

Его дневник по сбору хмеля за 1931 год был тщательно распакован, и теперь Оруэлл пересказывает свои воспоминания о времени, проведенном среди нищих на Трафальгарской площади, написанные в драматическом и временами почти апокалиптическом стиле, заимствованном из сцены "Ночной город" в "Улиссе". Следующий понтонный мост в другую часть жизни Оруэлла перекидывается с внезапным появлением кузена Дороти, баронета сэра Томаса Хэйра - одной из нескольких фигур deus ex machina, проходящих через всю книгу, - посланного ее отцом, чтобы увезти ее на преподавательскую работу в "отталкивающий пригород" Саутбридж. Последующие серийные унижения Дороти от рук владелицы школы, миссис Криви, колеблются между диккенсовской карикатурой и прямым репортажем ("Между прочим, в Англии огромное количество частных школ ...").') Выброшенная - почти в буквальном смысле - на улицу в конце семестра, Дороти немедленно спасается от своего бедственного положения маловероятной фигурой мистера Уорбертона, на плечи которого свалилась задача сообщить ей, что, поскольку миссис Семприлл теперь разоблачена как злобная фантазерка, путь для возвращения в Кнайп-Хилл свободен. Дороти возвращается домой, чтобы примириться с отцом.

Стилистически A Clergyman's Daughter занимает промежуточное положение между эстетическими изысками "Бирманских дней" и более непритязательным почерком его поздних романов. Знаменательно, что знаменитым строкам о том, что за каждым окном в Кнайп-Хилле стоит враг или кредитор, предшествует предложение, потакающее его романтической, природопоклоннической стороне ("The still watery sun, now playing hide-and-seek, April-wise, among woolly islands of cloud", etc.).) Как и "Бирманские дни", как и все другие романы, которые Оруэллу предстояло написать, это история о восстании, которое не удалось, о попытке вырваться из клетки, стены которой сковывают вас, только для того, чтобы через пару сотен страниц обнаружить, что вас вернули на место вашего первоначального заключения. Как Дороти, или так мы предполагаем, смирилась с девичеством, безрадостной тяжелой работой и поздними ночами, проведенными над кастрюлей с клеем, изготавливая картонные сапоги для церковного конкурса, так и Уинстон Смит, полтора десятилетия спустя, закончит свое восстание против автократов, которые держат его в своих руках, решив, что "он одержал победу над самим собой. Он любил Большого Брата". Возможно, это означает, что неправдоподобность романа, мысли писателя, отчаянно пытающегося распаковать свою автобиографию в книгу, независимо от того, соответствует это психологии или нет, имеют второстепенное значение по сравнению с более широким, оруэлловским контекстом, в котором он находится.

В то же время были и более конкретные цели. Если первая часть "Дочери священника" - это прощание Оруэлла с Саутволдом, то она также является его местью. В его неполной руке большинство жителей Кнайп-Хилла - это либо замкнутые сельские типы, либо злобные женщины средних лет, коротающие время за сплетнями. Различные конфессии местного духовенства постоянно перегрызают друг другу глотки, и даже представители рабочего класса либо полудурки, либо, в случае старой миссис Пизер, чьи варикозно расширенные ноги отвратительная Дороти вынуждена помазать, ворчливые невежды. Между тем, что думал Оруэлл о приключениях своей сестры в сфере общественного питания, можно понять по его портрету Ye Olde Tea Shoppe, где скучающие джентльмены повторяют свои подвиги за столом для бриджа ("Дорогая моя, у него было девять пик к тузу-королеве, и он пошел один без козыря, если позволите") и скучают над своими пуделями. Бывают моменты, когда эта неприязнь имеет все признаки перерастания в вендетту. Если кандидат от консерваторов мистер Блифил Гордон очень похож на утрированную версию Пирса Лофтуса, то возникает еще одна связь между сыном первого Ральфом, "эпическим юношей двадцати лет, который писал стихи в стиле "под Элиота"", и сыном самого Лофтуса Мурроу, чей сборник "Неизведанный меч" был опубликован в том же году, когда Оруэлл начал его высмеивать. Что произошло между Лофтусом и Оруэллом, уже не вспомнить, но потомки первого помнят, что если они встречались на улице, то каждый из них отрывисто кивал, а затем мрачно проходил мимо.

В любом случае, он собирался двигаться дальше. Тетя Нелли, всегда поддерживавшая Оруэлла, познакомила его со своей совладелицей Мифанви Уэстроуп, и Оруэллу предложили работу в книжном магазине в Хэмпстеде. Он намерен закончить свой третий роман до конца месяца, - сообщала Нелли своей подруге в письме от 23 сентября, - а затем отправится в Лондон и "пробудет там несколько месяцев". Я дам ему твой адрес". Несмотря на то, что Оруэлла, похоже, ждал приют у Фиерзов в соседнем Голдерс-Грин, вакансия на неполный рабочий день, предложенная миссис Уэстроуп и ее мужем Фрэнсисом, была с жильем. Для писателя в возрасте около тридцати лет, который хотел жить в Лондоне и получать скромную зарплату, имея при этом время для работы, работа была идеальной. Оруэлл покинул Саутволд в конце третьей недели октября и, если не считать редких отпусков, больше его там редко видели. Легко преувеличить его чувства к Саутволду, которые, несомненно, усугублялись тем временем, которое он был вынужден провести там в течение предыдущих девяти месяцев: хотя это, вполне возможно, была раковина упрямства и инертности, это было также место, где он встретил и ухаживал за двумя своими самыми близкими подругами. И на протяжении полутора десятилетий после этого Саутволд оставался в его памяти, всегда способный снабдить его фрагментами деталей, накопленных годами: прогулка мимо King's Head июльским вечером, где Королевский антедилувианский орден буйволов пел "For He's a Jolly Good Fellow" ("или, скорее, они, казалось, полоскали его через пинты пива"), вскоре после этого была перенесена в "Keep the Aspidistra Flying". Но человек, ехавший в поезде из Хейлсворта через Ипсвич на Ливерпуль-стрит в осенний день 1934 года, вряд ли сожалел бы об этом. Новый мир манил.

Оруэлл и жабы

Одним из надежных путей к познанию мира природы Оруэлла является его эссе "Некоторые мысли об обыкновенной жабе", впервые опубликованное в Tribune в апреле 1946 года. Это одно из самых характерных его произведений, полное мельчайших наблюдений (глаз жабы, настаивает он, "похож на золото, точнее, он похож на полудрагоценный камень золотого цвета, который иногда можно увидеть в перстнях, и который, по-моему, называется хризоберилл"), легкого перехода от общего к частному, отстаивания своего объекта как одного из великих символов приближающейся весны и, в конце концов, использования более или менее всей природы в качестве оплота против тоталитарного прилива. Атомные бомбы накапливаются на заводах, полиция рыщет по городам, ложь льется из громкоговорителей, но земля все еще обращается вокруг солнца, и ни диктаторы, ни бюрократы, как бы глубоко они ни осуждали этот процесс, не в состоянии его предотвратить". Есть также несколько бодрящих рассказов о ритуале спаривания животных.

К этому моменту карьера Оруэлла как изучающего мир природы насчитывала почти три с половиной десятилетия. Некоторые из его самых ранних, подростковых писем демонстрируют интерес к "звериным уродам, пахнущим белыми мышами" и спрашивают новости о семейных питомцах. В самом последнем письме, которое он написал домой матери из Сент-Киприанс летом 1916 года, говорится о покупке трех гусениц по имени Савонарола, Павел и Барнабас, а в "Such, Such Were the Joys" признается, что одной из немногих вещей, которые сделали пять лет его жизни там терпимыми, был дружелюбный мистер Силларс с его склонностью к прогулкам на природе по Сассекским даунам. Одним из признаков этого поглощения является его привычка фотографироваться с домашними животными или скотом - собаками его матери, козой Мюриэл на его хертфордширском небольшом фермерском хозяйстве. Другой человек, когда ему делали комплименты по поводу того, как хорошо он воспитывает своего маленького сына, возможно, почувствовал бы себя неловко, заметив, что он "всегда хорошо ладил с животными". Оруэлл, надо полагать, считал воспитание детей и разведение коз ветвями одной и той же далеко не простой темы.

Где лежат корни привязанности Оруэлла к флоре и фауне Англии начала двадцатого века? Полагаю, что на возвышенности над Хенли, где он проводил свои школьные каникулы, бродя по зелени вместе с Джасинтой Будиком. В начале 1930-х годов его письма друзьям пестрят упоминаниями о прогулках на природе, рыбалке, жаворонках, ежах - трудность здесь заключалась в том, чтобы определить, были ли они мертвы или просто впали в спячку - погоне за кисейными мотыльками и птичьими гнездами или поездках на цапель в Саффолк. Естественно, эти вынужденные марши через, как это могло быть, Уолберсвик Коммон или через Блитбургский лес, в двух шагах от дома его родителей в Саутволде, важны тем, что они рассказывают нам о писателе вне службы и о том, как он проводил время вдали от письменного стола. Но еще важнее то, как они использовались в литературных целях. Возьмем лишь самое очевидное проявление этой связи: сколько раз Оруэлл в поисках образа обращается к природе, чтобы сказать, что объект, о котором идет речь, был, скажем, цвета воробьиного яйца?

С одной стороны, "природа" для Оруэлла - это оплот против разрушительных сил современного мира. Как говорится в "Некоторых мыслях", в эпоху растущей механизации, когда вспаханные поля зачищают под муниципальное жилье, а реки перекачивают сточными водами, сохранение детской любви к деревьям, рыбам и бабочкам делает мирное и достойное будущее немного более вероятным. Джордж Боулинг, воспевая радость рыбалки в книге "Coming Up for Air", заходит так далеко, что помещает эту оппозицию в сам язык. Он считает, что в названиях английской крупной рыбы есть "своего рода умиротворение". "Плотва, красноперка, уклея, уклейка, барбель, лещ, пескарь, щука, голавль, карп, линь. Это солидные названия. Люди, которые их придумывали, не слышали о пулеметах, не жили в страхе перед мешком и не проводили время, поедая аспирин, посещая картины и думая, как уберечься от концлагеря". Рыба, судя по всему, является своего рода духовным знаком.

С другой стороны, чувства Оруэлла к природе были неразрывно связаны с его чувствами к женщинам. Его друг Тоско Файвел отмечал, что он был склонен "отпускать себя" стилистически, когда эти два чувства сходились вместе, а одной из ключевых концепций "Девятнадцати восьмидесяти четырех" является идея Золотой страны, где Уинстон и Джулия могут быть самими собой, вдали от мира телеэкранов и бдительных властей. Джасинта, которая видела себя в Джулии, однажды пожаловалась, что место их встречи в лощине, полной голубых колокольчиков, связано с конкретным лесом в Тиклетоне, Шропшир, но более вероятно, что "Золотая страна" основана на воспоминаниях Оруэлла о поездках по сельской местности Саффолка с Элеонорой и Брендой.

Или есть жизненно важное значение той параллельной дорожки в воображении Оруэлла, на которой природа и женщины сходятся в Бернхэм Бичес. Его письма к Элеоноре и Бренде изобилуют планами свиданий среди зелени Бакингемшира. "Было бы лучше всего, если бы мы поехали куда-нибудь, где есть лес... например, в Бернхэм Бичес", - говорится в записке Элеоноре от июня 1933 года. Незадолго до этого он напомнил Бренде, что "в Бернхэм Бичес было так хорошо, и я хотел бы поехать туда снова, когда деревья распустятся". Стоит задуматься, что думали женщины, которых заманивали в этот лесной уголок, о месте ухаживания Оруэлла, и не предпочли ли они в конце концов отправиться куда-нибудь еще. Но Оруэлл был неумолим. О том, что значило для него это место, можно судить по его переносу в неромантические ситуации. Где, в конце концов, Дороти в романе "Дочь священнослужителя" могла бы съесть свой обед на Рождество, как не "в лесу неподалеку от Бернхема, у большого шишковатого букового дерева"? Вы подозреваете, что Оруэлл и сам когда-то поступил так же.

Какими бы страстными ни были размышления Оруэлла о форелевых ручьях, лесах с голубыми колокольчиками и хищных птицах, преследующих верховья Юры, в них нет ничего сентиментального. Как человек, проводивший большую часть своего свободного времени, ухаживая за животными в небольшом хозяйстве в Уоллингтоне или на ферме в Барнхилле, он мог быть ужасно приземленным в вопросах, стоящих на повестке дня. Кормя газель в городском парке Марракеша, он отмечает, что газели - "это единственные животные, которые выглядят достаточно хорошо, чтобы есть их еще живыми, на самом деле на их задние конечности невозможно смотреть без мысли о мятном соусе". В это же время он писал письма домой своему другу Джеку Коммону, которого оставил за главного по животноводству. Прошла ли уже случка Мюриэл, спрашивал он в одном из писем. Кстати, если тебе доведется наблюдать, это зрелище будет не очень приятным". Однако помимо крыс был один вид животных, которому он не мог протянуть руку дружбы. Свиньи, сообщил он корреспонденту из Юры, были "отвратительными скотами". Что касается особи, которую сейчас разводят в Барнхилле, то "мы не можем дождаться, когда она пойдет к мяснику".

Глава 12. За прилавком

Я очень счастлива здесь, за исключением того, что я ненавижу Лондон.

Письмо Элеоноре Жак, 20 января 1935 года

Ему нравилось, когда женщины были интересными и умными, но я думаю, ему было трудно принять, что они могут отдать столько же, сколько получили.

Кей Экевалл

Booklovers' Corner, запомнившийся Оруэллу как стоящий "точно на границе между Хэмпстедом и Кэмден Тауном" и "посещаемый всеми типами, от баронетов до кондукторов автобусов", увековечен в его эссе "Воспоминания о книжном магазине", которое появилось в Fortnightly Review через девять месяцев после того, как он подал заявление. Это одно из самых характерных произведений Оруэлла, полное привлекающих внимание социальных и профессиональных деталей и в то же время насыщенное гротескными обобщениями. Особым бичом недавно вышедшего на пенсию продавца являются надоедливые звонки - неясные старушки, требующие издания, единственным отличительным признаком которых является их красная обложка, "разложившийся человек, пахнущий старыми хлебными корками", стремящийся избавиться от бесполезного хлама (двое из них появляются в "Keep the Aspidistra Flying" с заплесневелым изданием романов Шарлотты М. Йонге) и глубокомысленные фантазеры, заказывающие большое количество книг, за которые они не собираются платить. Есть и другие жалобы на плачевный вкус как покупателей книг, так и посетителей небольшой библиотеки магазина, а также на низкую температуру ("зимой в книжном магазине ужасно холодно, потому что если слишком тепло, окна запотевают, а книготорговец живет за счет своих окон"). Мог ли автор "Воспоминаний о книжном магазине" представить себе будущее в этой профессии? Нет, решил он, потому что "когда я был в ней, я потерял свою любовь к книгам".

На самом деле, эти подробно описанные недостатки сильно преувеличены. Письма Оруэлла осенью 1934 года и весной 1935 года показывают, что среда букинистической торговли - время, проведенное за прилавком, общение с покупателями или поездки за покупками - была той средой, в которой он чувствовал себя как дома, особенно если сравнивать ее с тем, что было раньше. В конце ноября в письме к Рене Раймбо, своему переводчику на французский язык, он признался: "В настоящее время я работаю в книжном магазине. Эта работа подходит мне гораздо больше, чем преподавание". Это новое занятие было настолько конгениальным, что, похоже, он всерьез задумался о создании собственного предприятия. "Я бы очень хотел иметь капитал, чтобы открыть свой собственный книжный магазин", - с тоской сообщил он Элеоноре; 700 или даже 500 фунтов стерлингов было бы достаточно, объяснил он Бренде. С таким же энтузиазмом он отзывался о своем жилье в просторной квартире в особняке своих работодателей на соседней Понд-стрит. Если городские пейзажи северо-запада Лондона были непривлекательными ("Это самый унылый район, - заверил он Элеонору, - но поскольку я довольно занят, это не имеет большого значения"), то доминирующим был кинотеатр "Плейхаус", то, как обнаружили Оруэлл и его товарищ по ночлежке и коллега Джон Кимче, компенсация находилась совсем рядом в заметно цивилизованной атмосфере, царившей в Уэстропах.

Того факта, что Оруэлл попал к Уэстропам через тетю Нелли, вероятно, достаточно, чтобы понять, что это были за люди: серьезные, позднего среднего возраста, благонамеренные, политически "прогрессивные", ничуть не стесненные моральными устоями того времени. О взыскательной хозяйке Гордона Комстока миссис Уисбич говорят, что она считала "молодых женщин" разновидностью чумной крысы; миссис Уэстроуп, спрашивая у своего постояльца, собирается ли он приводить девушек в свою комнату, просто указывала ему на то, что его внеклассная жизнь - это его личное дело. Их своеобразные личности - Фрэнсис Уэстроуп (которого Оруэлл не сразу научился называть Фрэнком), как считалось, был похож на "тихого сельского солиситора"; его жена оценивалась несколько живее - имели социальную направленность, и квартира в Уорик-Мэнсионс была одним из нескольких кругов, в которые Оруэлл теперь имел доступ. Через Ричарда Риса он расширил свои контакты среди авторов "Адельфи". Он посещал Маккечни в Хайгейте, а Фьерзы находились неподалеку в Голдерс-Грин. В то же время погружение Оруэлла в этот новый социальный мир было постепенным. Это была временная жизнь, которую он вел здесь в первые несколько месяцев своего пребывания в Хэмпстеде, и его письма к Бренде и, в меньшей степени, к Элеоноре резко свидетельствуют о разрыве между двумя ландшафтами, которые он населял.

Бренде в середине ноября он написал длинное и довольно удрученное письмо, в котором профессиональная неуверенность и эмоциональная неудовлетворенность нелегко перемешались: "Я очень подавлен. Я чувствую, что моя карьера застопорится примерно на 2 года", - сетовал он. Профессиональные проблемы были двоякого рода: с одной стороны, "Бирманские дни" не смогли найти британского издателя, с другой - он был убежден, что "Дочь священника" представляет собой шаг назад: "Я чувствую, что никто не опубликует роман, который я только что написал, потому что он слишком экспериментальный, и то же самое с книгой, которую я только начинаю". Между тем, очевидно, что, несмотря на бесчисленные отказы предыдущих трех лет, Оруэлл все еще активно добивался хозяйки спортзала в Саффолке ("Но, дорогая Бренда, постарайтесь провести со мной несколько дней после Рождества... было бы еще лучше, если бы мы могли куда-нибудь уехать, возможно, на небольшую прогулку"). И снова Бренде советуют читать Джойса, рекомендуют "Портрет художника как молодого человека" и советуют взять "Две сказки о Шеме и Шаме", фрагмент того, что впоследствии станет "Поминками по Финнегану", который можно было найти на книжной полке гостиной в доме Монтегю. Но есть и признаки того, что круг общения Оруэлла начинает меняться. В том же письме говорится о вечере у Рут Питтер, где он встретил "поэта по имени Памела Трэверс". Это была П. Л. Трэверс, как и он сам, автор "Нового английского еженедельника", недавно начавшая новую литературную карьеру с первой из своих книг о Мэри Поппинс. Никогда не называвший лопату большим тупым предметом, Оруэлл сказал, что она "довольно милая, но ужасно некрасивая".

Через три дня после письма Бренде пришла слегка архаичная записка Элеоноре, призывающая ее разыскать его, если она приедет в Лондон, "если замужние дамы могут делать такие вещи". Но большая часть переписки Оруэлла за первые несколько месяцев его пребывания в Лондоне носит узкопрофессиональный характер - письма его агенту, издателю, переводчику, - и их общий эффект, несмотря на его заявления об обратном, показывает, насколько сравнительно успешным был его старт как писателя. Американское издание "Бирманских дней" вышло в конце октября. Было больше работы над рецензиями для "Адельфи", все еще сосредоточенной на религиозных интересах Оруэлла, вечно настороженно относящегося к римскому католицизму, но стремящегося отдать должное подлинной учености. Так, он хвалит книгу Кристофера Доусона "Средневековая религия" за отсутствие "юмора, которого мы привыкли ожидать как само собой разумеющегося от римских католиков" и приветствует присутствие католического писателя, "который может дать нам что-то лучшее, чем брюзжание [Хиллера] Беллока и щебетание [Рональда] Нокса". К этому времени с Генриетта-стрит пришли новости о "Дочери священника", романе, в точном значении которого Виктор Голланц сомневался настолько, что послал его трем разным читателям. Каждый из них похвалил книгу , но в то же время высказал оговорки. Рубинштейн, что вполне предсказуемо, беспокоился о клевете. Оруэлл, согласившись исключить различные случайные ругательства, убрать сцену, в которой мистер Уорбертон пытается изнасиловать Дороти, и смягчить разоблачение системы частных школ Западного Лондона в части IV, которое, как он признал, было "перегружено", провел месяц, возившись с рукописью, закончил свои правки в разгар предрождественского ажиотажа ("в магазине мы выбились из сил", - сказал он Муру) и вернул текст в Gollancz 17 декабря.

Также были регулярные письма Раимбо, который нравился Оруэллу, поощрял его к переводу "Бирманских дней" и присылал книги и статьи из "Адельфи", которые, по его мнению, могли его заинтересовать. Версия "Down and Out in Paris and London", гранки которой пришли в начале 1935 года, очень понравилась ему ("необычайно хорошая работа", - поздравил он француза в письме от 3 января. Могу честно сказать, что я не только восхищен, но и сильно удивлен тем, как хорошо она выглядит в переводе"). Но большая часть свободного времени Оруэлла осенью 1934 года, похоже, была потрачена на предварительные страницы того, что после долгих душевных терзаний и процедурных дрейфов должно было стать книгой "Продолжайте полет аспидистры". Первое упоминание о ней появляется в письме Бренде в середине ноября ("книга, которую я только начинаю"). Вскоре после этого Элеонора сообщает, что "я написал не более нескольких страниц своей новой книги и очень недоволен ими". В январе появляется упоминание о том, что он "написал стихотворение, которое должно стать частью книги" (это язвительное "День Святого Андрея", напечатанное в "Адельфи" в ноябре 1935 года). Любопытно, что до самого нового года Оруэлл, похоже, не знал, над какой работой он на самом деле работает. Есть даже намек на то, что первоначальная идея, возможно, была связана с нехудожественной книгой, поскольку в письме Элеоноре от конца января говорится: "После всех моих изысканий - которые, однако, не были напрасными - я решил, в конце концов, написать новую книгу как роман, поскольку это дает мне больше свободы действий".

Это была первая зима, которую Оруэлл полностью провел в Лондоне, и низкие температуры - не говоря уже о его все более подозрительном здоровье - иногда тяготили его. В письме Раимбо от конца ноября он жалуется на туман, настолько густой, что иногда невозможно было увидеть с одной стороны улицы на другую, и на "ужасный холод", от которого он страдал. Но в попытке определить, что сделал Оруэлл из новой жизни, которую он вел в лондонском NW3, последний роман все еще прорабатывался издательством Gollancz и его адвокатами, новая книга еще не была концептуально определена, важно отделить декорации Keep the Aspidistra Flying от реальности туманных утр, проведенных за кассой Фрэнсиса Уэстроупа. Книжный магазин Гордона - это мир, в котором мистер Маккини, пожилой, белобородый владелец заведения - шутка, которую оценил бы Сэм Маккини, - дремлет перед газовым камином, в то время как его измученный помощник мучается из-за женщин, денег и нехватки сигарет, уступает бесцельным покупателям из среднего класса в поисках книг о собаках и смотрит сквозь пальцы на 95 процентов клиентов магазина. Завсегдатаи "Уголка книголюбов", напротив, вспоминали тщательно подобранный ассортимент, доброжелательную атмосферу и "восхитительную пару", которая им владела. Подросток, заглянувший туда в середине 1930-х годов, вспоминал пыльный интерьер с высокими полками, поднимающимися до потолка, и обещание сокровищницы, ожидающей разграбления. Точно так же, если Гордон вкалывал пять с половиной дней в неделю, то рабочий день Оруэлла позволял ему три с половиной часа перерыва между 10.30 и 14.00, когда, предоставленный самому себе, он мог приступить к работе.

Пятнадцать месяцев, которые Оруэлл провел в книжной торговле, можно сравнить со многими профессиями, которыми занимались начинающие романисты в конце 1920-х и начале 1930-х годов. Грэм Грин работал в местной газете в Ноттингеме, а затем перешел в "Таймс". Генри Грин занял должность в инженерной фирме своей семьи. Если Оруэлл плохо оплачивался - Гордон Комсток, кажется, получал дома от 2 до 3 фунтов стерлингов в неделю, - то в том образе жизни, который он вел здесь в 1934-5 годах, были явные преимущества. В пыльном салоне магазина сохранилось несколько его снимков в действии. Кимче считает, что его привычка стоять в центре зала, "несколько устрашающая фигура", бросается в глаза благодаря его высокому росту и нежеланию сидеть. Помимо книжных рядов и библиотеки, в Booklovers' Corner были подсобные помещения, где продавались подержанные пишущие машинки и марки. В "Воспоминаниях о книжном магазине" есть несколько язвительных замечаний о коллекционерах марок: "странная, молчаливая, похожая на рыбу порода, всех возрастов, но только мужского пола; женщины, видимо, не понимают прелести приклеивания кусочков цветной бумаги в альбомы". Кимче навсегда запомнил долговязого продавца, который "выглядел почти как газель", возвышаясь над маленьким мальчиком, пришедшим в поисках пакета. Будущий романист Питер Ванситтарт, тогда еще литературно настроенный подросток, вспоминал, как "немного нелюбезный" помощник пытался продать ему экземпляр книги Альфреда Алоиза Хорна "Торговец Хорн на Мадагаскаре" . Ванситтарт, не терпевший уговоров, выбрал "Даму в беде" Уодхауса.

Если Оруэлл, глядя из окна магазина на вид истоптанных листьев и оборванных рекламных плакатов, столь безжалостно описанных в "Keep the Aspidistra Flying", думал, что его карьера приостановилась, то было несколько причин, по которым год с четвертью, проведенные в Лондоне NW3, окажутся формирующим опытом. Самое очевидное, что в течение рабочего дня его окружали книги - тысячи книг, любой формы, размера и тематики, от рядов классики в телячьих переплетах до дешевых современных романов, скопившихся в циркулярной библиотеке. Все это ускорило процесс, который происходил уже некоторое время и который можно описать как попытку Оруэлла примириться с культурными ортодоксами своей эпохи. Каждый из его первых четырех романов - это в некотором смысле разговор, а иногда и спор, с литературной культурой 1930-х годов. В "Бирманских днях" это общение довольно ограничено, это вопрос блаженных романтических фантазий и промелькнувшей сатиры. Литература" для Флори, выброшенного на берег клуба "Кьяуктада", - это своего рода безнадежная мечта, символ желанной жизни, которая, по его предположению, существует где-то за горизонтом. С самого начала его отношения с Элизабет подрываются его неспособностью отделить свои эмоциональные чувства от интеллектуальных ценностей, которые, по его представлениям, представляет эта весьма условная молодая женщина. Он считает, что перед ним образец, который "говорил о Прусте под парижскими платанами". Примечательно, что когда Оруэлл начинает разрушать эту иллюзию, он делает это с помощью культурных сигнификаторов - то есть, приглашая своих читателей более высокого уровня судить о ней по книгам, которые она читает. И вот мисс Лакерстин очень скоро обнаруживают возлежащей на диване с экземпляром книги Майкла Арлена "Эти очаровательные люди". В целом Майкл Арлен был ее любимым автором, но она предпочитала У. Дж. Локка, когда ей хотелось чего-то серьезного". Арлен был "умным" светским романистом, Локк - нетребовательным сентименталистом. Ни один из них не вызвал бы особого восторга у рецензента "Адельфи".

К моменту выхода романа "Сохрани полет аспидистры" ангажированность повысилась на несколько ступеней. С одной стороны, роман представляет собой не что иное, как критику литературного рынка, на котором он происходит. Дата рождения Гордона указана как 1905 год - через два года после его создателя - и, как говорят, его литературный дебют состоялся в знаменитом "Новом веке" А. Р. Орейджа. То, что он думает о литературе своего времени, становится ясно уже на второй странице книги, когда он стоит в библиотеке, мрачно осматривая восемьсот выставленных романов ("Ужасно думать обо всем этом сыром, полусыром мусоре, собранном в одном месте. Пудинг, пудинг из пуда"). Вернувшись в магазин, он начинает подвергать коллекцию не столько литературной критике, сколько всеобщему порицанию. Классика викторианской эпохи; религиозная полемика ("Последняя книга отца Хиллера Честната о пропаганде Р.К."); современные бестселлеры ("Последняя книга Пристли") - все они упоминаются лишь для того, чтобы быть проклятыми, причем особое место в демонологии отводится "умным псевдо-страшным предварительно переваренным биографиям". Чванливые, изысканные книги о безопасных художниках и безопасных поэтах, написанные теми денежными молодыми бестиями, которые так изящно скользят из Итона в Кембридж, а из Кембриджа - в литературные обзоры".

Далее следуют записи миссис Уивер и миссис Пенн, двух клиентов библиотеки, первая из которых - тупица, помешанная на слащавых сагах Этель М. Делл, а вторая гордо несет свой экземпляр "Саги о Форсайтах" титулом наружу, чтобы прохожие могли "выдать ее за высокородную". Литературный разговор о Хью Уолполе разоблачает миссис Пенн как безнадежного середнячка ("В нем есть что-то такое большое. И все же он так человечен с этим" и т.д.), и пара быстро уходит.), пару быстро выпроваживают из магазина, чтобы Гордон мог обратить свое внимание на ужас поэтического отдела, своего рода чертог угасших надежд и недостижений, в котором ушедшие звезды его молодости - Йитс, Хаусман, де ла Маре и Харди - трутся о такие "шкварки уходящей минуты", как Элиот, Паунд, Оден, Дей Льюис и Спендер. "Появится ли у нас снова писатель, которого стоит читать?" - величественно заключает Гордон. Гордон делает грандиозный вывод, прежде чем признать, что "Лоуренс был хорош, а Джойс еще лучше, пока не слетел с катушек".

Читатель, выходящий из этого лабиринта оскорблений, оскорблений и непрерывных жалоб, в котором почти каждая литературная репутация, созданная за последние сто лет, подвергается жестокому расчленению, может быть прощен за вопрос, что именно задумал Гордон, а следовательно, и Оруэлл. Ответ, по-видимому, заключается в том, что его настоящей добычей является не столько плохая литература, сколько энтузиазм и ложные стандарты, в частности, кодексы суждений, в которых социальный статус не менее важен, чем эстетическая ценность. Примечательно, что Гордон стремится к тому, чтобы его стихи печатались в журнале "Primrose Quarterly" ("одна из тех ядовитых литературных газет, в которых модный мальчик Нэнси и профессиональный римский католик ходят bras dessus, bras dessous"). Это звучит подозрительно похоже на "New Criterion" Элиота, так же как Пол Доринг, критик, чьи еженедельные приемы Гордон посещает , очень похож на Джеральда Гулда, печально известного мягкого главного рецензента "Observer", и, по иронии судьбы, о которой не знал бы Оруэлл, одного из читателей "Gollancz", который рекомендовал "Дочь священника" к публикации. В этом контексте диатрибы Гордона о мире, из которого он считает себя исключенным, можно рассматривать как перевалочный пункт на пути к длинному эссе "В защиту романа", которое Оруэлл написал в "Новый английский еженедельник" вскоре после того, как ушел от Уэстроупов. Несомненно, английская художественная литература находится в плохом состоянии, утверждает он, но большую часть вины за это можно возложить на глупых рецензентов, склонных превозносить низкопробные произведения как гениальные.

Хотя атмосфера "Уголка книголюбов" давала Оруэллу возможность выработать свое мнение о литературном Олимпе, на нижние склоны которого он теперь начал подниматься, она также имела важные последствия для его общественной жизни. Кимче, который стал его другом на всю жизнь, вспоминал ночные беседы, в которых Оруэлл рассуждал о римском католицизме и его разрушающем влиянии на общественную жизнь. Одновременно с этим вновь обретенная местность - магазин, квартира и окрестности - не просто открывала доступ к женщинам, но к женщинам такого рода, с которыми он раньше не был знаком. Если Оруэлл все еще решительно преследовал неуступчивую Бренду, постоянно пытаясь назначить свидание во время своих случайных поездок в Саутволд или заманить ее в Лондон ("Постарайся приехать в город как-нибудь во время семестра") и уверяя ее, что он отчаянно хочет встретиться ("Я бы хотел, чтобы ты была здесь"), то он также искал других женщин, некоторые из которых сильно отличались от сирены из Саффолка. За исключением (недоказанных) отношений с бирманскими проститутками, двуличной Сюзетт в Париже и богемной миссис Ферз, его романтические привязанности в основном ограничивались разумными английскими девушками из среднего класса, крепко привязанными к дому и очагу и, когда их выпускали в свет, тщательно опекаемыми. В Лондоне осенью 1934 года он начал встречаться с более независимыми женщинами, свободными духами, которые жили сами по себе, были менее условны в своих взглядах и иногда были менее склонны воспринимать его так же серьезно, как и он сам. Одной из них была Салли, коммерческий художник в возрасте около двадцати лет, "но сохранившая девичество", чье профессиональное призвание выглядит так, как будто оно внесло свой вклад в портрет Розмари в "Keep the Aspidistra Flying". Но были и более существенные отношения с Кей Экевалл, которая держала бюро машинописи на Понд-стрит и завязала с ним разговор в магазине.

Кей - важный свидетель этой части жизни Оруэлла, хотя бы потому, что она - первая из его подруг, оставившая подробный рассказ о том, во что вылились отношения с ним . Ей было двадцать три года, ему - тридцать один, и, осознавая разницу между поколениями, она сразу же обратила внимание на видимые признаки нездоровья: "приятный на вид" мужчина, подумала она, но какой-то иссохший и иссушенный, "как будто его высушили на бирманской жаре". Она любила Оруэлла и была готова лечь с ним в постель, когда позволяли обстоятельства, но при этом знала о глубоко укоренившихся слоях предрассудков и реакции, "ультрамужских" взглядах и склонности к жалости к себе, последняя проявлялась в убеждении, что борьба, которая была характерна для его жизни в последние пять лет, сделала его "жертвой несправедливости". Был также вопрос о его воспитании и проблемах, которые оно создавало. Вместо того чтобы противостоять некоторым поведенческим установкам, привезенным из Итона и Бирмы, Кей считает, что он "бережно хранил их". В то же время, любопытная скрытность некоторых его мнений сочеталась с убеждением, что в глубине души он был бунтарем, постоянно реагирующим на влияние, которое его сформировало, и побеждающим его. Что касается его отношения к женщинам, Кэй обнаружил слабый оттенок снисходительности: он мог наслаждаться их обществом, но "я не думаю, что он рассматривал их как силу в жизни".

В жизни были и другие силы, которым Оруэлл казался таким же невосприимчивым. Это была эпоха национального правительства Рамсея Макдональда, в котором доминировали тори, растущего уровня безработицы и тревожных новостей из континентальной Европы. Характерной чертой большинства литературных жизней начала 1930-х годов стало их постепенное подчинение международному кризису, развивающемуся вокруг них. Даже Алек Во, по сравнению с которым ни один романист межвоенной эпохи, кажется, не вел более сибаритское существование, записывает, что заводит левых друзей, совершает поездки в Россию и пытается, по его словам, "понять, как молодое поколение относится к политическим и социальным событиям того времени". Но, по словам Кей, ни разу во время прогулок по Хэмпстед-Хит и обедов в дешевых ресторанах, из которых в основном состояли их отношения, Оруэлл не проявил особого интереса к политике. Нет причин сомневаться в этом, и все же одной из особенностей его новой жизни на севере Лондона является его регулярное общение с людьми, для которых политика - а иногда и полноценный политический активизм - была неотъемлемой частью их повседневной жизни.

Одним из таких идеологов был сэр Ричард Рис, чье альтер-эго Равелстон в книге "Keep the Aspidistra Flying", как говорят, "годами" пытался обратить в социализм не желающего этого Гордона. Еще двое - Фрэнсис и Мифанви Уэстроуп, оба были членами Независимой лейбористской партии. Сэм Маккини был еще одним членом ILP, и, благодаря своему происхождению из Глазго, был в хороших отношениях с ее главным парламентарием Джеймсом Макстоном. Все это не является убедительным доказательством приобщения Оруэлла к левой политике. С другой стороны, невозможно представить, что он мог проводить время в квартире Уэстропов, с Рисом или в доме МакКечни в Хайгейте без определенного количества левой пропаганды - левой пропаганды, надо сказать, особого, специализированного и, как вы подозреваете, весьма заманчивого сорта.

На самом деле, МЛП могла быть основана с явной целью, чтобы в какой-то момент ее существования Оруэлл заинтересовался ею. Основанная еще в 1893 году самим Кейром Харди, она сыграла ключевую роль в объединении профсоюзов, фабианцев средней руки и отделившихся либералов, из которых состояла первоначальная парламентская Лейбористская партия. Практически все, кто был кем-то в ранней истории британского социализма - Макдональд, Сноуден, Эттли, Беван - в то или иное время были ее членами. Если сорок лет спустя с ее послевоенной инкарнации сошла большая часть налета, то лицо, с которым партия предстала перед миром - прогрессивное, новаторское, альтруистическое, не совсем пацифистское - было весьма привлекательным для определенного типа потенциальных сторонников и (все чаще) сторонников среднего класса, и хотя звезда Макстона давно угасла, все еще были молодые приверженцы, способные нести флаг: Эллен Уилкинсон, будущий член парламента от Джарроу, была одним из лидеров.

Все это не означает, что нужно игнорировать все более маргинальный статус МЛП в политическом мире середины 1930-х годов. Для кандидата в парламент от мейнстрима, такого как А. Л. Роуз, она была "касательной", в которой доминировал человек, "не имеющий чувства политической реальности", и которая в конечном итоге стала "просто фрагментом Лунатической грани" - именно те качества, которые могли сделать ее привлекательной для Оруэлла, можно сказать. Между тем, в политическом аквариуме, к которому он теперь был приобщен, содержались еще более странные, а иногда и более экстремальные рыбы. Его работодатели познакомили его с троцкистом Регом Гроувсом, который работал в магазине раньше него. Майкл Сэйерс, молодой поэт, познакомившийся в это время и входивший в кружок "Адельфи", был открытым коммунистом. Опять же, то, что Оруэлл сделал из их анализа современной политики, не поддается восстановлению, но он должен был понимать, что в той среде, в которой он проводил большую часть своего времени, то, на чьей стороне стоял человек в политических дебатах того времени, было вопросом первостепенной важности.

Если взглянуть на него сквозь призму растущей литературной нагрузки - один роман недавно опубликован в Америке, второй ожидает суда на Генриетта стрит, а третий медленно созревает в квартире на Понд стрит - и новых знакомств, которые манили его в часы досуга (если он все еще был "довольно одинок" в мегаполисе, он, по крайней мере, "завел несколько друзей, включая некоторых из тех, кто пишет для "Адельфи"", - говорил он Элеоноре), есть способ, с помощью которого лондонская жизнь Оруэлла начинает правильно фокусироваться в начале 1935 года. В то время как некоторые связи с прошлым были прочно разорваны - Коллингсы находились за несколько тысяч миль, - другие по-прежнему требовали его внимания. Например, на второй неделе января Леонард Мур получил довольно стыдливое письмо от своего клиента, в котором были приложены два рассказа тети Нелли ("Я не думаю, что вы можете что-то с ними сделать, но я посылаю их на всякий случай, вдруг вы сможете, так как я сказала, что сделаю все возможное, чтобы они были опубликованы"). Голландца, который продолжал волноваться по поводу A Clergyman's Daughter, заверили, что "ни один из персонажей не является портретом живых людей, ни одно из имен не является именем реально известных мне людей". Ни одно из этих утверждений не было полностью точным, и бесцеремонное отношение Оруэлла к беспокойству юридической команды Gollancz вскоре приведет его к серьезным неприятностям.

Все еще пытаясь разобраться с Keep the Aspidistra Flying, Оруэлл взял несколько дней отпуска в магазине, провел их в окрестностях Бернхема и отправился в Сток-Погес, вдохновивший Грея на "Элегию, написанную в сельском церковном дворе", где он бродил среди могил, читая столько стихотворения, сколько мог вспомнить. Была также поездка в Итон, который, по мнению вернувшегося королевского стипендиата, не "заметно изменился за четырнадцать лет". Вернувшись в Лондон, он жаловался на усталость и "плохое времяпрепровождение", что, предположительно, было его причиной. Бренде, в середине января, он рассказал о подвиге, когда поздно вечером в воскресенье "я вышел из дома друга... обнаружил, что там не ходит транспорт, пришлось пройти несколько миль под моросящим дождем, оказался заперт, и пришлось устроить настоящий ад, прежде чем я смог разбудить кого-нибудь и попасть внутрь". Это, вероятно, относится к вечеру, о котором вспоминает дочь Сэма Маккини Маргарет, когда Оруэлл ("высокий, больной и растрепанный") и легко одетый гость явились в новый дом семьи в Стэнморе и проболтали большую часть ночи. Утром гость ушел, вместе с шинелью Сэма. Я отдал его Эрику, - признался жене свободолюбивый Маккини.

В лондонской жизни Оруэлла в середине 1930-х годов неизбежно присутствует нечто однобокое. С одной стороны, он проводил время в новом месте, встречая новых людей. С другой стороны, друзья, которым он посылал подробности своих приключений на , вернулись в мир, который он покинул; эмоциональный капитал, который он вложил в них, означал, что были некоторые аспекты его новой рутины, о которых он тактично предпочитал молчать. Например, ни слова о Кее, похоже, никогда не доходили до Бренды или Элеоноры. Есть ощущение, что в письмах к этим старым подругам из Саффолка Оруэлл все еще отчаянно пытается произвести на них впечатление, какое бы мнение о себе он в то время ни имел. Письмо к "Дорогой Элеоноре" - еще один вариант написания - от 20 января начинается с новостей Саутволда, переходит от смерти старой соседки Блэров миссис Пулейн ("Боюсь, ее сын будет ужасно скучать по ней") к приему "Бирманских дней" в Америке ("Рецензии были неплохие, но их было недостаточно"), а затем предлагает несколько любопытных замечаний о том, что он явно воспринимает как свой аутсайдерский статус в литературном мире. Раньше я говорил, что мне нужно завязывать с написанием романов, прежде чем я "уйду в себя", но боюсь, что я уже безвозвратно "ушел в себя", и меня уже "режут все приличные люди", т.е. поэты, критики и т.д.".

Невозможно понять, что именно имеет в виду Оруэлл. Возможно, "Going native" относится к путешествиям, в результате которых была написана английская половина романа "Down and Out", в Париж и Лондон, но, в общем и целом, они были хорошо приняты. В любом случае, кто эти поэты и критики, которые его режут? Оруэлл никогда не говорит. Какими бы ни были обиды, реальные или мнимые, которым он мог подвергаться, было несколько достойных людей, которые с радостью помогали его карьере. Новости с Генриетта-стрит о "Дочери священника" были положительными (письмо Муру от 22 января благодарит его за то, что он "так хорошо договорился с Gollancz"). Что еще лучше, Голланц решил, что хочет еще раз посмотреть "Бирманские дни", ему понравилось то, что он перечитал, и впоследствии заверил автора и агента, что при условии, что "будет уделено время" потенциально клеветническим отрывкам, роман будет безопасно опубликован в Великобритании. Несколько пустяковых изменений" приведут текст в порядок, беспечно сообщил Оруэлл Муру. На самом деле, подготовка книги к публикации включала в себя встречу с участием Голланца, Рубинштейна и, возможно, Нормана Коллинза, а также много часов, проведенных в бирманских справочниках 1920-х годов в поисках реальных людей, чьи имена могли случайно попасть в книгу. Когда Оруэлла спросили о романном элементе романа, он оказался до крайности неискренним. Признав, что когда-то он мог слышать о "ком-то по фамилии Лакерстин", но не признавшись, что взял имя главного пьяницы клуба "Кьяуктада" из списков доставки "Рангунской газеты", он согласился изменить его на Латимер. С именем индийского врача произошло то же самое.

Сейчас Оруэлл находился в необычном положении: на ближайшие три месяца у него были запланированы к публикации два романа. Их преемник все еще не давал ему покоя. "Я хочу, чтобы этот был произведением искусства, а это невозможно сделать без кровавого пота", - сказал он Бренде в середине февраля. В письме также сообщалось о смене адреса: его место в квартире Уэстропов было сдано с условием, что его придется уступить, если новый жилец будет готов платить за две комнаты - комнату Оруэлла и смежную с ней. И снова миссис Фиерц стала его спасительницей, поселив его у своей подруги Розалинд Обермайер в доме 77 по Парламентскому холму, NW3, и, очевидно, субсидировав переезд. В другом письме Бренде от начала марта он рассказывает о распорядке своего нового жилища - в частности, о том, как он приобрел простейшую газовую плиту под названием "Bachelor Griller", которая позволила ему самостоятельно готовить ужин на три персоны, - и одновременно рассказывает о своих увлекательных экскурсиях по книжным магазинам Уэстропов: покупка коробки изысканных резных деревянных шахматных фигур за 7s 6d; мрачный визит в дом, населенный старушкой и ее дочерью средних лет, где перегорел свет, и он был вынужден ползать по стропилам, делая ремонт при свечах.

Оруэлл не произвел особого впечатления на другую квартирантку миссис Обермайер, девушку двадцати с небольшим лет по имени Джанет Гимсон, которая считала его старым, трупным и неумелым в быту. Но его взгляд все чаще устремлялся куда-то в другое место. Я познакомился с некоторыми более интересными людьми + иногда приглашаю их к себе в комнату", - сказал он Бренде месяц спустя. Кого же развлекал Оруэлл со своим холостяком Гриллером? Другим новым другом, появившимся в это время в кругу, в который входили Кей и Сэйерс, и впервые встретившимся на ужине в ресторане "Берторелли" на Шарлотт-стрит, был Рейнер Хеппенстолл, йоркширец двадцати с небольшим лет, недавно окончивший Лидский университет и начавший писать для "Адельфи". Хеппенстолл, который наслаждался кухней Парламентского холма ("Он подал нам очень хороший стейк, и мы пили пиво из кружек с узором в виде деревьев, которые он коллекционировал"), - странная фигура, склонная к бурному энтузиазму и, по легенде, сварливая, чьи последующие отношения с Оруэллом были весьма неоднозначными. Существует большая вероятность того, что при написании книги "Дорога на Уиган Пирс", где рассказывается о "маленьком сорном йоркширце, который почти наверняка убежал бы, если бы на него огрызнулся фокс-терьер, говоря мне, что на юге Англии он чувствует себя "диким захватчиком"", Оруэлл имел в виду Хеппенстолла. Когда он пришел читать этот отрывок, Хеппенстолл тоже так подумал. Здесь, весной 1935 года, Оруэлл рассматривал его как полезного профессионального союзника - письмо к Муру от конца февраля отмечает его как потенциального рецензента "Дочери священника" - и как интересного собеседника. Бренда, прочитавшая одну из его рецензий, сообщала, что он "очень милый... очень молодой, двадцать четыре или пять, я бы сказал, и страстно интересуется балетом".

Были планы провести выходные в начале марта в Саутволде ("Не могу передать, как я жду с нетерпением приезда... Надеюсь, он не сорвется"). Но большая часть свободного времени Оруэлла была занята продвижением его нового романа. Хотя Голланц продолжал мучиться над мисс Мэйфилл, Ye Olde Tea Shoppe, миссис Семприлл, свекольным заводом Блифил-Гордон и героиней книги почти до самого момента сдачи рукописи в печать ("Дороти полностью вымышлена", - заверил его Оруэлл в начале февраля), публикация тиражом в две тысячи экземпляров была назначена на 11 марта. Автор признался, что книга ему не понравилась - "дрянь", сказал он Бренде, за исключением сцен на Трафальгарской площади. То же самое он сказал Раимбо ("К сожалению, это роман, который мне совсем не нравится, и он не стоит того, чтобы переводить его на французский, даже если нам удастся найти издателя") и в еще более преувеличенной форме Элеоноре: "Мне так стыдно за него, за исключением одного отрывка, который, возможно, вы помните, что я предпочел бы не позволить им опубликовать его, только потому, что мне нужны деньги".

Рецензии были, как известно в книжной торговле, неоднозначными: похвалы за владение Оруэллом материалом часто сопровождались жалобами на структурные и процедурные недостатки романа. В. С. Притчетт в "Spectator" высоко оценил "огромное знание низшей жизни", продемонстрированное в сценах на Трафальгарской площади, сожалея о том, что он назвал "трюковым стилем Джойса" и предположил, что Оруэлл был по сути сатириком, которого к концу романа заманили "болтливые удобства карикатуры". Питер Квеннелл в "New Statesman" был обескуражен пассивной ролью Дороти в происходящем, ее статусом "литературной абстракции, с которой происходят события". Как бы Оруэлл ни был уязвлен некоторыми из этих критических замечаний - он пришел к выводу, что книга получилась лучше, чем того заслуживала, - он был бы успокоен отличием рецензентов. Мнения Притчетта и Квеннелла были достойны внимания, как и мнение Л. П. Хартли в "Обсервере". Кроме того, его воспринимали всерьез, и не в последнюю очередь его издатель. Голланц, убежденный в том, что он выбрал победителя, сказал Муру, что его протеже обладает талантом, чтобы стать одним из ведущих авторов в списке Генриетта-стрит.

Нет ни намека на то, что могло произойти во время весенней поездки в Саутволд к Бренде. В письме к ней в апреле он сообщает лишь, что новостей немного, дела в магазине идут плохо, а новый роман продвигается вперед ("Я вполне доволен теми частями, которые у меня получаются, но я вижу, что мне придется потрудиться, чтобы объединить их, чтобы разные части не противоречили друг другу"). Он вернулся к этой теме несколько дней спустя ("Проблема с этим в настоящее время в том, что это все еще в разных стилях, и это будет большая работа, чтобы гармонизировать это"). Кажется очевидным, что Оруэлл не только намеревался потрудиться над "Keep the Aspidistra Flying", но и что даже на этом этапе он все еще вникал в суть: в письме к Муру, написанном месяц спустя, он предвидит, что "это займет у меня весь год. Я не собираюсь торопиться, так как мне очень нравится его замысел и я очень хочу сделать хорошую работу над ним".

Чем занимался Оруэлл в свободное время весной 1935 года? В его письмах время от времени встречаются упоминания о походах в театр: поездка в Колизей, чтобы увидеть модную гарлемскую танцевальную труппу "Черные дрозды" ("bored stiff"); билеты на Генриха IV, части I и II, средневековую пьесу о морали "Эвримен" и сценическую версию бестселлера Уолтера Гринвуда "Любовь в трущобах". Или то, как он провел праздничные выходные в начале мая - очень разрозненная операция, которая, как описала Бренда, резко подчеркивает некоторые противоречия его темперамента и круга общения. Воскресенье и понедельник он провел в Брайтоне, где, ненадолго задержавшись на берегу моря, отправился вглубь города, собирал колокольчики и нашел гнездо снегиря. Суббота, однако, застала его в квартире Риса в Челси. Оруэлл, забыв, что в понедельник банки будут закрыты, пришел занять денег. Риз, напротив, "был на каком-то социалистическом собрании". Приглашенный туда и попросивший присоединиться к процессу, Оруэлл провел три часа с "семью или восемью социалистами, пристававшими ко мне", включая шахтера из Южного Уэльса, который "вполне добродушно" сказал ему, что если бы он был диктатором, то расстрелял бы его, после чего сбежал в Вест-Энд. Ему потребовалось два часа, чтобы вернуться в Хэмпстед, поскольку центр Лондона был переполнен празднующими серебряный юбилей короля Георга V. "Что меня удивило, так это то, что большинство из них были очень молоды - последние люди, которых можно было бы ожидать увидеть полными патриотических чувств".

В этом письме Бренде представлено несколько Оруэллов: любитель природы, чье представление о хорошо проведенных выходных - это уединенная прогулка у моря; отстраненный и на данный момент все еще недоумевающий наблюдатель социалистической политики, для которого любая приверженность левым все еще далека; и социолог-любитель, ломающий голову над поведением толпы в Вест-Энде. Все они еще более отчетливо проявятся в последующие годы. А пока, несмотря на заверения Бренды, что "новостей немного", Оруэлл спокойно хранил важнейшую информацию. Здесь, в Хэмпстеде, а именно в комнате в квартире миссис Обермайер, он влюбился.

Глава 13. Единственный, кого я знаю

Я не знаю, что я был особенно несчастен в последнее время - по крайней мере, не больше, чем обычно.

Письмо Бренде Салкелд, май 1935 года

Я восхищался Эйлин и считал, что она заслуживает кого-то получше, чем безродный писатель.

Лидия Джексон

Ранние отношения Оруэлла с Брендой Салкелд и Элеонорой Жакес - с любой из его предыдущих подружек, если до этого дойдет дело, - окутаны тайной. К счастью, большинство людей, которые были свидетелями его ухаживаний за женщиной, ставшей его первой женой, оставили пунктуальные отчеты о том, что они видели и слышали. Их отношения начались весной 1935 года, когда недавно поселившийся в доме миссис Обермайер объявил, что хочет устроить вечеринку. Это было легче сказать, чем сделать. Комната Оруэлла была маловата для развлечений. Да и интерьер не был особенно привлекательным: "Не только грязно, но и довольно убого", - вспоминал один из друзей. Повсюду валялась полусъеденная еда, и было очень пыльно". Учитывая эти недостатки, квартирант и хозяйка решили объединить свои ресурсы и провести совместное мероприятие, используя все помещение.

Миссис Обермайер, которая в это время училась на магистра в области психологии образования у Сирила Берта в Университетском колледже Лондона, пригласила нескольких своих сокурсниц, чтобы пополнить толпу. Две из них, Эйлин О'Шоннесси и Лидия Джексон, пришли вместе, пешком поднявшись на Парламентский холм от станции метро. Предупрежденные заранее, что они могут ожидать увидеть в гостиной двух писателей по имени Эрик Блэр и Ричард Рис - эти имена ничего для них не значили - они пришли, чтобы найти двух чрезвычайно высоких мужчин, "задрапированных над незажженным камином" и погруженных в беседу. Лидия, по крайней мере, не была впечатлена: "изъеденный молью", - поставила она диагноз. Она была удивлена тем, что Оруэлл и ее подруга сразу же понравились друг другу и провели большую часть ночи в глубокой беседе. Позже Эйлин призналась, что была "довольно пьяна, вела себя очень плохо, очень шумно". Каковы бы ни были масштабы ее плохого поведения, оно понравилось Оруэллу, который, как только гости удалились, тут же сообщил своей хозяйке: "Вот на такой девушке я хотел бы жениться". По инициативе ли своего квартиранта или по собственной инициативе, миссис Обермайер через два дня устроила званый обед, на который были приглашены Оруэлл и Эйлин: "очень веселая вечеринка", вспоминала она, по окончании которой она оставила будущих влюбленных в гостиной и отправилась навестить друзей, живших неподалеку.

Оруэлл почти не оставил публичных комментариев о женщине, которую можно с полным основанием назвать великой любовью всей его жизни; то, что он признавался, что думал или чувствовал по отношению к ней, можно суммировать в нескольких весьма условных предложениях. Но сама Эйлин имеет привычку ускользать от сетей, расставленных для того, чтобы поймать ее: при всех биографических ресурсах, которые были привлечены к ней - см. превосходную книгу Сильвии Топп "Эйлин: создание Джорджа Оруэлла" (2020) - она остается неуловимой личностью, которую никогда не поймать в воспоминаниях, но которая поразительно жива в горстке сохранившихся писем. К моменту ее появления в гостиной миссис Обермайер ей было около тридцати лет, она была исключительно худой девушкой, которую ее ближайшая подруга прозвала Свиньей, чей средний рост (5 футов 5 дюймов) и бледный цвет лица привлекали внимание к ее хрупкости: если бы она не пользовалась косметикой, то выглядела бы так, как будто вот-вот упадет в обморок, объяснила она однажды. Хотя она сильно отличалась от Кей, она тоже представляла собой образец женственности межвоенной эпохи, с которой Оруэлл имел очень мало опыта. Дочь таможенного и акцизного чиновника из Саут-Шилдса, Эйлин - необычно для женщины ее происхождения - провела три года в колледже Святого Хью в Оксфорде, читая английский язык и литературу (более сложный из двух предлагаемых курсов английского языка, поскольку он включал изучение англосаксонского языка), и была достаточно заинтересована в академической карьере, чтобы быть серьезно разочарованной своим дипломом второго класса. Впоследствии она перебрала практически все профессии, доступные образованной молодой женщине ее социального происхождения - это и преподавание в школе-интернате для девочек, и секретарская работа, и компаньонка пожилой дамы, и заведование машинописным бюро - так много, что кажется, будто бесчисленные профессии, которыми занимались девушки, живущие в клубе Берпенфилд на Ангельском тротуаре Пристли, были сфокусированы на одной заключенной.

В отличие от Кей, Эйлин все еще жила дома. Адрес, указанный при зачислении на курс UCL осенью 1934 года, был домом в Блэкхите, который также занимали ее мать, ее брат Лоуренс, все более выдающийся торакальный хирург, известный (путано) в семье как Эрик, и его жена-врач Гвен. Мир, населенный О'Шонесси, был важен для нее - ее преданность брату распространялась на редактирование и корректуру его медицинских работ, - в результате чего Оруэлл вскоре был втянут в их паутину. Воскресные прогулки или экскурсии по живописным местам Хоум Каунти почти всегда заканчивались семейными ужинами в Блэкхите или в более солидном доме по адресу 24 Crooms Hill, Greenwich, который Эрик и Гвен приобрели летом 1935 года. Важно отметить, что Эйлин, похоже, проявляла более традиционную сторону Оруэлла - его принадлежность к высшему среднему классу. Они вместе катались верхом на Blackheath Common; Хеппенстолл вспоминал, как его угощали назидательными замечаниями о "подходящем" происхождении семьи Эйлин.

Отношения Оруэлла и Эйлин почти всегда попадают под рубрику "вихревой роман": молниеносное ухаживание, которое реализовалось в предложение руки и сердца чуть более чем за месяц. Невозможно сомневаться в интенсивности чувств Оруэлла, и все же в начале лета 1935 года несколько его эмоциональных мостов, похоже, так и остались непогашенными. Например, в первую неделю июля он планировал поездку в Саффолк, призывал Бренду "постараться выделить для меня немного свободного времени (во всяком случае, по вечерам)" и требовал, чтобы она встретилась с ним в Хейлсуорте в следующее воскресенье. Мы знаем, что эта конкретная поездка имела место, поскольку в письме Раймбо от середины месяца упоминается, что писатель провел несколько дней в Саутволде. Естественно, на этом этапе Оруэлл не стал бы говорить Бренде что-либо об Эйлин, хотя в более раннем письме, отправленном в мае, содержится дразнящее замечание о том, что она "не особенно несчастна", что может быть жестом в ее сторону. В любом случае, это не похоже на работу человека, который полностью посвятил себя пока что анонимному третьему лицу.

Реакция Эйлин на предложение руки и сердца была однозначно неоднозначной: она была заинтригована своим новым бойфрендом, ей нравилось проводить с ним время, но на этом раннем этапе она не решалась сделать решительный шаг. Опять же, отчасти сложность в определении того, где Оруэлл и Эйлин находились друг с другом - здесь, в 1935 году, или в любой другой момент их отношений - заключается в том, что большая часть того, что было написано о них, принадлежит третьим лицам, в основном друзьям Оруэлла, которые склонны видеть ее через призму, которую он, так сказать, создал для них. Будучи показанной знакомым своего мужа и иногда нервничая из-за этого, она, как правило, реагировала соответствующим образом. Так, Энтони Пауэлл и его жена леди Вайолет, хотя она им и нравилась, отмечали ее "защитную" сторону. 'Очаровательная', 'умная', 'независимая', - произносили другие литературные знаменитости, но, как вы подозреваете, это бромиды, отчеканенные случайными наблюдателями, которые не приложили никаких усилий, чтобы определить, какова на самом деле женщина, в обществе которой они сидят. Оруэлл усугубляет эту проблему тем, что не пишет о ней сам: вы можете прочитать большинство писем, которые он прислал из их пребывания в Марокко несколько лет спустя, не зная, что она там была.

И все же, какой бы загадочной ни оставалась Эйлин для некоторых друзей Оруэлла, они были едины во мнении, что она была ему полезна, выводила его из себя и добавляла новое измерение к той личности, которую он предлагал миру. Несомненно, во многом это было результатом того, что она находила удовлетворение в некоторых качествах, из-за которых предыдущие девушки иногда получали отпор: Любезность Оруэлла, его требовательный сухой юмор и его странные навязчивые идеи пришлись ей по вкусу. Что касается их свадьбы, то помимо необходимости Эйлин точно определить, что она думает о своем женихе, существовало еще несколько препятствий. Одним из них, естественно, были деньги. Эйлин была студенткой. Доход Оруэлла, складывающийся из авансов "Голланца", литературной журналистики и работы в магазине, с трудом достигал 300 фунтов стерлингов в год; что еще хуже, торговля в "Уголке книголюбов" упала, и в письме Бренде, налаживающей поездку в Саутволд, он жалуется, что "мою зарплату, такую, какая она есть, снова урезают". Но еще одним вопросом было будущее Эйлин, ее учеба и то, как можно использовать ее знания. Некоторые из ее друзей удивлялись ее очевидной готовности следовать планам Оруэлла. Кей, хотя и была рада оставить свой пост, как только увидела, насколько хорошо Оруэлл и Эйлин ладят друг с другом, была озадачена тем, что выглядело как намек на раболепие. Ее преемница, по ее мнению, "имела собственный интеллектуальный статус... Я думала, что это довольно трагично, что она должна отказаться от всего этого".

Тем временем лето 1935 года продолжалось: стояла очень жаркая погода, сообщал Оруэлл Бренде, "+ я ежедневно принимал ванну, часто перед завтраком". Бирманские дни" появились в магазинах, получив приличные продажи - более трех тысяч экземпляров, по словам автора, - и хорошие отзывы: Шон у Фаолаин в "Спектаторе" посчитал, что "у мистера Оруэлла есть свои методы, и они абсолютно компетентны в своем классе", а Г. У. Стоуньер из "Фортнайтли" похвалил его комедию и рекомендовал "всем, кто любит живую ненависть в художественной литературе". Исключением стал анонимный критик из Times Literary Supplement, которого позже назвали Г. Э. Харви и который, судя по его возвышенному тону, был старой рукой Бирмы. Книга имела "следы силы", решил Харви , но была "пропитана желчью". Кроме того, она была непростительно пристрастной. Автор полностью игнорирует новый тип бирманских чиновников, людей с высоким характером, которые возмущены У По Кинами даже больше, чем мы. А когда он пишет об их английских начальниках, что мало кто из них работает так же усердно и толково, как почтмейстер в провинциальном городке, он показывает, что вряд ли имел дело с людьми, которые действительно управляют страной".

Оруэлл не ответил на это, но если бы он это сделал, его ответ, вероятно, последовал бы в том же духе, что и в случае с М. Поссенти, возмущенным ресторатором, который пожаловался на "Down and Out": он близко наблюдал общество, о котором писал, а рецензент - нет. В последующие месяцы положительный прием романа имел несколько приятных побочных эффектов. Среди корреспонденции, которую он вызвал, было письмо от антрополога Джеффри Горера, автора "Африканских танцев" (1935), который стал одним из самых близких друзей Оруэлла на всю оставшуюся жизнь. Но была и повторная встреча с "товарищем, которого я хорошо знал в школе и который дал мне хорошую рецензию, не зная, что это я". Это был Сирил Коннолли, который нашел книгу "восхитительной" и рекомендовал ее "всем, кто любит выплески эффективного негодования, графические описания, превосходное повествование и иронию, сдобренную язвительностью". Вслед за этим хвалебным отзывом состоялась встреча в "Холостяцком гриле", где хозяин подал "превосходный" стейк с картошкой, и возможность для обоих мужчин заметить изменения, которые произошли с ними за тринадцать лет. Коннолли, который женился на американской наследнице и безбедно жил в Челси, мрачно осознавал, какое впечатление он производит. Приветствие Оруэлла было "типичным", подумал он, "долгий, но не дружелюбный взгляд и его характерный хриплый смех". "Что ж, Коннолли, я вижу, что вы одеты гораздо лучше, чем я", - в конце концов предложил он. Коннолли вспомнил свой шок от внешнего вида старого друга, "потрясенный изрезанными бороздами, идущими от щеки к подбородку".

В профессиональном плане "Бирманские дни" тоже пошли Оруэллу на пользу. Коннолли свел его с Раймондом Мортимером, литературным редактором газеты "Нью Стейтсмен", который обещал работу. А через Мура ему предложили представить набросок серийного рассказа в газету "Ньюс Кроникл". Серийные рассказы объемом восемьдесят тысяч слов и длительностью в несколько недель были характерной чертой Флит-стрит 1930-х годов, хорошо оплачивались (обычный гонорар составлял 350 фунтов стерлингов) и широко рекламировались: Алек Во вспоминал, как однажды зимним утром он был в восторге, увидев вереницу автобусов, идущих по Пикадилли, каждый из которых был украшен слоганом "Сериал Алека Во". Польщенный приглашением, хотя, несомненно, понимая, насколько он по темпераменту не подходит для работы такого рода, Оруэлл трудился над созданием первого отрывка - обычно он состоял из пяти тысяч слов - испытывал, как он сказал Хеппенстоллу, "невыразимые муки" и выдержал неделю "агонии", прежде чем "чудовищная вещь" была отправлена Муру в почти полной уверенности, что ничего так и не появится. Ему повезло больше: его попросили посетить собрание литературного общества Южного Вудфорда, где, выступая с докладом о "Down and Out", он собрал аудиторию в четыреста человек и, как он с гордостью сообщил Хеппенстоллу, "получил большой успех". Возможно, можно было бы организовать дальнейшие выступления, предложил он Муру.

И всегда оставались рецензии для "Адельфи", а также для "Нового английского еженедельника" и его ободряющего, хотя и не платящего редактора Филипа Мейрета. В августе в "Mairet" Оруэлла можно было застать за одним из его самых обычных трюков в качестве рецензента в 1930-е годы, который заключался в том, чтобы не одобрить или, во всяком случае, не впечатлить книгу, от которой в обычных обстоятельствах можно было бы ожидать, что он будет восхищаться. На бумаге "Двадцать тысяч улиц под небом" Патрика Гамильтона, обширная лондонская трилогия, первая часть которой вышла еще в 1929 году, звучит именно в духе Оруэлла: длинное, мрачное произведение с тщательно рассчитанным натурализмом, действие которого происходит в пабах, на унылых задворках и в захудалых ночлежных домах, с обширным составом барменов, проституток и коварных соблазнителей, и не совсем далекое от мест действия собственного незавершенного произведения Оруэлла. Увы, Гамильтон был протеже Дж. Б. Пристли, который написал предисловие, и поэтому роман проклят за недостатки, которые Оруэлл обнаружил в "Тротуаре ангелов": "Он вознамерился, достаточно искренне, написать роман о "реальной жизни", но с пристлианским допущением, что "реальная жизнь" означает жизнь низшего среднего класса в большом городе, и что если вы можете вместить в роман, скажем, пятьдесят три описания чая в Lyons Corner House, вы сделали трюк".

Письмо Бренде от начала июля предупреждает ее о скорой смене адреса, вызванной снижением его зарплаты ("Я действительно не могу позволить себе жить в этом квартале"). В начале августа, вместе с Хеппенсталлом и Сэйерсом, и по предложению миссис Фиерз, он организовал джентльменскую квартиру по адресу 50 Lawford Road, к югу от Booklovers' Corner в гораздо менее благородном районе Кентиш Таун. Квартира находилась на втором этаже, и Оруэлл, как старший партнер в соглашении - он был на восемь лет старше Хеппенсталла, который сам был на год старше Сэйерса, - и, кроме того, ответственный за книгу арендной платы, получил в собственность большую комнату наверху лестницы, по соседству с кухней, с приличного размера столом для работы и окном с картинами , выходящим на задний сад. Первый этаж и подвал арендовали, соответственно, водитель трамвая с женой и водопроводчик с семьей. Мемуары Хеппенстолла свидетельствуют о веселой атмосфере рабочего класса: пиво на ужин привозили из паба "Герцог Кембриджский", расположенного по дороге; две симпатичные девушки, жившие в доме напротив, уезжали на мотоциклах своих парней. Лидия Джексон, посетившая Лоуфорд Роуд вместе с Эйлин, оставила едкие воспоминания об "унылой скуке улицы, дома и комнат", а завершением впечатлений стал "ужасный" обед, который, как предполагается, приготовил Оруэлл для своих гостей.

Недолговечность - все три жильца ушли в течение шести месяцев - и, учитывая, что Сэйерс, как правило, использовал свою комнату только для назначений, редко в полном составе, "кентиш-таунский мужененаж" был своеобразным. По признанию Хеппенстолла, молодые люди беззастенчиво эксплуатировали "старого Эрика", их забавляло его строгое следование распорядку, но они ценили его доброту и домашний уют. Обычно одетый в мешковатые серые фланелевые брюки и спортивную куртку с кожаными локтями, он был шокирован привычкой Хеппенстолла расхаживать по квартире в халате. Сэйерс помнил его привычку рано утром появляться у дверей спальни с сигаретой во рту, нести чашку чая и предлагать язвительные намеки на свое душевное состояние: "Не позволяйте мне сегодня работать, Майкл, я полон злобы и недоброжелательности". Сэйерс также был впечатлен тем вниманием, которое Оруэлл уделял своей работе, и той интенсивностью, с которой он работал над "Продолжением полета аспидистры", продвигаясь к завершению во все более длинные отрезки времени, которые он не проводил в магазине Уэстропов. Важно понять, насколько серьезно Оруэлл работал над поиском стиля, который отражал бы его попытку естественного отношения к предметам, его любопытный юмор и его реализм", - написал однажды В. С. Притчетт. Большая часть этого путешествия к открытиям, похоже, произошла на столешнице в Лоуфорд Роуд.

Если у Оруэлла и был доверенное лицо в это время, то это был Хеппенстолл. Вы правы насчет Эйлин", - уверял он его в письме от конца сентября. Она - самый приятный человек, которого я встречал за долгое время. Однако сейчас, увы, я не могу позволить себе кольцо, за исключением, возможно, кольца от Woolworth's". При всем его энтузиазме был долгий период, когда отношения с Кей переходили все границы: его соседка по квартире вспоминала долгую ссору в комнате Оруэлла, которая продолжалась до глубокой ночи. Были планы осенней встречи в Норфолке, куда Хеппенстолл отправился погостить у Джона Миддлтона Мюрри - Оруэлл появился в коттедже Мюрри с Аврил и Брендой на буксире - и отчеты о дружеских вечерах, проведенных с Сэйерсом и его подругой ("Майкл был здесь вчера вечером с Эдной, и мы все вместе поужинали"). Но эти отношения также привели, по крайней мере, к одному эффектному разрыву. Это произошло в тот вечер, когда Хеппенстолл вернулся из театра настолько пьяным, что едва смог подняться по лестнице. Выйдя на лестничную площадку, он обнаружил там разъяренного Оруэлла. Согласно рассказу Хеппенсталла, который, правда, не был записан еще двадцать пять лет, монолог Оруэлла звучал следующим образом: "Толстовато, знаете ли... В это время ночи... Разбудить всю улицу... Я могу многое вытерпеть... Немного внимания... В конце концов...".

В какой-то момент Оруэлл ударил своего собутыльника по носу, и Хеппенстолл, проснувшись через несколько минут, обнаружил, что его лицо залито кровью. Желая избежать дальнейших неприятностей, он уполз в комнату отсутствующего Сэйерса, только услышав звук, с которым Оруэлл поворачивал ключ в замке. Не желая оказаться в тюрьме, Хеппенстолл начал колотить в дверь. Тем временем Оруэлл вооружился стреляющей палкой. Дернув дверь, он сначала ударил ею своего соседа по ногам, а затем поднял оружие над головой с тем, что пораженный Хеппенстолл описал как "любопытную смесь страха и садистской экзальтации". Достаточно трезвый, чтобы увернуться в сторону - удар безвредно упал на стул - Хеппенстолл сбежал по лестнице в безопасную квартиру на первом этаже, где водитель трамвая и его жена обработали его раны, причем последняя заметила, что никогда не заботилась о мистере Блэре, который иногда не давал им спать до позднего вечера шумом своей машинки. На следующее утро, вызвав Хеппенстолла по фамилии и обращаясь с ним, как считал молодой человек, "как с участковым уполномоченным", Оруэлл сообщил ему, что ему пора уходить.

Для мемуариста Хеппенсталла это был эпизод ослепительной символической важности - неопровержимое доказательство того, что Оруэлл был скрытым садистом, и отправная точка для каждого критика, который когда-либо отправлялся в погоню за его "темной стороной". В той или иной форме этот инцидент, безусловно, имел место, поскольку Мейбл Фиерц, у которой Хеппенстолл укрылся в Оуквуд-роуд на следующее утро, получила все подробности. Однако, помимо этого, стоит обратить внимание на несколько контекстуальных моментов. Первый - это то, насколько близко, благодаря внезапной потере самообладания и поднятой палке, этот эпизод напоминает столкновение на железнодорожной платформе в Рангуне. Второй момент заключается в том, что, тщательно переосмысленный спустя много лет после случившегося, рассказ спокойно использует информацию или, скорее, способ видения Оруэлла, который не был доступен Хеппенстоллу в то время - обвинить его в состоянии "садистской экзальтации", в конце концов, значит приравнять его поведение к некоторым ужасам "Девятнадцати восьмидесяти четырех". В-третьих, Хеппенстолл, пишет ли он об Оруэлле или о ком-то другом, не всегда является надежным свидетелем. Некоторые из его высказываний о своем старом друге настолько явно не соответствуют действительности - см., например, замечание о его "невероятном пристрастии к некрасивым девушкам, не просто простым девушкам, а абсолютно некрасивым", - что большинство читателей, встретив описание Оруэлла, доводящего себя до садистского исступления, будут склонны к скептицизму.

Это не значит, что у Оруэлла не было авторитарной стороны. Однажды он написал, что Джек Лондон мог предвидеть фашизм, потому что в нем самом была фашистская жилка, и то же самое, несомненно, относится к мстительному нападавшему на лестнице на Лоуфорд-стрит. Тем не менее, справедливо будет сказать, что к тому времени, когда Хеппенстолл собрался написать об этой встрече, у него уже была своя повестка дня. Известный своей обидчивостью и любовью к резким, ретроспективным суждениям, его поздние записи - см. дневники последнего периода, собранные в сборнике "Мастер-эксцентрик" (1986) - приправлены терпкостью, которая в некоторых случаях доходит не более чем до сведения счетов. Поставленный здесь вопрос - "Подрывает ли тот факт, что великий писатель может избить пьяного друга, его статус великого писателя?" - тем более коварен, что не был прямо заявлен. Кроме того, что бы ни произошло в ту ночь на Лоуфорд Роуд, это никак не повлияло на отношения Оруэлла и Хеппенстолла: их дружба продолжалась несколько лет и, похоже, проходила в духе полного дружелюбия. Для Хеппенсталла средних лет размахивание стреляющей палкой воняло символизмом, подозрительной психологией, внутренним огнем, заложенным в крутом банке; более правдоподобным объяснением является чрезмерная реакция на плохое поведение, прощенное, если не совсем забытое, в течение нескольких дней.

К этому времени наступила осень, и в воздухе витали перемены. Письма Оруэлла этого времени полны намеков на то, что жизнь, которой он живет, не может быть бесконечно долгой. После двухнедельной бесплодной работы над сериалом он возобновил работу над "Продолжайте полет аспидистры" ("Идет неплохо", - сообщил он Хеппенстоллу в начале октября, хотя Муру сообщили, что нетерпеливый Виктор Голланц "домогается" его). Эйлин отказалась выйти за него замуж, но намекнула, что в конце концов может передумать. Как всегда, остро стояли денежные проблемы. Заведение на Лоуфорд Роуд начало распадаться: "Я не видел Майкла уже некоторое время", - сообщает он Хеппенстоллу в том же письме; сам Хеппенстолл вскоре откажется от аренды, оставив Оруэлла единственным владельцем. Вернувшись из поездки в Саутволд в конце октября, он осознал, насколько ограниченными стали его финансовые ресурсы. "Мне очень тяжело, - сказал он Муру в начале ноября, - настолько, что скоро мне будет трудно платить за аренду и т.д.". В отсутствие денег от Gollancz единственным решением было продолжать и закончить свою книгу.

Если денежные заботы и разочарование в отношениях с Эйлин снимались эпизодическими прогулками - в их число входил поход в кино с Горером, чтобы посмотреть на Грету Гарбо в "Анне Карениной", - то здесь были признаки более глубокой и почти экзистенциальной тревоги. Письмо Хеппенстоллу быстро переходит от объяснения нынешнего нежелания Эйлин выйти за него замуж ("она сейчас не зарабатывает денег и не хочет быть обузой для меня") к подозрению, что "с другой стороны, к следующему году мы все можем взлететь до небес. Я был на днях в Гринвиче и, глядя на реку, подумал, какие чудеса могут сотворить несколько бомб среди судов". Почти наверняка это реакция на большую новость первой недели октября: вторжение Бенито Муссолини в Абиссинию. Всего две недели спустя нацистская Германия откажется от членства в Лиге Наций. Международная ситуация становилась все более нестабильной.

Как всегда, книги, которые рецензировал Оруэлл, служат надежным путеводителем по его интеллектуальным увлечениям. Его большим открытием осенью 1935 года стал "Тропик Рака", ультрареалистичный рассказ Генри Миллера о богемной жизни Парижа в период вскоре после того, как Оруэлл покинул его. Его заметка в New English Weekly открывается одной из его самых ярких эпиграмм ("Современный человек скорее похож на раздвоенную осу, которая продолжает сосать варенье и делает вид, что потеря брюшка не имеет значения"), а затем поспешно продолжает связывать поглощенность Миллера мелочами многочисленных сексуальных контактов его героев - действие романа частично происходит в борделе - с упадком религиозной веры. Одним из последствий этого стала "небрежная идеализация физической жизни": то, что человек потерял, утверждает Оруэлл, это его душа. Жестокое настаивание Миллера на фактах жизни, возможно, и качнуло маятник слишком далеко, но оно двигало его в правильном направлении. Как и рабочий мельницы в Рочдейле Джек Хилтон, чью автобиографию "Крики Калибана" Оруэлл рецензировал для "Адельфи" в начале года, трюк Миллера заключался в том, чтобы разобраться с миром, в котором он жил, изнутри. Обе книги, как вы чувствуете, оказали заметное влияние на то, как его собственное творчество будет развиваться в последующие годы.

О жизни Оруэлла в последние недели 1935 года сохранилось немного. Перед Рождеством он написал скорбное письмо Раймбо, в котором соболезновал ему по поводу смерти его дочери-подростка, которая ударилась головой о камень во время купания и упала без сознания в море, сообщал об очередной смене адреса и советовал отправлять будущую корреспонденцию в Саутволд ("мои родители всегда будут пересылать письма"). В магазине была обычная суета, а последовавший за ней праздничный сезон он провел в Саутволде, где он, Аврил и Бренда катались на лошадях по Уолберсвик-Коммон, а главной семейной новостью стало приобретение Аврил нового места для чайного магазина, недалеко от Монтегю-Хаус на Хай-стрит, 56, в помещении, которое ранее занимал мистер Грэнвилл, городской торговец антиквариатом. Наконец, вернувшись в Лондон и уединившись на Лоуфорд Роуд, спустя год с четвертью после того, как он впервые взялся за перо, он смог нанести последние штрихи на свой давно обещанный роман.

Keep the Aspidistra Flying, название которого взято из пародийного гимна, исполняемого отстраненным священнослужителем мистером Таллбойсом на Трафальгарской площади в главе "Дочь священнослужителя", почти всегда рассматривается как самый "оруэлловский" из романов Оруэлла, наиболее характерный для жизни, которой он жил, когда писал его, и, соответственно, для человека, которым он себя представлял. Конечно, его ключевые темы - их можно определить как деньги, женщины и книги - могут считаться центральными для мира, в котором он жил в 1930-е годы, и все же конечный результат оказывается чем-то меньшим и в то же время чем-то большим, чем соотношение жизни и искусства, обещанное книгой о борющемся писателе, работающем в книжном магазине в Хэмпстеде, написанной борющимся писателем, который следует тому же внеклассному призванию. Если "Дочь священника" - это роман, в котором Оруэлл берет различные среды, в которых он имел непосредственный опыт, и строит между ними ряд вымышленных мостов, то в "Продолжайте полет аспидистры" он использует элементы своей собственной автобиографии в весьма необычных, а иногда и откровенно вводящих в заблуждение формах.

Гордон, его приземленный, но притягательный герой, - последняя надежда семьи Комсток, вялых потомков викторианского плутократа, чье властное отношение к своим детям, кажется, выжало из них всю жизнь. Многообещающий поэт, безрезультатно работающий над проектом, который, как он знает, никогда не закончит, Гордон - еще и бунтарь, бросивший свою "хорошую" работу копирайтера в рекламном агентстве и пришедший отдохнуть в книжный магазин мистера Маккини. Часы досуга он проводит в компании двух своих главных сторонников - доброй, но непреклонной подруги по имени Розмари и сочувствующего покровителя Равелстона, редактора "Антихриста"; домашняя жизнь сосредоточена в отвратительном пансионе, которым управляет его горгона-хозяйка, миссис Уисбич. Сексуально неудовлетворенный, профессионально озлобленный, скучающий и ожесточенный, Гордон выплескивает свои чувства в серии тирад, направленных против литературного мира, на склоне которого остановилась его карьера, и "бога денег", чьи поклонники, кажется, преследуют каждый его шаг. 'The sods! Чертовы негодяи!", - негодует он, когда журнал высокого уровня отклоняет одно из его стихотворений. Почему бы не сказать прямо: "Нам не нужны ваши чертовы стихи. Мы принимаем стихи только от парней, с которыми учились в Кембридже...".

Будучи литературным аутсайдером в конце всех литературных аутсайдеров, стремящимся укусить каждую руку, которая его кормит, и отомстить за каждое нанесенное ему оскорбление, Гордон явно движется к падению. Оказавшись в суде после того, как просадил чек из американского журнала на катастрофической пьянке, и уволенный с работы возмущенным мистером Маккини, он в конце концов устраивается на работу в Ламбет, чтобы заведовать библиотекой по выдаче ссуд за два пенни. Примечательно, что отрывки, в которых Гордон размышляет о своем спуске в преисподнюю ("Down in the safe soft womb of earth, where there is no getting of jobs or losing of jobs, no relatives or friends to plague you, no hope, fear, honour, duty"), имеют практически золовское качество. Инерция, прозябание, дрейф - вот то, чего Гордону так хочется. Затем, позвонив однажды днем в его убогое жилище, вечно верная Розмари соглашается переспать с ним, беременеет и ставит своего парня перед настоящей экзистенциальной дилеммой. В конце концов Гордон поступает достойно, покупает дешевое обручальное кольцо и возвращается к своей работе в рекламном агентстве. И снова, - иронично завершается роман, - в семье Комстоков все наладилось".

Литературные 1930-е годы, особенно по ту сторону Атлантического океана, были веком натурализма, самоубийств в притонах Бауэри, лишенных собственности издольщиков, выброшенных со своей земли, банкротов, умирающих от пневмонии в домах, на закладные которых банк вот-вот обратит взыскание, стихийных сил, действующих в мире, где человечность имеет очень мало значения. Можно утверждать, что единственным недостатком романа "Храни аспидистру" является то, что Оруэлл не смог сохранить смелость своих художественных убеждений, приступая к тому, что выглядит как упражнение в чистом натурализме, только для того, чтобы уклониться от некоторых его последствий, когда становится трудно. Вы чувствуете, что Стейнбек или Джеймс Т. Фаррелл оставили бы Гордона в его ламбетской квартире и поместили Розмари в дом для незамужних матерей - то есть, остались бы верны эстетическому импульсу, который изначально отправил их в роман. Как бы то ни было, отбрасывание книгой системы ценностей, которая до сих пор поддерживала ее, кажется вынужденным и в определенной степени зловещим. Зная все, что мы знаем о Гордоне и его привычках, есть ли гарантия, что супружеская жизнь и топот крошечных шагов в квартире на Эджвар-роуд придутся ему по вкусу?

Есть также вопрос о самом Оруэлле и его роли в происходящем. Хотя в романе он присутствует повсюду, вплоть до описания полицейской камеры, в которой Гордон приходит в ужас - некоторые детали взяты из эссе 1931 года "Клинч", - Гордон категорически не Оруэлл, так же как книжный магазин мистера Маккини - лишь карикатура на "Уголок книголюбов". В конце концов, определяющим признаком Гордона является его безрукость. Кроме Равелстона, Розмари и его сестры Джулии, которая безрадостно трудится в чайном магазине и чья главная функция - одалживать ему деньги, он одинок в мире. Его профессиональная жизнь кажется такой же ограниченной, только Антихрист постоянно печатает его стихи. Напротив, Оруэлл, который трудился над этими сценами одиночества и изоляции, быстро расширял свой круг общения. Что касается "Primrose Quarterly" и его политики печатания стихов только от "ребят, с которыми мы учились в Кембридже", можно отметить, что на этом этапе карьеры Оруэлла его собственные произведения принимал один старый Итонец (Рис) и он только что установил контакт со вторым (Коннолли), который был счастлив разглашать авторитет своего старого школьного друга в литературном Лондоне. Если Оруэлл и не был членом кружка, то у него явно были связи, которыми он умел пользоваться.

В конце концов, Оруэлл поступает с Гордоном так же, как и со всеми своими главными героями, вплоть до Уинстона Смита - помещая их, изолированных и зажатых, в центр враждебного мира, вмешательству которого они бессильны противостоять. Как и "Бирманские дни" и "Дочь священника", это история о неудавшемся восстании, о неизбежных компромиссах, на которые приходится идти с силами, контролирующими тебя, и об абсолютной тщетности веры в то, что ты можешь изменить судьбу, которая держит тебя в своей власти. Но есть и другие способы, которыми мир пансиона миссис Уисбич и книжного магазина в Хэмпстеде предвосхищает пейзажи "Девятнадцати восьмидесяти четырех": засушливость творческой жизни Гордона ("Мои стихи мертвы, потому что я мертв. Вы мертвы. Мы все мертвы. Мертвые люди в мертвом мире"); "зловещая простота" рекламных слоганов Гордона для средств профилактики потливости ног, где "P.P." от "педикюрного пота" требует лишь изменения согласной, чтобы превратиться в "B.B." от "Big Brother". Даже фамилия Гордона впоследствии окажется словом из Newspeak, обозначающим "commonstock". Тот же странный, пролептический аромат проникает в сцены, где Гордон работает в "грибной библиотеке" в Ламбете, заведении, "намеренно ориентированном на необразованных", предлагающем книги с такими названиями, как Secrets of Paris и The Man She Trusted, выпускаемые полуголодными халтурщиками "со скоростью четыре в год, так же механически, как сосиски, и с гораздо меньшим мастерством", где можно увидеть, как Оруэлл сеет некоторые из семян отдела художественной литературы, в котором так усердно трудится Джулия.

Какое влияние оказала Эйлин на написание книги? Для ее биографа, естественно, она является гуманизирующим влиянием, которой Розмари (первоначально основанная на Салли, коммерческом художнике) явно чем-то обязана, и которая, как можно думать, привнесла в роман - уже наполовину написанный к тому времени, когда она появилась на сцене - некоторые материалы для диатриб Гордона о женщинах, деньгах и "респектабельности", не говоря уже об оптимистическом духе, которым наполнена его последняя глава. Конечно, описание лица Розмари ("Это было одно из тех маленьких, пикейных лиц, полных характера, которые можно увидеть на портретах шестнадцатого века") удачно сочетается с портретом Эйлин. Аналогично, обе женщины абсолютно одинакового возраста. Но если Эйлин, возможно, давали читать и комментировать части романа, то у Оруэлла были и другие помощники, к которым он обращался за помощью. В конце апреля 1935 года, например, его можно было найти в письме Бренде: "Я могу дать вам часть моей книги для просмотра в июне".

Оруэлл оставил рукопись на Генриетта-стрит 15 января. Хотя позже он выступил против романа, жаловался, что он был написан только для того, чтобы получить аванс Голланца в 100 фунтов стерлингов, и отказался от его переиздания при жизни, его непосредственная реакция на то, что он закончил книгу, была осторожно-радостной ("Я не разочарован некоторыми ее частями, но, как обычно, я ненавидел вид ее до того, как она была закончена"). И Голланц сделал предложение, которое, по крайней мере временно, решило бы проблему его все менее доступной лондонской жизни. Речь шла о финансировании двухмесячного путешествия по северу Англии, в ходе которого Оруэлл исследовал бы условия, которые он там нашел, и вернулся бы с материалами для расширенного репортажа. Зная, что мы знаем о роли "Дороги на Уиган Пирс" в становлении Оруэлла как писателя, возникает соблазн придать этому заказу большее значение, чем он имел на самом деле в то время. Финансовая поддержка со стороны Gollancz была минимальной - аванс в размере 50 фунтов стерлингов, как полагают, перешел из рук в руки. Более того, не было абсолютной гарантии, что все, что Оруэлл напишет, будет опубликовано. Тем не менее, он, похоже, согласился на месте, сдал свою квартиру на Лоуфорд Роуд и в конце месяца планировал уехать из Лондона.

В тот же день, когда он передал машинопись "Keep the Aspidistra Flying", он написал письмо на четырех с половиной страницах Деннису и Элеоноре, чье восточное турне теперь привело их в Малайю. Это любопытное произведение, сдержанное и в чем-то саможалеющее, в котором решимость держать своих старых друзей в курсе хода своей жизни сочетается с нежеланием вообще что-либо говорить о том, что его больше всего волнует. Извиняясь за то, что не писал раньше, он настаивает, что "это потому, что мир слишком много со мной, и я, кажется, провел целый год в непрерывной спешке и ничего не добился". Он бросает книжный магазин, "поскольку вряд ли стоит продолжать работать за 1 фунт в неделю... и как только я смогу это устроить, я поеду на север Англии, чтобы попытаться собрать материал для какой-нибудь книги о промышленных районах". Далее следует каталог его профессиональных достижений за предыдущие месяцы - разговоры о драматической постановке "Бирманских дней", лекция в литературном обществе Саут-Вудфорда, еще одно выступление на столетнем юбилее Сэмюэля Батлера - и все это сразу же сдувается мрачным "Итак, это запись более или менее напрасного года, в котором я потратил большие суммы денег, и мне нечего показать, кроме того факта, что я все еще жив".

Где Айлин во всем этом? Конечно же, не в описании якобы "потраченного впустую" года и не в его рассказах об экскурсиях верхом "под Вулвичем", в которых она должна была быть рядом с ним. Однако то тут, то там появляются намеки на планы на будущее (он пытается заполучить "небольшой домик для рабочих, в котором я смогу разбросать свою мебель, пока поеду на север Англии, и тогда у меня будет крыша, куда я смогу вернуться позже") и, как завершение, рукописное письмо: "Я несколько раз катался на коньках на катке в Стритхэме. Это очень весело, но очень стыдно, потому что, несмотря на самые отчаянные усилия, я все еще не могу научиться кататься задом наперед". Но больше катания не было. Через три дня умер Редьярд Киплинг, и он написал поспешное посвящение для "Нового английского еженедельника", опираясь на воспоминания своего детства ("В среднестатистической семье среднего класса до войны, особенно в англо-индийских семьях, он имел такой престиж, к которому не приблизился ни один современный писатель") и заключая, что, как бы ни был неприятен для современного чувства империализм, проповедуемый поколением Киплинга, "не был полностью презренным". Было короткое пребывание в квартире Уэстропов и обмен мнениями с коллегой Виктора Голландца Дороти Хорсман о возможности клеветы в новом романе. Затем, в последний день месяца, он уехал из Лондона на север.

Оруэлл и рабочий класс

С самого начала своей литературной карьеры, почти с первых путешествий на бродягах, Оруэлл был намерен отождествить себя с рабочим классом. На протяжении двух десятилетий, пережив регулярную смену обстановки и подъемы материального положения, это стремление принимало несколько форм. Сначала появилось прямое сочувствие к участи угнетенных и угнетателей. Путешествуя в машине с Аврил Блэр по дороге на похороны в январе 1950 года и спросив ее, кем, по ее мнению, больше всего восхищается ее брат, Дэвид Астор был поражен, когда Аврил ответила: "Матерью восьми детей из рабочего класса". А потом было еще и восхищение, которое вызывали их физические качества и интеллектуальные достижения. Оруэлловские описания шахтеров, мельком увиденных в шахте, вызывают восхищение; точно так же он оценивал стипендиата из рабочего класса и сдавшего экзамены мальчика, который пробивается вверх по лестнице буржуазной жизни благодаря упорному труду и прилежанию, как "самый лучший тип людей, которых я знаю".

А к симпатии и восхищению можно было добавить стремление перенять те черты жизни рабочего класса, которые казались достойными подражания, говорить, есть, одеваться и вести себя как представитель рабочего класса до такой степени, чтобы вас самого можно было принять за него. Почти каждый, кто хоть сколько-нибудь долго наблюдал Оруэлла в действии - коллеги по работе, приятели по пабу, даже старые школьные друзья, - оказывался подхваченным потоком этого трюка социальной уверенности. Его коллега по Би-би-си Джон Моррис вспоминал, как он целенаправленно выливал жидкость из своей столовой чашки в блюдце, а затем высасывал ее "с несколько вызывающим выражением лица", как бы осмеливаясь вмешаться. То же самое было и с серым костюмом в елочку - эквивалентом воскресного костюма рабочего человека, по мнению Оруэлла, - в котором его однажды видели входящим в "Ритц" на обед с Бертраном Расселом, и еще не вошедшими в моду вельветовыми брюками рабочего. Это можно было услышать в стилизованном кокни, с которым он вел беседы, увидеть в дешевых, диких стрижках - по сути, результат работы парикмахера бритвой по шее - которыми он себя обрабатывал, и почувствовать в запахе сигарет без фильтра, которые он предпочитал, и чей едкий дым висел в воздухе, как речной туман.

Естественно, это серийное самозванство никого не обмануло. Как однажды сказал Малкольм Маггеридж, какие бы шаги он ни предпринимал для маскировки, предательство его происхождения было неизменным. Мужчина и женщина, случайные надзиратели в палатах во время его бродячих поездок, реальные пролетарии, встреченные во время работы над "Дорогой на Уиган Пирс", и продавцы газет, пытавшиеся продать ему экземпляры "Дейли Уоркер", знали его таким, какой он есть - джентльменом, пытающимся выдать себя за другого, заезжим тоффом, честно прозябающим в трущобах, куда тоффы редко проникают. Если что и выдавало его, кроме голоса, так это потрепанный, но благородный гардероб, фланелевые брюки и хорошо скроенные спортивные пиджаки, застежки которых мгновенно выдавали высокий класс пошива, который был использован при их изготовлении. Как и Равелстон, чем дольше Оруэлл носил различные вещи, которые он продолжал заказывать у мистера Денни, портного из Саутволда, почти до самой смерти, тем лучше, или, скорее, тем более привязанным к классу, он выглядел.

Все это обескураживало, но Оруэлл продолжал упорствовать. Если он сам не мог должным образом идентифицировать себя с рабочим классом, то он мог, по крайней мере, предложить полезные советы другим претендентам, встретившимся на его пути - если, конечно, они вообще были претендентами. Одной из самых странных его особенностей в области классовой войны было его предположение, что все остальные разделяют то значение, которое он придавал необходимости "установления связей". Его старый школьный приятель Дэнис Кинг-Фарлоу, посетивший Уоллингтон летом 1936 года, записал невероятно странный разговор, в котором Оруэлл пытался внушить ему весомость его собственных пролетарских заслуг. Гордясь своими домашними соленьями и недавно приобретенной профессией посетителя тюрьмы, Оруэлл высокопарно заверил своего гостя, что для человека, не имеющего опыта ручного труда, все это может показаться довольно необычным. А какую именно работу его другу приходилось делать руками, спросил Кинг-Фарлоу, добавив, что мытье посуды и проживание в шахтерских домиках не в счет. Так получилось, что он выполнял довольно много странных работ такого рода, заявил Оруэлл. Так, в данный момент он разводит кур... Кинг-Фарлоу, который провел два года в качестве грузчика на нефтяных промыслах Техаса, прокладывая трубы и устанавливая оборудование, не был впечатлен.

Между тем, если вы хотели идентифицировать себя с рабочим классом, нужно было искать его в местах, где он собирался и проводил свой досуг. Прежде всего, необходимо было пить и разговаривать с ними в атмосфере, где классовые различия, если и не могли быть полностью забыты, то, во всяком случае, могли казаться менее значимыми. Но Оруэлл, по всем свидетельствам, не был хорош в пабах. Не только его неодобрительный шурин Хамфри Дейкин жаловался на отсутствие светской беседы и явную неловкость в пивных и барах. Гораздо более симпатичный Джордж Вудкок вспоминал о посещениях добросовестного дворца джина для рабочего класса в Ислингтоне, через пару улиц от квартиры на Кэнонбери-сквер. Оруэлл ощущал удовольствие от таких классических приспособлений, как экраны из граненого стекла и пивной сад, отданный на откуп резвящимся детям покровителей. В то же время, не зная никого из рабочих, посещавших паб, он казался ужасно неуместным, "довольно потрепанным сахибом в потрепанной одежде со всей неуверенностью, которую проявляет в таких случаях старый Итонец".

Тем не менее, пабы были идеальным местом для проведения лекций в стиле Кинга-Фарлоу, хотя бы потому, что так много проявлений рутины рабочего класса было под рукой. Моррис, который терпеть не мог пабы, вспоминал, как его заставили сопровождать Оруэлла в заведение неподалеку от Би-би-си. Что он будет есть, поинтересовался Оруэлл. Моррис попросил пива. Явно ужаснувшись, Оруэлл заказал пинту горького "и стакан пива для моего друга". Моррис выдал себя с головой, заметил Оруэлл: человек из рабочего класса никогда не попросит стакан пива. На протест Морриса о том, что он не принадлежит к рабочему классу, Оруэлл ответил, что "не нужно этим хвастаться". Питер Ванситтарт пережил аналогичный опыт в пабе рядом с офисом "Трибюн" на Стрэнде. Дело в том, сказал ему Оруэлл, что "с таким акцентом и таким галстуком вы никогда не добьетесь того, чтобы рабочий класс принял вас как одного из себя". Разумный совет, без сомнения, но он был мгновенно подорван появлением хозяина заведения, пришедшего в поисках следующего заказа на выпивку, который сразу же обратился к Ванситтарту как "Питер", а к Оруэллу - как "сэр".

Неудивительно, что бывали моменты, когда Оруэлл приходил в себя и вспоминал, кто он такой, вовлекая себя в ту шумиху, которую он так стремился подорвать. Один из таких моментов самореализации произошел в санатории Крэнхэм в начале 1949 года, когда его можно было найти жалующимся на щебечущие голоса представителей высшего класса и их самозабвенное болтание ни о чем конкретном. Жгучая фраза звучит в коллективистской отписке. "Неудивительно, что все нас так ненавидят". Но его попытки "наладить контакт" прозрачно искренни. Можно взять письмо, написанное им в 1947 году человеку из рабочего класса по имени Тейлор, который попросил у него совета: три с половиной страницы благонамеренных советов о работе, положении художника в обществе и удручающем финансовом вознаграждении авторства, завершающиеся увещеванием не позволять "обществу навязывать вам конформизм... В моей собственной жизни я всегда обнаруживал, что то, что называется благоразумием, означает лишь трату лет времени впустую". Тейлор, который впоследствии опубликовал роман, отметил, что это "казалось, открыло для меня невидимые двери тюрьмы".

Глава 14. Другая страна

Я пробыл в этих варварских краях около двух месяцев, провел очень интересное время и почерпнул много идей для своей следующей книги...

Письмо Джеку Коммону, 17 марта 1936 года

Поэтому Джордж отправился в Уиган, а мог бы остаться дома. Он тратил деньги, энергию и писал ерунду... Толстосумы из числа читателей, не имеющие представления о том, что можно сделать в искусстве с грубым материалом прольской жизни, получили цвет, который не стоил смеси красок

Джек Хилтон в фильме "Дорога на Уиган Пирс

Поезд доставил Оруэлла на север, в Ковентри, где он провел ночь в ночлежке ("v. lousy") стоимостью 3s 6d. Затем в течение недели, либо на общественном транспорте, либо пешком, в короткие зимние дни, когда сумерки наступали в четыре часа, он путешествовал по северо-западному Мидленду в направлении Манчестера. На земле лежал снег, идти было трудно, рассветы были такими холодными, что, по его словам, ему приходилось греть руки у костра, прежде чем он мог одеться. В первое утро, 1 февраля, он дошел пешком до Бирмингема, сел на автобус до близлежащего Стоурбриджа, а затем пешком добрался до местного молодежного общежития, где сын старосты настоял на том, чтобы играть с ним в настольный теннис, "пока я не смог стоять на ногах". К концу третьего дня пути он добрался до Стаффорда и устроился на ночлег в гостинице для умеренных ("обычная ужасная комната"), где плата составляла пять шиллингов. Как и в дни бродяжничества, хотя и на несколько более высоком уровне, он снова жил в обнимку с людьми, которые проводили большую часть своей жизни на перекладных: среди прочих неудобств, ванная комната в гостинице для умеренных была колонизирована коммерческим путешественником, который собирался проявлять свои снимки в ванне. Убедил его убрать их и принял ванну, после которой у меня очень болят ноги".

Куда он направлялся? Вероятно, Оруэлл отправился в путь, имея лишь смутное представление о том, куда приведет его турне. Рис, которому дали адрес poste restante в Манчестере, предложил предоставить список региональных представителей и контактов "Адельфи", но это так и не было сделано. Джек Хилтон, чьи "Крики Калибана" он рецензировал в предыдущем году, вспомнил, что Оруэлл написал письмо, спрашивая, может ли он приехать погостить в Рочдейл; в качестве альтернативы Хилтон предложил экономически неблагополучный Уиган, расположенный почти в тридцати милях на другом конце Манчестера, где уровень безработицы составлял от четверти до трети взрослого мужского населения. Какими бы предварительными ни были его планы, Оруэлл, похоже, решил не торопиться с этим путешествием, медленно продвигаясь через Мидлендс и наблюдая за тем, как лежит земля. 3 февраля, снова пешком, он пробирался через гончарные города Хэнли и Берслем, где было люто холодно и повсюду виднелись признаки лишений. Уже в дневнике, который он начал вести после отъезда из Лондона и большая часть которого впоследствии была перенесена в книгу "Дорога на Уиган Пирс", можно отметить чувство недоверия, которое Оруэлл привнес в свои наблюдения за промышленным севером, мысль о том, что ничто в его предыдущем опыте не подготовило его к некоторым условиям, встретившимся на пути.

И вот Хэнли и Берслем, последний с его неоклассической ратушей и многочисленными появлениями в романах Арнольда Беннета, были мгновенно прокляты как "одни из самых ужасных мест, которые я когда-либо видел, лабиринты крошечных почерневших домов и среди них горшки, похожие на чудовищные бордовые бутылки, наполовину зарытые в землю и изрыгающие дым". То же самое было на озере Рудьярд, муниципальном водохранилище к северо-востоку от Лика (о притягательности наследия предков говорит тот факт, что Оруэлл был готов проделать пятимильный путь в снежную погоду, чтобы осмотреть место, запомнившееся Киплингу), где ледяной покров разломился на глыбы, которые ветер отнес к южному концу и поднял вверх и вниз. Это, по мнению Оруэлла, был "самый меланхоличный звук, который я когда-либо слышал". Он сделал пометку - в итоге так и не осуществленную - о том, что эти льдины будут изображены в романе, а посреди них будет покачиваться пачка сигарет. В миле к северу от озера находился еще один молодежный хостел, расположенный в бутафорском викторианском замке и практически безлюдный ("Мили гулких каменных переходов, никакого освещения, кроме свечей, и только дымящиеся маленькие масляные печки для приготовления пищи"). Выехав рано утром на следующий день, он провел еще один увлекательный час или два на берегу озера, где поверхность снова замерзла, и по льду беззаботно разгуливали дикие утки . Репортаж с озера Рудьярд предвещает еще один фирменный знак "Дороги на Уиган Пирс": неторопливые заметки о природе, которыми Оруэлл чередует описания мрачных сатанинских мельниц и клубящегося дыма. Ухаживающие грачи; крысы, шныряющие по снегу; золотые рассветы: Оруэлл видел их все. Здесь ранним утром солнечный свет, скользящий по льду, создавал "самый замечательный красно-золотой цвет, который я когда-либо видел". Он провел много времени, бросая камни на лед, и решил, что "зазубренный камень, скользящий по льду, издает точно такой же звук, как свист краснозобика".

Еще один десятимильный переход до Макклсфилда, а затем длительная поездка на автобусе позволили ему добраться до центра Манчестера к середине дня 4 февраля. Через пять дней путешествия его средства были на исходе: из денег, привезенных из Лондона, осталось только 3 доллара, и, к своей досаде, он обнаружил, что банки уже закрыты. Невозможно было найти никого, кто мог бы обналичить чек, а погода неуклонно ухудшалась ("Ужасно холодно. Улицы покрыты курганами ужасной черной массы, которая на самом деле была снегом, сильно замерзшим и почерневшим от дыма"), он решил заложить свой шарф - это принесло ему 1s 11d - и укрылся в обычном ночлежном доме на Честер-стрит. То, что первые шаги в его северном турне были предприняты более или менее произвольно, ясно из его реакции на письмо Ричарда Риса о возможных контактах, один из которых, "к счастью", жил неподалеку. К 6 февраля, после дня, проведенного в ночлежном доме, он благополучно поселился у пары по фамилии Мид в их доме в районе Лонгсайт, "очень приличных" людей, по его мнению - мистер Мид был профсоюзным деятелем - живущих в таком же приличном доме. Если и был источник разногласий, то он заключался в слабом неодобрении миссис Мид хороших манер Оруэлла. "Парни здесь ожидают, что их будут ждать", - объяснила она, когда ее гость вызвался помочь с мытьем посуды.

По случайности, почти в то же самое время, когда Оруэлл отправился в Манчестер, его коллега-писатель и бывший учитель французского языка Олдос Хаксли прибыл в Ноттингем, чтобы начать тур по местным угольным месторождениям, в ходе которого он спустится в шахту и посетит центр для безработных. Как и его бывший ученик, Хаксли имел опыт работы в этой сфере. Еще в 1931 году он отправился в северный Мидлендс, чтобы написать статью о социальных условиях для журнала Нэша "Pall Mall Magazine". За "Заграницей в Англии" последовала статья-компаньон "Чужая Англия", название которой прекрасно передает шокированное любопытство, с которым воспитанные картографы с юга, как правило, реагировали на ранее неизвестный мир, который они открыли для себя к северу от Трента.

1920-е годы были эпохой, когда отечественные писатели отправились исследовать "потерянную Англию", почти мифические пейзажи Честертона с накатанными английскими дорогами, свободными изгородями и кукурузными полями, исчезающими под потоком тармакадама и жилых комплексов в духе Тюдоров. В 1930-е годы, в мире финансовой катастрофы и трех миллионов безработных, их взоры, за некоторыми исключениями, обратились к заброшенному промышленному северу. Шаблоном послужил бестселлер Дж. Б. Пристли "Английское путешествие" (1934), в котором основное внимание уделялось:

индустриальная Англия угля, железа, стали, хлопка, шерсти, железных дорог; тысячи рядов маленьких одинаковых домов, притворные готические церкви, часовни с квадратными лицами, ратуши, механические институты, мельницы, литейные заводы, склады, изысканные водоемы, павильоны у пирсов... железнодорожные станции, терриконы и "наконечники"...

Это не только сфера действия "Дороги на Уиган Пирс", но и большинства отечественных травелогов того времени, путешествий-открытий, которые стремятся оспорить мнение, высказанное одним из персонажей "Национальной провинции" (1938) Леттис Купер, что "Мы знаем больше об Абиссинии, чем о провинции". Это была эпоха книги Джона Ньюсома "Из ямы: A Challenge to the Comfortable", опубликованной в том же году, когда Оруэлл отправился на север, "Массового наблюдения", отправившего шестьдесят отдыхающих студентов Оксфорда в так называемые "бедствующие районы", молодых людей с открытыми глазами, делающих заметки, когда они смешивались с хлопкоробами на задворках Салфорда. Идея о том, что, как сказал принц Уэльский, "нужно что-то делать", распространилась даже на светских журналистов. Например, в 1933 году стало известно, что Беверли Николс, автор книги "Вниз по садовой дорожке" и украшение Sunday Chronicle, где его статьи носили такие названия, как "Я танцевал с королевой", должен был провести несколько недель в Глазго, изучая условия жизни безработных для новой книги. Николс поселился в общежитии за шиллинг за ночь и подружился с парой братьев, которые показали ему многоквартирный дом своей семьи, но этот опыт был недолгим. По признанию его биографа, "он продержался неделю, прежде чем сдался и поселился в гостинице".

Если часть этого интереса проистекала из искреннего сострадания, то другая часть обнаружила безотказный источник журналистских копий. Как однажды сказал один острослов, в 1930-е годы едва ли можно было бросить камень в шахту в Ланкашире, не попав в кого-нибудь, кому поручили написать статью о шахтерах. Хотя некоторые из тех, о ком писали, были благодарны за освещение их бедственного положения, многие наблюдатели из рабочего класса возмущались тем, что они считали туризмом бедности - болтливыми, плохо информированными отчетами из мира, поверхности которого их исследователи едва коснулись, а обычаи которого они совершенно не понимали. Хилтон, чья книга "Английские пути" (1938), рассказывающая о поездке из Рочдейла в Эпсом, по сути, является "Дорогой на Уиган Пирс в обратном направлении", оставил язвительную критику "пародии" Оруэлла. А. Л. Роуз, сын корнуэльского рабочего по производству фарфоровой глины, пробивший себе путь по академической лестнице до стипендии All Souls, был так же не впечатлен. Мне не нужна была излишняя информация из "Дороги на Уиган Пирс" Оруэлла; мне не нужно было идти в трущобы, как Оруэллу и другим эстонцам из среднего класса: Я уже знал рабочий класс изнутри. Я также не страдал от иллюзий на их счет".

На это можно ответить, что не все мы родились с недостатками А. Л. Роуза, что искать социальные слои ниже своего собственного - это не обязательно "трущобы", и что было много людей, которым информация, привезенная Оруэллом с севера Англии, была полезна, одним из них был сам Оруэлл. Практически первое, что читатель замечает в "Дороге на Уиган Пирс" или в дневниках, на основе которых она была написана, - это чувство неверия, сжигающее страницы. За исключением своих поездок к Дейкинам, Оруэлл никогда не был дальше севера Мидлендса. Большинство из того, что он знал о жизни рабочего класса за пределами Хоум Каунти, было почерпнуто от "пролетарских романистов" - Уолтера Гринвуда, Уолтера Брайерли, Гарри Хеслопа и других - которых пропагандировала газета "Адельфи". Путешествие по северу оказало на него глубокое влияние, вплоть до того, что он с трудом сдерживал свою тревогу, а Шеффилд, "одно из самых ужасных мест, которые я когда-либо видел", с его "пейзажем чудовищных труб, из которых валит дым, иногда черный, а иногда розового оттенка, как говорят, из-за серы", - это не столько депрессивный промышленный город, сколько блейкистское видение ада на земле.

Что касается мотивации самого Оруэлла, то заманчиво рассматривать "Дорогу на Уиган Пирс" как решающий шаг на его пути к идеологическому осознанию, заказанный недавно созданным клубом левых книг Gollancz с почти преднамеренной целью политизировать человека, который ее написал. Но это было бы серьезным просчетом. Несмотря на то, что в конечном итоге он стал спонсором травелога Оруэлла, Левый книжный клуб на тот момент был едва заметен в глазах Виктора Голландца. На самом деле, его первое объявление - двухстраничное в New Statesman - появилось только 29 февраля 1936 года, через месяц после того, как Оруэлл отправился в путь. Более того, не было никаких гарантий ни того, что Оруэлл напишет что-нибудь, ни того, что написанное им появится в печати. Семена путаницы были впервые посеяны Джеффри Горером, который утверждал, что Gollancz выдал Оруэллу аванс в 500 фунтов стерлингов на написание книги, но Горер путает деньги, которые Оруэлл в итоге заработал на проекте, с гораздо меньшей суммой, которая отправила его в путь. 500 фунтов стерлингов были бы огромной суммой для легендарно экономной компании Gollancz, чтобы выложить ее автору с репутацией и продажами Оруэлла - больше, чем совокупные авансы за его первые четыре книги. Кроме того, получение этой суммы позволило бы Оруэллу безбедно жить во второй половине 1936 года, пока он работал над своим материалом, тогда как мы знаем, что он часто испытывал трудности.

Скорее всего, Оруэлл отправился на север, не имея четкого представления о том, что он может привезти с собой, или о том, как это можно использовать. В письме к Рису, отправленном на полпути путешествия, в тот же день, когда миру был представлен Клуб левой книги, говорится, что он собрал "кипы заметок и статистических данных, хотя в каком смысле я буду их использовать, я еще не решил". Эта неопределенность сохранялась вплоть до осени 1936 года. В октябрьском письме от Gollancz к Муру содержится неясный вопрос о том, что задумал Оруэлл, вместо того чтобы - как это было бы в случае значительного аванса - потребовать готовой рукописи как можно скорее. Что касается побудительных мотивов, отправивших его туда, то подлинная поглощенность "чужим миром" Хаксли, похоже, сочеталась с прямым писательским желанием выпустить книгу, которую можно было бы продать, и все это, как мы предполагаем, подрывалось тем, что по мере продолжения путешествия становилось все более сильным чувством вины. Вопрос, который альтер-эго Эдварда Апворда Алан Себрилл задает себе в романе "В тридцатые годы" (1962), относится к полудюжине писателей эпохи депрессии, но почему-то кажется, что он особенно применим к Оруэллу, или, по крайней мере, к тщательно культивируемому Оруэллом представлению о человеке, которым он себя воображал:

Как мог он, буржуазный недоучка, излюбленный слабак, который, несмотря на дорогое образование и множество незаслуженных преимуществ, стал жалким неудачником, осмелиться просить о сотрудничестве с людьми, которые, хотя и родились в гнусных и тяжелых условиях, не сдались, а дали отпор, от имени всего класса, к которому они принадлежали, против своих эксплуататоров?

На это можно ответить, что в любой серьезной борьбе за социальную справедливость чувство вины можно завести только так далеко, и что Чарльз Диккенс, который беспокоился о туризме бедности, вероятно, не создал бы романа, подобного "Тяжелым временам".

Миды свели Оруэлла с человеком по имени Джерри Кеннан, электриком и активистом Лейбористской партии, который жил в Уигане и был рад показать ему окрестности. Высокий парень в фланелевых брюках, пиджаке и маке", появившийся на пороге дома Кеннана, был быстро проведен вокруг Национального центра безработных рабочих и 11 февраля нашел жилье в семье Хорнби по адресу Уоррингтон-лейн, 72 за двадцать пять шиллингов в неделю. Семья состояла из мистера Хорнби, безработного шахтера, страдающего нистагмом, его миниатюрной жены, их пятнадцатилетнего сына, известного как "Наш Джо", двоюродного брата и трех мужчин, с одним из которых Оруэлл делил комнату. Оруэлл, для которого это был первый опыт жизни в расширенной семье рабочего класса, основательно увлекся Хорнби и записал несколько абзацев подробностей об особенностях их речи, характерах и диете ("Еда нормальная, но неперевариваемая и в чудовищных количествах. Ланкаширский способ употребления требухи (холодной с уксусом) ужасен"). Восемь жителей дома теснились в двух нижних комнатах, трех спальнях и кладовке, с туалетом на улице и "без горячей воды". К счастью, большую часть времени Оруэлл проводил, осматривая местность: ходил в Кооперативный зал, чтобы послушать Уолла Ханнингтона, знаменитого социалистического оратора (плохого оратора, считал Оруэлл, но способного завести толпу), гулял вдоль Уиганского канала в поисках давно забытого причала, который дал название его книге, но нашел лишь "ужасающий пейзаж терриконов и дымящих труб".

Если Оруэлл надеялся потерять себя в пейзажах севера, забыть обо всем, кроме поставленной задачи, то его ждало печальное разочарование. Не только образный язык, которым он описывал окружающие его достопримечательности, был взят из другого мира - горшки, похожие на бордовые бутылки, пожилые шахтеры с татуированными угольной пылью лбами "как сыр рокфор", горная куча шлака "как Стромболи", - но и депеши из жизни, которую он оставил позади. Ни одно из его писем к Эйлин не сохранилось, но он явно сожалел о ее отсутствии. В письме Коннолли, чьим готовящимся романом "The Rock Pool" он интересовался , высказывается идея провести шесть месяцев или даже год вдали от дома, "но это значит быть вдали от моей девочки, а также мне придется вернуться и сделать кое-какую работу через пару месяцев". Помимо Эйлин и необходимости зарабатывать деньги, вставал вопрос о том, где он будет жить после окончания гастролей. Тем временем "Keep the Aspidistra Flying" еще предстояло преодолеть препятствия, воздвигнутые юридической службой Gollancz; слабый, но зловещий гул, доносящийся с Генриетта-стрит, скоро превратится в полноценную ссору.

Несомненно, мрачный тон дневников Оруэлла отчасти объясняется его неспособностью гармонизировать эти две стороны своего существования: мысль о том, что человек, который каждое утро вместе с коллекторами НУВМ отправлялся проверять жилищные условия, одновременно посылал письма-отписки друзьям-литераторам. Был ужасный момент в убогом караван-колонии на окраине города, когда он встретил женщину, у которой "лицо было как голова смерти. У нее был взгляд совершенно невыносимого страдания и деградации. Я понял, что она чувствовала себя так, как чувствовал бы себя я, если бы был весь измазан навозом". Затем, в тот же день, бродя по боковой улице, он наткнулся на зрелище, которое, немного переработав и изменив место действия, придало "Дороге на пирс Уигана" ее единственный и самый неизменный образ:

...увидел женщину, молодую, но очень бледную и с обычным изможденным видом, стоящую на коленях у водостока возле дома и тыкающую палкой в свинцовую сточную трубу, которая была засорена. Я подумал, какая ужасная судьба - стоять на коленях в сточной канаве в подворотне в Уигане, в лютый холод, и тыкать палкой в засорившийся сток. В этот момент она подняла голову и поймала мой взгляд, и выражение ее лица было таким опустошенным, какое я когда-либо видел; меня поразило, что она думает о том же, о чем и я.

Не за горами было и другое событие, которое станет неотъемлемой частью замысла "Дороги на Уиган Пирс". Миссис Хорнби была нездорова, в результате чего Оруэллу было предложено сменить жилье и поселиться по адресу Дарлингтон-роуд, 22, в доме, который держала пара по фамилии Форрест, которая также держала на нижнем этаже лавку с трипсом. Переезд совпал с получением тревожного письма от Нормана Коллинза, не только обеспокоенного сквернословием в "Keep the Aspidistra Flying" и возможным сходством между работодателем Гордона мистером Маккини и Фрэнсисом Уэстроупом, но и сильно встревоженного информацией, полученной недавно от пресс-агентов "Голланца", "Фанфар Пресс", подтверждающей , что многие из якобы поддельных рекламных объявлений, над которыми негодовал Гордон, были четко идентифицируемыми версиями реальных вещей. Раздражение Оруэлла по поводу этого письма вполне понятно - ни один писатель не любит, когда его просят что-то изменить, - но жестокость его ответа, включавшего перекрестную реплику Коллинзу и телеграмму Голландцу, начинавшуюся словами АБСОЛЮТНО НЕВОЗМОЖНО ВНЕСТИ ИЗМЕНЕНИЯ, ПРЕДЛАГАЕМЫЕ ВОЗМОЖНО ПОЛНОСТЬЮ ПЕРЕПИСАТЬ, кажется сильно преувеличенной. Несколько рекламных объявлений были бурлесками известных кампаний; ни один издатель в Англии не пропустил бы их через себя. И все же Оруэлл явно считал, что Голланц поступил неразумно. Если и есть объяснение этой непреклонности, то оно, вероятно, кроется в осознании им резкого контраста между двумя жизнями, которыми он жил, когда разгорелась ссора. На фоне женщины с лицом, похожим на голову смерти, которая, казалось, испытывала невыносимые страдания и деградацию, письмо издателя, беспокоившегося о клевете, могло показаться до крайности банальным.

Форресты, позже переосмысленные как Брукеры в романе "Дорога на Уиган Пирс", пробудили все худшие инстинкты Оруэлла - то есть благородство среднего класса. Если местное мнение об их пансионе было склонно к милосердию (один бывший сосед вспоминал, что заведение было "немного на низкой стороне, не совсем чистым, как вы ожидали"), то под рукой Оруэлла оно быстро превратилось в кошмарный мир убожества и невежества: Черный отпечаток большого пальца мистера Брукера на хлебе и масле; камерный горшок под грязным столом для завтрака; склизкие обрывки газет, которыми сидящая на диване миссис Брукер вытирает рот, валяются блестящими кучками на ковре. Экономный до мелочей, Оруэлл признался, что потрясен "поразительным невежеством и расточительностью в отношении еды среди людей рабочего класса здесь - даже больше, чем на юге, я думаю". Используя Дарлингтон-стрит в качестве базы, он продолжил свои расследования, присутствовал на сборе средств NUWM в фонд защиты Эрнста Тельмана, лидера немецких коммунистов, содержавшегося в одиночной камере после ареста нацистами в 1933 году, и вместе с неработающим шахтером по имени Пэдди Грейди наблюдал, как безработные грабят "бру" - поезд, который доставлял угольную грязь из шахт наверх для утилизации на терриконах.

Убожество этого дома начинает действовать мне на нервы", - писал он 21 февраля. Ничего никогда не убирается и не вытирается, комнаты не убираются до пяти часов вечера, а с кухонного стола даже не убирается скатерть". Литературная и следственная жизнь продолжали идти бок о бок. Через два дня в сопровождении Кеннана спустился в шахту Криппена - трехчасовой путь, в ходе которого он преодолел расстояние почти в две мили, причем дискомфорт усугублялся его огромным ростом: Кеннан вспоминал, что они прошли всего триста ярдов по открывшемуся туннелю, когда его спутник был сбит с ног неожиданным изменением высоты потолка; позже, когда уровень крыши опустился еще ниже, он был вынужден идти вдвоем, а затем, наконец, ползти через пространство высотой всего двадцать шесть дюймов. На следующий день он написал Виктору Голланцу письмо, в котором указал изменения, внесенные им в гранки "Keep the Aspidistra Flying", а затем разрядил свои чувства письмом к Муру ("Мне кажется, что это совершенно испортило книгу, но если они считают, что ее стоит публиковать в таком состоянии, то хорошо и отлично"). Но путешествие по шахте вымотало его. Прибыв в Ливерпуль 25 февраля, чтобы навестить Джона и Мэй Дейнер, местных агентов "Адельфи", и Джорджа Гаррета, докера, писавшего для журнала под именем Мэтт Лоу, он упал в обморок, и его пришлось уложить в постель (поскольку их гость отказался от медицинской помощи, Дейнеры "просто сделали все, что могли в тех обстоятельствах, дали ему горячий лимон"). Оруэлл был впечатлен Гарретом ("крупный плотный парень лет 36, ливерпулец-ирландец, воспитанный католиком, а теперь коммунист") и не менее поражен экскурсией, которую он и его товарищ по "Адельфи" совершили по докам, ведомые Дейнерами на их Austin 7. Здесь Оруэлл - "очень тронутый", по словам его хозяев - внимательно наблюдал за тем, как бригадир бродил среди сотен мужчин, надеявшихся получить работу по разгрузке, отбирая вероятных кандидатов так же, как отбирают скот из стада на распродаже.

Все это - девочка из трущоб, просовывающая палку в засорившийся сток, мелькнувшая в переулке, бюро по трудоустройству в доке - поднимает вопрос о том, что можно назвать взглядом Оруэлла, что он увидел в своем путешествии по северу и, что, возможно, более важно, каким образом он это увидел. Промежуток между дневником и книгой здесь важен, и не только тем, как Оруэлл приукрашивал свой материал, усиливая атмосферу, если, по его мнению, того требовали обстоятельства, или иногда перемещая встреченных по пути людей из одной местности в другую. Мы знаем, например, что ему помогали самые разные помощники и проводники, но Оруэлл, блуждающий по миру "Дороги на Уиган Пирс", - это, по сути, Оруэлл из "Down and Out" в Париже и Лондоне - не совсем одинокий, но сравнительно изолированный, движимый собственным внутренним мотором. С одной стороны, это дистанцирование важно для того, как Оруэлл добивается эффекта - одинокий взгляд , не сдерживаемый толпой вокруг него; с другой стороны, это делает его открытым для обвинений в ловкости рук. Это было путешествие к открытиям, но его обратная сторона - неиспользованные камерные горшки, грязь и черные жуки - глубоко расстроила его. В одной из самых значительных сцен "Дороги на Уиган Пирс" он сидит в своей спальне у Брукеров рядом с коммерсантом-кокни, отвращенным низким качеством жилья, который догадывается, что Оруэлл, как и он сам, родом с юга. "Мерзкие чертовы ублюдки", - восклицает он, прежде чем спуститься вниз, чтобы высказать Брукерам все, что думает. Неизвестно, были ли эти слова сказаны на самом деле, и в дневнике Оруэлла нет упоминания об этом инциденте, но они прекрасно передают личные мысли Оруэлла о некоторых людях, среди которых он жил.

Невозможно избежать цензуры Оруэлла, а также шаткого понимания местных условий, которое иногда сопровождает его. Рассматривая послушную толпу на бенефисе Тельмана, он отмечает: "Я полагаю, что эти люди представляли собой достаточный срез более революционного элемента в Уигане. Если так, то Бог нам в помощь". Далее следует жалоба на "ту же самую толпу, похожую на овец, - зияющих девушек и бесформенных женщин средних лет, дремлющих над своим вязанием, - которую вы видите повсюду". Но что Оруэлл, проживший в городе неделю, знает о его "более революционном элементе"? При всей его усердности в сборе статистики по жилью, примечательно, как мало Оруэлл на самом деле там видит. Он не проявляет никакого интереса к его институтам, методизму - главной местной религии - или к интенсивной стайности северного социального устройства, ко всему духовому оркестру, Неделе поминок, экскурсиям на шарабан, которая так поглотила Пристли. Как говорит Роберт Колс в своей замечательной книге об "английскости" Оруэлла, "Где комики? Где Джордж Формби, любимый сын Уигана? Где фабричные девчонки? Где Грейси?" - то есть Грейси Филдс, чей фильм "Смотри вверх и смейся", написанный в соавторстве с Пристли, стал кассовым хитом предыдущего лета.

То же самое с местной политикой, где блуждающий взгляд Оруэлла иногда может показаться взглядом антрополога, внимательно отмечающего такие экзотические племенные обычаи, которые встречаются на его пути, и встречающего мужчин, которые принимают "видное участие в социалистическом движении" или, в случае мистера Мида, являются "кем-то вроде профсоюзного чиновника". С другой стороны, когда речь заходит о социальном классе, он - что вполне предсказуемо - гораздо более заинтересован. Одна из главных тем романа "Дорога на Уиган Пирс", которую он перенесет в свои последующие произведения, - это необычайно неоднородная природа жизни рабочего класса в межвоенный период. Она, вопреки большинству марксистских рецептов, оказалась многослойной, полной неясных протоколов и антагонизмов: Миды, отмечал Оруэлл, были скандализированы, узнав, что свою первую ночь в Манчестере он провел в обычном ночлежном доме. Все это принесло свои плоды в его работе. Наблюдать за тем, как ортодоксальный марксист классифицирует английскую классовую систему, писал он вскоре после возвращения с севера, было все равно что "смотреть, как жареную утку разделывают с помощью колуна".

И есть еще кое-что, что современное сознание может предположить, что Оруэлл упустил. Стандартная феминистская критика романа "Дорога на Уиган Пирс" заключается в том, что в нем почти не уделяется внимания жизни женщин, что неравенство, воспринимаемое Оруэллом, почти всегда коренится в экономике, а не в половой принадлежности. Конечно, пейзажи севера преимущественно мужские: Оруэлла интересуют шахтеры и безработные мужчины, грабящие броо, а не женщины, которые сидят дома, готовят еду и убирают. Важно отметить, что многие романы рабочего класса 1930-х годов (некоторые из которых Оруэлл читал или видел в рецензиях) начинали интересоваться изменениями в отношениях между мужчинами и женщинами, вызванными массовой безработицей. Джек Кук в романе Уолтера Брайерли "Человек, прошедший испытание средствами" (1935) может быть в ярости от критики своей жены до такой степени, что он размышляет о том, что "в тот день, когда он получит надежную работу, он устроит ей самую большую выволочку из всех, что когда-либо были у женщины, просто чтобы показать ей, кто есть кто на самом деле", но в романе также показано, как он протягивает руку помощи в уходе за детьми и принимает участие в домашних делах. Но если женщины у Оруэлла все еще выполняют традиционные гендерные роли, это не значит, что он не сочувствует им. Можно отметить портрет Энни, будущей невестки миссис Брукер, к которой относятся как к дополнительной прислуге. Точно так же, каким бы беспрекословным ни было принятие мира, в котором доминируют мужчины, самым впечатляющим изображением в книге является женское лицо.

К 27 февраля Оруэлл вернулся на Дарлингтон-стрит. Планируя остановиться у Дейкинов в их доме в Хедингли, в пригороде Лидса, он затем передумал, сообщив Рису, что намерен связаться с человеком по имени Джеймс Браун, еще одним северным агентом "Адельфи", в Шеффилде. В письме к Рису содержится первый намек на последующие планы Оруэлла. Он договаривался об аренде коттеджа в Уоллингтоне, недалеко от Балдока в Хартфордшире, объяснял он, "скорее свинья в котелке, потому что я никогда его не видел, но я доверяю друзьям, которые его видели, и он очень дешевый, всего 7s 6d в неделю". Браун снял для него жилье на Уоллес-роуд, 154, у пары по фамилии Серл, безработного кладовщика и его жены, к которой Оруэлл сразу же привязался: он редко встречал людей с более естественной порядочностью, решил он. Шеффилд, однако, казался ужасным местом, шумным, загрязненным ("В воздухе все время чувствуется запах серы. Все здания чернеют через год-два после постройки") и неизбежно разлагающимся. Никогда в жизни, записал он, осмотрев разбитые фасады ряда небольших инженерных мастерских, он не видел столько выбитых окон. Рассказ Серлов об отчаянных лишениях их ранней жизни - они вспоминали, как им пришлось положить мертвое тело ребенка в коляску, поскольку в единственной комнате, которую они тогда занимали, не было другого свободного места, - произвел на него глубокое впечатление. Ему меньше понравился Браун, бывший цирковой артист с деформированной рукой, который, хотя и хотел быть полезным, был "ужасно озлоблен" и корчился от неприязни к "буржуазной атмосфере", когда Оруэлл пригласил его на ужин в ресторан.

Увядший в бликах классового сознания Брауна, он с облегчением переехал в Хедингли, принадлежащий к среднему классу. Здесь было пространство и уединение, а также возможность отдохнуть в компании племянника и племянниц. Оруэлл проводил время, посещая пастораль Бронте в Хауорте, останавливаясь в коттедже, принадлежавшем Дейкинам в трех милях от города, и печатая свои заметки. Хамфри Дейкин запомнил привычку их гостя исчезать наверху, как только заканчивалась беседа. Признавая феноменальную работоспособность Оруэлла ("Я никогда не знал никого, кто работал бы так же усердно, как Эрик"), Дэйкин не видел ничего из того, что он видел о своем шурине во время этой и других встреч, что заставило его изменить свое прежнее мнение о человеке, чья природная рассеянность, казалось, мешала ему выполнять профессиональные задачи, которыми он занимался. Когда позже он перечитал "Дорогу на Уиган Пирс", он высоко оценил точность изображения социальных условий, отметив при этом многие важные аспекты жизни северного города, в частности, его популярные развлечения, которые Оруэлл упустил. На самом деле, по словам Дейкина, он, кажется, избегал любой социальной ситуации, в которой можно было бы увидеть, как рабочий класс получает удовольствие.

Мнения Хамфри всегда заслуживают внимания, хотя бы потому, что они идут вразрез со многими звездными репортажами более позднего времени. С его точки зрения, Оруэллу не хватало личного резонанса, он неправильно подходил к делу, игнорировал то, что можно было бы считать фундаментальными исследованиями. Но если Оруэлл не смог произвести впечатление на человека, который существовал лишь немного ниже его самого на социальной лестнице, то как он ладил с настоящими пролетариями, которых он встретил в ходе своего путешествия? Как и во времена его бродяжничества, жители Уигана и Шеффилда, принадлежавшие к рабочему классу, сразу распознавали "тоффа", когда видели его. Он поразил меня как джентльмен", - вспоминает библиотекарь из Уигана. Джеймс Браун отметил "школьный говор" Оруэлла. Один или два зрителя уловили слабый оттенок снисходительности: "Он был как бы на высоте", - вспоминал Джерри Кеннан. Конечно, это мог быть просто Оруэлл, нервничающий по поводу приема, который он мог встретить в той части Англии, куда он никогда раньше не ездил и чьи жители, в зависимости от уровня их политической осведомленности, попеременно называли его то "товарищ", то "сэр". Зная, что у него хорошие намерения, большинство из них были готовы сделать поблажки. Браун, по мнению Оруэлла, был склонен считать его "почетным пролетарием", отчасти потому, что его посетитель не возражал против мытья в раковине, а также потому, что "я казался заинтересованным в Шеффилде".

Из Хедингли, где он продолжал отправлять последние правки в Gollancz, путь лежал в Барнсли, где мистер Уайлд, секретарь южно-йоркширского отделения Союза рабочих клубов и институтов, устроил копания у шахтера по фамилии Грей и его жены. Хотя в доме жили двое детей и несколько квартирантов, Оруэлл оценил предлагаемые удобства ("Очень чисто и прилично, а моя комната - лучшая из всех, что у меня были в этом доме. На этот раз постельное белье из фланели"). Ему также понравилось общаться с мистером Греем, чей рассказ о лекарях, которых он видел, когда был комиссован с Великой войны, напомнил ему парижскую больницу Кошен. Хотя в городе не было публичной библиотеки, что затрудняло его попытки собрать информацию, его визит в Барнсли совпал с приездом сэра Освальда Мосли для выступления на публичном собрании в городе. В рассказе Оруэлла о его первом опыте наблюдения за демагогом - Британскому союзу фашистов Мосли шел четвертый год, как он вел кампанию - есть нечто глубоко предысторическое. Оруэлл был одновременно поражен жестокостью чернорубашечников (о чем он написал неопубликованное письмо в "Таймс") и впечатлен очевидными способностями Мосли как оратора и поражен легкостью, с которой он смог поколебать толпу ("обычная чепуха - империя свободной торговли, долой евреев и иностранцев... После предварительного освистывания аудитория (в основном) рабочего класса была легко одурачена тем, что М. говорил как бы с социалистических позиций, осуждая предательство последовательных правительств по отношению к рабочим").

Вы подозреваете, что к этому моменту своего путешествия - он был разлучен с Эйлин уже более шести недель и не занимался никакой журналистикой, кроме обзора первой партии мягких изданий Penguin для New English Weekly - Оруэлл тосковал по дому. В письме Джеку Коммону от 17 марта говорится о его желании вернуться на "лангорский" юг ("по морю, если мне это удастся"). Была короткая поездка в офис "Адельфи" в Манчестере и еще один спуск в шахту - на этот раз в Уэнтуорте, в девяти милях от дома, где высота крыши позволяла ему стоять прямо. Вечером, когда он делал свои заметки в передней комнате, Греи и их дети собирались вокруг, чтобы полюбоваться его печатной работой. Гриметхорп Кольери, куда его сопроводили через два дня, был еще менее физически тяжелым, так как рабочие места находились всего в четверти мили, и он мог ходить по тропинкам, не наклоняясь. Но у Барнсли был еще один ужас, который привел его в замешательство. В районе Мэпплвелл, который он осмотрел 23 марта, были обнаружены самые ужасные дома, которые он когда-либо видел. Изучая "ужасающие интерьеры" дома под названием Спринг Гарденс, он обнаружил, что половина жильцов получили уведомления об увольнении от своего арендодателя - местной шахты.

Одна семья, в частности, преследовала его воображение: "ужасно недоумевающий" отец и его взрослые сыновья ("прекрасные крупные мужчины с мощными телами, узкими лицами и рыжими волосами, но худые и вялые от явного недоедания и с тупыми зверскими выражениями"), сестра с преждевременно огрубевшим лицом. Снаружи почти голые дети играли в грязи. Оруэлл сказал им, что домовладелец блефует и что в случае дальнейшего преследования им следует пригрозить судом за отсутствие ремонта. Надеюсь, я поступил правильно", - с тревогой писал он в своем дневнике. Любопытно, что больше всего в этом убожестве и лишениях его расстраивали обрывки газет, разбросанные по полу. Но его пребывание на севере подходило к концу. Через три дня после осмотра трущоб Мэпплвелла он вернулся в Хедлингли к Дейкинам. Через четыре дня после этого он вернулся в Лондон. 1 апреля он написал Муру: "Как из магазина, Уоллингтон, недалеко от Балдока, Гертс". Его ждала новая жизнь, глубоко в сельской местности Хоум Каунти.

Глава 15. Любовь в коттедже

Я думаю, что единственный год, когда я знал его по-настоящему счастливым, был тот первый год с Эйлин.

Джеффри Горер

Конечно, это не то, что можно назвать роскошью...

Письмо Джеку Коммону, 3 апреля 1936 года

И снова спасительницей Оруэлла стала его тетя Нелли. Как за восемнадцать месяцев до этого она нашла ему работу книготорговца в Лондоне, так и теперь она предусмотрительно предоставила ему жилье. Миссис Адам, разошедшаяся с мужем еще в Париже, провела зиму в Уоллингтоне, снимая "Магазины" у мистера Дирмера, которого уговорили передать аренду. Новый причал тети Нелли мог быть только временным, так как к началу лета она вернулась в деревню в качестве гостьи Оруэлла. Эйлин не упоминается среди "друзей", которые осматривали коттедж, пока Оруэлл был на севере, но она наверняка участвовала в подготовке, учитывая, что Оруэлл явно намеревался, что они будут жить там как муж и жена.

Где он очутился? Уоллингтон, население которого колебалось между пятьюдесятью и семьюдесятью пятью, был крошечной деревней в трех милях от Болдока и двенадцати от Ройстона, в центре которой находились паб "Плуг", приходская церковь и близлежащая ферма "Манор". Даже по примитивным стандартам сельской жизни межвоенной эпохи "The Stores", который ранее выполнял функции деревенского магазина, не заслуживал высокой оценки. Грэм Грин и его жена Вивьенн в начале 1930-х годов жили в соломенном домике на грязной дорожке в Чиппинг-Кэмдене за 1 фунт стерлингов в неделю, без электрического света и с крысами, шныряющими по крыше, но это выглядит райским уголком по сравнению с той рутиной, через которую Оруэллу предстояло пройти. "Ужас его домов", - воскликнула однажды подруга, прежде чем анатомировать многочисленные недостатки анклава Уоллингтон: "У них даже не было внутреннего туалета. Приходилось ходить в самый низ сада".

Тюдоровское происхождение и вечная сырость, "The Stores" был еще и неудобно маленьким. Войдя через дверь высотой всего четыре фута шесть дюймов, посетители оказывались в первой из двух комнат первого этажа, площадью одиннадцать футов, где находился прилавок магазина высотой по пояс. Вторая комната, которую Оруэлл использовал как свой кабинет, примыкала к примитивной дополнительной кухне. Здесь был единственный кран с холодной водой и не было газа, поэтому готовить приходилось на плите Primus. Для будущего жильца все это было бы чуть меньшим недостатком, чем высота потолка в нижнем этаже, который при росте около пяти футов девяти сантиметров заставлял его ходить с постоянной сутулостью. Несмотря на то, что коттедж находился на сети, это преимущество, как правило, сводилось на нет привычкой Оруэлла не вставлять лампочки в розетки - особенно опасной, как обнаруживали гости, при передвижении по витой вязной лестнице, которая вела в две комнаты наверху, спальню хозяев и чулан, в котором размещались гости. В пространстве между потолком и крышей гнездились птицы, и общий эффект, по словам Тоско Файвела, был "как будто живешь в доме Венди".

Из его переписки ясно, что Оруэллу нравилось его новое место жительства, хотя он и отмечал один или два его недостатка ("довольно милый маленький коттедж, но совершенно без удобств", - предупредил он Коннолли, когда получил приглашение погостить), и что его удаленность и старомодный порядок жизни будоражили что-то глубоко внутри него. Так же, как и интерес к миру природы, который проявляли его соотечественники из Уоллингтона. Как он позже сказал: "В той деревне в Хартфордшире некоторые работники фермы искренне интересуются птицами и дикими цветами и могут говорить о них часами". С Эйлин или без нее, в Уоллингтоне он чувствовал себя непринужденно, чего нельзя было сказать о его предыдущих местах жительства. Но что, по его мнению, он там делал? Друзья диагностировали намеренную попытку изменить структуру его жизни, поддерживаемую видением себя как писателя-меломана, откладывающего перо для плотницких работ, когда этого требовал случай - своего рода хертфордширского Толстого, для которого кипящий мегаполис, находящийся в часе езды на поезде, мог бы и не существовать: "Он никогда не считал себя лондонцем", - настаивал его друг Пол Поттс. Почти перед тем, как спуститься на землю, он задумал снова открыть магазин. Это не принесет большой прибыли, - размышлял он, - но я не думаю, что смогу потерять деньги". Что касается практических действий, он полагал, что "это не сложнее, чем книжный магазин". Мистер Дирмер не возражал, и к середине апреля он связался с оптовиками из Балдока и попросил совета у Джека Коммона, имевшего опыт розничной торговли.

Одновременно он работал над давно задуманным садом, что, по его словам, было "авгиевой" задачей, поскольку верхний слой почвы, казалось, был полон выброшенных ботинок. Быстро появились коза и несколько кур, а также фруктовые деревья и розы, выращенные из шестипенсовых пакетиков семян Woolworth's. Уже сейчас можно увидеть, как некоторые декорации "Фермы животных" бесшумно перемещаются на свои места. Козу, названную в честь тети, звали Мюриэл. Ферма Мэнор находилась в двух шагах. Но, почти не работая более двух месяцев, он жаждал возобновить свою профессиональную деятельность. Письмо в "Коммон" от середины апреля, хотя и наполнено практическими вопросами содержания деревенского магазина - ничего скоропортящегося, кроме детских сладостей; никакого табака, поскольку это означало бы конкуренцию с местными пабами - также излагает некоторые взгляды на социальный класс, которые получат более широкое освещение в "Дороге на Уиган Пирс". Проблема в том, что социалистическая буржуазия, от большинства из которых у меня мурашки по коже, не будет реалистом и не признает, что существует множество привычек рабочего класса, которые им не нравятся и которые они не хотят перенимать". То же самое можно сказать и о самом Оруэлле. Похожие размышления вызвало прочтение книги Алека Брауна под зловещим названием "Судьба средних классов", которую он рецензировал для "Нового английского еженедельника": "Люди с одинаковым экономическим статусом могут сильно отличаться друг от друга, если на них по-разному влияет понятие дворянства". Аристократия может существовать только там, где есть бедные аристократы, решил он, поскольку социальный престиж в Англии зависел от касты в той же степени, что и богатство.

В 1930-е годы издательская деятельность шла более быстрыми темпами - бывшие работники торговли вспоминали, что автор, сдавший свою рукопись в августе, ожидал увидеть ее в магазинах к октябрю. Хотя Оруэлл все еще присылал исправления уже на второй неделе марта, "Keep the Aspidistra Flying" была опубликована 20 апреля тиражом в три тысячи экземпляров. Хотя автор романа сказал Муру, что видел хорошие отзывы в "Гардиан", "Морнинг пост", "Дейли геральд" и "Тайм энд Тайд", его официальная позиция заключалась в том, что роман получил плохую прессу: "самые ужасные отзывы от рецензентов", - сказал он Бренде, добавив, что "даже Сирил Коннолли покинул меня". Ни одно из этих утверждений не было полностью правдивым. Критики иногда раздражались по поводу того, что "Аспидистра" не имеет конца, и ее почти неослабевающей мрачности, но некоторые из них с тревогой осознавали, что это была неотъемлемая часть ее атаки. Как пишет Times Literary Supplement, "Если эта книга постоянно раздражает, то именно это и делает ее достойной прочтения". Коннолли, рецензируя ее для New Statesman, тоже, кажется, реагировал на отсутствие "красоты" (что всегда было важной частью мистики Коннолли), но похвалил "ясный и жестокий язык", который временами заставлял читателя чувствовать, что "он сидит в кресле дантиста под жужжание бормашины".

Не упоминая об Эйлин, которая, похоже, ограничила свои визиты выходными, письмо Бренде аккуратно подводит итог первого месяца жизни Оруэлла в Уоллингтоне: открывающийся магазин ("Это крошечная деревня + я не смогу заработать на нем много, но сомневаюсь, что смогу потерять + я надеюсь, что он, по крайней мере, будет платить за меня арендную плату"); Гектор, одна из собак его родителей, временно поселившийся в доме; "Храни аспидистру летучую", которую якобы разгромили рецензенты (по мнению Оруэлла, это могло принести положительные плоды, поскольку впервые коммунистическая "Дейли уоркер" "соизволила" обратить на него внимание). Одним из последствий публикации романа стало сообщение от Ричарда Риса, который, отметив некоторое сходство между собой и Равелстоном, "прислал мне невыразимо вульгарную открытку... где мужчина заглядывает под кровать, + его жена говорит "Что ты ищешь?". + он отвечает: "Аспидистру"". Между тем, наслаждение Оруэлла от жизни в "Лавке" подрывается осознанием ее недостатков. 'Это крошечный коттедж, довольно примитивный, но в это время года, по крайней мере, довольно удобный'. Хозяин "собирался" провести водопровод и сделать нормальную канализацию, но в ближайшей перспективе этого не произошло.

"Местность здесь довольно красивая, - заверил Бренду Оруэлл, - с прекрасными дальними видами". К этому времени, приобретя древний велосипед Triumph push-bike, он мог совершать светские прогулки. Один из них был адресован Коммону, который теперь жил в дюжине миль от него в Датчворте. Отправляясь на встречу с ним, Коммон вспоминал, как наблюдал за одиноким велосипедистом, который медленно приближался, преодолевая уклон ("Этот Дон Кихот плёлся и плёлся то в ту, то в другую сторону, побеждая ветряные мельницы гравитации, пока не вырос на холме"). Но человек, вновь встреченный в сельском Хартфордшире, отличался от посетителя офиса "Адельфи". Это было "новое видение", - думал Коммон, - "увидеть его в этих деревенских условиях". В кои-то веки разговорчивый и явно увлеченный своей новой жизнью, Оруэлл проявил живой интерес к плану Коммона превратить луг в сад и объяснил, что ведет переговоры об участке земли через дорогу от The Stores, чтобы разводить кур. Но были и другие аспекты его жизни, которые казались неизменными. Приведя его в местный паб, которым управлял бывший военный, Коммон наблюдал, как хозяин обращается к нему "сэр", но "неуверенно", как будто "ожидая, что я его поправлю, если это один из парней". Инстинктивно Коммон не ответил кивком.

Вы можете прочитать большую часть переписки Оруэлла весной 1936 года и не подозревать, что он был пылким молодым холостяком, собирающимся обзавестись женой. Каково же было душевное состояние Эйлин, когда она сидела и наблюдала за работой своего будущего мужа? Первый намек на нее содержится в письме к Муру о предстоящей публикации "Дочери священнослужителя" в Америке. Если автору рекламной статьи нужна была "живописная деталь" об авторе для обложки книги, то как насчет "он очень серьезно подумывает о женитьбе"? Была идея, что Эйлин закончит магистратуру, но курс так и не был завершен; друзья сожалели о том, что, по их мнению, талант был потрачен впустую. Представляла ли она себе жизнь в "The Stores" как своего рода рабочее партнерство, в котором она выступала в роли музы-секретаря, печатала рукописи Оруэлла - услугу, которую она продолжала оказывать своему брату, - и давала редакционные советы, когда это было необходимо? Каким бы ни было отношение Эйлин к предстоящему браку, весной произошел любопытный эпизод, когда она привезла свою мать, брата, невестку Гвен и Лидию Джексон осмотреть коттедж. Обед был съеден впритык, учитывая, что шестерым пришлось тесниться в нижних комнатах, гости решили прогуляться по деревне. Здесь, по словам Лидии, Эйлин ушла на каблуках. Она поспешила вернуться через несколько минут, выглядя "защищающейся и запыхавшейся", но не дала никаких объяснений. Позже она призналась Лидии, что "просто не могла больше этого выносить".

Заманчиво списать этот эпизод на рассказ миссис О'Шонесси, а не на подозрение, что будущая невеста струсила. Первая могла быть требовательной родительницей: в более позднем письме Эйлин своей подруге Норе Майлз жалуется, что "мама так сильно гоняла меня в первую неделю июня, что я все время плакала от чистого изнеможения". Что касается приготовлений самого Оруэлла, то за несколько дней до свадьбы его не было в Уоллингтоне, по всей вероятности, он привозил мебель из Саутволда, а письмо Джеффри Гореру о возобновлении работы магазина (в первую неделю, по словам владельца, было взято девятнадцать шиллингов) носит странную параноидальную ноту. Дата была назначена на 9 июня, но они с Эйлин сообщили об этом как можно меньшему числу людей, чтобы их родственники каким-то образом помешали этому. Даже по стандартам Оруэлла это утверждение было откровенно абсурдным. И жениху, и невесте было за тридцать, они были в здравом уме и без долгов. Как бы ни давил груз семейного неодобрения, никто ничего не мог сделать. Единственный достоверный прогноз, который могла сделать третья сторона относительно брака, заключался в том, что муж и жена окажутся в крайне тяжелом положении. Эйлин была без гроша в кармане. Оруэлл подсчитал, что доходы от магазина, вероятно, покроют арендную плату, но помимо этого его заработок от случайных журналистских работ, которыми он занимался во второй половине 1936 года, не превышал 2-3 фунтов стерлингов в неделю. Он считал, что они будут прекрасно уживаться, "в смысле денег".

При всем своем энтузиазме по поводу новой жизни, которую он начинал в "Магазинах", Оруэлл не питал иллюзий по поводу того, что она может повлечь за собой. Обзор недавно опубликованных романов в журнале "Time and Tide", опубликованный в начале мая, включает краткое упоминание о романе Джорджа Блейка "Дэвид и Джоанна", в котором молодая пара, наслаждавшаяся добрачной идиллией в Шотландском нагорье, неохотно возвращается в свой мир буржуазного комфорта. Джоанна решает, что после рождения ребенка они бросят безопасную работу Дэвида, вернутся в Шотландию, арендуют крофт и начнут подлинное существование вне рамок "ненавистного индустриального мира", который точит их. Понимает ли она или автор, что это означает, я сильно сомневаюсь", - заключил Оруэлл. Между тем, если Уоллингтон представлял собой его собственную попытку колонизации новой территории, то рядом с ним существовал более старый мир, который он, казалось, стремился отвоевать. В самом деле, за несколько недель до свадьбы Оруэлл получил не менее трех писем от своих товарищей из Старого Итона. Одним из них был Джон Леманн - на несколько лет моложе, но уже влиятельная фигура в литературном Лондоне - который начал переговоры, закончившиеся тем, что Оруэлл выпустил "Shooting an Elephant" для New Writing. Одновременно Коннолли - который, возможно, имел отношение к комиссии New Writing - свел его с Энтони Пауэллом и Денисом Кинг-Фарлоу.

Раннее общение Оруэлла с Пауэллом, который впоследствии стал одним из его ближайших союзников, является образцовым примером того, чем иногда может обернуться непрошеное обращение к нему, в котором обычная вежливость сочетается со слабым подозрением в отсутствии теплоты. Пауэлл прочитал "Down and Out in Paris and London" по рекомендации друга; он был впечатлен его "дикостью и мрачностью", но не предполагал, что его автор - "тот, о ком мы должны услышать еще много интересного". Наткнувшись на "Полет аспидистры" в букинистическом магазине, он снова был поражен ее "бурными чувствами", разделяя мнение критиков о том, что трактовка, не говоря уже о многих высказанных взглядах, была решительно старомодной. Затем, когда речь зашла о книге на званом ужине в квартире Коннолли на Кингс-роуд, хозяин рассказал, что Оруэлл был одним из его самых старых друзей. Коннолли, вспоминал Пауэлл, дал отрезвляющий рассказ о том, как он заново открыл в себе мальчишескую убежденность, подчеркивая его "жесткий аскетизм, политическую непримиримость, полный ужас перед любой общественной жизнью" и подчеркивая его физический облик, "линии страданий и лишений, отмечающие его впалое лицо". Заинтригованный этими откровениями, Пауэлл отправил поклонникам письмо, в котором сочувствовал враждебно настроенным рецензентам, и копию "Каледонии", сатирической поэмы о шотландском проникновении на сцену современного искусства, распространенной в частном порядке среди его друзей в честь его женитьбы на леди Вайолет Пэкенхем за два года до этого.

Каледония", написанная рифмованными двустишиями в августовском стиле ("In Musick's Realm this Race (the bitter fact is) / Presume to teach an Art they cannot practise", etc.), пришлась по вкусу Оруэллу: "Мне очень понравилась последняя, - заверил он Пауэлла. В наши дни так редко можно встретить человека, который наносит ответный удар по шотландскому культу". В то же время, по мнению Пауэлла, в нем было что-то слегка отталкивающее, "слабый холодок", который заставил его почувствовать, что Оруэлл как-то не для него. Прошло еще пять лет, прежде чем эти два человека встретились во плоти. В тот же день, когда он написал Пауэллу - 8 июня - Оруэлл отправил короткую записку Муру ("просто строчка, чтобы сообщить тебе, что завтра я женюсь - очень тихо, в здешней приходской церкви"), сообщая, что "я сделал довольно много для своей новой книги", и предлагая новости о состоянии сада ("не так уж плохо, несмотря на засуху") и магазина, который теперь приносил от тридцати до тридцати пяти шиллингов в неделю. В день свадьбы он ответил на письмо от Кинг-Фарлоу, с которым последний раз виделся в 1921 году: "на самом деле я пишу это, глядя одним глазом на часы, а другим на Молитвенник, который я изучаю уже несколько дней в надежде укрепить себя перед свадебной службой". Запечатав письмо в конверт, он и Эйлин покинули "The Stores", чтобы пожениться, и вместе отправились в церковь. Эйлин вошла через ворота, а ее будущий муж перемахнул через черный ход и присоединился к ней на паперти.

Все свидетельства настаивают на том, что свадьба в Оруэлле была небольшим событием и что в церкви было всего девять человек: преподобный Джон Вудс, реликт времен О'Шонесси из Саут-Шилдса, а ныне викарий Гластона в Ратленде, который вел службу; жених и невеста; Ричард, Ида и Аврил Блэр; мать, брат и золовка Эйлин. Бренда, наконец-то узнавшая о существовании Эйлин, отправила телеграмму и письмо. После этого они отправились в коттедж на обед. Согласно свадебному приглашению, копии которого были разосланы друзьям, не присутствовавшим на свадьбе, в качестве сувениров, это был тщательно продуманный обед - в меню упоминается суп минестроне, филе подошвы с соусом тартар, жареный утенок, трифлет с хересным кремом и фруктовый салат, - который, учитывая возможности, имевшиеся в The Stores, должен был быть привезен из Гринвича. В отчете об этом дне, который Эйлин передала Норе Майлз, миссис Блэр говорила без умолку, в то время как Аврил практически ничего не сказала. В какой-то момент первая покачала головой и заметила, что она была бы храброй девушкой, если бы знала, что ее ждет; Аврил возразила, что, очевидно, она не знала, иначе бы ее там не было. Из свадебных подарков, преподнесенных счастливой паре, сохранились две маленькие серебряные лодочки для соуса.

На следующий день Оруэлл написал Бренде, чтобы подтвердить, что они с Эйлин поженились "в правильном стиле... но не в правильном бракосочетании, поскольку священник вырезал пункт "повиноваться" среди прочего". Говорили также о "милом маленьком песочном котенке", который, как они надеялись, будет отпугивать мышей. Любая попытка восстановить обстоятельства их ранней совместной супружеской жизни чревата опасностью. По мнению большинства друзей Оруэлла, эти первые несколько месяцев совместной жизни в любовном гнездышке в Уоллингтоне были самым счастливым периодом в его жизни. Однако были и несогласные. Лидию Джексон, которая считала брак "несчастливым с самого начала", можно отбросить как враждебного свидетеля, но Джек Коммон, который видел их несколько раз в роли соседа из Хартфордшира, был поражен несоответствием их отношений: "казалось, что им как-то неправильно быть вместе". Безусловно, существовала семейная напряженность. Эйлин и Аврил не ладили, а Оруэлл возмущался тем, что Эйлин продолжает участвовать в работе брата. Он так не любил оставаться один, что почти любая попытка Эйлин увидеться с друзьями или родственниками погибала от осознания того, что он способен заболеть на заказ, пытаясь вернуть ее. Как она выразилась в письме к Норе: "Я думала, что смогу приехать и увидеть тебя, и дважды решала, когда смогу, но Эрик всегда что-то получает, если я уезжаю, если он предупрежден об этом, а если он не предупрежден (когда Эрик, мой брат, приезжает и увозит меня, как он делал дважды), он получает что-то, когда я уезжаю, так что мне приходится возвращаться домой снова".

Рассказ Эйлин о первых нескольких месяцах работы в "Магазинах" трудно расшифровать. Написанный в предупредительном, шутливом стиле, который отличает ее письма, и адресованный старому другу, который понял бы его коды, он должен быть юмористическим, но при этом скрывает, а иногда и не скрывает, странную нотку неуверенности, иногда доходящую до откровенного недовольства.

Я потеряла привычку к пунктуальной переписке в первые несколько недель брака, потому что мы ссорились так постоянно и так горько, что я решила сэкономить время и просто написать всем по одному письму, когда убийство или разлука были совершены. Потом приехала тетя Эрика и была настолько ужасна (она пробыла у нас два месяца), что мы перестали ссориться и просто унывали. Потом она уехала, и теперь все наши проблемы позади...

То, что многие проблемы еще оставались, ясно из последующего перечня несчастий: Оруэлл отмечает конец первой недели их супружеской жизни, жалуясь, что он смог сделать только два хороших дня работы из семи; ее неумение работать с духовкой, из-за чего они питались вареными яйцами; шесть недель непрерывных дождей, "в течение которых кухня была затоплена, и все продукты заплесневели за несколько часов". Очевидно, что кое-что из этого написано для комического эффекта; в равной степени, кое-что из этого также призвано передать боль и недовольство. Женщину, которая грациозно перемещается между этими двумя позициями, трудно уловить; можно сказать, что большая часть очарования Эйлин основана на сложности определения того, что она действительно чувствует. Помимо наводнения и тети Нелли, были и другие недостатки. Окружающие соглашались, что магазин был в значительной степени фантазией: большинство жителей Уоллингтона делали покупки в Болдоке; основными клиентами "Магазина" были дети, желающие купить сладости за гроши. Хуже того, вся работа была возложена на Эйлин, которая, как вспоминал ее муж, вполне могла быть поднята с постели рано утром в воскресенье жителем деревни, нуждающимся в мышеловке.

Тем не менее, Эйлин сделала все возможное, чтобы улучшить благоустройство коттеджа и его декор. На окнах появились желто-белые клетчатые занавески, на полу под стенами, увешанными семейными портретами Блэров и старинным мечом, который Оруэлл привез из Бирмы, постелили кокосовые коврики. Местные жители - миссис Андерсон, которая убирала и стирала белье Блэров; Титли, которые поставляли растения и давали советы по садоводству; "старина Х", мистер Хэтчетт, который жил по соседству, - любили новых жильцов "Магазина", но не очень любили приезжих друзей. Одним из них был Кинг-Фарлоу, который приехал, чтобы застать своего старого школьного товарища еще более высоким, выжженным солнцем до коричневого цвета, но "выглядевшим ужасно поросшим сорняками, в своих свободных, потрепанных вельветовых брюках и серой рубашке". Обедая холодным мясом и домашними соленьями, которыми Оруэлл и Эйлин очень гордились, и слушая рассказы хозяина о сельской жизни, Кинг-Фарлоу уловил слабый намек на покровительство, его собственные путешествия и опыт не совсем в счет, если сравнивать их с приключениями Оруэлла за последние несколько лет. Возможно, "сорняковость", которую диагностировал Кинг-Фарлоу, имеет отношение к болезни. Эйлин упоминает, что Оруэлл страдал от "бронхита" в течение трех недель в июле, перечеркнутые запятые отражают ее предположение - как и в письме к Норе, - что по крайней мере некоторые из болезней ее мужа были если не выдуманы, то преувеличены, чтобы укрепить его собственное положение в их браке.

Болен он или нет, но он упорно работал. Если "Дорога на Уиган Пирс" продвигалась медленно, он расширял свой диапазон как критик: помимо публикаций в New English Weekly и Time and Tide, ему давал рецензии литературный редактор Listener Дж. Р. Акерли, а "Воспоминания о книжном магазине", рассказ о его работе в Booklovers' Corner, появился в Fortnightly. Литературная публицистика, которую Оруэлл писал во второй половине 1936 года, необычайно показательна: если не считать всего остального, она демонстрирует его позиции во многих областях, на которых он сосредоточится в последующие несколько лет. Естественно, он продолжал повторять некоторые из аргументов, которые придадут длинной, полемической второй половине "Дороги на Уиган Пирс" ее изюминку: в рецензии "Тайм энд Тайд" на книгу Хью Массингема "Я снял галстук", автор которой, принадлежащий к среднему классу, провел время, живя в Ист-Энде, высказывает мысль, затронутую в его рецензии на "Судьбу средних классов" Алека Брауна, о том, что когда буржуазия почувствует себя ущемленной, она "повернет к фашизму, а не к социализму". Но параллельно с этим появилось несколько произведений, которые тесно связаны с ремеслом романиста 1930-х годов - нешуточные заявления о намерениях, которые в эпоху эстетических споров показывают не только неприязнь Оруэлла к большинству книг, которые попадались ему на глаза, но и то, о чем, по его мнению, должны были писать писатели.

Особенно резкой была атака на "Рок-бассейн" Коннолли, появившаяся в конце июля в New English Weekly. Хотя часть его язвительности, вероятно, объясняется оговорками Коннолли по поводу "Keep the Aspidistra Flying", никуда не деться от фундаментального отвращения Оруэлла к банде бездельников-эмигрантов, оторванных от жизни на юге Франции, которые составляют актерский состав Коннолли. Для Оруэлла простое желание писать о непрактикующих художниках и дилетантах, "отвратительных тварях", которые "тратят на содомию то, что получают от нахлебничества", является признаком моральной неадекватности. Хотя Оруэлл ни разу не упоминает Генри Миллера, рецензия строится на негласном сравнении с миром "Тропика Рака": Герои Миллера - настоящие богемные люди, чего нельзя сказать об оппортунистах Коннолли, которые больше заинтересованы в том, чтобы жить на своих условиях, а не стилизовать свое поведение во имя искусства. К этому времени Оруэлл поддерживал связь с Миллером , но был менее увлечен его новым романом "Черная весна". Он был бы потрясен, узнав, что Миллеру понравился роман Коннолли: "То, что вы так правдиво описали себя, кажется мне героическим", - сказал он гордому автору. Знаменательно, что заключение Оруэлла взлетает над моральным ландшафтом, выходящим далеко за пределы бесконечных бокалов Pernod и Ривьерского уныния: "Факт, за который мы должны цепляться, как за спасательный круг, заключается в том, что можно быть нормальным порядочным человеком и при этом быть полностью живым".

От критики Коннолли был лишь короткий шаг к длинному эссе "В защиту романа", которое появилось в нескольких номерах "Нового английского еженедельника" в середине ноября и осудило большинство его коллег-критиков за прямолинейное славословие. На литературном рынке, где халтура может быть воспринята как гениальное произведение при условии правильного продвижения, необходимы, по его мнению, пружинные весы, способные взвесить блоху и слона. Более широкая критика художественной литературы 1930-х годов, которую можно извлечь из десятков рецензий на романы, написанных Оруэллом в это время, состоит из трех частей. Во-первых, это ее неисправимая старомодность - старомодность, более того, уходящая корнями как в класс, так и в географию. По большому счету, английский роман был написан "литературными джентльменами, о литературных джентльменах и для литературных джентльменов". Сравнение с американской литературой всегда будет неправомерным, "потому что в Америке традиция свободы девятнадцатого века все еще жива". Затем - снова см. Коннолли - недостаток морального обоснования: настоящая неудача писателей высокого уровня заключалась не столько в запутанном синтаксисе или потоках сознания, сколько в молчаливой насмешке над весьма условным миром, в котором живет большинство их читателей. Наконец, он строго относится к попыткам левых исправить буржуазный дисбаланс. По словам автора "Дороги на Уиган Пирс", которая сейчас лежит на столе в кабинете Уоллингтона, писатели слева "всегда были скучными, пустыми пустозвонами, а те, кто действительно талантлив, обычно равнодушны к социализму".

Каждая из этих позиций нуждается в существенном уточнении. Конечно, страницы рецензий большинства широких газет 1930-х годов были забиты тем, что потомки могли бы считать самым невыразительным средним мусором. С другой стороны, есть точки зрения, с которых межвоенный роман может показаться более разнообразной формой искусства, чем это допускает Оруэлл - гораздо более гостеприимной для женщин, например, или писателей из рабочего класса, или путешественников, стремящихся расширить демографическую базу романа и включить в него социальные элементы, которые раньше оставались далеко за его пределами. Если это была эпоха Во и Хаксли и, на бесконечно более низком уровне, Уорвика Дипинга и Этель М. Делл, то это была также эпоха Льюиса Грассика Гиббона и романа Уолтера Гринвуда "Его поклонение мэру" (1934), в котором промышленный северо-запад рассматривается с точки зрения борющегося с трудностями владельца магазина, которому досталось провиденциальное наследство. Что касается высокопарных писателей, высмеивающих чаяния простых людей, то большинство экспериментальной фантастики того периода держится не столько на высокомерии, сколько на стремлении найти новые точки обзора для наблюдения за "обычной жизнью"; техника, а не снобизм - это главное. И просто неточно обвинять "писателей подлинного таланта" в безразличии к социализму. Особенностью литературы 1930-х годов был рост радикального бестселлера - скажем, "Звезды смотрят вниз" А. Дж. Кронина (1935) или "Любовь на Доле" Гринвуда (1933). Даже Пристли, как бы Оруэлл его ни презирал, был сторонником Лейбористской партии.

Тем временем взгляд Оруэлла выходил за пределы пузыря английской литературной политики, чтобы вникнуть в проблему, которой английская литературная политика вскоре окажется полностью поглощена. Это был кризис в Испании, где в середине июля вновь избранное правительство Народного фронта Мануэля Азанаса, коалиции социалистов, коммунистов и республиканцев, столкнулось с военным восстанием, начавшимся в испанском Марокко и на Канарских островах под руководством генерала Франсиско Франко. В течение недели страна была разделена на две соперничающие фракции, националистическую и республиканскую, обе из которых искали финансовой и военной поддержки. Британских наблюдателей, наблюдавших за подъемом Гитлера и Муссолини, вид еще одной европейской демократии, оказавшейся в опасности, глубоко встревожил. В страну хлынул поток добровольцев, многие из которых молниеносно отплыли в Испанию. Кеннет Синклер-Лутит, двадцатидвухлетний младший врач последнего года обучения, чей путь еще не раз пересечется с путем Оруэлла в следующем десятилетии, отправился с вокзала Виктория во главе медицинской группы из шестнадцати человек уже 20 августа.

С ранних лет Оруэлл внимательно следил за ходом войны в Испании: Кинг-Фарлоу вспоминал, как он следил за конфликтом в газетах. Рис и его друзья по "Адельфи" постоянно говорили об этом; даже обычно сибаритствующий Коннолли проявлял интерес, отправившись в Барселону в качестве второго звена после постоянного корреспондента "New Statesman" Джеффри Бреретона в ноябре 1936 года и отметив "необычайную смесь военной лихорадки и революционной веры". Эта тема активно обсуждалась в летней школе "Адельфи", которую Оруэлл посетил в Лэнгхэме, Эссекс, в начале августа, где, с примирившимся Хеппенстоллом на кафедре, он повторил свои приключения на севере под названием "Посторонний видит бедствующие районы" ( ). Испания также была косвенно ответственна за стихотворение, которое имеет все основания претендовать на звание одного из лучших, когда-либо написанных им, опубликованное в декабрьском номере Adelphi. Это стихотворение раскрывает извечную тему писательской "приверженности" и невозможности отделить себя от сложностей мира, в котором идет ожесточенная борьба. "Счастливым викарием я мог бы быть / Двести лет назад, - начинает Оруэлл, кивая на своего деда, настоятеля Милтон-Сент-Эндрюс, - проповедовать о вечной гибели / И смотреть, как растут мои грецкие орехи". Теперь все древние уверенности исчезли:

Но девичьи животы и абрикосы,

Плотва в затененном ручье,

Лошади, утки в полете на рассвете,

Все это - мечта

Современные лошади сделаны из хромированной стали: "И маленькие толстяки будут ездить на них".

Мне снилось, что я обитаю в мраморных залах.

И проснувшись, обнаружил, что это правда.

Я не был рожден для такого возраста,

Был ли Смит? Был ли Джонс? Были ли вы?

Другой Смит - Уинстон - почувствовал бы то же самое дюжину лет спустя.

К этому моменту - началу осени - Оруэлл добрался до второго отрезка "Дороги на Уиган Пирс", где рассмотрение его собственной прошлой жизни переходит в несколько энергичные, но иногда недостаточно обоснованные размышления об идее социализма. Все еще оставались некоторые сомнения относительно того, какую форму может принять законченная работа. В начале месяца в письме к Коммону, закончив первый черновик, он описал его как "своего рода книгу эссе", добавив при этом, что "боюсь, что некоторые части я сделал довольно грязными". Через две недели, все еще ссылаясь на "своего рода книгу эссе" и назвав ее "По дороге на Уиган Пирс", он сообщил Муру, что "если не будет изменений, она должна быть готова в декабре". Примерно в это время "мрачным октябрьским днем" Ричард Рис отправился с визитом в Уоллингтон, прихватив с собой Марка Бенни, бывшего взломщика, которого приютил "Адельфи". Рассказ Бенни о визите полон захватывающих деталей: высокая фигура, лицо и одежда которой покрыты угольной копотью, смотрит на них сквозь облако дыма, пытаясь и не сумев разжечь первый осенний огонь; обнаружение отсутствия кирпичей в дымоходе; посетители, вернувшиеся после осмотра сада с несколькими кусками гранита, но Оруэлл отказался от них на том основании, что прилегающее поле когда-то было кладбищем - это фрагменты старых надгробий, и он "не будет чувствовать себя в своей тарелке". Но в некотором смысле истинное значение этого наброска заключается в его коде. Возвращаясь в Лондон, Рис с энтузиазмом рассказывал о сцене, которую они только что наблюдали. По словам Бенни, "ему казалось, что мы стали свидетелями впечатляющей демонстрации того, как можно быть болезненно щепетильным, испытывая при этом болезненный дискомфорт - пример стойкости, которому любой человек хотел бы подражать". Как и в письме Коннолли к Пауэллу о "линиях страданий и лишений", мы можем видеть некоторые элементы легенды Оруэлла, появившиеся уже в 1936 году.

В начале ноября состоялась поездка к старшим Блэрам в Саутволд - небольшой дом, сказала Эйлин Норе, "и обставлен почти полностью картинами предков". Тем не менее, семья была "веселой", решила она, и "обожала" Оруэлла, хотя считала, что с ним невозможно жить. Затем, по возвращении в Уоллингтон, Оруэлл начал работу над последними главами "Дороги на Уиган Пирс". Любой ранний читатель рукописи - а Эйлин, несомненно, была одним из таких читателей - сразу бы понял, что ее автор перешел на новую ступень. В частности, первые две главы, описывающие убожество пансиона Брукеров и его первую поездку в шахту, содержат одну из лучших проз, которые он когда-либо писал: резкую, прямую - к аудитории всегда обращаются на "вы" - и, надо сказать, полную той ловкости рук, с которой зрелый Оруэлл добивается своих эффектов. Фирменным знаком его издевательств над Брукерами является ощущение, что в ход идут любые боеприпасы. Это означает, что каждый символ их ужасности - отдельные крошки на их столешнице, которые Оруэлл узнает на глаз, отпечаток большого пальца мистера Брукера на хлебе - тонко нагружен, и что в конечном итоге именно язык, а не весомость доказательств подтверждает их моральную деградацию. Например, склад трипса находится в "каком-то темном подземном месте". Но таковы же и большинство камер магазина. А еще есть привычка мистера Брукера сидеть у огня "с бадьей грязной воды, чистя картофель со скоростью замедленного кино" - как будто вода, в которую попала картофельная кожура, может оставаться чистой! Даже еда - "бледный дряблый ланкаширский сыр", поданный на ужин, - оказывается морально подозрительной.

То же самое можно сказать и о пристрастии Оруэлла к "типажам", его уловке вписывать людей, которых он встречает, в обобщенные модели человеческого поведения и каким-то образом подчинять их индивидуальность сетке своей собственной контролирующей логики. Брукеры - "люди, которые занимаются бизнесом главным образом для того, чтобы было на что жаловаться". О мистере Брукере говорят, что "как и у всех людей, у которых постоянно грязные руки, у него была особая интимная, затяжная манера вести дела". Джо, сожитель по P.A.C., - "человек, у которого нет фамилии" и, кроме того, "типичный неженатый безработный". С точки зрения отношений Оруэлла с читателем, все эти уловки не имеют ни малейшего значения. Язык настолько энергичен, что вы всегда на стороне Оруэлла против Брукеров, хотя и знаете, что ловушки, которые он расставляет, чтобы поймать их, несправедливы. Тот же принцип применим и к мрачному величию "В шахте", с его финальным воспоминанием о "бедных тружениках под землей, почерневших на глазах, с горлом, полным угольной пыли, гонящих свои лопаты вперед со стальными мышцами рук и живота", которое приобретает, по крайней мере, часть своей силы благодаря слабому сходству с заключительными строками "Феликса Рэндала" Джерарда Мэнли Хопкинса.

С приближением декабря судьба "Дороги на Уиган Пирс" стала тесно связана с новостями из Испании. К этому моменту своей пятимесячной истории, когда Африканская армия Франко продвигалась к Мадриду, а положение Республики выглядело все более отчаянным, Гражданская война в Испании стала самым актуальным делом европейских левых. "Я думаю, что испанское дело - это самая ужасная европейская катастрофа на сегодняшний день", - писал Стивен Спендер. Тысячи иностранных сторонников пробирались в Испанию, большинство из них записывались в Интернациональную бригаду, в которой доминировали коммунисты, и в какой-то момент к концу ноября Оруэлл решил последовать их примеру. Ни он, ни Эйлин не оставили никаких сведений о том, как было принято это решение; все, что осталось от его подготовки, - это ряд официальных писем агенту и издателю, а также воспоминания людей, наблюдавших за его отъездом. 8 декабря он получил паспорт. Два дня спустя Мура попросили гарантировать овердрафт в банке на 50 фунтов стерлингов. На этом этапе Оруэлл, похоже, решил, что поедет в Испанию в качестве журналиста, поскольку возникли разговоры о том, чтобы заказать статьи для газеты "Дейли Геральд". То, что Gollancz не заказывал "Дорогу на Уиган Пирс", а просто хотел посмотреть, что придумал Оруэлл, становится ясно из письма Муру, в котором содержится фраза "в случае, если Gollancz примет мою нынешнюю книгу".

Готовая рукопись была доставлена на Генриетта-стрит уже 15 декабря. Оруэлл заявил, что доволен некоторыми ее частями, но считал, что шансы на то, что "Голланц" возьмет ее для "Клуба левой книги", невелики, "поскольку она слишком фрагментарна и, на первый взгляд, не очень левая". В "Кристи и Мур" было подано официальное письмо, в котором Эйлин поручалось заниматься его литературными интересами на время его отсутствия. Почти девяносто лет спустя современному читателю очевиден вопрос: к чему вся эта спешка? Оруэлл был женат шесть месяцев, у него не было ни денег, ни знания испанского языка, ни опыта работы иностранным корреспондентом. Что, по его мнению, он делал? Ответ, по-видимому, заключается в том, что сообщения из Испании с рассказами о расправе над добровольцами-республиканцами пробудили в нем и сострадание, и любопытство. Издатель Фред Варбург, который встретился с ним в Лондоне незадолго до его отъезда, вспоминал, как он обсуждал экспедицию в выражениях, которые практически можно было назвать "Boy's Own Paper": "Я хочу поехать в Испанию и посмотреть на боевые действия... Хорошие ребята испанцы, нельзя их подводить".

Несмотря на мрачный прогноз Оруэлла, 19 декабря пришла телеграмма от Голланца с просьбой о встрече, "потому что я думаю, что мы можем сделать выбор в пользу LBC". Оруэлл сообщил Муру, что скоро будет в доме О'Шонесси в Гринвиче, "если Голланц хочет меня видеть". То, что Голланц был готов обсудить условия, свидетельствовало об успехе проекта, который к тому времени, когда Оруэлл отправился на промышленный север, едва укоренился в сознании его создателей. Первоначальный план предполагал создание левой газеты (в письме Брайана Говарда своей матери говорится о том, что писатель "делает все возможное, чтобы принять работу Голландца" в "новой еженедельной газете"), но Голландцу пришлось передумать и выбрать книжный клуб, предназначенный, как гласила первая реклама, "для тех, кто хочет играть разумную роль в борьбе за мир во всем мире и лучший социальный и экономический порядок, а также против фашизма". Членство в журнале было бесплатным, а выбранный ежемесячный журнал можно было приобрести за треть от опубликованной цены. Журнал стартовал 18 мая 1936 года с двойной подборкой - "Франция сегодня и народный фронт" Мориса Тореза и "Из ночи: Взгляд биолога на будущее" Г. Дж. Мюллера - клуб превзошел самые смелые ожидания Голландца. К концу мая было подписано двенадцать тысяч подписчиков; к октябрю их число возросло до сорока тысяч. Предполагаемая читательская аудитория в какой-то момент оценивалась в четверть миллиона человек, что подкреплялось дискуссионными группами и аналитическими центрами по всей стране.

Высокодуховные, идеалистичные и иногда неспособные скрыть запах экстремизма, который иногда тлел за их кажущимся фасадом - из двух коллег-селекторов Голландца профессор Ласки был членом Национального исполнительного комитета лейбористской партии, а другой, Джон Стрэчи, был марксистским идеологом с коммунистическими связями, а на первом митинге в Альберт-холле имя генерального секретаря Коммунистической партии Великобритании Гарри Поллитта прозвучало до самых стропил - к моменту рассмотрения романа "Дорога на Уиган Пирс" Левый книжный клуб стал издательской сенсацией. Не будучи уверенным в достоинствах полемической второй половины, с которой он был глубоко не согласен, Gollancz был достаточно впечатлен первой частью, чтобы предложить аванс в размере 100 фунтов стерлингов. Несмотря на это, ему потребовалось время до кануна Рождества, чтобы окончательно решить, что эта книга должна стать выбором Левого книжного клуба. Оруэлл тем временем пытался найти организацию или человека, способного переправить его в Испанию. Учитывая связи между Victor Gollancz Ltd и Британской коммунистической партией, наиболее перспективным планом было обратиться к Поллитту в офис партии на Кинг-стрит. Встреча была организована, возможно, силами Gollancz, но Поллитту стало известно о неортодоксальности Оруэлла. Не впечатленный нежеланием своего посетителя сразу же записаться в Интернациональную бригаду, он посоветовал ему безопасный проезд через испанское посольство в Париже.

К счастью, у Оруэлла были другие политические контакты, которые могли помочь. Посетив лондонский офис МЛП, он получил ознакомительное письмо к Джону Макнейру, представителю МЛП в Барселоне. Феннер Броквей, будущий член парламента от лейбористов, который занимался организацией поездки, был поражен его воинственностью: "Я помню, как он сказал, что это будет опыт, который, возможно, выльется в книгу, но его идея была в том, чтобы принять участие в борьбе против Франко". Свидетели последних недель его пребывания в Англии вспоминали странную ноту почти романтического идеализма. Если бы каждый, кто едет в Испанию, убивал фашиста, то их не осталось бы так много, говорил он "Common"; Филип Майрет, которому он позвонил в редакцию "New English Weekly", вспоминал, как ему серьезно сообщили, что "нужно что-то делать". Одним из важных символических воспоминаний об испанской поездке Оруэлла является то, что, как позже Эйлин призналась Пауэллам, он заложил семейное серебро, чтобы покрыть свои расходы на поездку. Перед мыслью о реликвии, принесенной в жертву борьбе за справедливость, трудно устоять. Затем, в последние дни 1936 года, не зная, чего ожидать в конце своего путешествия, он отправился в Париж.

Оруэлл и Гиссинг

Я также перечитывал некоторые книги Джорджа Гиссинга, о котором я собираюсь написать длинное эссе для журнала. Я всегда говорю, что это один из лучших английских романистов, хотя он никогда не получал должного признания, и они всегда переиздавали не те книги.

Письмо миссис Джессике Маршалл, 19 мая 1948 года

Энтузиазм Оруэлла по отношению к художественной литературе XIX века редко подводил его. Он почитал Диккенса, написал влиятельное эссе о Теккерее ("Устрицы и коричневый стаут") и всегда заступался за таких незначительных викторианцев, как Чарльз Рид и Марк Резерфорд, которых современная эпоха склонна не замечать. С другой стороны, его абсолютным фаворитом, викторианским романистом, который значил для него больше всего и который оставил самое глубокое впечатление на его собственное творчество, был Джордж Гиссинг. На самом деле, комплименты в адрес Гиссинга и его объемной продукции (двадцать три романа за столько же лет) рассыпаны в произведениях Оруэлла, как конфетти на свадьбе. 'Возможно, это лучший романист, которого произвела Англия', - писал он в эссе для Tribune в 1943 году. 'Незначительный писатель, я полагаю, - признался он своему американскому другу Дуайту Макдональду за год до своей смерти, - но один из немногих настоящих романистов, которых создала Англия'. И эти похвалы относятся как к отдельным романам, так и к критическим работам Гиссинга. Я думаю, что "Странные женщины" - один из лучших романов на английском языке", - сказал он Джулиану Саймонсу в апреле 1948 года, а в эссе о Чарльзе Диккенсе, включенном в книгу "Внутри кита" (1940), утверждается, что Гиссинг - "лучший из писателей о Диккенсе". В викторианской литературе есть свои яркие звезды, но Гиссинг - самая блестящая из всех.

Даты писем Макдональду и Саймонсу имеют большое значение. В последние годы своей жизни Оруэлл, похоже, проводил кампанию по возрождению репутации Гиссинга в одиночку, навязывая друзьям копии его романов и упрашивая издателей вернуть их в печать. Макдональду сообщили, что "я уже несколько лет пытаюсь вернуть Гиссинга в печать, но без особого успеха". В июле 1948 года он написал Джорджу Вудкоку, интересуясь, не хочет ли "Porcupine Press" "переиздать "New Grub Street" и "The Odd Women"". К маю следующего года зародился новый план: "После моих безуспешных попыток добиться переиздания Гиссинга, мне пришло в голову, что библиотека Everyman могла бы заняться одним из них", - предложил он Ричарду Рису. Энтони Пауэлл тоже включился в крестовый поход. Можно подумать, что в библиотеке Everyman есть хотя бы одна книга Гиссинга, но я не знаю, как к ним подобраться - по крайней мере, у меня нет никаких проводов, за которые я мог бы потянуть туда". Существовал даже план привлечения его собственных издателей: в письме Фреду Варбургу от апреля 1949 года он спрашивает, "возможно, когда-нибудь мы могли бы обсудить идею переиздания "Нью-Граб-стрит"".

Если ни одна из этих попыток так ни к чему и не привела, то Оруэлл всегда стремился проповедовать от имени Гиссинга и раздражался, когда плохое здоровье или другие обязательства мешали ему. В самом конце жизни, размышляя о книге эссе, которая могла бы воспользоваться успехом "Девятнадцати восьмидесяти четырех", он сказал Варбургу: "Я хочу, чтобы в нее вошли два новых длинных эссе, о Джозефе Конраде и Джордже Гиссинге". Ни одно из этих произведений не было написано, но в списке чтения Оруэлла на май 1949 года значится "Нью-Граб-стрит": Гиссинг явно был у него на уме почти до самой смерти. Есть и любопытные личные сходства. Добавьте к кампании по переизданию тот факт, что, как и Оруэлл, он умер в сорок шесть лет и что, также как и Оруэлл, он страдал от сильно поврежденных легких, и можно рассматривать его как своего рода призрачного предтечу, нависшего над карьерой Оруэлла и его взглядом на мир.

Необходимо задать несколько вопросов об отношениях Оруэлла с другим Джорджем. Какие романы Гиссинга он читал и когда он их читал? Что он писал о Гиссинге и как он на него реагировал? И каково влияние Гиссинга (общее и особенное) на его собственное творчество? Как неоднократно признает Оруэлл, трудность быть его поклонником в 1930-х и 1940-х годах заключалась в абсолютной недоступности его книг. Хотя в течение двух десятилетий после смерти Гиссинга большинство его романов выходило из печати в 1920-х годах, хотя и поддерживалось дешевыми репринтными изданиями. Оруэлл отмечает в 1948 году, что "книги, по которым его следует помнить, были и остаются в течение многих лет совершенно нераспространенными", и далее утверждает, что "The Odd Women, например, полностью вышла из печати, насколько это вообще возможно". Всякий раз, когда он читал ее, "это были запятнанные супом копии, взятые в публичных библиотеках: так же было с "Демосом", "Неземным миром" и еще одной или двумя другими".

Все это говорит о том, что в знаниях Оруэлла были значительные пробелы. Например, нигде в своих работах о Гиссинге он не упоминает такие значительные ранние романы, как "Рабочие на заре" (1880), "Неприкаянные" (1884) или "Тырса" (1887). Точно так же он не раз сокрушался о своем незнании "Рожденного в изгнании" (1892), говоря Саймонсу, что "я никогда не читал "Рожденного в изгнании", который, по мнению некоторых, является его шедевром, потому что не могу достать экземпляр". Что касается романов, о которых мы знаем, что он читал, то к началу 1930-х годов он, несомненно, познакомился с "Странными женщинами", поскольку они упоминаются в "Дочери священника" (1935), а письмо Элеоноре Жакс, в котором она сообщает о первом прочтении "Нью-Граб-стрит", датируется 1933 годом.

Оруэлл написал две короткие статьи о Гиссинге. Первая, "Недостаточно денег: Очерк о Джордже Гиссинге" появился в Tribune 2 апреля 1943 года. Второй, "Джордж Гиссинг", предназначенный для переиздания книг "В год юбилея" (1894) и "Водоворот" (1897), был написан для журнала "Politics and Letters", который не дожил до его публикации. Оба эссе содержательно утверждают о достижениях Гиссинга (Tribune: "возможно, лучший романист, которого произвела Англия"; Politics and Letters: "Но только на основании романов "Новая Груб-стрит", "Демос" и "Странные женщины" я готов утверждать, что Англия произвела очень мало лучших романистов"). В каждом случае суждение опирается на более широкий эстетический момент и некоторые более конкретные социальные детали. Более широкая эстетическая точка зрения заключается в том, что Гиссинг - это то, что Оруэлл в статье в "Трибюн" называет "чистым" романистом. Он не только искренне заинтересован в характере и в том, чтобы рассказать историю, но у него есть большое преимущество - он не чувствует искушения бурлеска". Это придает его произведениям правдоподобие и реализм, которых не хватает великим викторианским комикам. В эссе "Политика и письма" это утверждение изложено несколько иначе, но не менее узнаваемо, связывая Гиссинга с беллетристической традицией, "едва ли существовавшей до XIX века и процветавшей главным образом в России и Франции". По мнению Оруэлла, такой роман "это история, которая пытается описать правдоподобных людей и - не обязательно используя приемы натурализма - показать их действующими по повседневным мотивам, а не просто переживающими череду невероятных приключений".

Гиссинг, рассматриваемый в этом свете, является наследником Тургенева и Золя, "не писателем пикаресок, бурлесков, комедий или политических трактатов: его интересовали отдельные человеческие существа". Концептуальная мысль хорошо сформулирована, но чувствуется, что Оруэлла в Гиссинге привлекает ревматический взгляд на социальную сцену поздневикторианского нижнего среднего класса. В частности, эссе "Трибуна " едва успевает начаться, как Оруэлл начинает потрясающее описание лондонского мира Гиссинга 1880-х годов, с его пылающими газовыми фонарями, вечными туманами, высоко поднятыми шляпами-котелками, воскресным мраком, "скрашенным пьянством", и "прежде всего отчаянной борьбой с бедностью среднего класса, который был беден только потому, что оставался "респектабельным"". Эссе "Политика и письма" начинается точно так же ("туманный, освещенный газом Лондон восьмидесятых, город пьяных пуритан" и т.д.), прежде чем предположить, что, помимо денег и женщин, романы Гиссинга - это "протест против той формы самоистязания, которая называется респектабельностью", а затем использовать Гиссинга для почти классического оруэлловского суждения об ушедшем времени. Вся грязь, ужас, глупость, вульгарность и цензура поздневикторианской Англии были ненужными, заключает он, "поскольку пуританизм, реликтом которого они были, больше не поддерживал структуру общества".

Таким образом, Гиссинг - даже в большей степени, чем Теккерей, - является романистом поношенного жанра, соблюдения видимости, борьбы за сохранение социального положения выше того ранга, который предполагает ваш доход. В короткой, мрачной жизни Гиссинга и в социальной среде, на которой он специализировался, есть нечто такое, на что Оруэлл явно отреагировал - эта зацикленность на "респектабельной" бедности среднего класса. Именно Энтони Пауэлл, после выхода "Keep the Aspidistra Flying", советовал, что "с Гиссингом надо кончать". Начатый через год после того, как Оруэлл впервые прочитал "Нью-Граб-стрит", этот роман не скрывает своего главного источника литературного вдохновения. Любопытно, что это связано не столько с его профессиональным фоном - низкопробной литературной жизнью Лондона начала 1880-х годов, - сколько с эмоциональными дилеммами, лежащими в его основе. В отличие от "Новой Груб-стрит", "Пенденниса" Теккерея (1850) или "Книги обставляют комнату" Пауэлла (1971), с которыми его иногда сравнивают, это не конспект литературной сцены, а озлобленный комментарий одного писателя, который существует на ее окраине. У Гордона Комстока нет литературных знакомых, если не считать Равелстона, его спонсора в "Антихристе", а ближе всего к литературным кругам он подходит, периодически появляясь на дневных вечеринках, устраиваемых критиком по фамилии Доринг (возможно, отождествляемым с поэтом-рецензентом Джеральдом Гулдом). С другой стороны, где "Храни аспидистру в полете" наиболее явно выдает свое происхождение, так это в фиксации на ключевых для Гиссинга темах денег и женщин, или, скорее, эмоциональных последствий отсутствия денег.

Некоторые из самых острых обменов в романе происходят в попытках Гордона убедить свою многострадальную девушку Розмари переспать с ним, аргумент, основанный на его предположении, что это просто его бедность заставляет ее говорить "нет".

'Конечно, все упирается в деньги'.

Это замечание прозвучало неожиданно. Она удивленно подняла на него глаза.

'Что значит, все сводится к деньгам?'

'Я имею в виду то, что в моей жизни никогда ничего не происходит правильно. В основе всего всегда лежат деньги, деньги, деньги. И особенно между мной и тобой. Вот почему ты не любишь меня по-настоящему. Между нами существует своего рода пленка денег. Я чувствую это каждый раз, когда целую тебя".

Точно такая же мысль посещает Эдвина Рирдона, героя анемичного романа New Grub Street, который совершил роковую ошибку, женившись на благовоспитанной девушке из среднего класса, возомнившей себя гением, и увидев, как его талант исчезает почти на глазах. Он решает, что любовь Эми зависит от того, будет ли он зарабатывать достойную зарплату на своей работе.

Боюсь, что во мне очень мало того, что вы можете понять. Пока мои перспективы казались светлыми, ты могла с готовностью мне сочувствовать; как только они померкли, между нами что-то встало. Эми, ты не выполнила свой долг".

Примерно в середине романа происходит ужасная сцена, когда Рирдон, не имея больше возможности содержать свою жену в комфортных условиях, навещает ее в доме ее матери в надежде на примирение. Обе стороны втайне ожидают, что эта встреча приведет к тому, что Гиссинг называет "возобновлением дружбы", но Эми обнаруживает, что "неожиданная подлость Рирдона шокировала и сдержала ее". Если бы он приехал в фраке и модных брюках, а не в потрепанном костюме клерка, все было бы хорошо. Но "такой наряд унизил его в ее глазах; он символизировал меланхоличный упадок, который он переживал в интеллектуальном плане". Гордон говорит Розмари то же самое:

Неужели ты не понимаешь, что если бы у меня было больше денег, то я была бы более достойна любви? Посмотри на меня сейчас! Посмотри на мое лицо, посмотри на эту одежду, посмотри на все остальное во мне. Думаешь, я была бы такой, если бы у меня было две тысячи в год?".

Две тысячи в год - таков годовой доход Равелстона, чья покладистая подружка Гермиона с удовольствием делит с ним постель.

Если "Keep the Aspidistra Flying" - это роман, в котором Оруэлл наиболее заметно снимает шляпу перед Гиссингом, то в некоторых других его книгах заметны его следы. В "Дочери священника", например, "Странные женщины" используются в качестве обозначения. Для Дороти Хэйр съесть свой одинокий рождественский обед, прислонившись к стволу дерева в Бернхэм Бичес, означает лишь установить традицию, в которой существует роман. Аналогичным образом, есть определенное сходство между предпосылками "Фермы животных" (1945) и "Демоса" (1886), имеющего подзаголовок "История английского социализма". В последнем романе человек из рабочего класса получает в наследство крупную сумму денег и использует ее для создания сельской общины, живущей по принципу эгалитаризма. В конце концов, затея проваливается, но речь, произнесенная одним из рабочих в лондонском социалистическом клубе ("Представьте себе такую счастливую землю, друзья мои..."), предвосхищает увещевания старого майора ("Почти за одну ночь мы могли бы стать богатыми и свободными"), которые положили начало восстанию на ферме Мэнор. Еще более значимой, пожалуй, является сцена ближе к концу, когда оратор на собрании, посвященном закрытию плана, сетует на то, что "мы - бедная партия и заслуживаем худшего обращения, чем животные, у которых не хватает ума использовать свою силу".

В других местах, хотя Оруэлл оценил "Водоворот" как "незначительное произведение" (мнение, с которым многие исследователи Гиссинга не согласятся), есть намеки на то, что разговоры между отцом Джорджа Боулинга и его дядей Иезекиилем в романе Coming Up for Air на тему империализма чем-то обязаны диалогу Рольфа и Мортона об "этой империи". Здесь Рольф, спровоцированный упоминанием "Barrack Room Ballads" (1892) Редьярда Киплинга, разражается саркастической тирадой об имперской судьбе. Это, очевидно, "начинает что-то значить. Средний англичанин никогда не понимал, что существует такая вещь, как Британская империя. Сейчас он начинает это понимать". Сорок лет спустя, а точнее, с точки зрения воспроизводимого исторического периода, всего через год или два после того, как Гиссинг закончил "Водоворот" (разногласия Боулингов спровоцированы бурской войной), дядюшку Иезекииля можно найти предающим анафеме: "Они и их далеко разбросанная империя! Я не могу забрасывать их слишком далеко". '

В конечном итоге, однако, все эти случайные раскопки под верхним слоем почвы творчества Гиссинга затмеваются более широким и более идеологическим долгом - тем более примечательным, что идеологические тенденции Гиссинга, какими бы они ни были, резко противостояли почти всему, что было дорого Оруэллу. Как он отмечает в эссе "Трибун", Гиссинг, несмотря (или, возможно, благодаря) своему значительному знанию радикальных движений конца девятнадцатого века, "не имеет революционных тенденций". Кроме того, он "антисоциалист и антидемократ". Единственная достойная судьба, по его мнению, это судьба отстраненного классического джентльмена, живущего в экономном комфорте на небольшой частный доход и наблюдающего за миром. И все же Гиссинг, как и сам Оруэлл, понимал, что экономическая нестабильность бьет по мелкой буржуазии гораздо сильнее, чем по рабочему классу, потому что во время кризиса у них отнимают респектабельность, ощущение того, кто они есть. Несомненно, важно, что Оруэлл вводит Гиссинга в обзор антиутопической фантастики, который он сделал для Tribune в июле 1940 года. Здесь он говорит о романе Эрнеста Брамаха "Тайна Лиги" (1907), в котором заговор среднего и высшего класса против организованного труда приводит к созданию протофашистского правительства: "Тот же чисто социальный антагонизм против рабочего класса можно увидеть у более раннего писателя гораздо большего калибра, Джорджа Гиссинга". В мрачных задворках и депрессивных интерьерах низшего среднего класса, где никогда не хватает денег на всех, а рабочий класс воспринимается просто как легион Калибанов, семена тоталитаризма пускают корни и расцветают.

Часть

IV

. Каталония и после (1936-1939)

Я более или менее случайно попал в единственное сообщество в Западной Европе, где политическое сознание и неверие в капитализм были более нормальными, чем их противоположности.

Память о Каталонии

Глава 16. Испанский бинокль

Как будто масса, толпа, которой обычно приписывают инстинкты тупости и преследования, должна расцвести в то, что на самом деле является своего рода расцветом человечности.

Сирил Коннолли, репортаж из Испании

Народ, почти половина которого лишена возможности научиться читать, борется за хлеб, свободу и жизнь против самой беспринципной и реакционной плутократии из всех существующих... Со всем моим гневом и любовью я за народ республиканской Испании.

Брайан Ховард, Авторы принимают сторону испанской войны (1937)

Путешествие началось с объезда. За день или два до Рождества дверь студии Генри Миллера на Монпарнасе открылась, и в нее вошел "высокий, истощенный англичанин", которому не терпелось отметить свой короткий транзитный проезд через Париж посещением одного из своих великих литературных героев. Реакция Миллера на появление этого неожиданного мигранта была записана его другом Альфредом Перлесом, которому, как только Оруэлл скрылся в послеполуденных сумерках, он рассказал подробности их беседы. Тот факт, что и хозяин, и гость написали книги о парижской жизни, предполагал, что между ними существовала определенная точка соприкосновения, но, как заметил собеседник Миллера, встреча "прошла не совсем так, как можно было ожидать". В философском плане - не говоря уже о темпераменте - между ними лежала пропасть: Миллер исповедовал "полуориентальную отстраненность" и довольствовался лишь тем, чтобы принимать все, что бросает ему мир; Оруэлл, во всяком случае, по словам Перлеса, был "жестким, стойким и политически мыслящим, постоянно стремящимся улучшить мир".

Написанный для публикации почти через двадцать лет после описанных в нем событий, рассказ Перлеса полон ретроспективных глянцев: мало кто из друзей Оруэлла в середине 1930-х годов счел бы его жестким, стойким и политически мыслящим. С другой стороны, он предлагает интригующее свидетельство того, как даже на этом сравнительно раннем этапе своей карьеры молодой писатель занимался распространением собственного мифа. Одной из тем, которую Оруэлл затронул в разговоре с Миллером, как позже узнал Перлес, был неизгладимый шрам, оставленный его службой в Бирме: "Страдания, свидетелем которых он стал и которым он невольно пособничал... с тех пор были источником неослабевающей озабоченности". С годами такого рода откровения станут характерной чертой социального круга Оруэлла. Впервые знакомясь с людьми, он имел привычку выкладывать какую-нибудь информацию, которая, как можно было предположить, давала ключ к разгадке его характера. У П. Г. Уодхауса, встреченного в том же городе восемь лет спустя, это было его школьное образование. Здесь, у Миллера, это была Бирма и тирания раджа.

Если Оруэлл думал, что в лице автора "Тропика Рака" он встретил родственную душу, то ему пришлось жестоко ошибиться. Услышав, что его гость направляется на гражданскую войну в Испанию, Миллер, неприкаянный квиетист, был просто обескуражен. Как вспоминал Оруэлл в книге "Внутри кита", "он просто сказал мне в убедительных выражениях, что ехать в Испанию в тот момент - это поступок идиота". Почему, недоумевал Миллер, пережив все лишения в Бирме, он хочет наказать себя еще больше? Конечно, он был более полезен человечеству живым, чем мертвым в испанской канаве? Оруэлл, по словам Перлеса, заметил, что в такие моменты не может быть и мысли о том, чтобы избежать самопожертвования. Это было то, что вы должны были сделать. Впечатленный, несмотря на себя, уверенностью своего гостя, Миллер заявил, что не может "позволить вам пойти на войну в этом вашем прекрасном костюме из Савиль Роу" (на самом деле, как отметил его владелец, костюм был сшит на Чаринг Кросс Роуд), и подарил ему свою вельветовую куртку в качестве вклада в военные усилия. Тот факт, что Оруэлл был бы рад получить пиджак, даже если бы воевал на стороне Франко, остался неупомянутым.

Короткая остановка в Париже привела к еще одной встрече, о которой восемь лет спустя Оруэлл расскажет читателям своей колонки "Трибюн" "Как я хочу". Это была сцена из международной классовой войны, столь же запоминающаяся, как и любой из репортажей о его путешествии в Бирму, и усугубленная тем, что репортер сам был непосредственно вовлечен в нее. Оруэлл представляет себя "навестившим кого-то по неизвестному мне адресу" - возможно, это был Миллер в своей студии - поймавшим такси, водитель которого оказался таким же невежественным, а затем узнавшим от полицейского, что это всего в ста ярдах от дома. Взбешенный тем, что его сняли со стоянки за сумму, эквивалентную трем пенсам за проезд, водитель такси - "пожилой, седой, плотного телосложения мужчина с лохматыми седыми усами и лицом необычайной злобы" - обвинил Оруэлла в том, что тот "сделал это нарочно". Последовавшая за этим перепалка стала еще более унизительной, когда Оруэлла заставили разменять десятифранковую купюру в табачной лавке. О чаевых не могло быть и речи, "и после обмена еще несколькими оскорблениями мы расстались".

Но ярость таксиста была частью более широкой закономерности, решил Оруэлл. Позже той же ночью - возможно, это был даже сочельник - он отправился в Испанию в вагоне третьего класса поезда, набитого добровольцами из половины стран Европы. К тому времени, когда поезд достиг половины пути, обычные пассажиры в основном сошли, а на свободных местах осталась группа молодых светловолосых немцев в потрепанных костюмах - первой одежде из эрзац-ткани, которую Оруэлл когда-либо видел. Утром из окна он наблюдал, как крестьяне, работавшие в поле, оборачивались, когда проходил поезд, торжественно выпрямлялись и отдавали антифашистский салют. Пока он смотрел на это, поведение таксиста постепенно обретало контекст. Здесь был кто-то еще, кого охватила волна революционного чувства, захлестнувшая Европу, для кого иностранец с десятифранковой купюрой был не более чем буржуазным паразитом. По мере того, как поезд двигался на юг через недавно вспаханные поля под лучами зимнего заката, ему пришло в голову, что мотивы светловолосых немецких мальчиков и крестьян с поднятыми кулаками за окном "и мой собственный мотив поездки в Испанию, и мотив старого таксиста, оскорбившего меня", были, по сути, одинаковыми.

Оруэлл прибыл в Барселону 26 декабря 1936 года. Что он ожидал там найти? Для радикальных левых - и радикальных правых, если на то пошло - Гражданская война в Испании была одним из величайших символических событий 1930-х годов, холмом, на который встали как прогрессивные, так и реакционные политики. Практически каждый левый литературный деятель, который был кем-либо, прибыл туда либо сражаться, либо наблюдать, от таких трансатлантических знаменитостей, как Эрнест Хемингуэй и Джон Дос Пассос, до Коннолли, писавшего в New Statesman, У. Х. Одена, который работал на правительственной радиостанции, и представителя британской коммунистической партии Стивена Спендера. Даже бывшую "чернорубашечницу" Нэнси Митфорд можно было найти добровольцем в лагерях беженцев в Перпиньяне ближе к концу войны. Со временем отказ от службы или от наблюдения стал клеймом, признаком того, что человек не был полностью предан добрым и храбрым делам международных левых. Профессор Трис, неумелый, либерально настроенный герой романа Малкольма Брэдбери "Есть людей неправильно" (1959), очень сожалеет о том, что комическое недоразумение помешало ему. Литературное мнение, во всяком случае, литературное мнение, опрошенное в опросах книжного мира, однозначно высказалось в пользу Республики. Из 148 писателей, ответивших на вопрос Нэнси Кунард "Вы за или против Франко и фашизма? Ибо невозможно больше не принимать ничью сторону" - ответы были впоследствии напечатаны в брошюре Left Review "Авторы принимают сторону в испанской войне" - 127 поддержали избранное правительство, шестнадцать признали себя нейтральными, в то время как лишь пятеро (в их число входили Эдмунд Бланден и Ивлин Во) выступили в поддержку Франко; также было написано "не поддается классификации" от Джорджа Бернарда Шоу. Общий тон ответов был выражен в ответе самого Кунарда: "Для любого честного интеллектуала немыслимо быть сторонником фашизма, как и дегенеративно быть сторонником Франко, убийцы испанского и арабского народов".

Если Гражданская война в Испании гальванизировала большую часть британских левых, а также подтолкнула бесчисленных добровольцев к прямым действиям - многие высокопоставленные профсоюзные деятели и члены парламента от лейбористов порезали зубы на службе Республике, - то она также оставила неотъемлемый след в карьере Оруэлла. Испания, можно с уверенностью сказать, сделала его другим человеком, способствовала расцвету политических тенденций, которые до сих пор оставались почти спящими, и дала ему политическое кредо, в которое он впоследствии верил. Почти все без исключения дружеские отношения, которые он завел в Испании, остались с ним до конца жизни, как и многие враждебные. Он отправился в Испанию политически наивным и вернулся оттуда разочарованным некоторыми обманами, свидетелем которых он был, но также решительно настроенным на то, что массовый идеализм, частью которого он был, может быть экспортирован в политику его собственной страны. Каким-то любопытным и неизбежным образом уроки и воспоминания о шести месяцах, проведенных им в Барселоне и на Арагонском фронте, никогда не покидали его: Малкольм Маггеридж вспоминал, как навещал его в больнице за месяц до смерти, и как он "продолжал рассказывать о Внутренней гвардии и гражданской войне в Испании". Спустя дюжину лет его приключения в Испании были для него такими же яркими, как если бы они произошли за неделю до этого.

Здесь, в Барселоне, в последние дни 1936 года, все это было далеко за горизонтом. Для многих иностранных добровольцев, собравшихся в городе, долговязый англичанин, слоняющийся по вестибюлям отелей в поисках места, где можно вступить в партию, или поднимающийся по лестнице, ведущей в офис Джона Макнейра, местного администратора МЛП , казался несколько подозрительной фигурой: без документов, не знающий политической ситуации и идеологически не поддающийся классификации. Будущий член парламента от лейбористов Дженни Ли, которая столкнулась с ним в это время, была поражена несоответствием пары огромных ботинок двенадцатого размера, которые болтались у него через плечо. У сотрудников МЛП тоже были сомнения относительно бывшего школьника с тягучим акцентом высшего класса, хотя Макнейр, как оказалось, прочитал две его книги; его помощник, Чарльз Орр, нашел новичка "языкастым" и непривлекательным. Но в искренности его побуждений сомневаться не приходилось. Хотя на этом этапе Оруэлл все еще представлял себя как журналиста, желающего писать статьи, он сообщил Макнейру, что "приехал в Испанию, чтобы вступить в ополчение для борьбы с фашизмом". Несколько сценический рассказ о прибытии Оруэлла в неопубликованной автобиографии Макнейра, написанной много лет спустя, рассказывает о том, как он "прогуливался" по офису МЛП ("Он всегда воспринимал все легко и спокойно и, казалось, никогда не спешил") и требовал, чтобы его немедленно отвезли в Ленинские казармы. Покоренный его энтузиазмом ("Немного шустрый, не так ли?") Макнейр познакомил Оруэлла с каталонским журналистом по имени Виктор Альба, который согласился устроить ему экскурсию по городу, пока его зачисление в армию будет оформляться. Это не увенчалось успехом. Как и Орр, Альба считал посетителя молчаливым и интровертом и полагал, что нежелание Оруэлла задавать вопросы говорит о простом отсутствии интереса. Потребовалось внимательное прочтение "Дома Каталонии" несколько лет спустя, чтобы подтвердить, что это был всего лишь метод работы Оруэлла, и что даже на этом раннем этапе он накапливал впечатления, которые позже будут использованы в печати.

Окончательное суждение Альбы заключалось в том, что Оруэлл "почувствовал страну, уловил настроение и основные психологические факты каталонцев в то время". Анализируя свою собственную позицию в первые дни пребывания в Испании, Оруэлл решил, что он "игнорировал политическую сторону войны" и полагал, что ее ведение сводилось лишь к убийству фашистов. На самом деле, как признают историки испанского конфликта, он столкнулся с необычайно сложной ситуацией. Спустя почти восемь с половиной десятилетий после окончания Гражданской войны в Испании можно по-разному относиться к ней. В зависимости от вашей политической позиции ее можно рассматривать как защиту демократии, испытание национальной самоидентификации в эпоху политики власти, возможность для социальной революции или, иногда, и иногда путано, как смесь всех трех. Почти все, что пошло не так у левых в 1936-1939 годах, можно объяснить этой размытостью мотивов: как однажды выразился Энтони Бивор, в конце концов, крах республики был результатом "неизбежного паралича левоцентристского правительства, столкнувшегося с правым восстанием с одной стороны и левой революцией с другой".

Ни с одной из сторон не было четких проблем и целей. Хотя Франко был глубоко неприятен, как и любой другой диктатор в континентальной Европе, он отнюдь не был обычным правым автократом: Испанский фашизм был гораздо менее идеологизированным и гораздо более отсталым, чем его немецкие и итальянские собратья. Как отмечается в книге "Homage to Catalonia", реальной целью этого военного мятежа, поддержанного аристократией и католической церковью, было не столько насаждение фашизма, сколько восстановление феодализма. Следовательно, большая часть демонстрируемой лояльности была связана с местом, религией и наследием. Сам Оруэлл признавал, что сторона, на которой в конечном итоге сражались многие коренные испанцы, во многом зависела от места их проживания. Социальное и политическое давление породило множество невольных новообращенных. В районах с преобладанием националистов многие сторонники республиканцев присоединялись к войскам Франко просто для того, чтобы не попасть в беду.

Аналогичная путаница существовала и в левых кругах. С самого начала было ясно, что все происходящее в Испании не будет происходить в вакууме, и что мощные внешние силы будут действовать скрытно или не очень скрытно. В первые недели войны республиканское правительство обратилось за помощью к Франции. Блюм, социалистический премьер, отнесся к этому с пониманием, но разногласия в его кабинете привели к прекращению поставок оружия. Тем временем Гитлер предоставил транспортные самолеты Junkers JU-52, которые переправили Африканскую армию Франко через Средиземное море на материковую Испанию. Но над обеими этими интервенциями нависала тень Советской России, которая к этому моменту уже около года находилась на этапе "народного фронта" своей внешней политики и предпочитала поддерживать демократически избранные правительства левых сил, а не настаивать на немедленной революции. Получая указания из Москвы, Георгий Димитров, глава Коммунистического Интернационала, на заседании 23 июля 1936 года распорядился, чтобы испанские коммунисты не пытались установить диктатуру пролетариата "в настоящее время". Это было бы преждевременно. Гораздо лучше "действовать под знаменем защиты республики... Когда наши позиции укрепятся, тогда мы сможем пойти дальше".

Все это придавало конфликту, как его видели слева, любопытный политический оттенок. Хотя в нем участвовали многие тысячи испанцев, сражавшихся на обеих сторонах, это была одновременно война по доверенности, за ходом которой внимательно следили в Берлине и Москве. После решения России поставлять оружие республиканскому правительству осенью 1936 года, это была также битва, в которой Испанская коммунистическая партия - гордая обладательница семнадцати мест в Кортесах - приобрела влияние, совершенно непропорциональное ее скудным парламентским силам. Испанская социалистическая партия, PSUC (Partido Socialista Unificada de Cataluña), осторожная и реформистская, с удовольствием следовала линии КП, как и крупнейший профсоюз Испании, UGT (Unión General de Trabajadores). Обе эти организации, вместе с коммунистами, сыграли свою роль в правительстве Народного фронта, которое появилось в сентябре 1936 года под руководством премьер-министра Франсисо Ларго Кабальеро. И все же в период максимальной социальной нестабильности, когда большая часть инфраструктуры страны была близка к распаду, многие региональные города начали создавать свои собственные механизмы. В Каталонии, как вскоре обнаружил Оруэлл, лидировали анархистски настроенные CNT (Национальная конфедерация трудящихся) и POUM (Партия марксистского объединения), левые, но антисталински настроенные и стремившиеся как можно быстрее свергнуть существующий социальный порядок.

Уже осенью 1936 года, за несколько месяцев до приезда Оруэлла в Испанию, было ясно, что все это может привести к неприятностям. Кабальеро стремился умерить революционные тенденции своей коалиции, в то же время его раздражали жалобы коммунистов на то, что он неэффективно ведет войну. В то же время он понимал, что потребность правительства в большем контроле над ресурсами и территорией потребует от него власти над группами анархистов, которые управляли своими собственными ополчениями. Чтобы Народный фронт добился успеха, ему нужна была единая цель. Обычная претензия к POUM - как со стороны умеренных социалистов, так и пропагандистов коммунистической партии - заключалась в том, что он не понимал, что только единство может выиграть войну. К началу 1937 года, когда наступление националистов на Мадрид зашло в тупик, республиканское правительство перебралось в Валенсию, а националисты значительно продвинулись на север и юг, эти противоречия стали очевидными не только для республиканских стратегов, но и для добровольцев на местах. Кеннет Синклер-Лутит, в то время прикомандированный к Thälmann Centuria, части Международной бригады, в которой преобладали немецкие коммунисты, получил практическую демонстрацию уровня несогласия, когда гулял со своей девушкой по Рамблас, главной магистрали Барселоны. Усевшись в кафе на тротуаре, они были поражены, когда с балкона этажом выше внезапно спустился микрофон, а рядом с ним на стул села молодая женщина и представилась репортером "Радио Вердад", "единственной вещательной службы, которая использует реальность вместо вымысла". Когда после пары минут разговора ортодоксально левый Синклер-Лутит заявил, что не готов дать интервью, девушка заверила его, что оно уже состоялось: "Это станция POUM. Мы не только верим в свободу, но и практикуем ее".

Одна из особенностей Барселоны, которую Оруэлл начал исследовать в начале января 1937 года, заключалась в том, что она вообще должна была находиться в руках республиканцев. В начале войны он был отмечен как вероятная цель националистов, но двенадцатитысячная армия франкистов, направленная против него, была отбита комбинацией рабочих организаций и местных военных. Оставленный на произвол судьбы, город превратился в своего рода либертарианский рай. Как сообщал обычно не слишком впечатлительный Коннолли: "Всепроникающее чувство свободы, интеллекта, справедливости и товарищества, огромный подъем в отсталых и нищих людях стремления к свободе и образованию - это то, что нужно увидеть, чтобы понять". Однако он был достаточно проницателен, чтобы заметить, насколько легче было английскому интеллектуалу из среднего класса отождествлять себя с испанским борцом за свободу, чем с представителями рабочего класса своей страны. Здесь, в Испании, не нужно было изображать симпатию к "маргарину, вудбинам и крепкому чаю". Оруэлл был заворожен революционной Барселоной, очарован пылом, который он видел вокруг себя, где свидетельства политической активности были со всех сторон, и, что еще более необычно, средний класс, казалось, исчез из поля зрения. Символические встречи отмечали первые несколько дней его пребывания там, как километровые столбы: от менеджера отеля, упрекнувшего его за попытку дать чаевые официанту, до итальянского милиционера, который пожал ему руку и дал начало одному из его самых запоминающихся стихотворений. Как он выразился в "Памяти Каталонии", "люди пытались вести себя как люди, а не как винтики капиталистической машины".

В Ленинских казармах, куда в первую неделю января, после призыва в ополчение ПОУМ, прибыл Оруэлл для обучения, было очень мало винтиков капиталистической машины. Большинство других новобранцев были добросовестными пролетариями, ранее работавшими кузнецами, носильщиками или рабочими на заводах. Англичан было очень мало: фактически только один, мужчина по фамилии Уильямс, женатый на испанке, которая принимала участие в июльских уличных боях. Почти сразу же Оруэлл оказался в самом центре хаоса, характерного для любого участия на стороне республиканцев. Ходили разговоры о том, что его немедленно отправят на Арагонский фронт, но в ответ был получен приказ подождать, пока не будет сформирована следующая центурия - подразделение численностью около восьмидесяти человек. Привыкший к строгой дисциплине Итонского корпуса подготовки офицеров и требовательным протоколам полиции Бирмы, он был поражен, обнаружив, что многие из его товарищей по службе были подростками из барселонских трущоб, которых едва можно было уговорить встать в строй. Оружия, похоже, не было, а обучение состояло из устаревших строевых приемов. Условия жизни в испанской военной казарме неизбежно пробудили всю обычную привередливость Оруэлла. Кавалерийские лошади, которые раньше содержались в конюшне, возможно, были изъяты и отправлены на фронт, но в их отсутствие "все вокруг по-прежнему пахло лошадиной мочой и гнилым овсом". Хуже того, для человека, у которого еще свежи в памяти воспоминания о госпитале Кошен, общая фляга для питья, известная как поррон, сделанная из стекла и с заостренным носиком, ужасно напоминала постельную бутылку.

Но он был ошеломлен теплым приемом: офицеры карабинеров много говорили о нем и угощали его напитками. Он также привыкал к проявлениям испанского темперамента - задержкам и административным проволочкам, эндемической путанице, любви к церемониям ради них самих. Все эти качества проявились в тот день, когда подразделение было мобилизовано за два часа. Собравшись на площади, освещенной факелами, на фоне алых знамен и в атмосфере лихорадочного возбуждения, бойцы были проинструктированы политическим комиссаром, а затем маршем отправились на вокзал, выбрав самый длинный из доступных путей, чтобы вызвать восхищение зрителей. Поезд был набит так плотно, что едва хватало места на полу, не говоря уже о сиденьях. В последний момент перед отправлением жена Уильямса, которой до этого пришлось помогать Оруэллу надевать его новые кожаные патронташи, спустилась с платформы, чтобы помахать им бутылкой вина и "футом той ярко-красной колбасы, которая имеет вкус мыла и вызывает диарею".

Двигаясь со скоростью двадцать километров в час, поезд направился к Арагонскому плато. Из Барбастро они отправились на грузовике в Сиетамо, а затем на запад в Алькубьерре, сразу за линией фронта и в виду Сарагосы, удерживаемой националистами. На высоте пятнадцати сотен футов над уровнем моря, замерзший в глубине зимы, Алькубьерре был пустынным местом, загрязненным тысячами войск, прошедших через него за предыдущие шесть месяцев, и источавшим запах экскрементов и разлагающейся пищи. Впоследствии Оруэлл никогда не мог вспоминать свои первые два месяца в ополчении, "не думая о пустых полях , края которых были покрыты навозом". По мере продвижения части вперед он с ужасом рассматривал новобранцев, которые маршировали рядом с ним - они скандировали лозунги, которые звучали "так же жалко, как крики котят": "Вы даже представить себе не можете, каким сбродом мы были". Не лучше было и на самом фронте, откуда открывался вид на подковообразные холмы с белыми костями известняка, торчащими из голой земли с отходами многих месяцев, создававшими "сладковатую вонь, которая потом несколько месяцев стояла у меня в ноздрях". Выйдя на свой первый караул в компании капитана подразделения Бенджамина Левински, Оруэлл вглядывался вдаль в поисках врага. Понадобился метеорологический глаз Бенджамина, чтобы направить его в нужную сторону. На противоположной вершине холма, за широким оврагом, он смог разглядеть крошечные очертания бруствера и красно-желтый флаг. Это, в семистах ярдах от него, была линия фашистов. Оруэлл, испытывая отвращение к расстоянию, не мог потрудиться держать голову ниже уровня траншеи, пока пуля вдруг не пролетела мимо его уха и не впилась в бруствер позади него, и, несмотря на все свои лучшие намерения, он пригнулся. Это было инстинктивное движение, уверял он себя, "и каждый делает это хотя бы раз".

Первоначальной целью Оруэлла было вступление в Бригаду марксистского интернационала, поскольку они казались более активными в достижении целей. То, что он оказался в ополчении POUM, было результатом его принадлежности к ILP, "скорее случайным совпадением", как сказал один из его товарищей. Практические недостатки вступления в POUM сразу же проявились на Арагонском фронте, где присутствие республиканской армии казалось в значительной степени символическим. В первые месяцы 1937 года там произошло очень мало событий, и в военном отношении это было захолустье: хотя вокруг Уэски шли тяжелые бои, подразделение Оруэлла играло в них лишь незначительную роль. Хотя Оруэлл прекрасно понимал нежелательность своего назначения и возмущался тем, что его держат в застое, он прекрасно знал, почему любое наступление республиканцев на Сарагосу было обречено на провал. Мало того, что линии противника были практически неприступны, ополчению POUM отчаянно не хватало военной техники, необходимой для атаки. Большинство винтовок были бесполезны - у Оруэлла был сорокалетний немецкий маузер, - а окопные минометы, считавшиеся слишком ценными, чтобы из них стрелять, хранились в Алькубьерре. Между тем, не было карт, схем, дальномеров, телескопов или полевых биноклей, сигнальных ракет, фонарей, кусачек или оружейных инструментов. Поэтому жизнь в окопах свелась к элементарной рутине, в которой необходимость согреться превалировала над всем, что могло происходить на фашистских линиях.

Вскоре его повысили до кабота, или капрала, на основе его предыдущего опыта, скрежеща зубами от пронизывающего холода, крыс, куч мусора и куч человеческой грязи, Оруэлл был очень похож на англичанина из высшего среднего класса на войне. Чай был из Fortnum & Mason или из Army & Navy Stores; легкое чтение состояло из Шекспира и Чарльза Рида; о новоприбывших говорили так же, как о школьной спортивной команде - "отличная толпа", а его рассказ о патрулировании на ничейной земле заставляет говорить о нем как об экспедиции бойскаутов: "Было довольно весело бродить по темным долинам, когда шальные пули пролетали высоко над головой, словно свист краснокнижников". Книга "Homage to Catalonia" полна заметок о природе - озимый ячмень, "изысканные зеленые лягушки" размером с пенни, исследования канав в поисках "фиалок и дикого гиацинта, похожего на плохой экземпляр пролески". Но не менее важным был поиск тепла. В одну из дежурных ночей Оруэлл решил проанализировать одежду, которая была на нем. Его одежда состояла из толстого жилета и брюк, фланелевой рубашки, двух пуловеров, шерстяной куртки, куртки из свиной кожи, вельветовых бриджей, путти, толстых носков, ботинок, плаща, шарфа, кожаных перчаток с подкладкой и шерстяной шапочки.

В его отчете о центурии на пути к линии упоминается "Жорж Копп, крепкий бельгийский комендант", едущий на черной лошади во главе колонны рядом с красным флагом. Это первое упоминание о человеке, которому предстояло сыграть важную роль в его - и Эйлин - жизни как в Испании, так и в последующие годы. Копп был яркой и в то же время загадочной фигурой, которая оставила яркое впечатление как на его товарищей на фронте, так и на сотрудников МЛП в Барселоне. Чарльз Орр вспоминал его как "большого, грузного, румяного, светловолосого бельгийца, веселого, не очень утонченного, но образованного человека. Он всем нравился". Одним из его самых больших поклонников был Оруэлл. Писатель Джон Лодвик, который знал Коппа в одном из его поздних воплощений, вспоминал, что во время единственной встречи с Оруэллом во время Второй мировой войны тот говорил только о своем бывшем командире, которого он "почти почитал".

Как и многие международные конфликты, привлекающие добровольцев со всего мира, Гражданская война в Испании была магнитом для педиков, намеренно перемещенных лиц, странных людей, стремящихся заново определить свою идентичность в среде, где вряд ли будут задавать вопросы об их прежней жизни. Однако даже в контексте республиканской Испании Копп - совершенно исключительный экземпляр. Во-первых, родившийся в Санкт-Петербурге сын врача-социалиста, выступавшего против царя, он ни в коей мере не был бельгийцем. До вступления в республиканское ополчение у него также не было никакого военного опыта. Фактически, он знал о военных процедурах меньше, чем сам Оруэлл. Незадолго до начала войны Копп, недавно разведенный и имевший пятерых детей, работал на сталелитейном заводе в Тразегнии. Его финансовое положение было нестабильным, и он, похоже, рассматривал войну как желанную возможность начать все сначала. Написав своим детям из Перпиньяна, что "все люди доброй воли должны оказать помощь и поддержку республиканскому правительству в Мадриде", он пересек границу в октябре 1936 года, зарегистрировался в POUM и записался в 29-ю дивизию. Во время прохождения службы он рассказал своим командирам, что является гражданином Бельгии, служившим офицером в армейском резерве, что он изготавливал и поставлял республиканцам нелегальные боеприпасы и что его жена умерла при родах их четвертого ребенка.

Было много людей, подобных Коппу, которые занимались формированием новой личности в суматохе гражданской войны в Испании. Когда ему задавали вопросы, его природная жизнерадостность, похоже, не давала ему покоя. Есть даже подозрение, что часть его самого могла поверить в свои собственные выдумки. Во всяком случае, к концу года он стал командиром своей центурии в колонне Мигеля Педролы. Биограф Коппа считает "удивительным, что Оруэлл, безжалостный наблюдатель, поверил рассказам Коппа о том, что он пожертвовал своей семьей и карьерой, лишь спустя годы после окончания гражданской войны в Испании". В защиту Оруэлла можно сказать, что десятки других людей тоже верили. Это не значит, что нужно принижать мотивы Коппа, побудившие его вступить в POUM. Он верил в дело Республики, впечатлял начальство своим усердием и рвением и был по-настоящему смелым. Оруэллу, наблюдавшему за колонной, пробивающейся к линии фронта, можно было бы простить его энтузиазм.

Тем временем в Уоллингтоне шла другая битва. Это была стычка между Эйлин, как литературным представителем Оруэлла, поддержанным Леонардом Муром, и Виктором Голландцем, которая велась из-за спорной второй половины "Дороги на Уиган Пирс". Голландц, хотя и был встревожен тем эффектом, который нападки Оруэлла на образцового социалистического интеллектуала могли произвести на подписчиков Левого книжного клуба, и возмущен его описанием советских комиссаров как "гангстеров", не был готов отказаться от книги: он знал, что первый раздел и автобиографическая преамбула ко второй части знаменуют собой решающий шаг в развитии писательского мастерства его протеже. Он также был увлечен ее исповедальным элементом ("Я не знаю, по сути, ни одной другой книги, в которой представитель среднего класса с такой полной откровенностью объяснял бы, каким постыдным образом его воспитали, чтобы он думал о большом количестве своих собратьев"). Книга была слишком хороша, чтобы ее игнорировать, и в то же время слишком резка в своих суждениях об ортодоксальных левых, чтобы остаться неоспоренной. Прежде всего, Голланц не хотел, чтобы считалось, что его выводы каким-либо образом отражают официальную политику Клуба. Выходом из тупика стало написание собственного предисловия, в котором он утверждал, что нападки Оруэлла на социалистическую "чушь" были "основаны на недоразумении", и защищал достижения советской революции.

Оказавшись в центре этой бури, Эйлин делала все возможное, чтобы поддержать интересы своего отсутствующего мужа. Письмо помощнице Мура, мисс Перриам, написанное в середине января, подчеркивает ее беспокойство: она понимает, что издательские графики плотные - ей было выделено всего двадцать четыре часа на просмотр гранков, - но надеется, что штатные корректоры не внесли слишком много "исправлений". Второе письмо, самому Муру, написанное две недели спустя, сообщает новости с Арагонского фронта: продвижение Оруэлла по службе ("что огорчает его, поскольку ему приходится рано вставать, чтобы выставлять караул, но у него также есть землянка, в которой он может приготовить чай"); нехватка оружия; необходимость действовать ("Он говорит, что считает, что правительственные войска должны атаковать, но не собираются"). К этому времени Эйлин уже сама замышляла уехать в Испанию, сначала обратившись за советом к Майрету из "Нью Инглиш Уикли", а затем узнав, что Макнейру нужен секретарь. В конце концов, все было устроено с удивительной легкостью. Неохотно согласившуюся тетю Нелли уговорили вернуться из Франции и присмотреть за коттеджем. Незадолго до отъезда Эйлин Лидия Джексон навестила ее на выходных вместе с Карлом Шнетцлером, старым другом и поклонником Эйлин, который, осматривая удобства, предлагаемые в "Магазинах", заметил, что если бы он был женат, то приложил бы все усилия, чтобы сделать это место приятным для своей жены.

За день до отъезда в середине февраля Эйлин написала Норе Майлз одно из своих характерных веселых писем, обыгрывая комические элементы своего отъезда ("Я вдруг стала чем-то вроде секретаря, возможно, ILP в Барселоне... Если бы Франко нанял меня в качестве маникюрши, я бы согласилась и на это в обмен на salvo conducto [безопасный проезд]"), но намекая на некоторые опасности, которые могут подстерегать ее впереди: 'Если Джордж не пострадает, я полагаю, что он останется до окончания войны как таковой - и я тоже, если меня не эвакуируют силой или если мне не придется приехать и поискать денег.' Ее прибытие в Барселону около 18 февраля с чаем, шоколадом, гаванскими сигарами и табаком вызвало небольшую сенсацию в офисах МЛП. Общительная, работоспособная, живая и не слишком гордая, чтобы выполнять рутинные административные задачи, Эйлин казалась полной противоположностью своему мужу-интроверту. Коллеги отмечали, что ее нескрываемое восхищение Оруэллом регулярно проскальзывало в ее разговоре. Для меня было честью слышать о нем день за днем", - вспоминал Орр.

Перемены витали в воздухе в Алькубьерре, где прибытие контингента МЛП привело к тому, что Оруэлла и Уильямса отправили присоединиться к прибывшим на новую позицию в Монте-Оскуро, в нескольких милях к западу и в виду Сарагосы. За исключением шурина Уильямса Рамона и дюжины анархистов-пулеметчиков, в отряде были только англичане. Если первые несколько недель пребывания Оруэлла в Испании, проведенные в основном среди испанских добровольцев, трудно восстановить в памяти, то с прибытием новобранцев из МЛП его карьера начинает вырисовываться. Ему понравились новобранцы, и особенно приглянулся девятнадцатилетний Боб Смилли, внук знаменитого лидера шотландских шахтеров. Смилли ответил комплиментом на комплимент и счел своего нового товарища "очень достойным человеком".

Присутствовавшие предлагали откровенные воспоминания об Оруэлле. В частности, речь шла о его своеобразной одежде - "гротескном" сочетании одежды и военного снаряжения, вспоминал будущий член парламента от лейбористов Боб Эдвардс, в котором были его вельветовые бриджи для верховой езды и шлепанцы цвета хаки, огромные ботинки, которые Дженни Ли видела в Барселоне, теперь покрытые грязью, балаклава шоколадного цвета с бесконечным шарфом цвета хаки, намотанным в несколько петель вокруг шеи, немецкая винтовка за плечами и связка ручных гранат, висевшая на поясе. Иногда поступали жалобы на то, что он курит, причем сигареты сворачиваются из грубого черного трубочного табака и зажигаются от веревочной зажигалки, которая висела у него на поясе рядом с гранатами.

Большинство членов отряда, более молодых, чем Оруэлл, и гораздо менее опытных, очень восхищались своим товарищем и ценили как его опыт, который он привносил в такие рискованные подвиги, как поиск картофеля и хвороста на склонах холмов, так и его храбрость перед лицом вражеского обстрела: по словам восемнадцатилетнего Стаффорда Коттмана, он был самым популярным человеком в контингенте. Несогласные мнения исходили от более жестких левых, озвученные наблюдателями, которые с подозрением относились к тому, что они считали политической наивностью, и возмущались тем, что они принимали за откровенную снисходительность. Фрэнк Фрэнкфорд, с которым Оруэлл всегда плохо ладил, отзывался о нем как о зорком журналисте, желающем "сделать себе имя", чей энтузиазм в отношении левых идей всегда был запятнан его социальным происхождением: "Создавалось впечатление, что он считал, что социализм - это хорошо, пока им не управляют рабочие". Но это было мнение меньшинства. Важно отметить, что добровольцы из истинно рабочего класса, такие как Джек Брантвейт, на которого произвела впечатление "Дорога на Уиган Пирс", объясняли позднее пренебрежение Франкфорда его неприязнью к военному стилю, который явно был выкован в Итонской школе.

К тому времени, когда Эйлин прибыла в Барселону, подразделение было отправлено за пятьдесят миль через каталонскую равнину от Монте-Оскуро, чтобы присоединиться к республиканской армии в осаде Уэски. Хотя эта переброска повысила вероятность военного конфликта, вместо того чтобы вести дальнюю стрельбу по фашистским войскам, рыскающим в поисках дров, она также поставила под вопрос, что именно подразделение МЛП делало в Испании, чего оно надеялось достичь, и было ли соединение МЛП и ПОУМ лучшим средством достижения этой цели. На этом этапе в отряд уже проникли шпионы Коминтерна, чьи отчеты, хотя им ни в коем случае нельзя доверять, дают интригующее представление о разнообразии политических взглядов. Один из отчетов, например, повторяет первоначальные намерения Оруэлла, когда он только приехал в Испанию, утверждая, что некоторые из добровольцев МЛП ожидали, что их запишут в Интернациональную бригаду, но им сообщили - как оказалось, ошибочно - что у ПОУМ есть колонна в Интернациональной бригаде на Арагонском фронте, и что они станут ее частью. Наряду с неизбежными протестами по поводу плохого питания, нехватки табака и материалов для чтения поступают жалобы на отсутствие действий.

Что касается роли Оруэлла в этих дискуссиях, то в отчете Коминтерна отмечается, что "ведущим и наиболее уважаемым человеком в контингенте является Эрик Блэр. Он писатель и написал несколько книг о пролетарской жизни в Англии. Он мало что понимает в политике и говорит: "Я не интересуюсь политикой партии и приехал в Испанию как антифашист, чтобы бороться против фашизма". ' Эту отстраненность подтверждает молодой американский доброволец по имени Гарри Милтон, который считает, что "в то время у него не было политического сознания. Он не понимал, какую роль играли коммунисты в Испании". Но к этому времени ни Оруэлл, ни его жена уже не смогли бы избежать партийной политики: Эйлин, когда развлекалась в Барселоне со своей новой подругой Лоис Орр, женой Чарльза ("У меня было 3 превосходных ужина подряд... Я пью кофе около трех раз в день, а пью и того больше"), стала частью социального круга, в который, в лице итальянского агента по имени Джорджио Тиоли и англичанина Дэвида Крука, входили по меньшей мере два шпиона Коминтерна. Интерес Коминтерна к Эйлин вполне понятен. Будучи секретарем Джона Макнейра и очень скоро после этого представленная Коппу, который регулярно возвращался в Барселону и которому Оруэлл присылал записки, чтобы она их напечатала, она, вероятно, представляла для них больший интерес, чем сам Оруэлл. Вряд ли можно считать совпадением то, что Тиоли снял комнату по соседству с комнатой Эйлин в отеле "Континенталь".

Информаторы Коминтерна, ошивавшиеся в "Континентале" и соседнем отеле "Фалькон" - известном притоне ПОУМ - были бы еще больше заинтригованы планом, который Айлин разработала через три или четыре недели после своего прибытия в Барселону. Это было не что иное, как визит на фронт, где она могла бы временно воссоединиться с Оруэллом и переправить ему столь необходимые припасы. Копп был в игре и в середине марта, взяв в аренду штабную машину, отвез ее в Уэску, где она пробыла три дня, и ей разрешили переночевать вместе с мужем в одной из пристроек фермерского дома, служившего казармой подразделения. "Это был довольно интересный визит, - сообщила она Муру, - я никогда не получала большего удовольствия". В то утро, когда она должна была вернуться, Копп разрешил им провести дополнительные часы в постели: "Я появилась в черной темноте и пробиралась по колено в грязи через странные здания, пока не увидела слабое свечение... где Копп ждал в своей машине". Сохранилась знаменитая фотография, на которой дюжина членов контингента МЛП выстроилась позади одного из испанских пулеметчиков. Эйлин, прижавшаяся к Оруэллу, выглядит так, как будто она проводит время всей своей жизни.

Как всегда, оставались вопросы о здоровье Оруэлла. В письме Эйлин матери от 22 марта отмечается, что он посетил крошечную больницу в близлежащем Монфлорите, но утверждает, что ничего страшного, кроме "простуды, переутомления и т.д.". Осмотрев помещения и главного врача ("довольно невежественный и невероятно грязный... руки доктора никогда не мыли"), Эйлин не была впечатлена. При более благоприятных обстоятельствах, сказала она миссис О'Шонесси, она бы осталась в больнице и работала медсестрой. Теперь же она считала, что интересы ее мужа будут лучше соблюдены, если она останется в Барселоне и будет отправлять посылки на фронт. Как оказалось, вскоре Оруэлл снова оказался в госпитале с отравленной рукой. Он провел там десять дней, потеряв несколько своих вещей из-за испанских санитаров, но наслаждаясь прогулками по сельской местности. Из Монфлорита он написал длинное, ласковое письмо Эйлин, в котором благодарил ее за недавно доставленные сигары ("мое сердце растаяло"), сообщал, что его рука "почти поправилась", и обсуждал - в целом весьма благоприятные - отзывы о "Дороге на Уиган Пирс", которые были ему пересланы. Среди них была заметка Гарри Поллитта в газете Daily Worker, чей резкий тон Оруэлл объяснил тем, что он слышал, что автор был в POUM. На самом деле, уроженец Дройлсдена Поллитт, похоже, реагировал на то, что он считал чрезмерной привередливостью Оруэлла: большинство ланкаширских женщин, прочитавших книгу, настаивал он, "хотели бы вытереть пыль из штанов Оруэлла за его оскорбления и тонкий нос".

Он вернулся на фронт, чтобы принять участие в самом опасном эпизоде своей военной карьеры, когда потребовались добровольцы для ночной атаки на позиции фашистов. Из двух сохранившихся отчетов об этом сражении "Homage to Catalonia" более рефлексивный; описание, появившееся в "ILP New Leader", более энергичное ("Charge!" shouted Blair. "Направо и внутрь!" - крикнул Пэдди Донован. "Мы что, приуныли?" - кричал французский капитан Бенджамин"). Сам Оруэлл вспоминал дни, проведенные в Бирме во время преследования дичи ("то же мучительное желание подобраться на расстояние выстрела, та же похожая на сон уверенность, что это невозможно"). Благодаря обширному пространству свежевырытых траншей, которые саперы соорудили под покровом темноты, они подобрались на расстояние нескольких ярдов к фашистской линии, прежде чем защитники увидели их. Очевидцы подчеркивают хладнокровие Оруэлла под огнем. Один ополченец вспоминал, как он встал, чтобы крикнуть: "Вперед, ублюдки!", на что тот ответил: "Ради всего святого, Эрик, пригнись". Прорвав вражеские ряды, Оруэлл обнаружил, что преследует отступающего националиста по траншее на острие штыка. Как и воспоминания о Бирме, это вернуло его в Итон и к школьному инструктору по боксу, который рассказывал, как он однажды выпотрошил турка при Дарданеллах.

Когда враг перегруппировался и приблизился к импровизированной баррикаде, возведенной подразделением ILP на дальней стороне, Оруэлл взял ручную гранату и бросил ее в то место, откуда, по его расчетам, велся винтовочный огонь, и был вознагражден потрясающими криками и чувством, которое он позже опишет как "смутную печаль". Вернувшись с захваченным ящиком боеприпасов, они обнаружили, что двух человек не хватает. Оруэлл, человек по имени Дуглас Мойл и один из испанцев отправились на поиски, но их загнали обратно. К счастью, двое отсутствующих были ранены и отправлены на перевязочный пункт. Копп признался, что был в восторге от "успеха" операции. В письме, отправленном в середине апреля родителям Боба Смилли, говорится о "продвижении на несколько тысяч ярдов... дерзком налете на позиции противника на Эрмита Сэйлс". Победа была достигнута "во многом благодаря храбрости и дисциплине английских товарищей... Среди них я считаю своим долгом особо отметить великолепные действия Эрика Блэра, Боба Смилли и Пэдди Донована". Сам Смилли сообщил МакНейру, что "Блэр прислал отчет, но его скромность заставила его немного преуменьшить результат, я думаю".

Больше великолепных акций не будет. После ста пятнадцати дней пребывания в строю Оруэлл должен был получить отпуск в Барселоне. Несмотря на свою привязанность к другим бойцам своего подразделения, он стремился уйти из ополчения POUM в армию, которая активно вела войну против Франко. Здесь в середине апреля 1937 года предшествующий трех- и полуторамесячный период показался ему "одним из самых бесполезных за всю мою жизнь". Реальные действия разворачивались под Мадридом. Если участие в них означало зачисление в Интернациональную бригаду, то он был готов пойти на это. Интересно, что реакция его товарищей на новость о том, что он сдает свои документы, прошла по партийной линии. И антикоммунист Боб Эдвардс, который покинул Испанию за несколько недель до этого, и более левый Франкфорд предположили, что он искал лучшие экземпляры; что, по словам Франкфорда, Оруэлл хотел вступить в Интернациональную бригаду "потому что он журналист". Но это преувеличение. Хотя Эйлин сообщала Муру, что "он ведет хороший дневник, и я возлагаю большие надежды на книгу", Оруэлл, похоже, руководствовался прежде всего желанием быть полезным.

В то же время нет никаких признаков того, что он понимал политическую ситуацию, частью которой он был. Эдвардс, который играл ведущую роль в советах МЛП, уже рассказал Оруэллу о деятельности политических комиссаров Интернациональной бригады, и это сообщение было донесено до него Гарри Милтоном, с которым он вернулся в Барселону. "Они тебя не возьмут, - советовал Милтон, - но если возьмут, то зарубят". К 25 апреля Оруэлл и Милтон были в Монфлорите, где провели ночь в сарае. Сев на ранний поезд в Барбастро, а затем пересадившись на экспресс в Лерике, они сумели добраться до Барселоны к трем часам дня. Эйлин, обрадованная воссоединением с мужем, считала, что он в гораздо лучшей форме и "выглядит очень хорошо". Одним из первых, с кем он столкнулся в городе, был его коллега-писатель Джон Дос Пассос. Встреча, посредником которой выступила Эйлин, состоялась в вестибюле отеля "Континенталь". Дос Пассос не был уверен в хорошем здоровье Оруэлла, сообщив, что у него "больной, осунувшийся вид" и что он выглядит "невыразимо усталым", но двое мужчин хорошо поладили . Оруэлл приветствовал американского романиста, сказав, что услышанное заставило его поверить, что он один из немногих людей в Испании, кто понимает, что происходит. Дос Пассос понял, что наконец-то "он разговаривает с честным человеком". Позже Оруэлл послал Эйлин благодарственное послание: "Он попросил меня поблагодарить вас за него, потому что он знает, что не может говорить". В свете того, что ожидало его в ближайшем будущем, это было пророческое замечание.

Глава 17. Человек, ведущий уличные бои

Вы не можете себе представить, какая ужасная атмосфера царила в стране в последние шесть недель нашего пребывания там.

Письмо Элеоноре Жак, 8 августа 1937 года

До мая этого года ситуация в Испании была весьма любопытной. Толпа взаимно враждебных политических партий боролась за свою жизнь против общего врага и в то же время ожесточенно спорила между собой о том, была ли это революция или нет, а также война.

Время и прилив, 9 октября 1937 года

Первого мая 1937 года - дата, имеющая огромное символическое значение как в Барселоне, так и за ее пределами, - Эйлин села писать письмо своему брату Лоуренсу. Это одно из самых характерных ее выступлений, в котором смешиваются мелкие и крупные вещи, где бок о бок идут домашние заботы и серьезные дела войны, где серьезность подкрепляется шутовством, а под приподнятым настроением таятся непристойные намеки на все более пугающий мир, в который попали Блеры. Что касается домашних забот, то из Уоллингтона приходили тревожные сообщения о том, что под небрежным надзором тети Нелли магазин погряз в долгах ("тетя не только устает, но и утомляется, и я написал ей, предлагая эвакуироваться..."). Необходимо было принять меры, чтобы закрыть магазин, избавиться от запасов и обеспечить безопасность помещения ("Если мама будет в Гринвиче, она могла бы зайти туда после ухода тети и убедиться, что там нет ничего, что могло бы привлечь мышей"). Между тем, планировалось, что товарищ Оруэлла Артур Клинтон, которого Эйлин очень одобряла ("Он, возможно, самый приятный человек в мире"), будет восстанавливать силы после ранения, полученного на Арагонском фронте.

Гораздо более зловещим, чем донесения разведки из Хартфордшира, был вопрос о ближайшем будущем пары. С деньгами было туго. Отдыхающий на сайте солдат выглядел хорошо, думала Эйлин, несмотря на поношенную одежду, разваливающиеся ботинки и подозрение на вшей, но, проделав путь на поезде с фронта и наевшись аниса, мускаделя, сардин и шоколада, быстро слег с расстройством желудка. В течение двух или трех дней в конце апреля, проведенных в отеле "Континенталь", они с Эйлин обсуждали свои дальнейшие действия. К этому моменту Оруэлл уже подал документы на увольнение. Эйлин тоже жаждала быть ближе к эпицентру войны. Конечно, мы - возможно, особенно я - политически подозрительны, - объяснила она Лоуренсу, - но мы рассказали всю правду человеку из I.B. здесь, и он был так потрясен, что уже через полчаса практически предлагал мне руководящую работу, и я думаю, что они возьмут Джорджа". При всей осведомленности Эйлин о том, что она может быть "политически подозрительной", письмо предоставляет множество доказательств продолжающейся наивности Блэров в отношении политической ситуации в Испании. Вступать в I.B. с историей Джорджа странно, но это то, о чем он думал в первую очередь, и это единственный способ попасть в Мадрид". Эйлин надеялась, что ее могут перевести в Валенсию, где была надежда получить государственную работу.

Но ни один из планов не имел шансов на успех. Хотя Блейры еще не знали об этом, в первую неделю мая 1937 года, когда население города разбухло от притока добровольцев и беженцев, а вражда начала выплескиваться на улицы, Барселона была готова к взрыву. Если непосредственной причиной конфликта было растущее напряжение между социалистическими профсоюзами, такими как UGT и их союзниками в правительстве, и их анархистскими коллегами, то в то же время огонь несогласия разжигался и некоторыми наземными интервенциями российской внешней политики. Официальная советская линия оставалась "Сначала победа, потом революция", на том основании, что полномасштабное свержение существующих политических и социальных порядков в Испании лишь спровоцирует Гитлера. Одновременно со всех сторон незаметно подрывалось предположение, что испанское правительство все еще контролирует свою судьбу. Одним из самых зловещих проявлений этого стал захват НКВД (Народным комиссариатом внутренних дел) СИМа, разведывательной службы республиканской армии. Подобные инфильтрации происходили и в верхних эшелонах Интернациональной бригады, в отделе кадров которой часто работали люди, уже работавшие в НКВД или ГРУ, советской военной разведке.

Оруэлл всегда предполагал, что беспорядки, вспыхнувшие в Барселоне весной 1937 года, были в основном спонтанными. На самом деле многие факты свидетельствуют о том, что они были не только преднамеренными, эффективно спланированными и тщательно оркестрованными, но и что семена этого нападения на менее ортодоксальные части республиканской коалиции были посеяны за несколько месяцев до этого. Российские государственные газеты объявили об уничтожении троцкистов и анархо-синдикалистов еще до приезда Оруэлла в Испанию. Хосе Диас Рамос, генеральный секретарь Испанской коммунистической партии, уже осудил POUM как "агентов фашизма, которые выполняют свою главную миссию как агенты наших врагов в нашей собственной стране". Мало что из этой враждебности просочилось на нижние ступени Интернациональной бригады. Большинство рядовых бойцов были более склонны к солидарности и полагали, что идеологические трещины могут быть замазаны во имя единого фронта против Франко. Тем не менее, это было не лучшее время для члена милиции ПОУМ, чья жена работала на ИЛП, чтобы думать о смене своей верности.

Одним из любопытных последствий хаотической атмосферы, царившей в Барселоне в ту неделю, когда туда вернулся Оруэлл, стало то, что одним из главных источников информации о нем оказались не однополчане, с которыми он проводил свой отпуск, а шпионская сеть Коминтерна, которая была занята проникновением в социальный мир, в котором он перемещался. Разведывательные отчеты, предоставленные агентами, которые следили за его поездками в отель "Континенталь" и обратно или слонялись по вестибюлю соседнего отеля "Фалькон", где обосновалась большая часть руководства ПОУМ, не обязательно правдивы - агенты имеют привычку подавать то, что, по их мнению, хочет услышать их начальство; С другой стороны, даже ложные или преувеличенные данные подтверждают интерес, который Крук, Тиоли (который в "Homage to Catalonia" фигурирует как "итальянский журналист, наш большой друг") и третий человек по имени Дэвид Викес, официально работавший в штаб-квартире Международной бригады в Альбасете, проявляли к Блейрам. Роль Крука, в частности, была, по-видимому, ключевой. Одно время он был пулеметчиком в британском батальоне, который сражался при Хараме и из которого ему посчастливилось сбежать, он провел свое время в Барселоне, маскируясь под разочарованного ветерана-журналиста, забирая материалы из офиса МЛП в "Фальконе" и переправляя их на конспиративную квартиру НКВД для копирования.

Именно Круку и его кругу собирателей документов и охотников за гостиничными лобби мы обязаны самым упорным из слухов, преследовавших Оруэлла и Эйлин после возвращения из Испании. Это предположение о том, что отношения Эйлин с Жоржем Коппом выходили далеко за рамки дружбы и в тех случаях, когда Копп возвращался в Барселону с передовой, перерастали в полноценный любовный роман. В одном из отчетов о наблюдении Коминтерна говорится о ее "интимных отношениях с Коппом". Крук заявил, что он "на 95 процентов уверен", что что-то происходит. Пристрастие Эйлин к командиру роты ее мужа хорошо засвидетельствовано. В более поздней жизни ее старая подруга Розалинда Обермайер вспоминала, как ее лицо "озарялось", когда его имя всплывало в разговоре, а в письме к Норе Майлз есть несколько весьма двусмысленных замечаний, в которых она вспоминает, что Оруэлл не заметил, что Копп был более чем "немного не в себе", и отмечает, что "я иногда думаю, что ни у кого раньше не было такого чувства вины", прежде чем заключить, что "всегда было понятно, что я не была, как говорится, влюблена в Жоржа". Однако все это не является убедительным доказательством внебрачной связи. Доказательством обратного служит факт абсолютной открытости Эйлин в отношении Коппа - например, упоминание о нем в письмах к матери - или, с другой стороны забора, неизменное уважение Коппа к Оруэллу. Разве военный командир, у которого был роман с женой одного из своих подчиненных, стал бы так стремиться содействовать супружеским визитам, как это делал Копп с Блэрами? С другой стороны, так много в карьере Коппа, будь то в революционной Испании или за ее пределами, окутано тайной, что его отношения с Эйлин не поддаются простому анализу. Возможно, на войне все возможно, но мы не имеем ни малейшего представления о том, как далеко это зашло и как долго продолжалось.

Напряженность, влиявшая на политику республиканцев в Барселоне, была очевидна и в контингенте POUM, вернувшемся с фронта. Это становится ясно из отчетов о встрече 28 апреля, на которой Макнейр предложил - в итоге безуспешно - никому из тех, кто хотел уехать, не позволить сделать это до общегородской демонстрации, назначенной на 1 мая. Из двадцати девяти ополченцев в отряде Оруэлла десять, включая Оруэлла, Пэдди Донована и Дугласа Мойла, числятся как не желающие оставаться в POUM, еще семеро находятся в больнице, восемь уже уехали в Англию или собираются это сделать, а еще четверо (Гарри Милтон, Чарльз Доран, Артур Клинтон и Фрэнк Фрэнкфорд) названы "давними членами Независимой рабочей партии, придерживающимися троцкизма" и, как таковые, "нежелательными" для включения в ряды Интернациональной бригады.

Все еще воображая, что его собственный трансфер состоится, Оруэлл вышел из своего выздоровления, чтобы прощупать пульс города, который четыре месяца назад, казалось, находился в тисках социальной революции. Но потребовалось всего лишь утро среди барселонских магазинов и отелей, чтобы понять, насколько решительно изменилась ситуация за время его отсутствия. Война не то чтобы была забыта, скорее, она как-то отодвинулась в общественном воображении, превратившись в вопрос газетных заголовков и слухов издалека, а не выстрелов и пылающего неба. Толпы людей, проходящих по Рамблас под лучами весеннего солнца, потеряли интерес к борьбе, решил Оруэлл; прежний революционный пыл угас. И если нормальная жизнь, казалось, возвращалась, то старые социальные различия, которые ее поддерживали, снова пришли в движение. Заведя Эйлин в магазин чулочно-носочных изделий, Оруэлл был встречен почтительным продавцом, чья учтивость показалась бы чрезмерной на Оксфорд-стрит.

Однако, как он быстро заметил, спокойная поверхность была обманчива. Одной из особенностей новой Барселоны было количество похорон - пышных церемоний в память о жертвах политических убийств, совершенных враждующими республиканскими группировками. Другая особенность заключалась в растущей сложности разногласий, которые начали подтачивать антифранковскую коалицию. Через день или два после возвращения в город Оруэлл наблюдал за реакцией общественности на убийство видного члена UGT. Похоронная процессия, состоявшая из войск "Народной армии", в которую теоретически были объединены все республиканские силы, прошла мимо его наблюдательного пункта в отеле "Континенталь" за два часа. В ту ночь он и Эйлин проснулись от выстрелов с площади Каталонии, где, как выяснилось позже, в отместку был убит человек из CNT. Хотя первомайская демонстрация, на которую Макнейр призывал своих людей, была отменена из-за опасения беспорядков - как странно, размышлял Оруэлл, что Барселона должна быть единственным крупным городом в нефашистской Европе, который не празднует двадцатую годовщину советской революции, - политическая ситуация продолжала ухудшаться. Джек Брантвейт вспоминал, как сидел рядом с Оруэллом в отеле "Континенталь", когда на улице внизу вспыхнула драка и пуля влетела в окно: "Мы все пригнулись. Мы не понимали, в чем дело".

Через два дня после сорвавшейся первомайской демонстрации нелегкая полутруба между правительством и анархистскими фракциями окончательно переросла в открытый конфликт. Его центром стала телефонная станция в Барселоне. Это была в основном вотчина анархистски настроенных рабочих CNT, один из которых, как утверждалось, прервал телефонный звонок Мануэля Азаны, президента Испании. В ответ на это несколько грузовиков гражданской гвардии прибыли на и попытались заблокировать здание. Когда новости о вторжении распространились по городу, Оруэлл стал свидетелем стычки на Рамблас, где группа анархистов перестреливалась с автоматчиком в башне близлежащей церкви. Вскоре после этого вместе с американским военным врачом, которого он знал по Арагонскому фронту, он прибыл в отель "Фалькон" и обнаружил там хаос. Из офиса POUM напротив раздавали винтовки, предполагая, что Гражданская гвардия на хвосте у CNT. В отсутствие достоверной информации защитники расположились в ожидании. МакНейр, связавшись по телефону, сообщил, что все в порядке. К тому времени, когда он приехал через полчаса с двумя пачками сигарет Lucky Strike и дважды остановленный патрулями анархистов, ополченцы успели составить опись своих позиций. Перспективы были плохими: оружия почти не было (винтовку Оруэлла тут же украл подросток), оружейная комната была практически пуста, а место было переполнено прохожими, которые укрылись, когда начались беспорядки.

В книге "Homage to Catalonia" Оруэлл утверждает, что большинство участников событий считали это спонтанной вспышкой инакомыслия, "стычкой" между анархистами и полицией. На самом деле, в дело вступил определенный расчет. Если ортодоксальные левые стремились подавить троцкистские элементы в коалиции, то некоторые лидеры POUM были не прочь подлить масла в огонь. Все это, естественно, не было известно Оруэллу, который провел неуютную ночь на полу офиса POUM. Здание ранее функционировало как театр-кабаре, и он смог сымпровизировать спальное место, сорвав занавес с одной из сцен. В 3 часа ночи ему дали винтовку и поставили караулить у окна. Утром теория "поднятия пыли" была опровергнута. На улице были баррикады. Решив вернуться в отель "Континенталь", Оруэлл и еще один англичанин дошли до продовольственного рынка на полпути по Рамблас, когда началась стрельба. В башне церкви, где Оруэлл видел стрельбу накануне, находились гвардейцы, которые стреляли в каждого, кто проходил мимо. Он перешел улицу бегом, когда над его головой "неуютно близко" пролетела пуля. Добравшись до отеля, убедившись, что Эйлин в безопасности, и умывшись, он направился в офис POUM, чтобы узнать, что ему нужно.

Каким бы опасным ни был фон, в Барселоне было много старых друзей. Одним из них был Копп, которого Оруэлл обнаружил в здании POUM и завел с ним разговор, в то время как шум пулеметной стрельбы становился все громче, а с улицы внизу доносилась серия ужасающих грохотов. Поспешив вернуться вниз, они обнаружили, что в дверном проеме расположилась группа бойцов ударных частей, которые бросали бомбы вниз по улице, как множество сосновых шишек. Другой старый друг, американский товарищ Оруэлла Гарри Милтон, высунул голову над ободком киоска. Оба зрелища оказались результатом того, что гвардейцы забаррикадировались в соседнем кафе "Мока", пытались пробиться наружу, отступили в кафе, а затем открыли огонь по Милтону, который случайно шел по улице и предусмотрительно нырнул в укрытие.

В последовавшем затем длительном противостоянии доминировал Копп. Он начал с того, что встал прямо перед кафе, положил свой пистолет и в сопровождении двух испанских ополченцев подошел к двери, за которой прятались солдаты Гражданской гвардии. Человек в рубашке с рукавами, вышедший для ведения переговоров, обратил внимание Коппа на две неразорвавшиеся бомбы, лежавшие на тротуаре. Оруэлл, получив приказ обезвредить одну из них из винтовки, успел произвести выстрел - единственный, который он произвел за все время беспорядков в Барселоне, - в асфальт. Вернувшись в здание POUM, Копп отдал приказ. Он приказал защищаться в случае нападения, но не открывать огонь без крайней необходимости. К счастью, под рукой была отличная точка обзора в виде кинотеатра "Полиорама", на верхнем этаже которого находилась обсерватория с двумя куполами, выходившими на улицу. В течение следующих трех дней Оруэлл оставался на крыше, не испытывая ничего хуже голода и скуки, но переживая то, что позже он назвал "одним из самых невыносимых периодов в моей жизни". Он провел это время, читая запас пингвиновских книг в мягких обложках, попивая пиво, награбленное в кафе "Мока", которое гвардейцы подарили Коппу во исполнение неофициального пакта о ненападении, и возобновляя знакомство с третьим старым другом.

Это был Джон Кимче, его товарищ по бездомности и коллега из "Уголка книголюбов". Кимче, пораженный тем, как легко они вернулись к беседе ("Мы словно возобновили разговоры, которые вели в Хэмпстеде"), вспомнил, как Оруэлл критиковал недостатки ополчения и неадекватность его снаряжения. Если в рассказе Оруэлла об уличных боях в Барселоне и есть что-то сюрреалистическое, то это связано не только с несоответствием обстановки - кафе, кабаре для пенсионеров, кинообсерватория - и их персонала, но и с ощущением того, что обычная жизнь протекает рядом, город находится в состоянии "жестокой инерции", в которой скрытые токи борьбы были обмануты длительными отрезками времени, в течение которых, казалось, вообще ничего не происходило. Все это усугублялось отсутствием еды - в здании ПОУМ находилось от пятнадцати до двадцати милиционеров, и запасы начали подходить к концу - и отсутствием сна: на третий день слежки на вершине Полиорамы Оруэлл подсчитал, что не спал шестьдесят часов.

В отеле "Континенталь", куда защитников приглашали на обед, царила атмосфера руританской романтики: первый этаж "был заполнен до отказа самым необыкновенным скоплением людей". Здесь иностранные журналисты смешивались с зажиточными испанцами, которых Оруэлл подозревал в симпатиях к Франко, и зловещего вида русским, которого считали сотрудником НКВД, с револьвером и миниатюрной бомбой, висевшей у него на поясе. В какой-то момент появился Джордж Тиоло с брюками в крови - следствие брошенной в него гранаты после того, как он остановился, чтобы помочь раненому, которого нашел на улице. Затем, 5 мая, в происходящем произошла перемена. Баррикады все еще были на месте, CNT настаивал на возвращении телефонной станции и роспуске Гражданской гвардии, но ходили слухи, что правительственные войска направляются, чтобы занять город, и что анархисты и POUM покинули Арагонский фронт, чтобы противостоять им. Копп, услышав, что правительство собирается объявить POUM вне закона, решил, что если эта информация верна, то ему придется захватить кафе "Мока", и приказал ополченцам провести вечер, забаррикадировав здание. В разгар суматохи Оруэлл прилег на диван, решив поспать полчаса перед штурмом кафе. Позже он вспоминал "нестерпимый дискомфорт", вызванный пистолетом, который, пристегнутый к поясу, упирался ему в поясницу. Проснувшись через несколько часов, он обнаружил, что рядом с ним стоит Эйлин, а в окна льется дневной свет, и ему сообщили, что "ничего не произошло, правительство не объявило войну POUM... и за исключением спорадической стрельбы на улицах все было нормально".

Но хотя магазины начали открывать свои ставни, а толпы людей вернулись на рынок, до беды было еще очень далеко. Гвардейцы все еще стояли лагерем у кафе "Мока", а трамвайные линии еще не были введены в эксплуатацию. Несколько часов спустя внезапный треск винтовочной стрельбы, "подобный июньскому облачному взрыву", заставил прохожих броситься в укрытие. Оруэлл вернулся на крышу "Полиорамы" "с чувством концентрированного отвращения и ярости", осознавая, с одной стороны, что он оказался вовлечен в то, что впоследствии может стать важным историческим событием, но, с другой стороны, понимая, что его настоящие чувства были связаны с голодом, скукой и дискомфортом, смешанными с ноющим осознанием того, что его ближайшая судьба - возвращение на фронт.

Это было ужасно. Я пробыл в строю сто пятнадцать дней и вернулся в Барселону, чтобы немного отдохнуть и успокоиться, а вместо этого мне пришлось проводить время, сидя на крыше напротив таких же скучающих гвардейцев, как и я, которые периодически махали мне руками и уверяли, что они "рабочие" (то есть они надеялись, что я не буду в них стрелять), но которые обязательно откроют огонь, если получат приказ.

Если это и была история, заключил Оруэлл, то она не была похожа на нее.

К тоске и голоду можно было добавить подозрительность. В отеле "Континенталь", где шатко держалась пародийная версия умной гостиничной жизни, "разные люди были заражены шпионской манией и ползали вокруг, шепча, что все остальные - шпионы коммунистов, или троцкистов, или анархистов, или еще кого-нибудь". Толстый русский по очереди загонял людей в угол и объяснял, что все это дело - заговор анархистов. Ужин в тот вечер состоял из одной сардины на одного человека, за счет ящика апельсинов, предоставленного какими-то застрявшими французскими водителями грузовиков. Наконец, в пятницу 7 мая ситуация начала улучшаться. Толпы на баррикадах начали расходиться, а с телефонной станции спустили черный анархистский флаг. Ношение оружия было запрещено, и на улицах появились штурмовые гвардейцы из Валенсии, отряды крэков и гордость республиканской армии. Учитывая, что из окон гвардейцев в кафе "Мока" открывался вид на Полиораму, что делать с шестью винтовками, использованными при обороне обсерватории? В конце концов Оруэлл и испанский мальчик тайно пронесли их в здание POUM, спрятав в одежде.

Существовал мир за пределами Испании - мир Англии, издательской деятельности и профессиональной жизни - и Оруэлл вернулся к нему двумя днями позже в письме Виктору Голланцу. Первые экземпляры издания "Дороги на Уиган Пирс", выпущенного Левым книжным клубом, были переданы ему в руки по возвращении в Барселону с фронта: теперь из своего номера в отеле "Континенталь" он писал, чтобы "поблагодарить" Голланца за введение. Это удивительно неискреннее произведение, оправдывающее его отсутствие на связи в течение последних полутора недель на на том основании, что "я был довольно занят", и заверяющее его спонсора, что "мне очень понравилось введение... Это был тот вид обсуждения того, о чем на самом деле идет речь, которого всегда хочется и которого, похоже, никогда не получишь от профессиональных рецензентов". Как позже заметила вторая жена Оруэлла Соня, это была чепуха: Оруэллу не понравилось то, что написал Голланц, и он был возмущен тем, что его включили в книгу. В то же время социальные нормы, привитые ему его воспитанием, означали, что он должен был быть вежлив с человеком, который опубликовал его книги; жаловаться было бы дурным тоном.

Книга "Дорога на Уиган Пирс" разошлась тиражом в сорок три тысячи экземпляров, что почти наверняка заставило Голландца пересмотреть свое мнение о ней. "Я могу признаться, что отборщики выбирали эту книгу с некоторым трепетом, поскольку в ней было так много того, что лично им было неприятно", - признался он читателям Left News; "но теперь мы уверены, что это был самый ценный выбор". С Gollancz, узко ориентированным на новости из Испании, было бы больше проблем, и, возможно, Оруэлл, который сидел в своем гостиничном номере в Барселоне и знакомился с некоторыми практическими реалиями левых разборок, уже начал предвидеть это. Ведь ко второй неделе мая последствия того, чему он стал свидетелем, стали предельно ясны. Уличные бои в Барселоне привели к гибели 218 человек, но последствия для революционной Испании старого образца были не менее фатальными: подавление независимости Каталонии, распад рабочих ополчений, демонизация POUM - все это последовало быстро. Оруэлла особенно взбесила карикатура, на которой была изображена маска с серпом и молотом, соскальзывающая с лица и открывающая под ней свастику. Тем временем жизнь на местах протекала так же, как и с начала конфликта, отдельные ополченцы и политические комиссары пытались определить, что означают новые договоренности для их конкретных сфер влияния. Конечно, теперь его будут считать фашистом, спросил Оруэлл у друга-коммуниста, который в очередной раз спросил, не хочет ли он вступить в Интернациональную бригаду. Ах, - ответил коммунист, - он всего лишь выполнял приказ.

Несомненно, атмосфера в Барселоне в первые две недели мая дала Оруэллу первое знакомство с работой тоталитарного государства. Со всего города приходили новости о произвольных арестах, массовых заключениях и деятельности полиции. Милиционер по фамилии Томпсон, раненный в апреле и выписанный из госпиталя незадолго до начала беспорядков, был брошен в тюрьму и восемь дней содержался в камере, настолько переполненной, что ни у кого из обитателей не было места, чтобы прилечь. Иностранцы жили в постоянном страхе доноса. Все это порождало постоянную атмосферу уклончивости и подозрительности. Как позже сказал Оруэлл, не зная, что Джордж Тиоли занимался именно этой деятельностью: "У вас был постоянный страх, что кто-то, кто до сих пор был вашим другом, может донести на вас в тайную полицию". Его особенно поразила судьба немецкой девушки без документов, которой удалось скрыться от полиции, выдавая себя за чью-то любовницу, и выражение "стыда и страдания" на ее лице, когда он случайно наткнулся на нее, выходящую из комнаты мужчины.

К удивлению Оруэлла, остальная Барселона, казалось, не проявляла никакого интереса к происходящему. От модно одетой женщины, выгуливающей своего пуделя по Рамблас, до похоронной группы, пытающейся пересечь площадь Каталонии без пулеметного обстрела, или даже сапожника, которому поручили сделать ему новую пару сапог, - город был полон людей, решивших отвести взгляд от решающего изменения, произошедшего в его политической жизни. Вся ситуация изменилась, решил Оруэлл. Ему ничего не оставалось, как вернуться в строй. Одним из первых, кто узнал об этом решении, был Кеннет Синклер-Лутит, который, находясь в отпуске в Барселоне, заметил его в том самом кафе на тротуаре, где за несколько месяцев до этого его одурачили представители "Радио Вердад". Рассказ Синклера-Лути об их встрече вызывает симпатию, но недоумение - как платный бригадир Интернационала он не мог понять, что казалось намеренной попыткой Оруэлла дистанцироваться от центра войны: "Наши отдельные военные анализы были практически идентичны, но, как ни парадоксально, его решение игнорировало решающую роль Мадрида".

Для Синклера-Лути, как и для большинства других представителей марксистской левой, необходимость единого фронта против фашизма затмевала все остальные соображения. Личная храбрость Оруэлла была неоспорима, считал он: "Проблема заключалась в его военном суждении". И еще был груз его антикоммунизма. Он не смог признать, что его POUM представлял лишь незначительную интеллектуальную группу и что настоящими врагами Испанской республики были немецкие нацисты и итальянские фашисты". Но, как и Оруэлл в своем письме Виктору Голландцу, Синклер-Лутит ведет себя неискренне. В их разговоре в барселонском кафе Оруэлл высказывал политическое суждение. Речь шла не только о его желании освободить Испанию от Франко, но и о его отвращении к тактике силового давления левых политических движений, направленной на подавление неортодоксальных взглядов. Вскоре после этого, оставив Эйлин в отеле "Континенталь" и обувшись в новые ботинки, он сел на поезд и вернулся в страну, которую Синклер-Лутит в своих мемуарах довольно фыркающе называет "мертвым Арагонским фронтом".

Рассвет над линией ПОУМ наступил рано, 20 мая. К 5 часам утра, когда Оруэлл пришел сменить своего однополчанина Гарри Милтона, стоявшего на страже до утра, "прекрасный, прекрасный рассвет" заливал долину светом, придавая реальность скалистому ландшафту, который до этого был скрыт в тени, а также открывая широкие возможности для снайперов в занятой фашистами церкви напротив. Оруэлла уже предупреждали о его беспечной привычке зажигать сигарету и курить ее, стоя прислонившись к парапету, когда его голова и плечи силуэтом упирались в небо ("Эрик, знаешь, однажды тебя подстрелят", - предупреждал его Джек Брантвейт). И снова предупреждение было забыто, когда, взобравшись на засыпанную мешками с песком ступеньку, Оруэлл выглянул на солнечный свет. Есть некоторые сомнения относительно того, кто, кроме Милтона, присутствовал на передаче. Брантвейт, несомненно, находился поблизости. Фрэнк Фрэнкфорд утверждал, что в тот момент, когда Оруэлл взобрался на мешки с песком, он рассказывал своим товарищам о времени, проведенном за работой в парижском борделе, но, учитывая хроническую недостоверность большинства воспоминаний Фрэнкфорда о его опыте в Испании, нет причин верить этому. Не успел Милтон спуститься в окоп, как с церковной башни раздался выстрел, и Оруэлл упал.

Рассказ Оруэлла о том, как его ранили, является одним из его величайших литературных произведений - он изобилует неослабевающими подробностями, но при этом странно беспристрастен и отстранен, как будто это был кто-то другой, упавший в грязь и кашляющий кровью над друзьями, которые пришли его выхаживать. Он вспоминал, как внезапно оказался в центре взрыва, и мгновенная вспышка света принесла с собой ощущение "абсолютной слабости", поражения и рассыпания в прах. Пока Милтон звал нож, чтобы разрезать рубашку, а носильщик Уэбб подбежал с бинтом и бутылкой спирта, используемого для полевых перевязок, был короткий промежуток времени, когда Оруэлл, услышав от испанского ополченца, что пуля прошла через его шею, подумал, что ему конец. Это чувство усилилось, когда, когда Милтон взял его на руки, из уголка его рта начала сочиться кровь. Сначала казалось, что рана лишила его дара речи, но со второй попытки ему удалось спросить, куда его ранили. Милтон вспомнил, как он просил его передать Эйлин, что любит ее - собственный рассказ Оруэлла подтверждает: "Моя первая мысль, достаточно условно, была о моей жене". Второй мыслью было чувство "яростного негодования по поводу необходимости покинуть этот мир, который, когда все сказано и сделано, так хорошо мне подходит". Затем, когда его укладывали на носилки, его правая рука, онемевшая с момента попадания пули, вновь ожила и начала пульсировать. Он был еще жив, и его спас огромный рост: испанец среднего роста, стоявший на том же месте, был бы убит выстрелом в голову.

Четверо носильщиков донесли его до санитарного поста в полутора милях за линией фронта, где ему дали морфий, перевязали и отправили в Сиетамо. Но в поисках надлежащей медицинской помощи предстояло пройти еще долгий путь. Крупнейший госпиталь в регионе находился в Лериде, но добраться до него можно было только через Барбастро, а поездка на перевалочный пункт должна была подождать, пока наберется достаточное количество больных и раненых, чтобы поездка была целесообразной. Только 22 мая, после ужасающей поездки по разбитым дорогам - Оруэллу хватило сил удержаться на носилках, но один человек выпал на пол - Эйлин, которую из Барселоны привез всегда верный Копп, смогла увидеть его в Лериде. У него болела правая рука, жаловался он, и болел левый бок, хотя, похоже, это было связано с падением с парапета, а не с последствиями пули. Тем не менее, его серьезное ранение осталось не диагностированным и не леченным. В Саутволд была отправлена телеграмма с известием об "отличном" прогрессе Оруэлла, но это было сделано лишь для того, чтобы успокоить старших Блэров. На данном этапе не было известно, что пуля сделала с горлом Оруэлла и каковы могут быть долгосрочные последствия.

Оруэлл уже был опытным наблюдателем в больнице. Как и в госпитале Кошин, где восемь лет назад он лечился от пневмонии, он внимательно следил за жизнью палат, отмечая "страшные раны" некоторых своих товарищей, иссохшую ногу дружелюбного голландского коммуниста, который приносил ему английские газеты, и мальчика на соседней койке, которому давали лекарство, от которого его моча стала ярко-зеленой. Его тронуло появление двух подростков-ополченцев, с которыми он познакомился в первую неделю пребывания на фронте, которые пришли навестить раненого друга и узнали его. Не придумав, что сказать, мальчики просто высыпали весь табак, который был у них в карманах, и сбежали, прежде чем Оруэлл успел их вернуть. К этому времени он уже мог вставать и бродить по больничному саду с рукой в перевязи, хриплым голосом, но с возможностью изъясняться, он начал понимать свое положение. Несмотря на свои размеры, госпиталь, как он понял, был не более чем пунктом сбора раненых в больших масштабах: лечение на месте почти не оказывалось; даже людей с раздробленными костями оставляли лежать в гипсовых повязках с описанием травм, написанным карандашом сбоку. До 27 мая его перевели в специализированный госпиталь в Таррагоне - еще одно ужасное путешествие в тряском вагоне третьего класса - а 29 мая Эйлин и Копп были вызваны, чтобы отвезти его за шестьдесят миль в Sanatorium Maurin, учреждение под управлением POUM в пригороде Барселоны.

Врач, осмотревший его в Таррагоне, сказал ему, что его гортань "сломана" и что пуля промахнулась мимо сонной артерии на несколько миллиметров; боль в руке была результатом повреждения нервов в задней части шеи, пробитых при ее выходе. Профессор Грау из Университета Барселоны, к которому он обратился 1 июня, поставил диагноз "неполный полупаралич гортани из-за ссадины на правом гортанном расширяющем нерве". Грау мог порекомендовать только электротерапию, и Оруэлла направили к доктору Барракеру в городской больнице общего профиля, который специализировался на электролечении нервных расстройств. Несомненно, жизнь в Sanatorium Maurin показалась ему гораздо более благоприятной, чем в предыдущих больницах, в которых он находился. Среди пациентов было еще несколько англичан, в том числе Артур Клинтон и Стаффорд Коттман, которые были отправлены с фронта с подозрением на туберкулез. Его голос улучшился, как и аппетит, и первую неделю июня он провел в центре Барселоны на электротерапии. Он также воспользовался возможностью встретиться с Коппом, который сообщил, что "Эрик по собственной инициативе отправился на трамвае и метро в центр Барселоны, где я встретил его в четверть двенадцатого. Он объяснил свое бегство тем, что ему нужны коктейли и нормальный обед".

Понимая, что он достиг предела своей полезности в Испании, Оруэлл начал строить планы на дальнейшую жизнь. 8 июня он написал Коннолли письмо с предложением встретиться в Лондоне через несколько недель и поблагодарил его за то, что "недавно он сказал публике, что я, вероятно, должен написать книгу об Испании, что я, конечно, и сделаю, как только эта чертова рука будет в порядке". Он видел великие вещи, заявил он, "и наконец-то по-настоящему поверил в социализм, чего раньше никогда не делал". Они с Эйлин намеревались покинуть Барселону на следующей неделе и провести два-три дня на французском Средиземноморье, прежде чем отправиться в Париж: "Никаких срочных осложнений сейчас не предвидится", - сообщала Эйлин брату в письме по адресу, информируя его об успехах Оруэлла ("У него сильная депрессия, что меня радует"). Но на их пути все еще стояло несколько препятствий. Одним из них была необходимость получить документы о его выписке. Другим препятствием была неуклонная деградация политической ситуации.

То, что и он, и Эйлин по-прежнему были предметом пристального интереса для отдела шпионажа Коминтерна, ясно из любопытного письма, отправленного Эйлин 5 июня Дэвидом Уиксом. Хотя многие нюансы письма буквально потеряны при переводе - в архиве сохранился лишь немецкий вариант оригинала Уикеса, - тон письма весьма доверительный, если не сказать кокетливый, в нем упоминается "отсутствие какого-либо ответа на мои неуклюжие дружеские ухаживания", говорится, что автор "любит и восхищается" ею, вводится намек на тайну ("Я не могу писать о военной и политической ситуации") и подписывается надеждой, что "все идет хорошо с тобой и бандой" и что она должна передать привет Джону Макнейру. Очевидно, что Уикес занимался поиском информации. Он делал это в то время, когда положение POUM в группе левых партий, выступающих против Франко, становилось все более опасным. За три недели до этого, сразу после возвращения Оруэлла на Арагонский фронт, коммунисты организовали кризис в кабинете министров, в результате которого Кабальеро был отправлен в отставку, а его заменил Хуан Негрин в правительстве, в которое анархисты отказались войти. Многие члены POUM, включая друга Оруэлла Боба Смилли, все еще находились в тюрьмах, а иностранцев продолжали арестовывать как "дезертиров". Выбраться из Испании могло оказаться почти так же сложно, как попасть в нее шесть месяцев назад.

Официальную выписку можно было получить, только явившись на медицинскую комиссию в один из госпиталей, расположенных недалеко от фронта. Попрощавшись с Коппом, который уехал в Валенсию в поисках назначения в инженерную часть, Оруэлл вернулся в Сиетамо и провел несколько дней, скитаясь из госпиталя в госпиталь в поисках своей справки. Ожидание за дверью врача, который, наконец, подписал его, сопровождалось криками пациента, которого оперировали без анестезии. В палате, где он наконец получил документ, в котором его "признали бесполезным", было полно опрокинутых стульев; пол был пропитан кровью и мочой. Несмотря на все эти ужасы, Оруэлл осознавал, что "другое настроение" овладело им. Барбастро, где он провел пустой день в ожидании одинокого поезда по расписанию, превратился из "серого, грязного, холодного места, полного ревущих грузовиков и потрепанных войск" в оазис спокойствия, где постаревшая Испания спокойно занималась своими делами. Местные ремесленники занимались изготовлением тележных колес, кинжалов и бутылок для воды из козьей шкуры: всегда привередливый Оруэлл "с большим интересом" обнаружил, что последние были сделаны с мехом внутри, так что пьющий фактически пил дистиллированную козью шерсть ("Я пил из них месяцами, не зная об этом").

Осматривая старые, разрушающиеся здания в Лериде, где тысячи ласточек свили свои гнезда, уловив мимолетный взгляд на Испанию, которая преследовала его воображение ("Белые сьерры, козероги, подземелья инквизиции, мавританские дворцы..."), Оруэлл решил, что снова чувствует себя человеком, "а также немного туристом". Так было и в Барселоне вечером 20 июня, где, остановившись поужинать в ресторане по дороге в отель "Континенталь", он получил вопрос от услужливого официанта, понравилось ли ему в Испании и вернется ли он сюда. О да, заверил его Оруэлл, он обязательно вернется. Если "мирное качество" этого разговора и запомнилось ему, то только из-за того, что произошло через несколько минут после этого. Он нашел Эйлин сидящей в холле отеля. Увидев его, она встала и подошла к нему "в очень беспечной манере", обняла его за шею, мило улыбнулась на радость посторонним и шикнула "Убирайся!". Оруэлл был так поражен, что ей пришлось повторить этот приказ. Когда она наполовину тащила его к лестнице, проходивший мимо француз, знакомый им обоим, сказал то же самое. Внизу лестницы сотрудник отеля, которого Оруэлл знал как члена POUM, выскользнул из лифта, чтобы повторить совет.

На улице Эйлин пыталась убедить своего все еще не верящего мужа ("Все это казалось слишком бессмысленным") в опасности, которой он подвергался. Оказалось, что в тот самый день, когда Оруэлл уехал в Сиетамо, власти арестовали лидера POUM Андреаса Нина (уже ходили слухи, что он был застрелен) и провели обыск в отеле Falcon. На следующий день партия была объявлена незаконной, а большая часть ее исполнительного комитета из сорока человек брошена в тюрьму. Хуже того, несколько друзей Оруэлла были непосредственно причастны к этому. Копп, решивший забрать свое снаряжение перед возвращением на новую работу на восточном фронте в Альбасете, был схвачен в отеле "Континенталь". Коттман и Уильямс избежали налета на санаторий "Маурин" и скрывались вместе с Джоном Макнейром. Загадкой оставалось то, что Эйлин с ее связями в МЛП и мужем-милиционером осталась одна. Оруэлл предположил, что объяснение заключается в ее ценности как приманки. Это придало контекст обыску в ее номере, который произошел двумя ночами ранее: полдюжины полицейских в штатском провели два часа , изучая бумаги Оруэлла и книги - они не заметили паспорта и чековую книжку пары - но, казалось, меньше интересовались самой Эйлин, хотя, как отмечает Оруэлл, они были испанцами, "и вывернуть женщину из постели было для них чересчур".

Оруэлл и Эйлин быстро придумали план. Эйлин останется в отеле "Континенталь". Оруэлл затаится, попытается связаться со своими друзьями в городе и спланировать маршрут побега. В качестве предварительного шага Эйлин заставила его порвать удостоверение ополченца и фотографию группы солдат с развевающимся на заднем плане флагом ПОУМ. Еще более тревожной ситуацию делали дипломатические тонкости. Любой, кто пытался покинуть Испанию через французскую границу, должен был получить паспорт, проштампованный в трех экземплярах начальником полиции, французским консульством и каталонскими властями. Британскому консулу, в офисе которого они договорились встретиться на следующий день, когда ожидали Коттмана и Макнейра, нужно было время, чтобы привести в порядок свои дела. Попрощавшись с Эйлин и не имея четкого представления о том, где он собирается провести ночь, Оруэлл побрел в темноту. В конце концов, в развалинах сгоревшей церкви неподалеку от Главного госпиталя ему удалось отдохнуть несколько часов.

Историки склонны преуменьшать значение инспирированной НКВД кампании против POUM. Хотя точные цифры не поддаются подсчету, считается, что погибло менее тридцати человек; массовых судебных процессов не было, а руководство POUM, когда его судили в открытом суде, было признано невиновным в шпионаже. Кроме того, несколько выживших утверждали, что опасность была преувеличена. "Оруэлл говорит, что его преследовали за углами улиц и прочее, и прочее", - жаловался Фрэнк Фрэнкфорд. Ну, я ходил по этим улицам один, и я никогда не скрывал, что я был с POUM... Никто никогда ничего не говорил. Я никогда не чувствовал никакого антагонизма". Если это так, то Франкфорду исключительно повезло. То, что жизни Оруэлла и Эйлин были в опасности, подтверждается наличием ордера на их арест и отчетом Трибунала по шпионажу и государственной измене, опубликованным в следующем месяце, в котором на основании вырезанной переписки они обвиняются как "оголтелые троцкисты". Вполне возможно, что если бы они остались в Испании, их бы расстреляли.

Вернувшись в центр Барселоны рано утром на следующий день, Оруэлл обнаружил, что над зданием POUM развеваются республиканские флаги, доска объявлений в конце улицы Рамблас пестрит анти-POUM карикатурами, а ополченцы POUM, проведя ночь на улицах, лежат в изнеможении на стульях сапожников. Макнейр и Коттман прибыли на встречу в британское консульство позже тем же утром с новостью, что Боб Смилли умер в тюрьме Валенсии, предположительно от аппендицита. Вскоре после этого, столкнувшись с Мойлом и Брантвейтом, они узнали, что положение Брантвейта еще хуже, чем их собственное; "документы", по которым он прибыл в Испанию, состояли из устаревшего билета Кука. Однако над всеми этими рассуждениями висела судьба Жоржа Коппа. Посетив его днем в переполненной двухкомнатной тюрьме, отведенной для политических заключенных, что в данных обстоятельствах было актом исключительной храбрости, они нашли его в хорошем настроении, заметив, что, по его мнению, "нас всех расстреляют", когда он шел к ним сквозь людскую толпу, но возлагал свои надежды на документ, касающийся его новой должности на восточном фронте. Это было письмо из военного министерства, адресованное полковнику, отвечавшему за инженерные работы. Если его удастся найти в кипе бумаг, изъятых после его ареста и теперь лежащих в кабинете начальника полиции, это подтвердит его статус в республиканской армии.

Оруэлл взял такси до военного министерства рядом с набережной и, к своему немалому удивлению, был допущен к помощнику полковника. Был неприятный момент, когда Оруэллу пришлось признаться, что и он, и Копп служили в ПОУМ, но в конце концов офицер исчез в комнате полковника. После взволнованного разговора письмо было извлечено из кабинета начальника полиции, и помощник прокурора пообещал, что оно будет доставлено. Оруэлл был впечатлен его готовностью пожать руку в коридоре, окруженном агентами-провокаторами: "Это было похоже на публичное рукопожатие с немцем во время Великой войны". Он, Коттман и Макнейр провели ночь в длинной траве у заброшенного здания. На следующий день - 23 июня - Оруэлл и Эйлин вернулись в тюрьму, но обнаружили, что военный начальник Коппа не смог его освободить. Больше они ничего не могли сделать. К этому времени консульство сделало свое дело: их паспорта были в порядке; пришло время уезжать.

Тем не менее, ситуация висела на волоске. Намереваясь успеть на поезд в Порт-Бау в 7.30 вечера, они прибыли на станцию и обнаружили, что поезд уже ушел. Эйлин вернулась в отель. Оруэлл, Коттман и Макнейр поужинали в ресторане неподалеку от вокзала, узнали, что его владелец - член CNT, и им разрешили спать в комнате наверху - по расчетам Оруэлла, впервые за пять дней он смог снять одежду. Вместе с Эйлин они сели на поезд на следующее утро и пересекли границу без происшествий. Оказавшись на французской земле, Оруэлл обнаружил, что единственными сувенирами его шестимесячного пребывания в Испании были одна из бутылок для воды из козьей кожи, по поводу изготовления которой он восклицал, и крошечная лампа из тех, в которых арагонские крестьяне жгли оливковое масло. Поспешив к киоску, чтобы купить столько сигарет и сигар, сколько смогли запихнуть в карманы, они тут же вспомнили о мире "Алисы в стране чудес", который оставили позади себя, в виде французской газеты с полным сообщением об аресте Макнейра за шпионаж. Макнейр и Коттман направлялись в Париж, но Оруэлл и Эйлин решили провести несколько дней на морском курорте Банюль-сюр-Мер, первой остановке на пути следования. Здесь на следующее утро они проснулись от непогоды, серой тусклой воды и неспокойного моря. Это было 25 июня, день рождения Оруэлла. Ему было тридцать четыре года.

Оруэлл в художественной литературе

Почти с момента поступления в подготовительную школу Оруэлл был окружен людьми, которые в будущем сделали карьеру в литературе. В Итоне учились начинающие романисты, поэты и литераторы в зародыше: Энтони Пауэлл, Гарольд Актон, Брайан Ховард, Кристофер Холлис, Питер Флеминг, Сирил Коннолли. На фоне этих выдающихся коллег, большинство из которых начали печататься к двадцати годам, Оруэлл был поздним новичком: к моменту появления "Down and Out" на полках книжных магазинов ему было почти тридцать лет, и он всегда отставал, пытаясь наверстать упущенное. Но в середине 1930-х годов он проводил большую часть своего свободного времени в компании друзей, которые занимались тем, что перекладывали слова на бумагу: неудивительно, что некоторые из них рассматривали его как потенциального объекта для исследования.

Неудивительно, что, учитывая привычку литературного староэтонца писать о своих школьных годах, Оруэлл дебютирует в романе об Итоне, "Приличные ребята" Джона Хейгейта (1930). Хейгейт, который добился славы, а может быть, только дурной славы, сойдясь с первой женой Ивлина Во, был на два месяца старше Оруэлла и учился с ним в шестом классе. Оба подростка были в хороших отношениях, и Хейгейт сохранил воспоминание о случае, когда они, в качестве префектов, присутствовали в кабинете директора школы, когда он порол нескольких мальчиков, вырвавшихся из дома после "света". В романе только Оруэлл (анонимный и называемый "префектом") дежурит в тот момент, когда мальчик по имени Бейли, брюки которого незаметно приспустил школьный фактотум, получает шесть самых лучших.

Избиение Бейли - полдюжины ударов нанесены волевым усилием - описано клинически и почти телеграфно ("Сила первых нескольких ударов была тяжелее боли. Казалось, все его тело дрожало. Но когда острые ветки разрывали плоть, он прикусил губу, чтобы сдержать звук"). За мгновение или два до этого препостер протянул березу с "робким благоговением". Когда директор, тонко замаскированный Сирил Алингтон, делает предпоследний замах, Бейли, уже "отстраненный от утихающей боли внизу", видит, что препостер "притворился, что смотрит в окно с болью и достоинством". Оруэлл никогда не ссылается на "Приличных парней" в своих произведениях, но мы знаем, что он читал эту книгу и был оскорблен ею. Энтони Пауэлл, с которым он обсуждал роман, утверждает, что обнаружил в этой сцене "завуалированную насмешку над собой".

Подозрение о том, что Оруэлла не впечатляли эпизодические роли в чужих произведениях, подкрепляется его появлением в материале его подруги Инес Холден "Рассказы пяти авторов", переданном по Восточной службе Би-би-си осенью 1942 года. Вступление Оруэлла начинается с того, что человек по имени Гилберт Мосс укрывается в подвале от взрыва бомбы времен Блица. Здесь он обнаруживает среди обломков лежащего без сознания раненого, которого по прикуривателю опознал как достопочтенного Чарльза Кобурна. Мосс, знающий этого человека по прошлой жизни, жаждет мести по классовому признаку. В продолжение рассказа Л. А. Г. Стронга Мосса прерывают прохожие, но к тому времени, когда Холден подхватывает эстафету, Кобурн уже размышляет о своей прошлой жизни, разнообразной карьере, включающей службу в гражданской войне в Испании и время, проведенное в Париже.

По-видимому, решающей деталью является воспоминание Кобурна - к этому моменту его разум блуждает - о днях, проведенных в "неряшливой французской больнице... наблюдая за тараканами, ползающими по полу... Кобурн слышал, что в задних дверях ресторанов в Париже были тараканьи бега". Есть также упоминание о его пребывании в подготовительной школе с "маленькими снобами". Вскоре приходит Кобурн и просит Мосса рассказать свою историю - основу четвертой части Мартина Армстронга, но внимательный читатель уже догадался, что Холден взяла несколько фрагментов из прошлой жизни своего редактора - предположительно, рассказанных ей устно, поскольку ни "Как умирают бедняки", ни "Таковы, таковы были радости" до сих пор не появлялись в печати - и использовала их, чтобы дополнить автобиографию пострадавшего от бомбы в подвале.

Тем временем общий друг Оруэлла и Инес Стиви Смит также занимался этим делом. Можно предположить, что Оруэлл читал или, по крайней мере, ему описывали "Праздник" (1949), опубликованный за несколько месяцев до его смерти. Конечно, любой, кто знал его и его отношения с автором, поднял бы глаза на персонажа Бэзила, который, если взять только три поведенческих тика Оруэлла, выступает против идеи еврейского государства, читает "Мелкого землевладельца" и мастерски владеет громогласным монологом. Особенно показателен момент, когда мрачный самозабвенный взгляд Бэзила обращается к статье в американском женском журнале о марке нижнего белья, известной как трусики-стринги. Его воображение мгновенно загорается. Он сказал, что у женщин, которые думают о трусиках, никогда не было ни уютного огня в камине, ни ребенка в доме, ни собаки, ни кошки, ни попугая". Бэзил, как кто-то позже скажет, "довольно глуп... он как четырнадцатилетний мальчик, знаете, он думает, что девочки не умеют играть".

Еще более показательной, в своем роде, является встреча, на которой персонаж по имени Раджи (прозрачный Мулк Радж Ананд) выступает на собрании на тему английских романистов, писавших об Индии. Почти с самого начала собрание окутывается атмосферой благонамеренного покровительства. Председательница вспоминает о людях, которых она знала и любила в Индии, о детях, которых она там вырастила, об их милой айе, собаке и прачке. Несколько англо-индийцев излагают нечеткие интерпретации страны Раджи и ее литературы. Встречу завершает "молодой агрессивный англичанин", который протестует против того, что "в Индии не может быть чувства равенства между интеллектуальными индийцами и англичанами до тех пор, пока "эта злая штука" еще существует". Зло" - это Британский радж; "молодой буйный англичанин" - это Оруэлл, а сцена, судя по всему, напоминает реальное событие в Королевском индийском обществе в начале 1940-х годов.

Холден и Смит были близкими друзьями и наблюдали за действиями Оруэлла вне службы: и "Достопочтенный Чарльз", и "Бэзил" относятся к категории частных шуток, тем более что они были написаны с уверенностью, что Оруэлл их видел. Но есть и другая вымышленная картина, гораздо более величественная по своему замыслу, где вы ожидаете встретить Оруэлла, но обнаруживаете его таинственное отсутствие. Это двенадцатитомный цикл Энтони Пауэлла "Танец под музыку времени" (1951-75), первая часть которого была начата почти в то самое время, когда Оруэлл умирал в больнице Университетского колледжа. Пауэлл был заядлым проектором знаменитых друзей: композитор Констант Ламберт (Хью Морленд), художник Адриан Дейнтри (Ральф Барнби) и писатель Джулиан Макларен-Росс (X. Трапнел) - все они широко представлены в "Танце". Так где же Оруэлл?

Возможно, в Эрридже, или, чтобы дать этому скорбному аристократу его правильный титул, Альфреде Уорминстере, графе Эрридже, старшем сыне разросшегося клана Толланд, за которого выходит замуж рассказчик Пауэлла, Ник Дженкинс, есть очень слабый его след. Несмотря на высокий рост, задумчивость, легендарную строгость и приверженность различным левым идеям, Эрридж не обладает ни решительностью Оруэлла, ни личным резонансом, а его поездка в Испанию в начале гражданской войны обрывается приступом дизентерии. Если и есть какая-то связь, то она заключается в переплетенных томах "Чамов" и "Собственной газеты мальчика", которые украшают его книжные полки в Трубворте, загородном поместье Уорминстеров, "страницы которых он часами без улыбки перелистывал в моменты беспокойства и раздражения". Затем - его похороны, меланхоличная церемония, состоявшаяся в приходской церкви Трубворта зимой 1947 года: "Дрожащие молитвы отдавались слабым эхом в промозглом воздухе... в котором дыхание прихожан плавало, как пар. Такие моменты никогда не теряют своей интенсивности", - размышляет Дженкинс. Похороны Оруэлла, которые состоялись три года спустя при аналогичных обстоятельствах, были, по мнению Пауэлла, самыми тяжелыми из всех, на которых он когда-либо присутствовал.

Глава 18. Проливая испанские бобы

Само собой разумеется, что каждый, кто пишет об испанской войне, пишет, как партизан.

Время и прилив, 5 февраля 1938 года

Единственная очевидная альтернатива - разбивать жилые дома в порошок, взрывать человеческие внутренности и прожигать дыры в детях кусками термита, или попасть в рабство к людям, которые готовы делать эти вещи больше, чем вы сами.

Там же.

Банюль-сюр-Мер оказался разочарованием. Оруэлл и Эйлин надеялись отдохнуть несколько дней в благоприятной обстановке, но ветер с моря дул без устали, и в густом налете пепла, выброшенных пробок и рыбьих кишок, бившихся о камни, не было ничего живописного. С некоторым смягчением Оруэлл почувствовал, что его беспокойство имело мало общего с пейзажем. Он понимал, что его расстраивали воспоминания о последних нескольких неделях, которые не могли вытеснить никакие принудительные расслабления: "Мы думали, говорили, мечтали об Испании". Это беспокойство усугублялось самим городом, где напоминания о конфликте таились на каждом углу. Баньюльс-сюр-Мер был твердо сторонником Франко, и испанский официант в кафе, которое они посетили, бросал на него один и тот же презрительный взгляд каждый раз, когда подносил аперитив. В Перпиньяне, расположенном в часе езды, где различные правительственные фракции вели борьбу друг с другом и где был контингент сторонников POUM, было менее клаустрофобно. Феннер Броквей, который встретил их здесь в конце июня, показался Оруэллу "ужасно худым" и хриплым, а за послеобеденным чаем он смог оценить всю степень его ярости по поводу испытания, которому он подвергся в Барселоне. Это был единственный раз, когда я видел его по-настоящему рассерженным. Обычно он был таким дружелюбным, спокойным, теплым человеком".

Ветерану Гражданской войны не терпелось вернуться за свой стол в Уоллингтоне: он уже отправил телеграмму в New Statesman с вопросом, не нужна ли им статья о ситуации в Барселоне. В течение трех дней идея об отпуске на побережье, который так долго рассматривался как место, где он мог бы "немного побыть в тишине и, возможно, немного порыбачить", была оставлена, и они отправились поездом в Париж. Шесть месяцев назад Оруэлл путешествовал на юг через мрачную середину зимы. Теперь они ехали на север по холмистой местности, которая с каждой милей становилась "зеленее и мягче"; постепенно ужасы Испании - треск пуль, грохот и блеск бомб, ясный холодный свет барселонских утр - начали отступать. К тому времени, когда они пересекли Ла-Манш и добрались до Кента ("самый гладкий пейзаж в мире"), странное чувство отстраненности наложилось само на себя, и вернувшийся путешественник снова оказался в безопасном, уютном мире детства - "железнодорожные переезды, усыпанные дикими цветами, глубокие луга, где большие блестящие лошади бродят и размышляют". Здесь, в "глубоком, глубоком сне" Англии, трудно было поверить, что вообще что-то происходит. Облегченные, измученные и, надо полагать, немного ошарашенные, они поселились в доме О'Шонесси в Гринвиче и принялись собирать по кусочкам свою прежнюю жизнь.

Это было легче сказать, чем сделать. Пишущий о своем увольнении из военной разведки в конце Второй мировой войны Энтони Пауэлл отметил любопытную смесь эмоций, вызванных уходом с военной службы: свобода от ответственности уравновешивалась "своего рода усталостью", реактивная усталость смягчалась тем фактом, что человек был "в целом выгодно встряхнут как писатель". Встряска Оруэлла на Арагонском фронте и на улицах Барселоны подействовала мгновенно. Не будет преувеличением сказать, что Испания изменила его взгляд на мир. Он видел "замечательные вещи", как он выразился в письме к Сирилу Коннолли, и дразнящую перспективу социальной революции, только чтобы с ужасом наблюдать, как злобная автократия пытается использовать этот золотой рассвет в своих собственных краткосрочных политических целях. Несомненно, семена "Девятнадцати восьмидесяти четырех" были посеяны здесь, в мире организованной лжи, в газетных историях об обвиненных в трусости солдатах, которые, как знал Оруэлл, храбро сражались, и в рассказах о битвах, которых никогда не было. Испания "все еще доминирует в нашей жизни", - писала Эйлин Норе Майлз через шесть месяцев после их возвращения домой. Так будет и впредь. Длинное ретроспективное эссе Оруэлла "Оглядываясь назад на испанскую войну" было написано в 1943 году, а одно из его последних писем, отправленное со смертного одра в больнице Университетского колледжа, было адресовано Жорди Аркеру, старому каталонскому товарищу по POUM.

Влияние Испании ощущалось почти во всех сферах его личной и профессиональной жизни. Прежде всего, предстояли непосредственные сражения в печати. В течение следующего года с четвертью Оруэлл опубликует более дюжины журналистских материалов, так или иначе касающихся конфликта, и просмотрит приличного размера полку книг на испанскую тематику. Работа началась практически с момента его возвращения в Великобританию: "Очевидец в Барселоне" был отправлен в New Statesman через несколько дней после его прибытия, а первый фрагмент длинного, состоящего из двух частей эссе для New English Weekly появился в номере от 29 июля. И если жгучее желание рассказать правду об Испании сопровождало его в Англию, то и многие дружеские и враждебные отношения, возникшие по пути, тоже. Он поддерживал отношения со многими из своих вернувшихся товарищей-ветеранов, несколько из которых были приглашены погостить в Уоллингтоне, и переживал за судьбы тех, кто остался позади. Между тем, недоверие к его мотивам, проявленное коммунистическими левыми, которое продолжалось в течение следующего десятилетия, началось здесь, в просеивании испанских обломков.

Этот идеологический санитарный кордон имел серьезные последствия для социальной жизни Оруэлла: его друг Джордж Вудкок вспоминал, как в середине 1940-х годов он не хотел посещать различные ислингтонские пабы, опасаясь, что в них окажутся враждебно настроенные сталинисты, которые помнили его по Испании. Но этот процесс работал в обе стороны. Кеннет Синклер-Лутит вспоминал, как в первые годы войны он проходил мимо ресторанов Сохо со своей тогдашней подружкой Джанеттой Вулли, и одинокий посетитель "замечал нас на тротуаре и обращался к нам - хотя это был не я, с которым он хотел поговорить". Синклер-Лутит сожалел об этой разлуке на том основании, что их больше объединяло, чем разъединяло - "Он сражался под флагом ПОУМ... но я никогда не чувствовал, что мы были по разные стороны" - но Оруэлл сохранил разлуку до конца жизни. Другие испанские старожилы были менее снисходительны, считая, что стремление Оруэлла рассказать о том, что он видел, не оправдывает его нападок на советское участие. Я не думаю, что его неприязнь к коммунистам была оправданием для того, чтобы делать компромат на Испанскую республику", - заметил журналист Daily Worker Сэм Лессер, что, возможно, игнорирует подозрение, что настоящий компромат был сделан самими коммунистами.

Прежде всего, Испания политизировала Оруэлла так, как не смог сделать предыдущий опыт. Теперь враждебность, которую он испытывал к империализму британского раджа, и чувство социальной несправедливости, которое он привез с собой из путешествия, в результате которого появилась "Дорога на Уиган Пирс", получили фокус и, возможно, решение. Но вместе с осознанием того, что может быть достигнуто во имя равенства и свободы, пришло ужасное чувство предчувствия, основанное на непосредственном наблюдении того, что может произойти, если эти весьма желательные абстракции будут извращены в тоталитарных целях. Испания не только политизировала его, но и подтолкнула Оруэлла к активизму. Несомненно, важно, например, что через год после возвращения в Англию он впервые в жизни вступил в политическую партию. Но также важно, что Испания быстро стала той призмой, через которую он стал рассматривать политический мир конца 1930-х годов. Как заметил Тоско Файвел, с которым Оруэлл не встречался еще три года, но который был увлеченным исследователем его послеиспанского творчества, если проанализировать работы, написанные им в 1937-9 годах, то можно заметить, что "именно его собственный испанский опыт сформировал его мышление". Гитлер, Муссолини, маневры в Миттельевропе - все это было важно, действительно важно, но Испания была тем горнилом, в котором формировался взгляд Оруэлла на ситуацию в мире.

Но Испания сделала с Оруэллом еще кое-что. Она разрушила то, что осталось от его здоровья. Голос в конце концов вернулся к почти полной силе - хотя ему всегда было трудно заставить себя говорить через всю комнату или за переполненным обеденным столом, - но настоящая беда скрывалась под ребрами. Он уже был ветераном нескольких приступов пневмонии, а месяцы прохладных каталонских рассветов и сочащихся окопов еще больше повредили его грудную клетку. Почти все, кто описывал его со слов очевидцев в конце 1930-х годов, были поражены его худобой, исхудалостью лица, внешняя хрупкость только преувеличивалась пронзительным взглядом и намеком на тлеющий внутренний огонь. Справедливо будет сказать, что Оруэлл никогда не был по-настоящему здоров после возвращения из Испании - болезнь, которой он страдал в 1938 году, длилась гораздо дольше, чем все предыдущие приступы, - и что пять месяцев окопной войны оказали необратимое влияние на и без того шаткое состояние. Не менее разрушительным было слабое ощущение дрейфа и заброшенности, которое нависло над его жизнью в этот период. Несмотря на то, что он заработал более 500 фунтов стерлингов на издании "Дорога на Уиган Пирс", выпущенном Левым книжным клубом, испанская поездка была дорогой, и его ближайшие финансовые перспективы были плохими: его доход в течение двух лет после возвращения редко превышал 3 фунта в неделю. Плохое здоровье, относительная бедность и профессиональные неудачи в совокупности породили стойкую жилку неудовлетворенности: не в одном из его писем друзьям говорится о концентрационном лагере, в котором они, возможно, скоро окажутся.

В итоге Оруэлл и Эйлин провели несколько недель в Гринвиче. Отравленная рука, которая доставила ему неприятности в апреле, снова воспалилась и требовала лечения - он был "не слишком здоров", сообщила Эйлин 8 июля, - и только в середине месяца они вернулись в Уоллингтон. Даже к этому времени "своего рода черновой план" того, что станет "Homage to Catalonia", был готов для Мура. В их отсутствие "Магазины" вернулись к своему первобытному состоянию. Тетя Нелли давно уехала, а то, что осталось от продуктовых запасов, было растащено. Вернувшиеся арендаторы планировали отказаться от сельской торговли в пользу мелкого фермерства. С этой целью они быстро приобрели двух коз, петушка и стриженого пуделя по кличке Маркс, как постоянное напоминание, объяснила Эйлин Норе, о том, что они "никогда не читали Маркса". Уже начали проявляться некоторые профессиональные последствия пребывания Оруэлла в Испании. Поднявшись на Генриетта-стрит вскоре после своего возвращения, чтобы посмотреть, как обстоят дела, он обнаружил, что Голландца нет в офисе. Встреча с презираемым Норманом Коллинзом навела его на мысль, что Голланц уже решил, что все, что он выпустит, будет неприемлемо. Конечно, как только Коллинз отчитался перед своим работодателем, пришло письмо, в котором говорилось, что "скорее всего" фирма не захочет публиковать рукопись, которую предлагал Оруэлл.

Все худшие подозрения Оруэлла о коммунистическом попутчике Голландца и его рабском подчинении линии Кинг-стрит мгновенно подтвердились. Но его утешал тот факт, что другие издательства начали проявлять интерес. Secker & Warburg, в лице управляющего директора Фреда Варбурга, уже обратились к Муру, были и предложения от Дакворта. Оруэлл признался, что больше склоняется к Secker, которые, несмотря на скудное финансирование, имели репутацию отъявленных левых - "более подходящих", сказал он Муру. Но пока ссора с Gollancz на этом этапе лишь слегка кипела, в New Statesman разгорелась полномасштабная ссора после того, как редактор издания, Кингсли Мартин, отклонил "Свидетель в Барселоне" на том основании, что она "вызовет неприятности". Что Мартин сказал Оруэллу в телефонном разговоре, объявив о своем решении, или в последовавшем за ним письме, не сохранилось, но эмоциональная температура поднялась на несколько градусов, когда второй заказ - рецензия на "Испанский кокпит" Франца Боркенау - прошел по тому же пути. И снова тень Мартина упала на процесс: именно он, а не литературный редактор газеты Раймонд Мортимер, официально отвечающий за страницы рецензий, решил, что произведение противоречит редакционной политике и не может быть допущено к публикации.

За десятилетия этот эпизод превратился в одно из великих идеологических противостояний литературных 1930-х годов, слишком символичный пример безжалостности сталинских левых, когда дело касалось сохранения их собственных секционных интересов. Конечно, Оруэлл никогда не простил Мартина за это - спустя годы произошел знаменитый случай, когда, увидев его в переполненном ресторане, он попросил обедающего напротив гостя избавить его от вида "этого продажного лица", поменявшись местами, а предложенный в качестве компенсации гонорар за убийство был отмечен как "деньги за молчание". Все это поднимает более широкий вопрос об интеллектуальном оправдании. Как и Голланц, Мартин был высокодуховным человеком, который провел большую часть своего тридцатилетнего пребывания в New Statesman, борясь с очень чувствительной совестью. Записывать его в марксистские истуканы, готовые подавлять информацию, которая, по их мнению, вредит их собственной стороне, значит предполагать непреклонность мотивов, которых почти наверняка не существовало в то время. Та же путаница была очевидна и по другую сторону политического забора: большинство членов пресловутого Правого клуба, пытавшихся сорвать военные действия в 1939-40 годах, считали, что они просто выполняют свой патриотический долг. Защита Мартина, которой он придерживался до конца своей жизни - он умер в 1967 году - заключалась в том, что, хотя первая статья Оруэлла, возможно, и была "правдивой", в прессе в то время доминировала антиреспубликанская пропаганда: редакционные решения такого рода должны были приниматься "на общих общественных основаниях, чтобы скорее победила одна сторона, чем другая".

В случае с "Испанской кабиной" Мартин был на несколько - но только на несколько - более твердой почве. Его аргумент заключался в том, что Оруэлл на самом деле не рецензировал книгу, а просто использовал место для рекламы своих собственных политических взглядов: следовательно, он не смог "предоставить товар". С другой стороны, как он позже признал, эти политические взгляды противоречили редакционной политике. Неприятную ситуацию усугубило то, что он назвал ссору "недоразумением", а это, конечно, не так: каждый участник точно знал, что он делает, и оценил, о чем идет речь. Оба журналистских материала вскоре были разгружены в других местах - обзор Боркенау появился в Time and Tide; "Очевидец" нашел дом в Controversy: Социалистический форум", но ущерб был нанесен. Оруэлл продолжал верить, что стал жертвой левого заговора, уничтожающего правду. Со своей стороны, Мартин провел свои последние годы, мучаясь над спором, в котором, как он боялся, он мог оказаться на втором месте. Это были "блестящие" статьи, сказал он Малкольму Маггериджу, и они были "правдивыми", но они повредили бы Республике.

Интересно, что Мартин был поклонником "Homage to Catalonia", чей "баланс" он предпочел откровенной ангажированности двух статей "New Statesman". Но была причина для растущей ярости Оруэлла летом 1937 года, и ее можно найти в новостях, которые продолжали поступать в Уоллингтон из Испании. Если собрать воедино письма, которые он и Эйлин писали в последнюю неделю июля и первые две недели августа, то можно увидеть, как фон "Homage to Catalonia" меняется практически день ото дня. 29 июля Эйлин написала Джону Макнейру, вложив в письмо письмо Жоржа Коппа ее брату, письмо к себе и ультиматум начальнику полиции Барселоны, тайно вывезенный из тюрьмы: письма датированы тремя неделями ранее, что означает, что угрожавшая Коппу голодовка уже началась. Два дня спустя Оруэлл кратко изложил ситуацию с Мартином в интересах Рейнера Хеппенсталла, позаботившись при этом о том, чтобы связать своего издателя с заговором: "Голланц, конечно, является частью коммунистической махины, и как только он узнал, что я был связан с POUM и анархистами и видел изнанку майских беспорядков в Барселоне, он сказал, что не думает, что сможет опубликовать мою книгу, хотя в ней еще не было написано ни слова".

Все это придает контекст язвительному ответу, который он дал на анкету Нэнси Кунард "Авторы принимают сторону испанской войны", и который, похоже, настиг его через день или два.

Пожалуйста, прекратите присылать мне эту чертову ерунду. Я получаю ее уже второй или третий раз. Я не один из ваших модных трусишек вроде Одена и Спендера, я был шесть месяцев в Испании, большую часть времени воевал, сейчас у меня пулевое отверстие, и я не собираюсь писать о защите демократии или о галантных маленьких человечках.

Если ему удастся изложить ситуацию в Испании в полудюжине строк, продолжал он, составители сборника не станут это печатать: "У вас не хватит духу". Что касается гордого автора "Вперед от либерализма" (1937), то "передайте своему жалкому дружку Спендеру, что я сохраняю образцы его военной героики и что, когда придет время, когда он будет корчиться от стыда за то, что написал это, как сейчас корчатся люди, писавшие военную пропаганду во время Великой войны, я всыплю ему хорошенько и крепко".

Что Оруэлл имел против Стивена Спендера, на тот момент искреннего молодого человека двадцати восьми лет, которому Гарри Поллитт посоветовал отправиться в Испанию и погибнуть, поскольку "нам нужен Байрон в движении"? Несомненно, он рассматривал Спендера, с которым он еще не был знаком, как определяющий жанр пример модного молодого писателя, который отстаивает левые взгляды как способ продвижения своей карьеры, и, когда дело дошло до Испании, не имел ни малейшего представления о сложности ситуации, в которую он попал. Кроме того, - и это лежит в основе почти всех высказываний Оруэлла о литературной политике 1930-х годов - он подозревал кликушество. Оруэлл, несомненно, согласился бы с жалобой Ивлина Во на то, что писатели левого толка, такие как Оден и Спендер, "объединились", чтобы захватить десятилетие. Бисексуальность Спендера, его оксфордское образование, пристрастие к Блумсбери, манерное самосознание, которое он привнес в свой профессиональный ритм (когда Т. С. Элиот спросил его, что он хочет сделать со своей жизнью, он, как предполагается, ответил "быть поэтом") - все это заставило бы Оруэлла, который сидел в своем хертфордширском коттедже, размышляя над начальными главами "Homage to Catalonia", закипать от ярости.

Именно в таком неумолимом настроении он сел отвечать на записку Элеоноры Жакес из Сингапура. Письмо длиной в две с половиной плотно набранные страницы, по сути, является кратким изложением книги, над которой он недавно начал работать. Испания, сообщал он, была "сплошным кошмаром", и не столько из-за боевых действий ("которые мне очень понравились"), сколько из-за "ужасной политической ситуации, происходящей за кулисами", когда подлинные революционные настроения приносились в жертву на алтарь советской внешней политики:

...когда началась война, в районах, где фашисты потерпели поражение, произошла революция, сравнимая по масштабам с русской революцией, с захватом земли, фабрик и т.д. С тех пор настоящей целью правительства, хотя, конечно, оно одновременно продолжает войну против Франко, является разгром революционных партий и передача всей власти в руки более или менее реакционной клики.

Что касается его самого, Оруэлл подчеркивает, как "очень повезло" ему и Эйлин, что они смогли проскользнуть через границу, когда им это удалось: "Это было настоящее царствование террора - полчища вооруженных людей преследовали улицы днем и ночью, люди арестовывались буквально сотнями и бросались в тюрьмы без всякой претензии на суд, газеты подавлялись и т.д. и т.п.". Многие из его друзей все еще находились в тюрьме; Нин был расстрелян; они "ужасно боялись", что Копп последует за ними. 'Все это, конечно, чистый фашизм, хотя якобы фашизм - это то, против чего борется правительство'.

Оруэлл планировал провести остаток года в Уоллингтоне, работая над завершением "Homage to Catalonia". Он беспокоился, что план издания книги издательством Secker может сорваться ("Мне кажется, мой агент пытается всучить им большую цену, чем они могут себе позволить", - сообщал он Элеоноре), но Муру удалось согласовать условия и аванс в 150 фунтов стерлингов к концу августа, а подписанное соглашение было возвращено через несколько дней. Одновременно с этим небольшое хозяйство уже начало обретать форму: в письме к Элеоноре говорится о том, что сад "частично приведен в порядок", упоминается об аренде "небольшого поля, где мы разбили огород и держим кур", отмечается, что вторая из двух коз дает кварту молока в день, надеется в скором времени приобрести пасеку и опасается, что "мы могли бы даже завести свиней и корову, если бы смогли получить больше земли". Когда Оруэлл покидал "Магазины", он в основном принимал участие в событиях, которые были как-то связаны с войной: конференция ИЛП в Летчворте в первую неделю августа, где он, Мойл, Брантвейт и Донован рассказали о своих впечатлениях (он неохотно поднялся на трибуну, вспоминали присутствующие, отказался от лебезения и остался на один день); собрание, созванное в Бристоле в знак протеста против исключения Стаффорда Коттмана из местного отделения Лиги молодых коммунистов.

Между тем, все больше споров поднималось, чтобы предъявить ему претензии. 20 августа он написал перекрестное письмо в Gollancz, жалуясь на рецензию Гарри Поллитта в Daily Worker на "Дорогу на Уиган Пирс", в которой содержалась третья из трех ссылок на его слова о том, что рабочие классы "пахнут". Напротив, утверждал он, он просто заметил, что люди среднего класса воспитаны в этом убеждении. В письме также говорится о продолжающейся кампании против вернувшихся ополченцев POUM, в ходе которой Стаффорд Коттман, помимо исключения из "Молодых коммунистов", был назван "находящимся на содержании Франко". Оруэлл прислушался к мнению адвоката, кратко сообщил он Голландцу, поскольку такая же клевета могла быть распространена и в отношении него самого. Но "Дейли уоркер" еще не покончила с подразделением Оруэлла. Три недели спустя она опубликовала длинное заявление под именем Фрэнка Фрэнкфорда. Фрэнкфорд - который в статье фигурировал как "Франкфорт" - как оказалось, был заключен в тюрьму в Барселоне, но, как вскоре выяснилось, не за вступление в ПОУМ, а за разграбление каких-то картин. Как вскоре стало ясно из его собственного рассказа о жизни на Арагонском фронте, у него были свои счеты.

Главным среди его утверждений было то, что POUM на самом деле была фашистской пятой колонной, скрывавшей оружие и затем контрабандой переправлявшей его через националистические линии. Каждую ночь возле Алькубьерре дозорные слышали "грохот телеги" с фашистской стороны, но их начальство приказало им не стрелять. То, что даже Daily Worker сомневалась в достоверности показаний Франкфорда, видно из второй статьи, появившейся через два дня, в которой некоторые утверждения были смягчены. В частности, Франкфорд не был уверен, действительно ли телега пересекла линию, или, как он утверждал вначале, он видел Коппа, злодея статьи, возвращающегося с фашистских линий. Решив (правильно), что Daily Worker не стала бы печатать его опровержение, Оруэлл ответил через New Leader, осудил "дикие заявления" своего бывшего товарища и на заявление Франкфорда о том, что "POUM, похоже, очень рад избавиться от меня", заметил: "Совершенно справедливо. Правда в том, что Франкфорд отказался от службы и ушел из строя без отпуска, в то время, когда людей отчаянно не хватало". В таких обстоятельствах, считает Оруэлл, ему повезло, что его не застрелили. Франкфорд продолжал ссориться в течение нескольких десятилетий после смерти Оруэлла, и вплоть до 1980-х годов все еще жаловался интервьюерам на "журналиста", который "называл вас "товарищем" и все такое, но вы им не были".

Оруэлл всегда признавал свою пристрастность в отношении Испании. Даже в книге "Homage to Catalonia" он постоянно напоминает своим читателям, что он ошибается, что данные, собранные им на месте, могут быть опровергнуты не имеющимися на тот момент разведданными, что индивидуальные и коллективные мотивы, которые он считает само собой разумеющимися, могут быть подвергнуты проверке. Одним из наиболее примечательных аспектов печатных войн, которые он вел в течение года после окончания его практического участия в Испании, является стремление к объективности. Он не стал бы утверждать, что фашизм имеет право на существование, сказал он женщине по имени Эми Чарльзворт, которая написала ему письмо от поклонников, "но я думаю, что есть основания для многих отдельных фашистов". Гитлер и Муссолини имели "большую привлекательность для некоторых простых и порядочных людей, которые искренне хотят видеть справедливость по отношению к рабочему классу и не понимают, что их используют как инструмент крупные капиталисты". То же самое было и с осадой Алькасара, где националистический гарнизон семьдесят два дня противостоял неоднократным штурмам республиканцев и перенес невообразимые лишения. Независимо от ваших политических симпатий, это был просто героический поступок, говорил он читателям "Тайм энд Тайд".

К этому времени работа над рукописью "Homage to Catalonia" уже шла полным ходом, большая ее часть была написана во время длительного пребывания в Саутволде в октябре и начале ноября. В начале декабря, используя в качестве базы дом Ричарда Риса в Хэмпстеде, он позволил себе поездку в Лондон, пообедал с Коннолли и, несмотря на все свое раздражение по поводу "Авторов, принимающих сторону испанской войны", выразил желание встретиться со Стивеном Спендером. Вернувшись в Уоллингтон через день или два, он смог заверить Мура, что "закончил черновой вариант книги об Испании и начал пересматривать". Что касается его следующего романа, то "он будет о человеке, который проводит отпуск и пытается временно освободиться от своих обязанностей". Это первое упоминание о том, что станет романом "Поднимаясь в воздух", который, по мнению Оруэлла, может быть закончен к октябрю следующего года. Рождество было проведено в Саутволде, где старшие Блеры радовали его фотографиями Элеоноры и ее недавно прибывшей дочери Сюзанны, но праздник был недолгим. К Новому году 1938 года Оруэллы снова поселились в "Магазинах". Оруэлл сразу же отправился в свою рабочую комнату, чтобы внести последние штрихи в свою книгу. Эйлин, найдя давно заброшенный фрагмент письма к Норе Майлз, села за работу, чтобы привести его в соответствие с современными требованиями.

Домашняя жизнь Оруэллов имела множество очарованных наблюдателей. Но ценность письма Эйлин к Норе заключается в том, что оно содержит множество подробностей. Ни одно другое свидетельство не дает такого откровения о том, каково это было - быть замужем за Оруэллом, жить с ним в одном доме, выполнять его требования и мириться с некоторыми его поведенческими особенностями. Эйлин пишет, вернее печатает, при свечах, объясняет она: "Видите ли, у меня нет ни ручки, ни чернил, ни очков, ни перспективы отсутствия света, потому что ручки, чернила, очки и свечи находятся в комнате, где работает Джордж, и если я его потревожу, то это будет в пятнадцатый раз за сегодняшний вечер". Фрагмент, который она нашла, - это "очень странное истерическое письмо, гораздо больше похожее на Испанию, чем любое другое, которое я могла бы написать в этой стране". Его темой, помимо домашних интерьеров Уоллингтона, является "ситуация с Жоржем Коппом", который сейчас "более Деллиан [ссылка на романтические романы Этель М. Делл], чем когда-либо". Говорится о письмах к ней, тайно переправленных из барселонской тюрьмы, "одно из которых Джордж открыл и прочитал, потому что меня не было", и о любви Оруэлла к Коппу, "который действительно лелеял его с настоящей нежностью в Испании", где они "спасали друг другу жизни или пытались это делать в почти ужасной для меня манере". Мнение Эйлин об их отношениях через шесть месяцев после их окончания таково.

Наша связь развивалась маленькими скачками, каждый скачок непосредственно предшествовал какому-нибудь нападению или операции, в ходе которой он почти неизбежно должен был погибнуть, но когда я видел его в последний раз, он сидел в тюрьме, ожидая, как мы оба были уверены, расстрела, и я просто не мог объяснить ему на прощание, что он никогда не сможет стать соперником Джорджа. Так он и гнил в грязной тюрьме более шести месяцев, не имея ничего, кроме как вспоминать меня в самые податливые моменты. Если он никогда не выйдет на свободу, что действительно наиболее вероятно, то хорошо, что он успел в какой-то мере предаться приятным мыслям, но если он все-таки выйдет, то я не знаю, как напомнить человеку, как только он снова станет свободным человеком, что он только раз упустил возможность сказать, что ничто на свете не побудит его выйти за него замуж.

Все это наводит на мысль, что Копп, как бы далеко ему ни удалось продвинуть свой иск к Эйлин в тепличной атмосфере Барселоны военного времени, находился в заблуждении. Впоследствии Эйлин пошла на попятную. Испания не так уж сильно доминирует, уверяет она свою подругу: просто обнаружение ее первоначального черновика навеяло старые воспоминания. Письмо уходит в заросли бытовых подробностей - куры, Рождество в Саутволде, пудель Маркс, и, наконец, где-то в ранние часы, появление Оруэлла в комнате, чтобы сообщить ей, что "свет погас (у него была лампа Аладдина, потому что он работал), и есть ли масло (такой вопрос), и я не могу печатать при таком свете (это может быть правдой, но я не могу читать), и он голоден и хочет какао и печенья... и Маркс грызет кость и оставил кусочки на каждом стуле, и на какой ему теперь сесть". Вы подозреваете, что в этом обмене собрано большинство чувств Эйлин к Оруэллу: привязанность, отчаяние, забота, полушутливое признание того факта, что ее муж не совсем из этого мира, а бродит где-то на его одинокой, посторонней окраине, и все это резко акцентируется намеком на то, что Эйлин как-то импровизирует материал, придумывая свои ответы по ходу дела, участвуя в чрезвычайно сложной игре вызова и ответа, где каждое новое требование требует тщательно выверенной реакции. Эта привязанность и забота будут постоянно проявляться и в последующем annus horribilis.

Для большинства людей, которые сталкивались с Оруэллом в начале 1938 года, было ясно, что он нездоров; ясно также, что, начав работу над "Памятью Каталонии" почти с момента своего возвращения, он лишил себя возможности восстановиться после шести физически тяжелых месяцев пребывания в Испании. Уоллингтон также не казался подходящим местом для полуинвалида, чтобы поправить свое здоровье. У Рейнера Хеппенстолла есть несколько странных воспоминаний об этом времени: воспоминание о том, как Оруэлл без приглашения появился на пороге его дома в Лондоне, вечер, проведенный за выпивкой в Сохо ("он увлекся с какой-то пирожницей, и мне пришлось его спасать"), гость был обнаружен женой Хеппенстолла голым в ранние часы, когда он шел в ванную. Посетив Уоллингтон в начале года, Хеппенстолл не был впечатлен предлагаемыми удобствами: "не очень симпатичный коттедж", - подумал он, - деревня была "пустынной", а пара коз в сарае казалась пределом животноводства Оруэлла. На фоне запущенного воздуха "Магазина" и отсутствия отопления Оруэлл и Эйлин явно любили друг друга. Тем временем последствия событий в Испании продолжали опускаться. Еще один небольшой спор разгорелся, когда, отвечая в "Тайм энд Тайд" на письмо читателя по поводу его рецензии на "Испанский завет" Артура Кестлера (Кестлер, корреспондент "Ньюс Кроникл" в Испании, был заключен в тюрьму без суда и следствия после падения Малаги), он сослался на "известный еженедельник", который отклонил его рецензию на "Испанский кокпит". Это вызвало болезненное письмо от Раймонда Мортимера ("то, что вы говорите, не совсем правда"), которого, как выяснилось, Мартин держал в неведении относительно отказа в публикации. Когда ему объяснили обстоятельства дела, Мортимер извинился. Хотя Оруэлл жаловался на "односторонний взгляд, который был представлен", он остался в хороших отношениях с Мортимером и продолжал иногда писать для него рецензии.

В глубине хертфордширской зимы он написал еще одно длинное письмо Элеоноре, в котором восторженно рассказывал о фотографиях матери и дочери, которые он видел на Рождество ("чудесный ребенок, и я хотел бы иметь такого же, как она"), о своих планах относительно небольшого хозяйства - они собирались увеличить поголовье до двухсот кур, "поскольку, похоже, нет никаких трудностей с продажей яиц в любом количестве" - и о неожиданном предложении работы. Это было предложение, сделанное в конце декабря, о том, что он мог бы занять должность в газете Lucknow Pioneer, писать передовые статьи, обзоры книг и другие материалы. Это, как объяснил редактор Десмонд Янг, "не должно занимать все ваше время, если только у вас не появится вкус к этому делу, как это, к сожалению, происходит у большинства газетчиков". Оруэллу эта идея пришлась по душе - "Пайонир" был в основном индийским изданием, и он подумал, что Эйлин "хотела бы увидеть Индию" - при условии, что назначение будет "только на довольно короткое время", и он дошел до встречи с А. Х. Джойсом из индийского офиса, который, хотя и подчеркнул Янгу, что никаких препятствий на его пути не будет, обеспокоился "экстремистскими взглядами" потенциального сотрудника.

Но поездок в Индию не было. В начале марта Оруэлл начал отхаркивать кровь и, как он выразился, "слег". К тревоге Эйлин, ему становилось все хуже. Были вызваны врачи, и к воскресенью 13 марта было решено, что необходимо предпринять "активные шаги". Судя по письму, которое он написал Коннолли на следующий день, ситуация еще не считалась серьезной, по крайней мере, самим пациентом ("Я еду в санаторий в Кенте, где мне сделают рентген. Я не сомневаюсь, что они, как и прежде, придут к выводу, что со мной все в порядке"). В этот момент Оруэлл полностью намеревался принять приглашение погостить у Дениса Кинг-Фарлоу в следующие выходные и обещал разыскать Коннолли, когда будет в Лондоне. Затем, вечером, у него началось кровотечение, и была вызвана скорая помощь. Джек Коммон, с которым Эйлин отчаянно пыталась связаться, приехал, чтобы найти коттедж пустым. К этому времени Оруэлл уже направлялся в Престон Холл, госпиталь Британского легиона для бывших военнослужащих, среди персонала которого был брат Эйлин Лоуренс. Эйлин, написав письмо, чтобы поблагодарить Коммон за безрезультатное путешествие в ужасную погоду, сообщила, что врачи изначально думали, что им придется делать пневмоторакс - то есть раздувать одно из легких Оруэлла, - но в итоге им удалось остановить кровотечение. Пообещав держать его в курсе событий, она села писать "страшные письма" их родственникам.

Оруэлл, будучи Оруэллом и несмотря на убедительные доказательства обратного, считал, что его драматическая госпитализация была незначительным неудобством. Я не думаю, что со мной что-то не так", - бодро сообщил он Джеку Коммону две недели спустя. Идентичная нота прозвучала в письме Джеффри Гореру от середины апреля ("Я действительно сомневаюсь, что со мной что-то не так"). На самом деле он был серьезно болен. Врачи Престон Холла первоначально опасались, что у него туберкулез обоих легких, что, по признанию Эйлин, "было бы довольно безнадежно". В итоге диагноз его основного заболевания был изменен на бронхоэктаз, вирусное заболевание бронхов, которое доставляло ему неприятности с детства. Если три месяца спустя Эйлин могла сказать Кинг-Фарлоу, что "Эрик не так болен, как они думали", то общий прогноз был далеко не обнадеживающим. В одном легком было старое поражение, которое, хотя и было признано неинфекционным, вероятно, сохранялось с 1920-х годов. В середине июня сам Оруэлл признался писательнице Наоми Митчисон, что "я здесь из-за туберкулеза". Спустя 80 лет после написания этой книги исследователи провели биологический анализ письма, которое он отправил Сергею Динамову, редактору русского литературного журнала "Иностранная литература", летом предыдущего года: в нем были обнаружены явные следы белков туберкулеза.

Как бы храбро Оруэлл ни изображал свое состояние в письмах к друзьям, беспокойство врачей скрыть было невозможно. Он оставался в Престон-Холле почти шесть месяцев, первое время был прикован к своей палате, а в начале своего пребывания запрещал писать на бумаге ("Я не могу работать, конечно, - сообщал он Коннолли в конце апреля, - это скучно и отложит мой следующий роман до 1939 года"). Какими бы ни были эти запреты, коллеги-пациенты утверждали, что слышали звук печатания, доносившийся из его палаты. В этих обстоятельствах публикация "Homage to Catalonia" 25 апреля стала желанным отвлечением. Возлагая большие надежды на эту книгу - он предсказывал продажу трех тысяч экземпляров - Оруэлл, должно быть, был горько разочарован ее плохим приемом в торговле: из первоначального тиража в пятнадцать сотен экземпляров было продано только 683, и первое издание все еще не было исчерпано к моменту его смерти дюжину лет спустя. Были и отличные рецензии - Джеффри Горер в "Time and Tide" был настолько хорош, что Оруэлл "все время щипал себя, чтобы убедиться, что я не сплю" - и некоторые обычные жалобы: Филип Джордан в "Listener", например, потратил четыре пятых отведенной ему площади, утверждая, что Оруэлл неправильно понял политическую ситуацию и предложил защиту тактики POUM, которая "равносильна предательству". Но это была середина 1938 года, почти два года после начала конфликта, и испанские книги были наркотиком на рынке, который уже нервно предвкушал большую европейскую войну.

Пока он медленно восстанавливал силы, к нему приходили посетители, чтобы утешить его. Эйлин, которая вернулась в Хартфордшир, чтобы ухаживать за курами, приезжала по выходным. Спендер, с которым после обмена письмами установились дружеские отношения, посетил его в середине апреля. Макс Плауман привез романиста Л. Х. Майерса, который впоследствии сыграет важную роль в жизни Оруэлла. Другие пациенты отмечали заметный социальный разрыв между хорошо одетыми водителями дорогих автомобилей и "грубиянами", приехавшими повидаться со своим бывшим товарищем с Арагонского фронта. Один из самых острых рассказов о своем пребывании в Престон-Холле оставил Редж Рейнольдс, который в сопровождении своей жены нашел пациента все еще в постели, но, судя по всему, выздоравливающим. Рейнольдс, на которого произвела сильное впечатление книга "Homage to Catalonia", был поражен разрывом, который, казалось, существовал между печатной личностью Оруэлла ("остроумный и занимательный") и "сухостью", которая была характерна для Эрика Блэра вне работы. Но это было нечто большее, чем сухость, решил он: "в нем чувствовалось разочарование и уныние". Помимо того, что Оруэлл глубоко скептически относился ко всем крупным организациям, исповедующим социалистические принципы, "он уже видел мир усталыми глазами". Юмор, который иногда пронизывал его работы, был обманчив. С нашей первой встречи я понял, что на самом деле он не считает жизнь очень смешной".

Но уныние, которое Рейнольдс обнаружил в комнате в Престон-Холле, имело конкретную причину. Вынужденный постельный режим означал, что большинство планов Оруэлла было приостановлено. Возможно, в его голове уже кипела работа над "Воздухом" - он мог бы начать ее в августе, говорил он Коммон, - но Эйлин признавала, что "будущее остается очень туманным". Даже когда его выписали, было ясно, что состояние его здоровья не позволит немедленно вернуться в Уоллингтон. Ходили разговоры о коттедже в Дорсете, но средств было мало: В письме Эйлин Кинг-Фарлоу благодарит его за то, что он прислал "эти деньги вместо того, чтобы предложить" - другими словами, преподнес им благотворительный свершившийся факт вместо того, чтобы дать возможность вежливо отказаться от предложения финансовой помощи. Его настроение улучшилось, когда его перевели в Новое общежитие, своего рода дом на полпути на территории Престон-Холла для выздоравливающих инвалидов, которым грозила выписка. Здесь ему разрешили посещать окрестности, ходить в церковь Святого Петра, приходскую церковь Эйлсфорда, ездить на автобусе в Рочестерский собор и потакать своему пристрастию к прогулкам на природе. Один из пациентов вспоминал, как он встретил его на сенокосе, пристально наблюдая за парой гусениц, ползущих по ветке.

Когда Лидия Джексон навестила дом летом, то проявилась совсем иная настороженность. Она обнаружила мужа своей подруги на лужайке, полностью одетым, лежащим в шезлонге, но желающим прогуляться по территории. Как только они оказались вне поля зрения санаторных зданий, возникла "неловкая ситуация", когда Оруэлл остановился на своем пути и обнял ее. Мемуары, в которых Лидия в своем профессиональном качестве Елизаветы Фен, переводчицы Чехова, оглядывается на эту встречу, совершенно беспристрастны. Оруэлл был ей не слишком симпатичен, как она старательно объясняет, а отсутствие физической привлекательности усугублялось его истощенным состоянием. Более того, она считала свою верность Эйлин превыше всего. Рассматривая этот эпизод как каприз больного человека, к которому не стоит относиться с наименьшей серьезностью, она не решается сопротивляться: "Но почему я должна отталкивать его, если поцелуй меня доставил ему несколько мгновений удовольствия?". После короткой и безрезультатной паузы прогулка продолжилась.

Мы снова возвращаемся на территорию Дороти Роджерс: что, по мнению Оруэлла, он делал? Ответ, по-видимому, заключается в том, что, какие бы эмоции ни вызывало его заключение в Престон-Холле, он оставался тем, кем был до женитьбы: сексуальным оппортунистом, готовым попытать счастья с любой привлекательной женщиной, которая попадалась ему на пути, не стесненным большинством моральных условностей эпохи и с таким же удовольствием, когда был холост, пытался оторвать Элеонору Жакс от Денниса Коллингса, как, будучи женатым, делал ухаживания за одной из лучших подруг своей жены. Если есть подозрение, что нападение Оруэлла на Лидию Джексон могло быть ответом на похождения Эйлин с Коппом, то это была прелюдия к серии внебрачных приключений - реальных или вымышленных - которые продолжались на протяжении 1940-х годов. Мы знаем, например, что у него были отношения с Брендой Салкелд: Эйлин жаловалась через год после эпизода с Лидией Джексон, что он продолжает встречаться со "школьной учительницей" под носом у уоллингтонских сплетников. Тем не менее, отношение Лидии к Оруэллу не лишено двусмысленности. Позволить мужчине, которого вы считаете физически отталкивающим и о браке которого с вашей лучшей подругой вы сожалеете, обнять вас, предполагает наличие душевного равновесия, которое большинство современников Лидии сохранили бы с трудом. Две дюжины сохранившихся писем Оруэлла архи романтичны и, кажется, упиваются скрытностью, которую создает их отправка. Если Лидия так сильно его недолюбливала, то почему она не сказала ему, чтобы он прекратил писать? Или это еще одна версия отношений Оруэлла с Элеонорой после того, как она согласилась выйти замуж за Денниса - переписка, которая кажется полностью односторонней и игнорирует основные факты, которые были объяснены автору письма за некоторое время до этого?

Примерно в то же время, когда он преследовал Лидию Джексон в кустах Престон-Холла, Оруэлл сделал шаг, который в контексте последних восемнадцати месяцев был решающим. Впервые в жизни он решил вступить в политическую партию. Речь шла об ИЛП, и это решение было обнародовано в статье для New Leader, опубликованной 24 июня, за день до его тридцатипятилетия. ИЛП, по словам новобранца, была единственной партией, "которая стремится к тому, что я могу считать социализмом". Это не означает, поспешил добавить Оруэлл, что он потерял веру в Лейбористскую партию. Просто "I.L.P. - единственная партия, которая... может занять правильную линию либо против империалистической войны, либо против фашизма, когда он появится в британской форме". С точки зрения путешествия Оруэлла по промышленному Северу и его опыта в Испании, это был совершенно логичный шаг. Для многих радикальных активистов конца 1930-х годов лейбористы при Клементе Эттли казались реакционной партией, в которой доминировали ее профсоюзные наставники и которая исповедовала мировоззрение, казавшееся до боли устаревшим. Множество писателей слева флиртовали с коммунизмом, но мало кто из них имел практический опыт коммунизма в действии: Патрик Гамильтон, автор марксистской басни "Экспромт в морибундии" (1939), , который явно рассматривал Сталина как замену своему собственному неудачливому отцу, является слишком показательным примером.

Какова же была "правильная линия", которой Оруэлл теперь утверждал, что придерживается? Как отметил Тоско Файвел, быть членом МЛП в конце 1930-х годов означало рассматривать фашизм как позднюю стадию развития капитализма, которая неизбежно приведет к межкапиталистическим войнам. Истинный прогрессист обязан был отвергнуть союз с нацистской Германией, открытый или негласный, и бороться за интернационализм-социализм. Естественно, этот конфликт будет скорее метафорическим, чем реальным. Письма и публицистика Оруэлла в период 1937-9 годов пестрят упоминаниями о его новообретенном пацифизме. В письме в New English Weekly от мая 1938 года по поводу статьи об Олдосе Хаксли отмечается, что "любой, кто помогает нанести мир на карту, делает полезную работу", и говорится, что настоящими врагами рабочего класса являются те, кто "пытается обманом заставить их отождествить свои интересы с интересами эксплуататоров и забыть то, что знает каждый рабочий, - что современная война - это шумиха". В письме Элеоноре Жакс от августа предыдущего года говорится о "войне, которая предположительно грядет и в которой я не намерен сражаться". Несомненно, это отношение передалось и Эйлин, которая заметила Норе Майлз, что одним из психологических последствий его шести месяцев в Испании было то, что ее муж вернулся к "полному пацифизму".

К пацифизму можно добавить позицию, которую не всегда можно было найти у традиционных левых в 1930-е годы: антиимпериализм. За год или около того между своим решением вступить в МЛП и началом Второй мировой войны Оруэлл написал несколько статей, в которых обращался к тому, что он считал лицемерием левых, когда речь шла о материальных преимуществах Британской империи. В рецензии на "Таинственного мистера Булла" Уиндэма Льюиса, произведение, в котором подчеркивалась "доброта" англичан, утверждается, что "факт остается фактом: вот уже сто лет эти добросердечные англичане эксплуатируют своих собратьев с эгоизмом, не имеющим аналогов в истории". Хуже того, эта эксплуатация происходит при попустительстве левых: "В любой момент, когда империи действительно угрожает опасность, вчерашний антиимпериалист всегда оказывается в истерике по поводу безопасности Гибралтара". Эта мысль с еще большей силой прозвучала в рецензии "Адельфи" на книгу Кларенса К. Стрейта "Союз сейчас. Левая политика в империалистической стране - это всегда "частично юмор", утверждает Оруэлл, поскольку никто не хочет указать на то, что подлинная реконструкция общества по социалистическим принципам будет означать снижение уровня жизни во всем мире. Большинство левых политиков, следовательно, "требуют того, чего они на самом деле не хотят".

Что, по мнению Оруэлла, означал социализм на практике, например, применительно к доходам и уровню жизни людей? В послевоенном вкладе в симпозиум Horizon по теме "Стоимость писем" отмечается, что он предпочел бы, чтобы "каждый человек имел одинаковый доход", хотя и намекает, что определенная дифференциация, вероятно, неизбежна. В книге "Лев и единорог" он предлагает, чтобы максимальная зарплата не превышала минимальную более чем в десять раз. Помимо требования практических действий для облегчения человеческих страданий, Оруэлла интересовали первые принципы. Тоталитарная тень, нависшая над миром, берет свое начало в упадке религиозной веры. Главная проблема нашего времени - это упадок веры в личное бессмертие", - напишет он позже в книге "Оглядываясь назад на испанскую войну". В отсутствие божественного суда или даже предположения о том, что то, что происходит с жизнью на земле после смерти человека, имеет хоть какое-то значение, тираны могли делать все, что им заблагорассудится. Задача состоит в том, чтобы использовать все эти вытесненные религиозные убеждения в гуманистических целях. Как призыв к действию, это менее идеалистично, чем кажется. Оруэлл не был романтическим социалистом того типа, который был очень распространен в 1930-е годы и который воображал, что истинное коммунитарное братство может быть достигнуто только путем возвращения к прошлому, неиндустриальному образу жизни. Некоторые из самых ярких отрывков в "Дороге на Уиган Пирс" посвящены отвращению Оруэлла к более крикливым левым конца межвоенной эпохи и его настоянию на том, что слова "социализм" и "коммунизм" притягивают к себе "с магнетической силой всех любителей фруктового сока, нудистов, носителей сандалий, секс-маньяков, квакеров, шарлатанов "Nature Cure", пацифистов и феминисток в Англии".

Конечно, не факт, что Оруэлл, как поддерживающий "Адельфи" член МЛП, сам не был замешан во всем этом. Знаменательно, что в знаменитом рассказе о двух пожилых джентльменах, замеченных в автобусе в Хартфордшире, которых Оруэлл подозревает в том, что они направлялись в летнюю школу ИЛП в Летчворте ("Они были одеты в рубашки фисташкового цвета и шорты цвета хаки, в которые их огромные попы были засунуты так плотно, что можно было изучить каждую ямочку"), опускается тот факт, что Оруэлл сам направлялся туда же. Но в душе он верил в более высокую зарплату и домашний комфорт. "Как правы рабочие классы в своем материализме", - напишет он позже. Как они правы, понимая, что живот превыше души". Этот аргумент позже найдет свое место во многих послевоенных переформулировках социалистических принципов - см., например, книгу Энтони Кросланда "Будущее социализма" (1956). Если и были трудности с линией МЛП, то они заключались в отсутствии дискриминации: очевидно, что существуют различные типы капиталистических государств, и приравнивать Соединенное Королевство к нацистской Германии казалось ужасно упрощенным. Современная война действительно может быть рэкетом, но что делать, если на вас напало воюющее автократическое государство? Летом 1940 года, когда "панцеры" мчались на запад по Европе, пацифист из Блумсбери Фрэнсис Партридж мог быть найден утверждающим, что необходим рациональный обмен мнениями - позиция, которая кажется настолько оторванной от реальности, что едва ли может быть здравой, и против которой Оруэлл позже выступит с резкой критикой.

Здесь, в 1938 году, большинство из этих сражений еще предстояло провести. Насущной проблемой было организовать его выздоровление. Существовали планы передать "Магазины" обратно домовладельцу или поселить в качестве арендатора странствующего дядю Чарли Лимузина. Коннолли, как известный любитель юга Франции, был проинформирован о возможности аренды коттеджа в окрестностях. К середине июля Джек Коммон и его жена Мэри согласились взять в аренду заведение в Уоллингтоне. ("Вы знаете, какой у нас коттедж", - напомнил ему Оруэлл, и его прежняя привязанность к этому месту вдруг сменилась резкой нотой реализма. 'Это чертовски ужасно'.) Но все же вставал вопрос: откуда взять деньги на длительное пребывание за границей? За шесть месяцев Оруэлл практически ничего не заработал: план по написанию книги "Бедность на практике" для фирмы "Томас Нельсон" был заброшен, а новый роман еще не был начат. В конце концов, Макс Плаумен принес радостную весть о том, что анонимный доброжелатель готов оплатить зарубежную поездку ссудой в 300 фунтов стерлингов. Оруэлл и Эйлин согласились.

Доброжелателем был Л. Х. Майерс, который посетил Престон Холл в компании Плаумана. Спустя почти восемьдесят лет после его смерти от репутации Майерса мало что осталось, но в свое время он был значительной фигурой, чьи ранние связи с Блумсбери сменились дружбой с авангардом 1930-х годов, а его романы - в частности, тетралогия "Ближние и дальние" (1929) - завоевали небольшую, но преданную аудиторию. Помимо того, что он был в двух основных культурных лагерях межвоенной эпохи, он был богатым человеком, который легко мог позволить себе подобные акты щедрости. Оруэлл, насколько мы можем судить, принял своего тайного благодетеля, хотя и недолюбливал некоторые аспекты его образа жизни рантье, а некоторые высказывания Майерса о политической ситуации военного времени получили одобрительное упоминание в его дневнике. Когда финансирование было получено, встал следующий вопрос: куда поехать? В начале августа, планируя поездку в Саутволд к больному отцу, Оруэлл сообщил матери, что они "более или менее остановились на Марокко". Коммонсы были благополучно размещены в Уоллингтоне, а Маркс поселился в сарае в Престон-Холле вместе со щенком золотистого ретривера медицинского директора. 25 августа Оруэлл написал Фрэнсису Вестроупу письмо с просьбой прислать путеводители по французскому Марокко. Первоначально планировалось ехать через Париж, но это означало бы заезд в испанское Марокко - нежелательно для тех, чей паспорт показывал, что они воевали на стороне республиканцев в Испании. Вместо этого через неделю они отплыли из Тилбери в Гибралтар, а оттуда в Танжер. Сев на поезд до Касабланки, они день ждали, пока их багаж догонит их, а затем, когда Эйлин все еще чувствовала последствия морской болезни, которая поразила ее во время путешествия через Средиземное море, отправились в Марракеш.

Глава 19. Устремляясь к пропасти

Что нас ждет впереди? Действительно ли игра окончена? Можем ли мы вернуться к той жизни, которой жили раньше, или она ушла навсегда? Что ж, я получил ответ. Прежняя жизнь закончилась, и искать ее - пустая трата времени. Нет пути назад в Нижний Бинфилд, нельзя вернуть Иону обратно в кита.

Поднимаясь в воздух (1939)

Эрик пишет книгу, которая нас очень радует.

Эйлин - Норе Майлз, декабрь 1938 года

К четвертому дню пребывания в Марракеше Оруэлл и Эйлин смогли подвести итоги. 15 сентября, все еще нездоровая, с морской болезнью, сменившейся высокой температурой, Эйлин смогла сесть и начать длинное письмо миссис Блэр в Саутволд. Оно было написано из отеля "Маджестик", тогда как изначально пара забронировала номер в "Континентале". Смена места проживания, произошедшая всего через двадцать четыре часа после того, как они зарегистрировались, служит еще одним примером того, как Оруэлл иногда отстраняется от процессов обычной жизни. Континенталь был "очевидно борделем", - сообщила Эйлин своей свекрови, но "Эрик не замечал в нем ничего странного, пока не попробовал пожить в нем". Удобно устроившись в своих новых апартаментах - "Маджестик" считался вторым по стоимости отелем в городе, - они уже договорились об аренде виллы в пяти или шести милях от Марракеша, которая могла бы "подойти для наших целей", намереваясь дополнить имеющуюся обстановку дешевой французской мебелью и развести коз и кур, которые теперь казались главной опорой домашнего распорядка Оруэлла. Вилла Симон будет доступна только в середине октября, а пока они переедут в дом, принадлежащий мадам Велле на улице Эдмона Дутта.

Письмо Эйлин тщательно снабжено деталями, которые могли бы понравиться миссис Блэр: местный врач, М. Диот, рекомендованный другом ее брата , заказанный для наблюдения за грудью Оруэлла; "прекрасные" местные товары ("особенно глиняные горшки и кувшины, которые они используют"), продающиеся на базарах. Но над всем этим нависает тень Марракеша - экзотического и одновременно тревожного в своей явной оторванности от мира, который они знали. Несколько опытных литературных путешественников проехали через Французское Марокко в 1930-х годах; почти в то же время, когда Оруэлл и Эйлин прибыли в Северную Африку, Сачеверелл Ситуэлл отправился в путешествие, которое стало фоном для его книги "Мавритания: воин, мужчина и женщина" (1940). Это была совсем другая экскурсия, чем скромное выздоровление Оруэлла, во время которого Ситвелл, одетый в костюм от Savile Row и с группой женщин-попутчиц, спешил по туристической тропе в двух автомобилях с шофером, вечно находясь в поисках заманчивой эзотерики: завуалированные проститутки, которые, казалось, вышли из средневекового халифата; фармакопии знахарей, выставленные на Джемаа-эль-Фна, крупнейшей рыночной площади Марракеша ("отвратительные предметы, отвары из летучей мыши или лягушки... туша ворона, похожая на тело, которое протащили через город на конском хвосте").

Марракеш", единственная значительная реликвия о пребывании там Оруэлла, опубликованная в сборнике Джона Леманна "Новое письмо", рассказывает совсем другую историю. Если Ситвелл стремился погрузиться в мир тысячелетней давности, то рассказ Оруэлла зловеще актуален в наши дни: это вид унылой нищеты и солдат на марше, все напряжение и беспокойство колониального режима, нервно реагирующего на барабанный бой из континентальной Европы. Похоже, он уже на ранней стадии решил, что ему здесь не нравится: "Зверски скучная страна, - сказал он Сирилу Коннолли, - нет лесов и буквально нет диких животных". Для человека, который бродил по джунглям Верхней Бирмы, все это было самой незначительной мелочью. Мне не очень нравится эта страна, и я уже тоскую по возвращению в Англию", - сообщил он Джеку Коммону через две недели после приезда. Эйлин выразила свое недовольство в письме к Марджори Дейкин ("Вы, наверное, слышали, что нам не нравится Марракеш. Он интересный, но поначалу все равно казался ужасным для жизни"). Если и было утешение, то оно заключалось в возможности наблюдать колониальное общество в действии и проводить сравнения с методами Раджа. Он пришел к выводу, что различия были косметическими ("французы такие же плохие, как и мы, но внешне немного лучше"), в основном из-за большого количества белого коренного населения, которое "не совсем позволило" сохранить атмосферу "бремени белого человека", которую он наблюдал на Востоке.

Поселившись на недавно отремонтированной вилле Симон - дополнительная мебель обошлась им в 10 фунтов стерлингов - Оруэлл и Эйлин погрузились в рутину работы, чтения и бесед со слугой Махджубом Махоммедом, который специализировался на оракулярных изречениях ("вроде библейских") и обращался к Эйлин как "Mon Vieux Madame". Соседей не было, кроме арабов, которые ухаживали за близлежащими апельсиновыми рощами, и, не имея ничего, что могло бы отвлечь его, Оруэлл сразу же принялся за работу. Он начал писать свой роман и одновременно плотничает", - рассказывала Эйлин Джеффри Гореру. Там есть ящик для коз, из которого они будут есть, и хата для кур, хотя у нас еще нет ни коз, ни кур". Однообразие можно было разбавить редкими поездками в город, которые Эйлин совершала на ярко-красном японском велосипеде "с очень короткими ногами и самыми большими в мире руками". Но они также с тревогой следили за здоровьем Оруэлла. Доктор Диот предупредил, что должно пройти несколько недель, прежде чем он сможет судить о благотворном влиянии умеренного климата. Сам Оруэлл, как обычно, считал - а может быть, и действительно считал - что медицинская помощь не нужна. Он уверял Common, что "со мной действительно все в порядке".

Спокойствие на вилле "Симонт" длилось недолго, поскольку международные новости были серьезными. Их прибытие в Северную Африку совпало с широко распространенным беспокойством по поводу попыток Гитлера аннексировать Судетскую область, немецкоязычные приграничные районы Чехословакии. Правительства Великобритании и Франции призывали чехов уступить территорию; Венгрия и Польша проявляли хищнический интерес; и кризис был разрешен только на встрече основных европейских держав в Мюнхене 29-30 сентября, откуда британский премьер-министр Невилл Чемберлен вернулся с заверением, что "в наше время будет мир". Большая часть Англии была охвачена паникой, и Марджори сообщила Эйлин, что "война полностью прекращена". Несмотря на то, что Оруэлл говорил в интервью "Коммон", что жаждет вернуться домой, его реакция на перспективу военных действий была вызывающе спокойной: "Вся эта история кажется мне настолько бессмысленной, что я думаю сосредоточиться на том, чтобы остаться в живых".

Эйлин - ее всегда стоит послушать, когда речь идет о политических убеждениях Оруэлла, - в своей переписке с невесткой наложила на ситуацию знающий лоск. Оруэлл, "который, несмотря ни на что, сохраняет необычайную политическую простоту, хочет услышать то, что он называет голосом народа", - сообщила она. Он верил, что это может остановить войну". Более осмотрительная Эйлин была "уверена, что голос народа только скажет, что он не хочет войны, но, конечно, будет вынужден воевать, если правительство объявит войну". Оруэлл уже поставил свою подпись под обращением к New Leader, в котором говорилось: "Если придет война, мы будем сопротивляться ей". Его ответом на Мюнхен стала статья в "Адельфи" под названием "Политические размышления о кризисе", в которой рассматривалась идея, периодически возникавшая в британской политике 1930-х годов, о создании Народного фронта против национального правительства. Если бы такой альянс был создан, предположил Оруэлл, он бы более или менее открыто выступал за войну против Германии. 'Вопрос, который действительно обсуждался, заключался в том, должны ли левые поддерживать войну, которая означает усиление британского империализма'. Для Сибиллы на вилле Симонт энтузиазм публики по поводу возвращения Чемберлена из Мюнхена был признаком ее пацифизма. Левые обманывали себя, думая, что люди хотят войны.

Между тем, наследие его пребывания в Испании продолжало жить. Постоянно приходили новости о товарищах, которым удалось вернуться домой. Он продолжал рецензировать книги об Испании (в совместной рецензии на "Церковь в Испании 1737-1937" Э. Эллисона Пирса и "Крестовый поход в Испании" Эоина О'Даффи оба автора жаловались на обвинения в про-франковских взглядах) и написал длинную статью "Кесарево сечение в Испании" для "Шоссе", журнала, спонсируемого Рабочей образовательной ассоциацией. Тем не менее, осенью он был по-настоящему заинтересован в том, чтобы продвинуться в работе над "Coming Up for Air". Признав в конце сентября, что семь месяцев вынужденного отдыха могли бы пойти ему на пользу, он, тем не менее, благодарил Бога за то, что "я только что снова начал работать и приступил к работе над своим новым романом". Однако, как бы он ни был рад возможности приступить к работе, он сознавал, что на его плечи ложится груз мировых событий. "Все, что сейчас пишется, омрачается этим жутким ощущением, что мы мчимся к пропасти", - сказал он Коннолли, а затем, по своему обыкновению, произнес с максимальным самоуничижением: "Конечно, мне придется торопиться, поскольку я должен успеть закончить его к весне. Жаль, правда, ведь идея хорошая, хотя я не думаю, что она вам понравится, если вы ее увидите".

Как видно из писем Оруэлла, он тщательно готовился к работе над "Coming Up for Air": был обмен фактами с Джоном Сситсом, соавтором "Controversy", который гостил у него в Престон-Холле и, как и герой романа Джордж Боулинг, работал страховым агентом. Но главным его корреспондентом осенью и зимой 1938-9 гг. был Джек Коммон, который, оставшись во главе уоллингтонского скота, нуждался в регулярных советах и поддержке. Письма к Коммону представляют собой любопытную смесь судьбоносного и глубоко обыденного. Война кажется менее вероятной (29 сентября); "Надеюсь, Мюриэл [коза] ведет себя хорошо. Я все еще не могу вспомнить, как договорились насчет ее корма. Кларки доставляют еду?". Через две недели Оруэлл жалуется, что несколько важных вещей, которые он хотел обсудить, были вытеснены из его головы европейской ситуацией, но все же собирается с силами, чтобы упомянуть о водопроводе в Уоллингтоне ("Кажется, я забыл предупредить вас, чтобы вы не использовали плотную бумагу в туалете. Она иногда засоряет выгребную яму с катастрофическими последствиями"). Еще одно длинное письмо о козах последовало три недели спустя ("К концу зимы, т.е. в январе-феврале, коза должна есть мангольд или что-то вроде репы...").

Вместе с Эйлин он совершил рождественскую поездку в Марракеш в начале декабря, их тур по базарам привлек обычную заинтересованную толпу местных жителей ("После обеда мы начали делать покупки и шли два с половиной часа, окруженные целыми двадцатью мужчинами и мальчиками, все они кричали и многие из них плакали", - сообщила Эйлин жене Коммона Мэри). Но при всем быстром прогрессе в работе над рукописью, над жизнью виллы нависала тень. Оруэлл был нездоров, и в письме к Мэри Коммон отмечается: "Его болезнь была своего рода необходимым этапом на пути к выздоровлению; здесь ему было хуже, чем я когда-либо его видела". Установить, что Эйлин имеет в виду под этими двусмысленными замечаниями, нелегко. Если бы Оруэллу было "хуже", чем она когда-либо видела его в физическом смысле, это означало бы, что он был очень серьезно болен, вплоть до необходимости госпитализации. Имеет ли она в виду подавленность духа (возможно, в значительной степени, ведь в следующем предложении говорится об утомительности жизни в Марокко)? Но Эйлин тоже страдала от боли в челюсти, "сильной невралгии и лихорадки" - симптомы настолько тревожные, что в конце концов она отправилась на такси в больницу Марракеша, чтобы сделать рентген. Ей дали положительный результат, и лихорадка исчезла, но этот инцидент навевает зловещие мысли: возможно, состояние Оруэлла было более серьезным, но на вилле Симон жили, по сути, два инвалида, и картина совместного нездоровья должна была сохраниться до конца их брака.

Через десять дней после поездки за покупками Эйлин написала еще одно из своих длинных, подытоживающих писем Норе Майлз. Это очень характерное выступление: поочередно шутливое и серьезное, полное бытовых деталей (козы прибыли, а куры хорошо несутся) и четких суждений о других людях (о старшей сестре Оруэлла, которая в то время присматривала за Марксом в доме семьи Дейкин в Бристоле: "В глубине души мне не нравится Марджори, которая не честна, но мне всегда приятно видеть ее"), и в то же время остро и тревожно ставящее вопрос о ближайшем здоровье Оруэлла и его долгосрочных перспективах. Очевидно, что первые два месяца в Марокко были нелегкой борьбой, поскольку "без какого-либо фактического кризиса" Оруэлл за несколько недель потерял девять фунтов веса и кашлял день и ночь, "так что до ноября мы не имели тридцати минут отдыха подряд". Сейчас он немного набрал вес и уже не так сильно кашляет, "так что я думаю, что в конце зимы за границей ему будет не намного хуже, чем в начале. Я думаю, что его жизнь сократилась еще на год или два, но все тоталитаристы делают это неважным".

Очевидно, что Эйлин не питала иллюзий относительно того, от чего страдал ее муж. Лоуренс О'Шонесси, "не в силах придумать больше лжи о болезни", сказал ему, что у него фтизис - туберкулез во всем, кроме названия. Хотя Эйлин считала, что они "глупо" приехали в Северную Африку, Оруэлл "чувствовал себя обязанным, хотя постоянно и справедливо жаловался, что из-за вполне сознательной кампании лжи он впервые в жизни оказался в долгах и потерял практически год из тех немногих, на которые он может рассчитывать". Лгали ли Оруэллу? Он наверняка знал, насколько серьезно был болен, когда его впервые поместили в Престон-Холл: кровоизлияние в легкое и обнаружение старых туберкулезных шрамов. И все же постоянные протесты, что с ним все в порядке, странно сочетаются с фактическим признанием Эйлин о том, что ему осталось "совсем немного" лет. Похоже, что половина из них отрицает истинное состояние своих легких, а другая половина мрачно смиряется с будущим ухудшением здоровья. Позиция Эйлин тоже ужасно противоречива: преданность брату, которого она подозревает в том, что он ввел в заблуждение ее мужа, противостоит осознанию того, что супружеская жизнь, в которую она вступила всего тридцать месяцев назад, может оказаться очень недолгой.

Если письма Эйлин дают хорошее представление о распорядке жизни на вилле - Маджуб приезжал рано утром со свежим хлебом и молоком на завтрак, ел яйца и фрукты по случаю, - то дневник, который Оруэлл вел во время своего пребывания в Марокко, решительно не радует. Внимательно следя за сельскохозяйственными методами, огромными стаями скворцов, которые уничтожали оливковые деревья, и ежедневным подсчетом яиц, он не нашел ничего вдохновляющего в местных пейзажах или обычаях, хотя арабские похороны были "самыми жалкими из всех, что я видел": тело бросали в яму глубиной не более двух футов, и ничто не покрывало ее, кроме кучи земли и кирпича или разбитого горшка с одного конца. Рождество почти не праздновали: Эйлин снова заболела, а Оруэлл признался, что только вечером вспомнил о дате. Но конец года принес долгожданные новости из Испании. В длинном письме к Фрэнку Джеллинеку, испанскому корреспонденту газеты "Манчестер Гардиан", говорится, что Оруэлл только что узнал о побеге Жоржа Коппа из тюрьмы после восемнадцати месяцев заключения и его прибытии в Англию. Полегчавший на семь килограммов, Копп был, вероятно, в лучшей форме, чем Роберт Уильямс, который вернулся "с кишками, набитыми кусочками снарядов", - сказал Оруэлл Джеку Коммону. Пока что Копп жил у О'Шонесси в Гринвиче, но планировалось поселить его в Уоллингтоне. Что касается испанских товарищей Оруэлла, то он признался другу Дугласу Мойлу, который прислал ему письмо от поклонников, что "у меня есть новости о нескольких испанцах, которых я знал, но они всегда были убиты".

В конце месяца он снова заболел: в письме Эйлин к Фрэнсису Уэстроупу, заказывающему книги, он извиняется за то, что не может писать. Но новый проект начал набирать обороты. 4 января он сообщил Джону Леманну, что "довольно сильно погружен в роман, который я пишу". Неделю спустя Коммон сообщил, что надеется закончить черновой вариант на следующий день. Несмотря на свой - и Эйлин - очевидный энтузиазм по поводу рукописи, он старался не преувеличивать свое удовлетворение: "Я не недоволен некоторыми частями моего романа, который я надеюсь закончить к началу апреля", - сказал он Джеффри Гореру в середине января. Одновременно с этим разрабатывались и другие планы. В просьбе Эйлин в "Вестроуп" о копиях "Мартина Чузлвита" и "Барнаби Раджа" мы видим первый проблеск длинного эссе "Чарльз Диккенс", которое займет его в начале лета 1939 года. В письме к Гореру также упоминается его план "очень большого романа, фактически трех серийного, размером примерно с "Войну и мир", но я хочу еще год подумать над первой частью". Все это, естественно, зависело от того, сможет ли он жить так, как хотел: "Не могу выразить, как сильно я хочу остаться в живых, избежать тюрьмы и денежных забот в течение следующих нескольких лет", - сказал он Джеку Коммону.

Четвертый роман Оруэлла - пока не имеющий названия, хотя в его дневнике от 13 ноября 1938 года есть интригующее упоминание о черепахах в близлежащем резервуаре с водой, "поднимающихся в воздух", - представляет собой некое отступление. Центральные персонажи трех предыдущих романов писателя в той или иной степени являются проекциями человека, который их создал, но в романе Coming Up for Air перевод жизни в искусство значительно более косвенный. Джордж Боулинг, главный герой с избыточным весом, не только старше Оруэлла на добрый десяток лет; он также является выходцем из гораздо более низкого социального слоя. Еще более необычно то, что ему позволено самому рассказать эту историю. То, что следует далее, - это не только исследование социального диапазона, но и упражнение в чревовещании, которое тем более примечательно, что Оруэлл явно наслаждается своей пародией. Хотя тема книги представляет собой причудливое сочетание проникновенной элегии и самого страшного пророчества, в результате получилась странная юмористическая книга. В гораздо большей степени, чем опустившийся на дно Флори или Гордон Комсток, доживающий свой век в захламленной спальне, Боулинг чувствует себя в своей шкуре, знает, что он за человек и чего ждет от него мир.

Как вы подозреваете, именно опыт жизни в Марокко вернул Оруэлла к пейзажам Южного Оксфордшира. Написанная за письменным столом с видом на оливковые рощи и пыльный кустарник, книга "Поднимаясь в воздух" - это роман, зависший между двумя мирами: любовное письмо к потерянной Англии, наполненное ушедшим эдвардианским летом, запахом деревенских дорожек в сумерках и рыбы, вытащенной из незагрязненных ручьев, и одновременно ужасающий прогноз того, что Г. Г. Уэллс - один из его значительных авторитетов - назвал бы формой грядущих событий. Боулинг - страховой агент средних лет, только что потерявший последний из своих естественных зубов, живущий в недавно построенном поместье в западном Лондоне со своей ворчливой женой, двумя любопытными безымянными детьми и закрадывающимся подозрением, что его лучшие годы позади, что будущее сулит лишь дрейф и упадок. Подобно Флори, Дороти и Комстоку, он - закаленный в делах одиночка, подавленный и сбитый с толку социальной системой, которая держит его на дне, но решительно настроенный вырваться, подняться на воздух, прежде чем снова погрузиться в теневой омут жизни низшего среднего класса 1930-х годов.

В этот момент, по дороге на вокзал Чаринг-Кросс, он видит яркий газетный плакат с надписью KING ZOG'S WEDDING POSTPONED (король Зог был единственным монархом Албании, вынужденным отправиться в изгнание, когда Муссолини вторгся в страну в апреле 1939 года). В тот же миг Боулинг переносится в прошлое, в приходскую церковь своего детства в Нижнем Бинфилде, Оксфордшир, слушая, как два пожилых певца обмениваются строками из псалмов о "Сигоне, царе аморейском" и "Оге, царе Башана" ("вот что напомнило мне имя царя Зога"). Отец юного Джорджа - мелкий лавочник, который изо всех сил старается удержаться на плаву, в то время как на него надвигаются крупные комбайны. Далее следует панорамный рассказ о воспитании в богобоязненном доме низшего среднего класса в начале века: подростковые экскурсии по местной сельской местности, инвентаризация эдвардианских магазинов сладостей и кладовых, и все это незаметно подрывается чувством растущей тревоги. Боулинг-старший теряет деньги; Джорджа забирают из школы и отдают в ученики к местному бакалейщику.

Но Coming Up for Air - это не просто прустовский поиск прошлого времени; это также история восходящей мобильности. Воодушевленный своей службой на Великой войне ("Вот что сделала с тобой армия. Это превратило тебя в имитацию джентльмена и дало тебе твердую идею, что всегда будет немного денег") Джордж стремится к карьере в торговле, устраивается на работу в страховую компанию Flying Salamander ("Жизнь, пожар, кража со взломом, близнецы, кораблекрушение - все") и каким-то образом оказывается женат на невеселой, но социально превосходной Хильде, чьи страхи, неврозы и неуверенность в себе совершенно непостижимы для него. Что поддерживает его в этом неуклонном движении вперед вдали от воспитания и окружения, так это воспоминание о бассейне с гигантским карпом, обнаруженном однажды летним днем на территории захудалого загородного дома. На деньги, вырученные от неожиданно удачного пари, он решает тайно провести выходные в Нижнем Бинфилде, искоренить некоторые призраки своего детства и, как символическая кульминация поездки, "пойти и поймать тех больших карпов в бассейне в Бинфилд Хаус".

Вполне предсказуемо, что мстителя постигло жестокое разочарование. Город его детства пошел ко дну под натиском колонизаторов; новое жилье уродует окрестности, а старый дом его родителей превратился в шикарный чайный магазин. Хуже того, разрушительное действие времени превратило его первую любовь, некогда очаровательную Элси, которую он случайно увидел на улице и проследил до табачной лавки ее мужа, в "огромную круглоплечую ведьму". Но то, что следует далее, - это нечто большее, чем простой каталог разрушенных надежд и кажущихся привычек, вытесненных "прогрессом"; под этим скрывается глубокая психологическая тревога. Как и Уинстона Смита десять лет спустя, Боулинга беспокоит ощущение постоянного наблюдения, чувство, что "шпионы Хильды" постоянно у него на хвосте. Сцена, в которой он заходит в паб, слышит по радио SOS о том, что женщина с именем его жены серьезно больна, и тут же предполагает, что Хильда пустилась в погоню, может быть разыграна ради смеха ("А потом был тот случай, когда она следовала за мной до самого Колчестера и внезапно ворвалась ко мне в отель "Темперанс". And that time, unfortunately, she happened to be right"), но наряду с этим в ней присутствует убежденность в том, что одним из главных недостатков современной жизни, помимо угрозы надвигающейся войны, является мысль о том, что тебя постоянно подслушивают.

При таком построении роман смотрит сразу в двух направлениях. С одной стороны, Боулинг - это персонаж Уэллса, переосмысленный в наши дни: дебошир из низшего среднего класса, живущий за счет своего немалого интеллекта и в то же время мрачно осознающий, что социальная система, частью которой он является, скорее терпит, чем активно поощряет его жизненный путь. С другой стороны, подобно Уинстону Смиту, он - мятежник, потерпевший неудачу, тайком вернувшийся домой в пригород и размышляющий над тем, какую историю преподнести шатенке своего очага. Между тем, война, которую он так живо представляет себе, явно является пробой сил для пожаров девятнадцати восьмидесяти четырех: "Я слышу вой сирен воздушной тревоги и репродукторы, вещающие, что наши славные войска взяли сто тысяч пленных... Я вижу плакаты и очереди за едой, касторовое масло, резиновые дубинки и пулеметы, бьющие из окон спален". Как Уинстон, едва избежав ракетного обстрела одного из районов "пролов", натыкается на человеческую руку, отрубленную у запястья, так и Боулинг, прогуливаясь по улицам Нижнего Бинфилда, видит отрубленную ногу среди обломков дома, разрушенного бомбардировщиком, случайно сбросившим свой груз.

Менее привязанный, чем Флори, Дороти и Комсток, к миру, который знал Оруэлл, Боулинг также имеет преимущество перед ними как персонаж. При всем своем происхождении, он более острый оператор, чем его предшественники, более напуганный, возможно, грядущим миром, но более осмотрительный. Как и Комсток, хотя и более сдержанно, он также является рупором продолжающегося спора Оруэлла с литературными ортодоксами своего времени, а взгляды, которые он исповедует на литературу, тем более поразительны, что исходят из уст признанного середнячка. Боулинг, подписчик библиотеки Boots, который "всегда западает на бестселлер момента", впервые застает его за чтением подборки Boots под названием "Напрасная страсть", которую он презирает за ее полную отстраненность от того, как думают и ведут себя обычные люди. Как и его создатель, его воображение было разожжено мальчишескими еженедельниками предвоенной эпохи, а его служба на войне включает в себя дамасский момент откровения, когда, отправленный наблюдать за отдаленной заставой в северном Корнуолле, он обнаруживает небольшую библиотеку книг Уэллса и Комптона Маккензи, а также последний номер, похожего на "English Review", содержащий короткий рассказ Д. Х. Лоуренса.

Эффект не в том, чтобы превратить Боулинга в высоколобого, а в том, чтобы дать ему способность различать, отделять пшеницу от плевел, отличать хорошую книгу от менее хорошей - способность, которая, как он время от времени напоминает нам, постоянно ставится под сомнение процессами, которые доводят литературу до широкой публики. Он возвращается к аргументам "В защиту английского романа", с его настойчивым утверждением, что средний читатель стремится к более высоким вещам, но не имеет данных, которые позволили бы ему вынести обоснованное суждение - суждение, которое, как вы заключаете, означало бы конец таких книг, как "Напрасная страсть", чей герой - "один из тех парней, о которых вы читали в романах, у которых бледные чувствительные лица, темные волосы и частный доход". Оруэлл однажды пожаловался (не совсем правдиво), что большинство английских романов написаны литературными джентльменами, для них и о них. Но "Coming Up for Air" - это попытка колонизировать относительно неизведанную местность - мир чувственного мужчины.

По мере того как проходила североафриканская зима, он стал чувствовать себя лучше, меньше кашлял, прибавил в весе (полстолба за два месяца) и поспешил закончить свою книгу. К 23 февраля она была "почти закончена"; через две недели он мог сказать Муру, что намерен привезти законченную рукопись с собой в Англию. Как роман о "надвигающейся войне" - характерный поджанр английской художественной литературы, который начинает заявлять о себе в середине 1930-х годов, - "Coming Up for Air" следует читать вместе с некоторыми письмами Оруэлла к друзьям начала 1939 года, в которых он мучительно размышляет о том, как левые должны реагировать на ухудшающуюся международную ситуацию. Герберт Рид, который послал ему копию своего личного призыва к оружию "К свободному революционному искусству", вероятно, был бы удивлен, получив ответ, в котором утверждалось, что пора начинать организовывать нелегальную деятельность, запасаться бумагой и приобретать печатные станки для выпуска антивоенных брошюр: во многих своих предвоенных маневрах Оруэлл кажется гораздо ближе к современному анархистскому мышлению, чем к левой ортодоксии. Во втором письме упоминается журнал Revolt, который примерно в это время выпустил полдюжины номеров, и встречное предложение Рида о том, что абсурдно готовиться к подпольной кампании сопротивления до того, как вы узнаете, за что вы выступаете, было отклонено. Люди, которые не подготовились, просто окажутся беспомощными, когда что-нибудь случится, настаивал Оруэлл.

Он был благодарен "за то, что оказался за пределами Англии во время военного кризиса", сказал он матери Ричарда Риса леди Рис, которой он написал в поисках новостей о ее сыне, о котором в последний раз слышал, что он служит водителем скорой помощи в Барселоне, но теперь, спустя пять месяцев пребывания в Марокко, он тосковал по дому. Как бы они с Эйлин ни наслаждались неделей, проведенной в Таддерте, высоко в Атласских горах, наблюдая за жизнью берберов ("Они довольно интересные люди, очень простые, все свободные и равные, очень грязные, но великолепные на вид , особенно женщины"), они уже планировали свое возвращение: "примерно в начале апреля", - сказал он леди Рис. В конце концов, они остановились на 23 марта, намереваясь вернуться в Англию неделей позже. "Так что постарайтесь оставить день или два свободными через несколько дней после 1 апреля", - наставлял Оруэлл Лидию Джексон в письме, сообщая ей об этих приготовлениях. И снова о мотивах, побудивших его отправить это непрошеное письмо, можно только догадываться. Нет никаких доказательств того, что Лидия поощряла его, но последний абзац имеет странный аромат заговора: "Я так часто думал о вас - а вы, интересно, думали обо мне? Я знаю, что писать такие вещи в письмах нескромно, но ты ведь будешь умным и сожжешь это, не так ли? Я так жду встречи с тобой...".

Первоначальное судно задержалось; в конце концов, путешествие домой было совершено на японском корабле, доставившем партию чая. Была странная встреча с британским солдатом, который за год до этого сбежал из Гибралтарского гарнизона, отправился в Валенсию, чтобы присоединиться к республиканским силам, был задержан как шпион, спасен британским консулом, а затем вновь арестован как дезертир. Хотя в письме к леди Рис говорится о том, что мы поселимся "в Дорсете или где-то в этом роде, когда сможем найти другой коттедж", по сути, это было возвращение к статус-кво. Оруэлл и Эйлин снова поселятся в "Магазинах". Копп, который в свое время был предложен в качестве временного арендатора после отъезда Коммонса, останется в Гринвиче. Вернувшись в Лондон, Оруэлл приступил к работе, доставив рукопись "Поднимаясь в воздух" в офис Мура и оставив открытку в квартире Лидии Джексон через несколько часов после своего возвращения. Его ждали в Саутволде, сообщал он Лидии, - Ричард Блэр был теперь смертельно болен раком кишечника, - но "если я буду умным, то смогу заглянуть на часок завтра утром". Визит был сделан, но мисс Джексон не было видно. Вы поступили подло, не оставшись дома сегодня утром, как я вас просила", - говорится в записке с упреками, отправленной позже в тот же день. Я звонила три раза. Ты злишься на меня? И снова, кажется, он предполагает соучастие, которого на самом деле не было. Существовал план - по крайней мере, со стороны Оруэлла - встретиться после возвращения из Саутволда. В итоге он "начал болеть, как только приехал" и был вынужден провести неделю в постели. Ида Блэр тоже была больна флебитом, и Эйлин отправилась в Саффолк, чтобы помочь ему. Грудь Оруэлла вела себя "очень хорошо", сообщила она Мэри Коммон, но только 11 апреля супруги вернулись в Уоллингтон.

Одной из его первых задач было восстановление отношений с Виктором Голланцем, который, отклонив его предыдущую книгу без предупреждения, должен был с опаской отнестись к ее преемнику. К счастью, его - и Эйлин - опасения, что чиновники с Кинг-стрит будут встревожены пацифистскими тенденциями романа, не говоря уже о его сатирическом рассказе о собрании Левого книжного клуба, оказались неуместными. Изданию Gollancz понравился "Coming Up for Air", оно свело вмешательство редакции к минимуму и поспешило выпустить роман в печать в начале июня. Рецензии были благоприятными - даже газета Daily Worker приостановила военные действия - первое издание тиражом в две тысячи экземпляров было распродано, и Оруэлл подсчитал, что заработал на этом проекте 125 фунтов стерлингов. Все это сулило хорошие перспективы, но, несмотря на надвигающиеся военные тучи - весной 1939 года Гитлер принял решение ввести войска в международный свободный порт Мемель - он понимал, что сейчас не лучшее время для новых амбициозных замыслов. Сага из трех частей, которую он наметил в письмах из Марокко, была тихо отложена в сторону; вместо этого Голландца убедили заинтересоваться сборником эссе. В качестве закладного камня предполагалось долгое переосмысление Диккенса, чьи романы Оруэлл с усердием перечитывал на вилле Симон; черновой вариант "Чарльза Диккенса" был готов к началу июля.

Тем временем, был еще один вызов в Саутволд, где Ричард Блэр находился в крайне тяжелом состоянии. Оруэлл, присутствовавший при смерти отца, нашел это событие "ужасно расстраивающим и угнетающим", в то время как Мур размышлял, что "ему было 82 года, и он был очень активен до 80 лет, так что он прожил хорошую жизнь". Ближе к концу произошел любопытный случай - почти исключительный среди Блэров, - когда семейные и профессиональные заботы пересеклись. В газете Sunday Times появилась рецензия на книгу Coming Up for Air; умирающий очень хотел ее увидеть. Аврил отнесла газету к его больничной койке "и прочитала ему, а чуть позже он потерял сознание в последний раз". После этого Оруэлл снял медные пенни, которые медсестра положила на веки умершего, задумался, что с ними делать, и в конце концов решил проблему, пройдя по центральной улице до набережной и бросив их в Северное море. Это еще один в высшей степени оруэлловский момент, в котором безошибочно сочетаются традиции, моральная дилемма, которая вряд ли пришла бы в голову кому-то другому, режиссура и намек на мелодраму. Не менее оруэлловской была и встреча, произошедшая день или два спустя. Одним из заинтересованных наблюдателей приходов и уходов в Монтегю-Хаус был девятилетний мальчик по имени Стюарт, внук ежедневной помощницы Блэров, миссис Мэй. Хотя его пугал огромный рост Оруэлла и его пристальный взгляд, маленький мальчик, тем не менее, был поражен его "любезными" манерами. Найдя Стюарта в кабинете Ричарда Блэра, восхищенного стеклянным пресс-папье, которое лежало на столе старика, Оруэлл тут же преподнес ему его в подарок: "Давай, ты можешь его взять".

Вернувшись в Уоллингтон, когда пшеница взошла на полях и началась подготовка к сбору урожая, он начал вести дневник событий, ведущих к тому, что теперь казалось непредотвратимым конфликтом. Исходный материал для этого дневника одновременно эклектичен (Smallholder, Revolutionary Proletarian) и слегка несочетаем - почти половина цитат взята из Daily Telegraph - и отличается, прежде всего, сопоставлением международных и внутренних деталей. Почтовое ведомство выпустило информационный листок № 1 (Гражданская оборона), но крысиное население Британии оценивается в четыре-пять миллионов (8 июля); Экономическая лига обвинила Союз обещания мира в том, что он является проводником нацистской пропаганды, а толпы на матче Итон-Харроу на стадионе "Лордс" оцениваются в десять тысяч человек, и, как говорят, это самое умное собрание за последние несколько лет (15 июля). Создается общее впечатление, что англо-русский пакт провалится, а матч Итон-Харроу закончился беспорядками в толпе (16 июля). Пацифизм; англо-русские пакты; крысы; Итон: в этих отрывках собрано довольно много от Оруэлла, вы чувствуете, что в них чувствуется ум на марше, без труда подбирающий материал, который обращается к инстинктам, таящимся глубоко в его подсознании.

В его голове формировался сборник эссе: три эссе, сказал он Муру, которому 23 июля было отправлено краткое изложение того, что должно было стать "Внутри кита". Если, что казалось все более неизбежным, война вот-вот разразится, то сразу же возникнет несколько личных дилемм. Если оставить в стороне вопрос о его пацифизме, что он собирался делать? И на что им с Эйлин жить? Пока не разрешится политическая ситуация, нельзя было принимать никаких решений. Предположительно, именно в таком духе Питер Ванситтарт, которого школьный учитель истории взял с собой на конференцию "Адельфи" в Лэнгхэм, увидел его в компании Этель Маннин и Рейнера Хеппенсталла, "очень неопределенно говоривших" о войне. Оруэлл был настолько встревожен своим финансовым положением, что в письме к Муру интересуется, не сможет ли он реанимировать предложение компании Messrs Nelson & Sons "Бедность на практике", отложенное после поездки в Марокко ("Я вижу, что мы скоро будем в ужасном положении, и думаю написать им, чтобы узнать, заинтересованы ли они еще"). Когда шестьдесят тысяч немецких войск вторглись в Данциг, перспектива войны была повсюду. В дневнике отмечается, что военная миссия собирается отправиться в Москву (1 августа) и что немецкие и еврейские беженцы "селятся в большом количестве в некоторых районах Лондона" (2 августа). В обзоре журнала "Тайм энд Тайд" от 12 августа он отметил, что пишет в "момент, когда Гитлер вытеснил крикет с первых полос газет, а люди, которые едва ли отличают путч от чистки, пишут книги под названием "Шторм над Бланком"".

Статья Time and Tide появилась в тот же день, когда два детектива неожиданно явились в магазин The Stores с приказом конфисковать все книги, "полученные по почте". Книги, о которых шла речь, были заказаны в парижском издательстве Obelisk Press Джека Кахане, издателе Генри Миллера и, по совпадению, спонсоре книги Сирила Коннолли "The Rock Pool". Подозрение властей, что Оруэлл может импортировать "непристойные" материалы, было вызвано письмом, перехваченным в сортировочном пункте Хитчина. За прошедшие годы не один критик пытался переосмыслить это вторжение как символическое событие в литературном развитии Оруэлла - его первое знакомство с миром "Девятнадцати восьмидесяти четырех", спокойствием сельской деревни, в которую вторглись аватары светлого тоталитарного будущего, и источником скандала для его соседей по Уоллингтону. Но Оруэлл, похоже, решил преуменьшить его значение, отметив, что полиция была "очень мила с ним" и что впоследствии он получил письмо от прокурора, в котором говорилось, что "он понимает, что как писатель я могу нуждаться в книгах, владение которыми незаконно". Никаких мер принято не было, и даже в суматошной атмосфере августа 1939 года этот инцидент кажется скорее абсурдным, чем зловещим - попытка навязать запреты, которые большинство серьезных читателей считали смешными и которые большинство серьезных писателей всячески старались нарушить. Тем не менее, всего через два дня после рейда Оруэлл запишет в своем дневнике комментарий (неизвестного) друга о том, что "похоже, вскрытие писем лицам, связанным с левыми партиями, стало настолько нормальным явлением, что не вызывает никаких замечаний".

На следующей неделе в Уоллингтоне появилось еще больше полицейских, чтобы организовать размещение солдат. Гитлеровские войска были сосредоточены на границе с Польшей. 24 августа Оруэлл отправился в Рингвуд в Хэмпшире, чтобы остановиться у Л. Х. Майерса. Об этом визите сохранилось только два воспоминания. Первое заключается в том, что гость был впечатлен тем, как хорошо его хозяин разбирался в международной ситуации. Второе - это то, что в ночь своего приезда Оруэлл пережил то, что в контексте политических заявлений последних двух лет было сном, изменившим его жизнь. Полагая, что война уже началась, он осознал, с одной стороны, всепоглощающее чувство облегчения, пришедшее на смену месяцам неопределенности, а с другой - убежденность в том, что в душе он патриот, который поддержит войну, даже если это будет означать сплочение вокруг Невилла Чемберлена. Проснувшись через час или два, он спустился вниз и увидел, что газеты объявили о заключении нацистско-советского пакта. В течение следующих восьми дней обратный отсчет до войны приобрел неудержимый темп. Британский посол в Берлине летал туда-сюда. Гитлер вторгся в Польшу. 3 сентября, в день, когда Чемберлен объявил нации, что срок британского ультиматума истек, Оруэлл отправился через Ватерлоо к О'Шонесси в Гринвич.

По всей Англии литераторы размышляли о кризисе, в который они невольно попали. Месса и причастие", - записал Ивлин Во в своем дневнике. После завтрака премьер-министр объявил, что началась война. Он сделал это очень хорошо". Пока Во бродил по своей деревне в Глостершире, наблюдая за узлами вновь прибывших эвакуированных ("маленькие группы детей... выглядели скучающими и потерянными"), его старший брат Алек, живший в некотором стиле на границе Сассекса и Гемпшира, переправлял бутылки шампанского в коттеджи слуг, чтобы их обитатели могли выпить за здоровье страны. В тот же день Оруэлл подвел итог своему дневнику. Немцы взяли Данциг. Ходили слухи, что британские экспедиционные силы уже прибыли во Францию. Противогазы раздавались бесплатно, "и публика, похоже, воспринимает их всерьез". По всему Лондону небо казалось усеянным аэростатами заграждения. Куда бы человек ни посмотрел, весь образ жизни подходил к концу.

Враги Оруэлла

Враги" - это сильно сказано. Кроме горстки сведших счеты сталинистов, которые помнили его по республиканской Испании, считали "Homage to Catalonia" пародией на то, что на самом деле произошло в Барселоне, и опасались строгости автора к попутчикам послевоенных левых, было очень мало людей, которые активно ненавидели Оруэлла. С другой стороны, была небольшая, но значительная группа мемориалистов, которые скрестили с ним шпаги в тот или иной момент его профессиональной или личной жизни и помнили об этом. Фракция противников Оруэлла, возможно, и невелика, но ее свидетельства трудно списать со счетов, хотя бы потому, что некоторые из них явно не лишены смысла.

Биографы склонны подчеркивать благонамеренную, если не прямо святую, сторону характера Оруэлла; настолько, что можно испытать шок, узнав, что были люди, которым он не нравился, которые считали его коварным, чипированным или самовлюбленным и остерегались мифов, которые, по их мнению, он создавал для себя. Некоторые из этих недоброжелателей были подхвачены в детстве - например, его будущий шурин Хамфри Дейкин с его воспоминаниями о "маленьком вонючем Эрике" - и пронесли свою неприязнь к нему через всю взрослую жизнь. Еще несколько человек пришли из столовых Би-би-си, офисов издательств или колонок газетной корреспонденции - в общем, отовсюду, где личный резонанс Оруэлла или его случайная привычка держать свои карты близко к груди могли быть поставлены под сомнение. Некоторые из последовавших за этим разногласий были совершенно простыми - дело в том, что одна весьма своеобразная личность просто не понимала, как другой представитель породы относится к своей работе. Другие кажутся бесконечно загадочными, осложненными поведенческими особенностями, которые уже невозможно расшифровать, мотивами, которые, спустя семь или восемь десятилетий, просто невозможно угадать.

Возьмем, к примеру, полупубличную размолвку с Норманом Коллинзом, заместителем управляющего директора Victor Gollancz Ltd, "этим маленьким сквиртом Коллинзом", как апострофировал его Оруэлл в письме своему другу Джеку Коммону, и, как последующий глава Имперской службы Би-би-си, заноза в плоти Оруэлла на протяжении всех его вещательных дней. Лаконичные меморандумы, которые распространялись по коридорам Дома вещания в начале 1940-х годов, тщательно придерживаются протоколов корпорации ("Блэр работает слишком независимо от существующей организации" и т.д.), но вы чувствуете, что за ними скрывается нечто гораздо более интимное, столкновение личностей, укоренившееся в столкновениях на Генриетта-стрит за несколько лет до этого, и мысль о том, что Коллинз возвращается к битве, первые залпы которой относятся к его карьере в издательском деле. Сражение, более того, в котором он сейчас обладает огромным превосходством.

Чем же Оруэлл обидел Коллинза? Как писатель не смог удовлетворить издателя, у которого был жесткий график? По сути, он дал заверения, которые оказались неправдой. Стандартное объяснение воплей протеста, которые посылались агенту и издателю по мере того, как "Keep the Aspidistra Flying" выходила из печати зимой 1936 года, заключается в том, что автор, находясь на полпути своего путешествия по промышленному северу и глубоко расстроенный социальными условиями, встреченными на пути, был раздражен тем, что ему пришлось вернуться к вопросам, которые он считал решенными до своего отъезда. Коллинз, напротив, просто выполнял свою работу. Оруэлл настаивал на том, что ни одна из шуточных реклам в романе не имеет никакого отношения к содержанию реальных объявлений, что было в лучшем случае небрежностью, а в худшем - намеренным введением в заблуждение; следствием этого вполне мог стать иск о клевете. Что должен был делать Коллинз? Письма, которые он написал в ответ на жалобы Оруэлла, носят весьма примирительный характер, он стремился сгладить неровности и сделать лучшее из плохой работы. Именно Оруэлл продолжал враждовать, обозначил Коллинза как одну из своих козлов отпущения и решил не оставлять это дело без внимания. Единственное небольшое смягчение заключается в положительной рецензии Оруэлла на бестселлер его противника - роман "Лондон принадлежит мне" (1945). Менее скрупулезный критик мог бы отнестись к нему так же, как к "Тротуару ангела" Пристли почти за полтора десятилетия до этого.

Воинственная черта в отношении Оруэлла к людям, которых он недолюбливал, чьи принципы подозревал или считал, что они хотят помешать его продвижению по жизни, наиболее очевидна в дни его "Трибуны". Было несколько горячих ссор с поэтом Николасом Муром, который жаловался на его "наглый налет всезнайства и болтовни, который, в сочетании с его превосходным стилем и демонстрацией интеллекта, способен убедить бесчисленных читателей в том, что то, что он говорит, - правда". Можно понять, почему Оруэлл мог быть расстроен: ни один писатель не любит, когда его честность ставят под сомнение; хуже того, есть намек на то, что он просто обманывает читателей, отдавая предпочтение форме, а не содержанию. По крайней мере, эти разногласия носят литературный, а не личный характер - Мур восхищается некоторыми аспектами творчества Оруэлла и недолюбливает другие: что может быть справедливее этого? Но что нам делать с отношениями Оруэлла с его коллегой по Би-би-си Джоном Моррисом? Как вспоминает Моррис в своих несколько озадаченных воспоминаниях об их совместной жизни, Оруэлл, похоже, из кожи вон лез, чтобы обидеть, кричал, приказывая замолчать, когда молодой человек подходил к телефону - его извинения всегда принимали форму кротко предложенной сигареты - затаскивал его в пабы и издевался над ним за его буржуазное жеманство.

Моррис, которому нравилось творчество Оруэлла, но который признавал, что у них никогда не ладилось, не скрывал злобы в этих выпадах. Тем не менее, в последних этапах их отношений есть любопытный и, со стороны старшего, дразнящий элемент. После того как Оруэлл ушел с Би-би-си и обосновался в "Трибьюн", Моррис был удивлен, когда его попросили сделать для него рецензию на книгу. Затем последовало еще несколько заказов. Строго говоря, это были не заказы, поскольку никакого гонорара за них не полагалось. Однажды, встретив Оруэлла на улице, Моррис спросил, когда ему можно будет заплатить. О, мы не платим за рецензии, знаете ли, - ответил Оруэлл, озорно добавив, что "это все ради дела". Что он задумал? Tribune действительно платила за рецензии - не очень много (Питер Ванситтарт вспоминал, что получил чек на 1 фунт стерлингов за свой первый материал), но, во всяком случае, что-то. Очевидно, он решил повеселиться за счет Морриса. Что касается корней этой неприязни, то тщательный анализ воспоминаний Морриса позволяет предположить, что он считал этого пьющего чай и ходящего по пабам староэтонского аскета позером и был уличен в этом предположении. Оруэлла раскусили не в первый раз.

Часть

V

. Социалист на войне (1939-1945)

Нет реальной альтернативы между сопротивлением Гитлеру и капитуляцией перед ним, и с социалистической точки зрения я должен сказать, что лучше сопротивляться...

'Моя страна справа или слева'

Глава 20. Тающий айсберг

Я просто не могу писать, когда происходят такие вещи.

Письмо Джону Леманну, 6 июля 1940 года

... Я бы с готовностью отдал жизнь за Англию, если бы посчитал это необходимым.

Дневник, 8 августа 1940 года

Английскому писателю мужского пола поколения Оруэлла, желающему стать полезным во время Второй мировой войны, предстояло преодолеть целый ряд препятствий. Одним из них, скорее всего, был возраст: большинству полковых субалтернов было около двадцати лет; младший офицер в возрасте от середины до конца тридцатых годов был сравнительной редкостью. Другим фактором было отсутствие военного опыта. Обладание последним часто могло свести на нет недостатки первого: Алек Во, которому на момент начала войны исполнился сорок один год, отслужил в Великой войне и предусмотрительно оставил свое имя в армейском резерве; к апрелю 1940 года он снова был во Франции в составе Британских экспедиционных сил. У более молодых современников дела обстояли не так хорошо. Ивлин Во провел несколько безрезультатных месяцев осенью 1939 года в Глостершире, пока его наконец не зачислили вторым лейтенантом в Королевскую морскую пехоту. Энтони Пауэллу тоже пришлось ждать до декабря, пока его зачислили в Уэлшский полк. Но трудности Оруэлла всегда усугублялись его плохим здоровьем. В отличие от значительного числа его сверстников, которые просто расширили свой профессиональный круг до пропагандистской деятельности - Патрик Гамильтон, приехавший отдыхать в ENSA (Ассоциация национальных служб развлечений), или Беверли Николс, писавший репортажи о развертывании RAF над Северным морем, - он был полон решимости бороться. Не обращая внимания на идеологическое расстояние, которое он преодолел за последние несколько недель, и оставаясь глухим к протестам друзей-пацифистов - "Я думала, ты считаешь все это безумием, это разбивание нацистских лиц", - тихо упрекнула его Этель Маннин , - он ждал всего шесть дней после заявления Чемберлена, чтобы написать властям, выражая готовность присоединиться к военным действиям.

Все это было легче сказать, чем сделать. Большинство планов Оруэлла на оставшуюся часть 1939 года основывались на предположении, что его быстро зачислят в какое-нибудь военное или квазивоенное подразделение. Вернувшись в Уоллингтон в конце первой недели сентября, он обнаружил, что сад в конце лета разбушевался от жары и требует срочного внимания: покорить его было бы первым шагом к закрытию коттеджа, продаже скота и возвращению в Лондон. Через месяц он передумал и сказал Муру, что в отсутствие официальной работы он решил провести осень, дописывая очерки, которые войдут в книгу "Внутри кита", и приводя сад в порядок к зиме. В итоге, не считая пары вылазок в Гринвич, он остался в "The Stores" на следующие восемь месяцев. В письме к Муру отмечается, что "моя жена уже нашла работу в правительственном офисе", как будто бы быстрое перемещение Эйлин было самой естественной вещью в мире. Но можно задаться вопросом, как именно в параноидальных условиях, царивших в коридорах Уайтхолла в 1939 году, жена писателя, которого Министерство Индии считало "экстремистом", подозревало в импорте контрабандных материалов и который уже находился на радаре МИ-5, могла оказаться в столь чувствительной части бюрократии военного времени. Есть подозрение, что Эйлин воспользовалась вмешательством какого-то высокопоставленного сочувствующего, и что решающее дерганье за ниточку, возможно, было сделано бывшим редактором "Адельфи" Джоном Миддлтоном Мерри, главным цензором во время Великой войны, к которому часто обращались за советом его преемники.

Время, проведенное в Уоллингтоне во время первой фазы так называемой "фальшивой войны", когда о военных действиях почти не сообщалось, - еще один из великих незадокументированных отрезков в жизни Оруэлла. Эйлин, которая теперь жила в семье своего брата, приезжала на выходные по очереди; друзей, многие из которых стремились найти удобную работу в столице, было трудно заманить в коттедж. Помимо обычного бюджета рецензий и рутинной переписки с Муром - в письме от начала октября содержится просьба предоставить информацию о тираже журналов, опубликованных в "Boys' Weeklies" - единственным надежным путеводителем по вынужденному секвестру осени 1939 года является домашний дневник Оруэлла. Из его неторопливых заметок о природе и терпеливого накапливания деталей - яйца, проданные молочнице, урожай ежевичного варенья в 25 фунтов, поездки в Болдок за садовым инвентарем, последние ласточки, которые "все еще здесь, летают очень высоко" - следует, что Оруэлл получал удовольствие от мелочей и проявлял живой интерес к процессам сельскохозяйственной жизни. В этом духе он написал восторженную рецензию на книгу Крихтона Портоса "Teamsman" для газеты "Listener". По его мнению, увлекательность этого рассказа о годе из жизни фермы заключалась в способности описать работу: "охота за заблудившимися коровами и борьба с хитрыми лошадьми, изнурительный труд по подъему тюков соломы... ледяное страдание от пахоты при боковом ветре". Даже такая скучная работа, как вытаскивание каменного столба из земли, становилась интересной, если ее с пользой описать. Здесь, в рамках рецензии из пятисот слов, начинает вырисовываться большая часть предыстории "Фермы животных".

Бывали моменты, когда старые привычки неожиданно подтверждались и возвращалось что-то приближенное к норме. Эйлин и Лидия Джексон приехали из Лондона на пару дней, чтобы помочь ему собрать урожай ежевики, а также был визит Коннолли, принесшего новости о новом литературном журнале, который он собирался редактировать во время войны. Профессиональная жизнь Оруэлла в первый год конфликта представляет собой любопытный случай борьбы необходимости с темпераментом. Серьезная работа стала невозможной, а менее серьезная - морально неоправданной. "Меня бесит, что я пишу рецензии на книги и т.д. в такое время, - писал он в июне 1940 года, за неделю до капитуляции Франции, - и даже бесит, что такая трата времени еще допускается". Но ему было тяжело, и деньги нужно было зарабатывать. Учитывая обстоятельства, темпы работы Оруэлла в начале войны можно назвать просто невероятными. Если оставить в стороне более длинные эссе, то за первые двадцать месяцев он написал 123 книжных, 38 театральных и 43 кинорецензии. Между тем, "Внутри кита" была закончена к первой неделе декабря 1939 года. Все еще недоверчиво относясь к Голландцу, Оруэлл сомневался, что книга будет соответствовать строгим критериям Генриетты Стрит ("во всяком случае, есть один отрывок, который политически ему не понравится"), и предложил Варбургу альтернативу. К счастью, сборник понравился издательству Gollancz, и оно вызвалось опубликовать его весной.

Две недели до Рождества и два дня после него Оруэлл провел с Эйлин у О'Шонесси. Через неделю он снова был в Гринвиче в течение четырех дней. В какой-то момент во время праздников, либо в Лондоне, либо в Уоллингтоне, он, похоже, подстроил встречу с Брендой Салкелд. В январе 1940 года отмечалась годовщина его первой опубликованной книги. Чего он добился за семь лет, прошедших с тех пор, как в его руки впервые попала книга "Down and Out in Paris and London"? Для широкой публики, покупающей книги, подписчиков библиотеки Boots и любителей бестселлеров он был не более чем именем, умеренно успешным романистом и литератором, чьи работы привлекали крошечные авансы - Gollancz предложила скудные 20 фунтов за "Внутри кита" - чьи романы продавались небольшими тысячами, а публицистика появлялась в малоизвестных периодических изданиях, иногда появляясь на страницах элитных New Statesman и Nation, но чаще ограничиваясь Adelphi и New English Weekly. Если количество его писем от читателей и росло, то, как он признался Рейнеру Хеппенстоллу, "всегда от людей, презрительно указывающих на какую-то мою ошибку, и никогда от молодых женщин, говорящих мне, что я шейх". Покупатели книг левого толка знали его по "Дороге на Уиган Пирс", но "Homage to Catalonia", первая веха на пути к "Animal Farm" и "Nineteen Eighty-Four", была сметена приливом испанских военных книг. С другой стороны, знатоки книжного мира начали признавать его талант. Роман Этель Маннин "Катящиеся по росе" (1940) содержит его имя на странице посвящения ("Джорджу Оруэллу, который так отвратительно относится к бородатым, пьющим фруктовый сок, носящим сандалии школьникам, катающимся по росе перед завтраком"). Сачеверелл Ситвелл заверил его, что его сестра Эдит "с восхищением прочитала почти все, что вы написали". Даже небезызвестный К. Д. Ливис достаточно разогнулся, чтобы сделать комплимент за спиной: "Если бы он отказался от попыток стать романистом, мистер Оруэлл мог бы найти свое призвание в литературной критике, в особом, свойственном ему направлении, которое сейчас особенно необходимо".

Ни один из этих "больших пальцев вверх" не был особенно важен сам по себе, но взятые вместе они являются убедительным доказательством аргумента, рассматривающего первые годы Второй мировой войны как решающий этап в литературном развитии Оруэлла. Если одна его часть боялась, что он утопает в халтуре в то время, когда вся литературная деятельность становится бесполезной из-за более широкой политической ситуации, то другая должна была осознавать, что его карьера раскрывается, принося его произведения новым читателям и позволяя ему обращаться к темам, которые ранее были вне его сферы. В частности, в начальный период войны он начал писать для Horizon, Tribune (его привел туда Раймонд Постгейт для написания рецензий на неоплаченные романы) и американского журнала Partisan Review - все эти связи будут поддерживать его почти до конца жизни - и сделал свою первую передачу на BBC. Были времена, когда разочарование от поиска военной работы и одиночества в коттедже стало отступать, и он начал ценить возможности, которые, казалось, предлагала ему война . Возможно, все это было замаскированным благословением, задавался он вопросом в начале 1941 года, "хотя, конечно, в настоящее время это очень глубокая маскировка".

Из всех этих новых возможностей для его творчества ежемесячный журнал Коннолли был, пожалуй, самым важным. За семьдесят лет, прошедших с момента его выхода - за несколько недель до смерти самого Оруэлла, - о журнале Horizon и его неуемном редакторе было написано так много, что читатель, только что познакомившийся с Коннолли - мифом о Коннолли, личностью Коннолли, зыбкой грудой по сути нелитературного багажа, который грозит перелиться в любое рассмотрение его достижений, - иногда может быть прощен за то, что задается вопросом, к чему вся эта суета. Для его недоброжелателей он был просто проводником друзей и прихлебателей Коннолли, кликабельным и корыстным, сумевшим обойти большинство трудностей, которые угрожают подорвать литературную журналистику благодаря свободному покровителю, в данном случае старому другу Коннолли Питеру Уотсону, сыну маргаринового миллионера. По мнению его поклонников, ни один журнал военного времени не внес большего вклада в литературу 1940-х годов. Выдающееся издание своего десятилетия", - заверил Ивлин Во его редактора спустя много лет после того, как журнал закрыл свои двери: У Во были причины быть благодарным Коннолли, который купил права на серию романа "Работа приостановлена", оставшегося незаконченным с началом войны, и, несмотря на жесткое сопротивление своего неодобрительного начальника, посвятил целый номер роману "Любимая" в 1948 году.

Что дало журналу Horizon его отличительные черты? Журнал выходил из офиса под квартирой Питера Уотсона на Лэнсдаун-террас до переезда на Бедфорд-сквер и редко продавался тиражом более нескольких тысяч экземпляров в месяц, его привлекательность зависела от очевидной центральной роли в литературной моде того времени, в которой Коннолли выступал в роли мага, представителя власти и снисходительного спонсора. Если страница оглавления, как правило, опиралась на адресную книгу, которая восходила к Оксфорду 1920-х годов и дням Коннолли на Левом берегу, то он был еще и искателем талантов, который, как утверждают некоторые, открыл Джулиана Макларена-Росса и напечатал рассказы, сделавшие имя Ангусу Уилсону. Он также был аутентичным культурным присутствием, который знал каждого, мог собрать практически любого новичка на сцене или приезжего известного человека на свою куражную орбиту и руководил ландшафтом, который был более или менее однородным. Как сказал один из его коллег много лет спустя: "Так что все они знали друг друга... Существовало только одно ядро - в Хэмпстеде и Бог знает где сейчас не было всевозможных интересных групп людей, была только одна... Если кто-то вдруг появлялся из Америки, Сирил сразу же узнавал его".

Узнав о планах Коннолли за несколько недель до появления первого номера в газетных киосках в декабре 1939 года, Оруэлл поспешил обратить запуск журнала в свою пользу. В письме Муру, сообщающем о завершении работы над "Внутри кита", отмечается, что Коннолли и его соредактор по "Горизонту" Стивен Спендер "хотят увидеть MS на случай, если они захотят напечатать одно из эссе в своей газете". Статья "Boys' Weeklies", появившаяся в мартовском номере за 1940 год, была широко расхвалена, не в последнюю очередь Питером Уотсоном, который написал своему редактору с вопросом: "Пожалуйста, скажите мне, кто такой Джордж Оруэлл: его статья великолепна". В дальнейшем Коннолли напечатал значительную часть книги "Лев и единорог: Социализм и английский гений" в декабре следующего года, "Уэллс, Гитлер и мировое государство" (август 1941 года), "Искусство Дональда Макгилла" (сентябрь 1941 года), "Раффлз и мисс Бландиш" (октябрь 1944 года) и "Политика и английский язык" (апрель 1946 года), а также множество небольших рецензий. Время от времени возникали ссоры и разногласия, но в основном Оруэлл и Коннолли хорошо ладили и находили друг в друге самое лучшее.

Важно отметить, что разногласия, как правило, уходили корнями в подозрения Оруэлла по поводу сибаритского образа жизни его друга. Коннолли был бульварщиком, любителем выпить и пообедать, щедрым в своем гостеприимстве (Ивлин Во, посетив званый ужин в его квартире на Бедфорд-сквер в 1943 году, был поражен наличием омаров и трюфелей в меню), который с удовольствием развлекал своих подписчиков в "Ритце" или "Кафе Ройял". Помощники редактора вспоминали, как Оруэлл жаловался, что "Сирил не должен ходить на шикарные вечеринки в "Дорчестер", когда идет война". Однако стремление Коннолли к гламуру имело свои преимущества. Став частью мира "Горизонта", Оруэлл начал, пусть и неохотно, входить в литературные круги, которые были значительно более престижными, и встречаться с людьми, которые, как бы ему ни были неприятны их социальные связи, восхищались им и были готовы помочь ему в карьере. И еще был вопрос о женском (в основном) окружении Коннолли, женщинах, которые печатали рукописи "Горизонта", отвечали на телефонные звонки и в случае с рассказом Макларена-Росса, который проскользнул мимо цензора в несколько тысяч готовых экземпляров, собственноручно изменяли ругательства. Во время своих визитов в редакцию Оруэлл познакомился с тремя людьми, которые в дальнейшем сыграют важную роль в его жизни. Одной из них была Лайз Лаббок, многолетняя (и многострадальная) подруга Коннолли. Другой была высокая темноволосая девушка по имени Джанетта Вулли, которая спустя годы будет присутствовать на его втором браке. Третьей была блондинка в стиле Ренуара в возрасте около двадцати лет. Ее звали Соня Браунелл.

Тем временем, как быстро поймет любой знаток творчества Оруэлла, прочитавший его первые статьи в журнале Horizon, он становился писателем другого типа. Именно это имела в виду миссис Ливис, говоря об "особом виде" литературной критики, "свойственном ему самому". Он все больше специализировался на длинных, провокационных эссе, в которых радикальная политика, современная история и литературная социология неразрывно сочетались, и где необычность материала (комические открытки, жесткие американские триллеры, Г. Г. Уэллс) не могла скрыть ряд объединяющих тем. При всей кажущейся отстраненности их тем - Диккенс, Генри Миллер, еженедельные журналы, которые читают мальчики-подростки, - основные произведения, написанные Оруэллом в период с лета 1939 года по весну 1940 года, в конечном счете, все об одном и том же: Англиканство, радикализм, реакция, интеллектуальная свобода, место (и роль) писателя в обществе, в котором он или она действует. И поэтому эссе о Диккенсе - это одновременно и один из самых искрометных критических экскурсов, когда-либо составленных о нем, и серия развенчаний. Автор "Тяжелых времен", которого во время публикации критиковали за распространение "угрюмого социализма", не является, как мы узнаем двадцать тысяч слов спустя, ни марксистом, ни католиком, ни даже ортодоксальным либералом девятнадцатого века. На самом деле, он не является никем, кроме в высшей степени ловкого юмориста и человека, который верит, что мир станет лучше, если мы все будем вести себя лучше. Изменения нельзя предписать: они должны прийти изнутри. Великое достоинство Диккенса в том, что он - свободный интеллект, и поэтому его люто ненавидят "все маленькие вонючие ортодоксы, которые сейчас борются за наши души".

С другой стороны, "Boys' Weeklies", хотя и берет свои свидетельства со страниц "Magnet" и "Gem", посвящен неустойчивому представлению об английском прошлом - критика, которая приобретает свою остроту благодаря тому факту, что Оруэлл сам погружен в ушедшие мифы о нации, как и любой из его вымышленных образцов. Как он отмечает, розовые пейзажи, населенные Билли Бантером, Гарри Уортоном и Бобом Черри, устарели по меньшей мере на тридцать лет.

Год 1910 - или 1940, но это все равно. Вы в Грейфрайерс, розовощекий мальчик четырнадцати лет в шикарной, сшитой на заказ одежде, сидите за чаем в своем кабинете... Король на своем троне, и фунт стерлингов стоит фунт стерлингов. В Европе комичные иностранцы болтают и жестикулируют, но мрачные серые линкоры британского флота идут по каналу...

Тем не менее, это мир, к которому Оруэлл - "бунтарь, влюбленный в 1910 год", как однажды охарактеризовал его Коннолли, - привязан сентиментально, и который, следовательно, он никогда не может осудить до конца. То, что он наполовину влюблен в то, на что он нападает, придает его радикализму остроту, а его исследование местности Грейфрайерс и родственного ему заведения Сент-Джимс, затянувшегося во времени, тем более сильное, что в нем есть понимание того, как такие учреждения влияют на народное воображение, и тщетности попыток подмять их под себя обычными левыми средствами. Как он признает, ни один обычный ребенок никогда не захочет читать социалистическую детскую газету, так же как ни один обычный ребенок никогда не захочет играть с набором игрушечных пацифистов.

Есть и другие сентиментальные привязанности, представленные в заглавном эссе, в котором квиетизм Миллера противопоставляется литературной истории последних двадцати лет, а затем проводится разрушительный анализ идеи писательской "приверженности". В целом, заключает он, "литературная история тридцатых годов, кажется, оправдывает мнение, что писателю лучше держаться подальше от политики". И вот мы снова на территории Диккенса, потому что хорошие романы пишут не те, кто придерживается линии партии; их пишут люди, которые не боятся. Здесь, в мире, где капитализм, основанный на принципах laissez-faire, и старая либерально-христианская культура рушатся, писатель оказывается на волоске, жестоко разоблаченным, нежелательным напоминанием о прошлом, которого образец автократа предпочел бы не существовать. Все это в контексте последующих работ Оруэлла звучит как пророческая нота:

Сейчас начинает осознаваться, что мы переходим в век тоталитарных диктатур - век, в котором свобода мысли будет сначала смертным грехом, а затем бессмысленной абстракцией. Автономная личность будет вычеркнута из жизни... Что касается писателя, то он сидит на тающем айсберге.

Значение Генри Миллера, утверждает Оруэлл, в том, что он увидел это первым. Вслед за ним, важным фактором для творческого писателя является то, что "это не мир писателя". Книга "Моя страна справа или слева", опубликованная только в конце года, но написанная примерно во время публикации "Внутри кита", объединяет несколько из этих направлений, главным образом, настаивая на том, что мы не можем отрицать важность сил, которые сформировали нас: "Я вырос в атмосфере, окрашенной милитаризмом, и после этого я провел пять скучных лет под звуки горнов. И по сей день я испытываю слабое чувство святотатства, когда не встаю во время "Боже, храни короля"". Возможно, это "детская" реакция, но она предпочтительнее, чем у большинства левых интеллектуалов, которые настолько просвещены, что "не могут понять самых обычных эмоций". Таким образом, задача, стоящая перед левыми, состоит в том, чтобы взять мировоззрение всех погибших в Испании школьников и перенести его. Если и есть надежда, то она заключается в возможности "построить социалиста на костях дирижабля, в способности одного вида лояльности трансформироваться в другой, в духовной потребности в патриотизме и воинских добродетелях, которым, как бы они ни нравились вареным кроликам левых, пока не найдена замена". Большая часть профессиональной жизни Оруэлла в начале 1940-х годов будет посвящена достижению этой цели: созданию своего рода левого национализма, военным усилиям, построенным на демократических ценностях, поспешному отказу от традиционного патриотизма "короля и страны" и созданию прогрессивного движения за послевоенные перемены.

Вернувшись в "Магазины" в начале января 1940 года, Оруэлл обнаружил, что погрузился в глубины сельской зимы. Умывальник замерз, а в бачке был лед. Хуже того, сосед, которому было поручено присматривать за курами, недокармливал их, и за семь дней они принесли всего двадцать пять яиц. Ледяная гладь церковного пруда выглядела заманчиво, "но, к сожалению, у меня нет коньков". Очарование Оруэлла сельской местностью Уоллингтона, погребенной под снежным покрывалом, светится в его дневниковых записях: грачи, вторгшиеся в огород, сосульки, свисающие с вязов, тощий лесной голубь, слабый от голода, клевавший капусту. Заморозки продолжались несколько недель - уже 19 января Оруэлл заметил, что до сих пор не может оттаять кухонный кран, - и усилились к концу месяца, после чего он слег с гриппом. 30 января Эйлин вернулась, чтобы помочь ему бежать в Гринвич через такую ледяную местность, что большую часть пути в три с половиной мили до станции Болдок им пришлось проделать по полям. Он был на низком подъеме и знал это. В письме Джеффри Гореру он жалуется, что "до сих пор мне совершенно не удалось послужить правительству в каком-либо качестве, хотя я хочу, потому что мне кажется, что теперь, когда мы ввязались в эту кровавую войну, мы должны ее выиграть, и я хотел бы протянуть руку помощи". Есть еще упоминание о длинном трехчастном романе, впервые анонсированном в письмах из Марокко, "что-то вроде семейной саги", но Оруэлл знал, что в его нынешнем состоянии мало шансов добиться прогресса: он больше не будет писать художественную литературу в течение почти четырех лет.

В этих обстоятельствах приглашение от Фреда Варбурга, поступившее к нему в январе, казалось просто находкой. Сотрудничество Оруэлла с Варбургом в начале 1940-х годов является хорошим примером его уравновешенности в отношениях с издателями. С одной стороны, отказ Голланца опубликовать "Homage to Catalonia" можно истолковать как промах, который был мгновенно сведен на нет его энтузиазмом по поводу "Coming Up for Air", его готовностью спонсировать "Inside the Whale", несмотря на плохие коммерческие перспективы - книга получила хорошие отзывы, но была продана тиражом менее тысячи экземпляров - и опционом, который он сохранил на два следующих романа Оруэлла. С другой стороны, получив однажды отказ, Оруэлл явно счел благоразумным поддерживать близкие отношения с конкурирующей фирмой: в качестве недавнего автора Secker & Warburg он был очевидным выбором для участия во встрече, созванной Warburg для обсуждения "военных вопросов". Встреча состоялась в доме Ханса Лотара, немецко-еврейского эмигранта, который ранее был заместителем редактора "Франкфуртер цайтунг", в доме Сент-Джонс Вуд. На ней присутствовали четыре человека: хозяин, Варбург, Оруэлл и писатель Т. Р. ("Тоско") Файвел.

Если все три спутника Оруэлла были евреями, то каждый из них представлял немного разные аспекты еврейской мысли военной эпохи. Лотар был беженцем от нацистского гнета. Варбург, достаточно взрослый, чтобы сражаться в Пашендале и более или менее полностью ассимилироваться в истеблишменте, был описан Файвелом как "почти наименее еврейский еврей, которого я встречал, но даже в этом случае Гитлер пробудил его еврейские чувства". Тоско, хотя и получил среднее образование в государственной школе и Кембридже, был платным сионистом - его отчество на иврите было Фейвель, - чья мать работала на будущего президента Израиля Хаима Вейцмана, а отец был директором Керен Хайесод, фонда "Объединенный Израиль". Файвел был поклонником творчества Оруэлла, и его рассказ о встрече в Сент-Джонс-Вуде, с одной стороны, просто попытка гармонизировать различные аспекты сложного внешнего облика, который Оруэлл предложил миру, в единое целое. Как и почти все, кто сталкивался с ним на этом этапе жизни, Файвел был поражен его ростом, худобой, глубоко посаженными голубыми глазами, смотрящими с изможденного лица, морщинами на щеках, но также и контрастами, настолько отчетливыми, что их можно назвать почти символическими, в его одежде. Темно-синяя рабочая рубашка и бесконечные сигареты ручной скрутки напоминали о происхождении из Франции, но что-то в его манерах напомнило Файвелу британских колониальных чиновников, встреченных на Ближнем Востоке.

Как человек, следивший за журналистикой Оруэлла после его возвращения из Испании, Файвел был также очарован, узнав о его бегстве от пацифизма. Сон в конце августа накануне заключения нацистско-советского пакта был пересказан почти в манере партийной статьи. Файвел также отметил скептическое отношение своего нового друга к целям войны, его настойчивость в том, что противостояние Гитлеру должно быть частью антиимпериалистической внешней политики, которая гарантировала бы свободу Индии, и его сомнения относительно общих англо-советских военных целей. Возможно, наступит время, когда Британия станет союзником России против Гитлера, пророчествовал Оруэлл, но социалистическая Британия и сталинская автократия - это совершенно разные вещи. Все это оставило неизгладимое впечатление - Файвел провел время в поезде, возвращаясь домой в Гастингс, размышляя о взглядах Оруэлла на англо-советские отношения - и весной оба человека, вместе с Эйлин и Мэри Файвел, договорились встретиться в Лондоне. Эта встреча тоже была успешной. Файвелам понравилась Эйлин, которая, несмотря на хроническую усталость от работы в отделе цензуры и "скорее вторя" своему мужу, давала не меньше, чем получала. Возникло даже ощущение супружеского двойного акта, подаваемых и получаемых реплик, обыденных и иногда тревожных событий, таких как их пребывание в Испании или борьба за то, чтобы свести концы с концами в "Магазинах", переделанных для комического эффекта.

Но каким бы инертным ни казался мир, в который попал Оруэлл, здесь, весной 1940 года, он начинал усиленно размышлять о природе тоталитарных обществ, которые, казалось, все больше и больше захватывали мир. Показателен обмен мнениями с Виктором Голланцем, который, написав ему письмо, чтобы заверить, как ему понравилась книга "Внутри кита", поинтересовался, не недооценивает ли он шансы на сохранение свободы мысли в экономически тоталитарном обществе. В ответ Оруэлл сказал, что его беспокоит то, достаточно ли большая масса населения понимает разницу между демократией и тиранией, чтобы захотеть защищать свою свободу. 'Однако, возможно, когда наступит время, простые люди окажутся более разумными, чем умные. Я очень надеюсь на это". Если это предвосхищает великий аутентичный лозунг "Девятнадцать восемьдесят четыре": "Если и есть надежда, то она связана с пролами", то же самое можно сказать и о его чтении книги Малкольма Маггериджа "Тридцатые", в которой он связывает упадок религиозной веры с ростом деспотизма. Знаменитое высказывание Маркса о том, что "религия - опиум для народа", было неверно истолковано, поскольку религия - это то, что люди создают сами для себя, чтобы удовлетворить внутренние потребности, которые "прогресс" любого рода никогда не мог удовлетворить.

К середине марта он вернулся в Уоллингтон. Ответ Маггериджу появился в журнале Time and Tide в начале апреля: за ним последует полномасштабная рецензия на сайте три недели спустя. Вскоре после этого Оруэлл разыграл то, что в контексте 1940-х годов является одним из его самых характерных приемов: разоткровенничался с человеком, которого едва знал. В данном случае хранителем его секретов был диккенсовед Хамфри Хаус, стипендиат Уодхэмского колледжа в Оксфорде и будущий автор книги "Мир Диккенса" (1941), который написал ему письмо, приложив к нему копию "Манифеста простого человека" сэра Ричарда Акланда. Акланд был участником кампании Народного фронта, а с 1936 года - членом парламента от либералов, который в начале войны объявил о своем переходе в социализм и выпустил книгу под названием "Unser Kampf". Оруэлл в целом поддержал манифест, считая его автора "почти полным ослом". Но очевидно, что у него на уме есть и другие вещи. Диккенс используется как палка для битья поколений, последовавших за ним: "Меня пугает в современной интеллигенции ее неспособность понять, что человеческое общество должно быть основано на общепринятой порядочности". Любой морально здоровый человек с начала 1930-х годов знал, "что от российского режима воняет". Что касается будущего социализма, то экономические достижения могут дать шанс на прогресс, но пока этого не произошло. Моя главная надежда на будущее заключается в том, что простые люди никогда не расставались со своим моральным кодексом".

Тем временем домашняя жизнь шла своим чередом. Например, в день, когда он писал Хаусу, Оруэлл косил траву, пропалывал одну из клумб, вносил навоз в падубы, сажал карликовые маргаритки и разбил лоток с яйцами, когда они выскользнули из его рук ("Не думал, что они могли разбиться все без исключения, но так оно и было", - довольно жалобно записал дневник). Все было очень тихо, рассказывал он Гореру, хотя был план поступить в правительственный департамент и изучать машинное черчение. Другой план, который укоренился весной и в начале лета, - записаться в Полевой охранный корпус, разведывательное подразделение, созданное для поддержки Британских экспедиционных сил (БЭФ) во Франции. Его чувство изоляции усугублялось сообщениями о более активных современниках: Лоренс О'Шонесси был во Франции в составе Королевского армейского медицинского корпуса; новость о том, что Ивлин Во служил в отряде коммандос, привела его в ярость: почему никто из левых не может этого сделать, удивлялся он Коннолли. В начале мая он совершил то, что описывает как "своего рода спешный визит в Лондон", но большую часть первой половины 1940 года он провел в Хартфордшире. Не имея возможности лично выступить на пасхальной конференции "Адельфи" в Лэнгхэме, он послал лекцию, чтобы ее прочитал кто-то другой, "атакуя пацифизм со всей силой, на которую я был способен ". От этой речи ничего не сохранилось, но что бы ни говорил лектор по доверенности, это явно должно было быть провокацией, так как Оруэлл написал Хеппенстоллу, чтобы узнать, был ли он в зале в то время: "Я не знаю, как им это понравилось, и хотел бы услышать от того, кто там был". Наконец, когда наступило лето и новости из континентальной Европы становились все более тревожными, поступило предложение о работе.

Это была не военная работа или что-то приближенное к ней, но для человека, отчаянно нуждающегося в средствах, который к тому же последние восемь месяцев жил отдельно от жены, новая возможность была весьма заманчивой. К этому моменту Оруэлл писал для "Time and Tide" уже более четырех лет. Ничего не известно о его отношениях с грозной владелицей газеты леди Рондда, но решение предложить ему должность театрального критика с возможностью давать дополнительные рецензии на фильмы должно было исходить с самого верха. Журнал "Время и прилив" существовал на скудные средства - вряд ли Оруэлл зарабатывал больше трех фунтов стерлингов в неделю на работе, которая требовала одного или нескольких посещений центрального лондонского театра, - но скромные гонорары позволили ему оплатить дешевое жилье и воссоединиться с Эйлин. В записке Муру, сообщающей о его предстоящем увольнении, отмечается шаткость его пребывания в должности ("всегда предполагается, что Гитлер не вторгнется в Англию, и в этом случае можно получить шанс на ломку"). В мае он и Эйлин поселились в квартире в Дорсет Чамберс, особняке на Чагфорд-стрит, NW1, недалеко от Бейкер-стрит и музея мадам Тюссо, а также от театров, которые отныне будут составлять ритм жизни Оруэлла.

В течение следующих нескольких недель различные нити жизни Оруэлла протекали в причудливом, а иногда и угрожающем контрапункте: тревожные бдения у радио в поисках военных новостей - Эйлин к этому времени все больше тревожилась за брата - чередовались с обыденными профессиональными делами. Ничто не могло быть более гетеродоксальным, чем заказы на "Время и прилив", которые вели его по всему Вест-Энду и за его пределами, и требовали от него, с блокнотом в руках, сидеть на высокохудожественных пьесах и низкопробных варьете с одинаковым притворным энтузиазмом. Если уж на то пошло, он предпочитал такие домашние развлечения, как "Три абердонца", "которые оживляют хорошее акробатическое представление мягкими непристойностями" или "славное вульгарное сквернословие" комика Джека Уокера. Позднее, в качестве драматического критика, он похвалил Макса Миллера, который напомнил ему звезду викторианской музыки Литтл Тич. С другой стороны, пьеса Ноэля Кауарда "I'll Leave it to You" показалась ему бессмыслицей, хотя и получилась очаровательной "благодаря легкому диалогу". Леттис Купер, младший редактор журнала, догадалась, что его сердце было не на месте: "Он часто внезапно заболевал перед первой ночью, и мне приходилось приходить и делать это за него". Затем он возвращался в Дорсет Чэмберс или в ближайший паб, чтобы послушать сообщения из Европы, где BEF отступали к французскому побережью. 25 мая, за два дня до капитуляции бельгийской армии, он выступал в театре "Комеди" на Пантон-стрит на ежегодном собрании Диккенсовского товарищества. Через день или около того, когда эвакуация из Дюнкерка была в самом разгаре, его развлекали ревю под названием "Качая ворота" с Питером Устиновым в главной роли в театре "Амбассадор", но он был поражен скудностью упоминаний о конфликте, бушевавшем по ту сторону Ла-Манша. То же самое произошло и с пьесой "The Peaceful Inn" ("самая страшная чушь"), которая, хотя действие происходит в современное время, "не содержала ни прямого, ни косвенного упоминания о войне".

По мере того как май переходил в июнь, контрасты между его профессиональной жизнью и битвой за Францию становились почти сюрреалистическими. 31 мая шестьдесят восемь тысяч человек были вывезены с пляжа в Дюнкерке. Оруэлл, смотревший "Бурю" в театре "Олд Вик", в составе которого была будущая голливудская звезда Джессика Тэнди, считал, что Джон Гилгуд в роли Просперо "намного опережает всю остальную труппу". В дневнике, который он начал вести 28 мая, он отметил общее отсутствие интереса к конфликту. Люди немного больше говорят о войне, но очень мало. Как и раньше, в пабах и т.д. невозможно подслушать никаких комментариев по этому поводу". Зайдя накануне вечером в паб, чтобы послушать девятичасовые новости, они с Эйлин с удивлением обнаружили, что "буфетчица не включила бы их, если бы мы ее не попросили, и, судя по всему, никто не слушал". Люди ничего не поймут, решил он, пока не начнут падать бомбы и не вторгнутся немцы. И все же он осознавал, что среди ночных сводок новостей и газетных фотографий возвращающихся солдат, он разделяет эту отрешенность и что какая-то его часть отчаянно жаждет быть в другом месте. Июньская запись в дневнике говорит о том, что он "постоянно думает о моем острове на Гебридах, которым, полагаю, я никогда не буду обладать и даже не увижу его". Пройдет еще шесть лет, прежде чем он поселится на Юре, но "мысли о нем" наводят на мысль о давней мечте, только сейчас занесенной на страницу.

В дневнике почти ничего нет об Эйлин, которая к этому моменту отчаянно пыталась получить весточку от Лоуренса, кроме записи, описывающей поездку в Ватерлоо и Викторию, "чтобы узнать, смогу ли я получить какие-нибудь новости". Эта попытка оказалась "совершенно невозможной... У репатриированных мужчин есть приказ не разговаривать с гражданскими лицами, и в любом случае их удаляют с вокзалов как можно быстрее". Он довольствовался наблюдением за реакцией толпы, которая встречала высаживающихся беженцев молча, но приветствовала "всех моряков любого описания" до самых стропил. Вскоре после этого пришло известие, что Лоуренс погиб в результате прямого попадания в кафе Дюнкерка, когда осколок бомбы попал ему в грудь; его тело так и не было найдено. Наблюдая 2 июня за толпами людей в Лондоне, Оруэлл обнаружил, что "ни на одном лице, ни в одном подслушанном разговоре не видно, чтобы эти люди понимали, что в течение нескольких недель они могут подвергнуться вторжению". Его собственные перспективы, помимо слежки за театром два раза в неделю, выглядели туманно. Отступление BEF означало, что необходимость в полевом охранном корпусе отпала. Собеседование в военном министерстве не принесло никаких предложений о работе, а на медицинском совете 28 июня его отнесли к категории С - непригодным к любой военной службе. Все "распадалось", решил он, - немцы в Париже (14 июня), французы капитулировали (17 июня), профессиональная жизнь стала настолько бесполезным занятием, что он был вынужден писать свои обзоры прямо на машинке. Помимо рутинной журналистики и дневника, он был неспособен взять в руки перо.

И все же даже в своих хлебных заданиях, написанных в период огромного личного беспокойства из расчета фунт или два за тысячу слов, ум Оруэлла редко отключается. В обзоре газеты "Трибюн", опубликованном в неделю падения Франции, есть увлекательная рецензия на "Киноистории" Г. Г. Уэллса, в которой Уэллс восхваляется как "самый влиятельный романист нашего времени", но критикуется за то, что он путает механические инновации со справедливостью и свободой. В книгах Уэллса ученый неизменно является человеком прогресса. Мистеру Уэллсу никогда не приходило в голову, что его категории могли смешаться, что реакционер мог использовать машину по максимуму, а ученый мог использовать свои мозги для теории расы и ядовитого газа". Тем временем появилась реальная возможность послужить своей стране. Это были Добровольцы местной обороны (LDV), позднее - Домашняя гвардия, о создании которой 14 мая в знаменитой радиопередаче объявил военный министр Энтони Иден. Четверть миллиона мужчин в возрасте от семнадцати до шестидесяти пяти лет встали под знамена в течение двадцати четырех часов. Хотя к испанским ветеранам власти иногда относились настороженно, Оруэлл, с его дополнительным опытом службы в Бирме, мог бы стать главной добычей.

Конференция местной группы LDV, проходившая в зале заседаний комитета на крикетной площадке Lord's Cricket Ground, пробудила сильные чувства ностальгии - по его подсчетам, последний раз он был там девятнадцать лет назад на матче Итон-Харроу. Добровольцы из Сент-Джонс-Вуда со временем стали ротой "С" 5-го Лондонского батальона, и Оруэлл приступил к своим обязанностям с большим рвением. Присутствуя на первых учениях LDV 21 июня, он счел их "действительно восхитительными". То же самое было и на параде всей "зоны" 30 июня, на котором было сформировано двенадцать взводов, по крайней мере, четверть из которых, по подсчетам Оруэлла, были представителями рабочего класса. Несомненно, Оруэлл был взволнован этими событиями, которые не только навевали воспоминания об Испании, но и вселяли надежду, что LDV может превратиться в настоящую гражданскую милицию с реальным политическим влиянием. В этом духе он написал длинное письмо в газету Time and Tide, в котором предложил, что "нашим лозунгом должно стать ARM THE PEOPLE", и призвал к производству ручных гранат и распространению дробовиков. Довольный тем, что казалось спонтанным энтузиазмом простых лондонцев, он отметил, что "высшие чины, без сомнения, основательно напуганы этими тенденциями". Зональный парад также продемонстрировал резкий контраст в отношении, заурядная речь инспектирующего генерала ("обычный старческий имбецил, фактически дряхлый") уравновешивалась присутствием людей, которые казались "очень готовыми к вдохновению".

Оруэлл явно был готов к вдохновению. Но другая его часть была отправлена по спирали в глубочайшее расстройство. Обычная недосказанность - такая характерная черта его писем и дневников, что редкие случаи, когда он дает себе волю, могут быть разрушительными - настоящий человек внезапно появляется из-под кургана вежливости и утаивания. Один из таких случаев произошел 25 июня, в день его тридцатисемилетия, когда после собеседования в батальоне внутренней службы - подразделении армии, предназначенном для обороны страны - он вернулся в Дорсет Чэмберс и начал длинное и чрезвычайно страдальческое письмо Бренде Салкелд. О его тоне можно догадаться по вступительному залпу, в котором Оруэлл заверяет свою корреспондентку, что "я так часто пытался забыть тебя, но мне это так и не удалось". Далее следует бюджет новостей: крах схемы Корпуса полевой охраны; его надежды на батальон внутренней службы ("Мне, конечно, придется начать рядовым, но я чувствую, что с моей безупречной работой я скоро стану по меньшей мере сержантом, хотя говорят, что безупречная работа бесполезна в армии, но главная трудность - пройти врача"); и, учитывая его прежний энтузиазм, несколько любопытно терпких замечаний о его участии в LDV, "которое в Лондоне - чистая и простая шутка".

Что касается самой войны, то взгляд Оруэлла не совсем пессимистичен. Хотя ему кажется чудом, что Англия еще существует: "Я думаю, что мы можем спастись, если вовремя деблимп, но боюсь, что потребуется еще одна катастрофа, чтобы выгнать всех имбецилов и предателей с работы, и всегда есть вероятность, что следующее поражение будет фатальным". И вдруг прилив необузданных эмоций начинает разливаться по странице:

Мне интересно, счастлива ли ты. Если все распадется и пойдет кувырком, как я боюсь, я должен попытаться увидеть тебя снова. Ты такая большая часть моей жизни. Ты помнишь наши прогулки в Блитбург и то время, когда мы нашли гнездо соловья? И ту прекрасную прогулку прошлым летом перед началом войны?

Все это - выраженные чувства, ситуативная атрибутика (Саффолк, гнезда соловьев, "прекрасные прогулки") - кажется, в огромной степени раскрывает отношение Оруэлла к женщинам, то, чего он хотел от них, и боль, которую он испытывал, когда эти желания не были удовлетворены. Хотя по всем признакам он счастлив в браке с Эйлин, он явно рассматривает Бренду как человека, которому он должен передать всю неудовлетворенность и беспокойство, вызванные первыми девятью месяцами войны. Возникает даже ощущение, что он считает себя частью эмоционального треугольника, истинные размеры которого он никогда не сможет раскрыть. Напоминая ей об их (предположительно) тайной встрече на Рождество, он признается: "Я не мог объяснить тогда про тебя + меня + Эйлин, ты не хотела этого, + конечно, такие отношения, которые существовали между нами, были несправедливы + невозможны для тебя". Столь же очевидно, что Эйлин в какой-то степени является участником этих сделок или, по крайней мере, приглашена прокомментировать их:

Эйлин сказала, что хотела бы спать с тобой примерно два раза в год, просто для того, чтобы я был счастлив, но, конечно, мы не можем управлять такими вещами. Жаль, что мы никогда не занимались любовью как следует. Мы могли бы быть так счастливы. Если все действительно рушится, я постараюсь увидеться с тобой. А может, ты не захочешь? У меня нет прав на тебя...

Однако, несмотря на более широкие обстоятельства, в которых оно было написано, это, должно быть, одно из самых откровенных писем, которые когда-либо писал Оруэлл. Что Бренда думает об этом? Есть слабый намек на то, что эмоции в основном на одной стороне (что "возможно, вы бы этого не хотели"), что Оруэлл проецирует на их отношения значение, которое она, вероятно, хотела бы отрицать. В любом случае, тревоги были неуместны. Продвижение Гитлера остановилось у Ла-Манша. Англия держалась. А Бренда исчезла из его жизни на следующие шесть лет.

Глава 21. Патриоты и революционеры

В течение двух лет нас либо завоюют, либо мы станем социалистической республикой, борющейся за свою жизнь, с тайной полицией и голодающей половиной населения.

Дневник, 18 мая 1941 года

Война и революция неразделимы. Мы не можем установить социализм, не победив Гитлера; с другой стороны, мы не можем победить Гитлера, оставаясь экономически и политически в девятнадцатом веке.

Лев и единорог: Социализм и английский гений

Пока я пишу, высокоцивилизованные человеческие существа пролетают над головой, пытаясь убить меня". Хотя это предложение - первые слова книги "Лев и единорог" - почти наверняка было написано за письменным столом Оруэлла в Дорсет Чэмберс, Тоско Файвел всегда связывал его с серией выходных дней, проведенных в Хоум Каунти. Гастингс, где Файвелы жили до лета 1940 года, лежал прямо под одним из главных маршрутов Люфтваффе на Лондон. Вместе с Фредом Варбургом и его женой Памелой они переехали в поместье под названием Scarlett's Farm недалеко от Твайфорда в Беркшире. К августу, когда битва за Британию достигла своего апогея, движение в небе было не менее грозным, чем в Кенте, но ферма Скарлетт была идеальным местом для развлечений, и Оруэлл с Эйлин были постоянными гостями. Именно здесь, на летних лужайках, организованные Варбургом дискуссии о "военных вопросах" начали обретать материальную форму в издательском предприятии под названием Searchlight Books. Эмигрировавший журналист Себастьян Хаффнер писал о перспективах постнацистской Германии. Уильям Коннор, "Кассандра" из "Дейли Миррор", рассуждал о неудачах текущих военных усилий. Оруэлл, несмотря на первоначальное нежелание - коллеги отмечали, что он, похоже, больше хотел служить в армии или выращивать картофель в Уоллингтоне, - получил задание написать "оптимистическую книгу о будущем демократической социалистической Британии".

Книги Searchlight были задуманы как шестидесятичетырехстраничные брошюры со скромной ценой в два шиллинга, которые должны были продаваться как в газетных киосках, так и в книжных магазинах и были нацелены на самый широкий тираж. Энтузиазм Оруэлла по отношению к проекту очевиден не только по его готовности написать вступления к статьям, к которым он проявлял особый интерес (Т. К. Уорсли "Конец "старой школы" и Джойс Кэри "Дело за свободу Африки"), но и по его готовности присоединиться к поиску потенциальных авторов. Желая закинуть сеть как можно шире, Уорбург, Файвел и Оруэлл дошли до того, что обратились к Г. Г. Уэллсу, но обнаружили, что герой детства Оруэлла превратился в "кряжистого больного старика". По мере продвижения сериала контакт поддерживался, хотя, по тактичному выражению Файвела, "знакомство оставалось непростым". Вскоре оно станет еще более непростым. Записанные более чем через сорок лет после описываемых событий, воспоминания Файвела о ферме Скарлетт сводятся к серии резких, ярких снимков: Оруэлл в потрепанной рубашке и поношенных брюках откидывается в кресле, пока Памела Уорбург пишет давно исчезнувший портрет; лежит на спине и смеется, поднимая младенческую дочь Файвелов высоко над головой; достает из кармана пачку налоговых требований от Внутреннего налогового управления и жалуется на "эти бутафорские конверты, которые постоянно приходят".

Если Оруэлл, похоже, наслаждался собой, резвясь с детьми и рисуя свой портрет, то другой из гостей явно находился в состоянии глубокого расстройства. Это была Эйлин - вялая, неряшливо одетая и, как отметил Файвел, болезненно неприветливая. Почти каждая встреча с Эйлин во второй половине 1940 года подчеркивает ее разбитое состояние, усталость и отрешенность от окружающей жизни. Тяжело переживая смерть брата, но в то же время не желая говорить о своем горе - только во второй или третий визит Файвелы узнали, что Лоренс О'Шонесси не вернулся из Дюнкерка - она, похоже, ушла в себя, впав в некую инертность, которая, по словам ее подруги, юнгианского психолога Маргарет Бранч, граничила с немотой. Естественно, проявления психологического дистресса относительны - новобранец Внутренней стражи, встретившийся с ней примерно в это время, все еще считал ее более общительной, чем ее неразговорчивый муж, - но воспоминания Файвел свидетельствуют о глубоко укоренившихся внутренних повреждениях. Пройдет еще восемнадцать месяцев, прежде чем она вновь станет похожей на себя прежнюю.

Для Файвелов, наблюдавших за игрой Оруэлла ("Он был совершенно очевидно предан маленьким детям"), к самозабвенному, "неподвижному" молчанию Эйлин добавилась вторая загадка. Это была бездетность пары. Некоторые из самых восторженных писем Оруэлла к друзьям в первые годы его брака касаются рождения детей: он поздравляет Коллингов с рождением их дочери Сюзанны, уверяет Рейнера Хеппенстолла, гордого отца девочки: "Как прекрасно иметь собственного ребенка. Я всегда мечтал о таком". Что его остановило, недоумевали Тоско и Мэри. Примерно в это время Памела Варбург добровольно передала Файвелу информацию о том, что Оруэлл был или считал себя бесплодным, но нет никакой возможности доказать, что это было не более чем предположение Оруэлла о самом себе: он предложил ту же информацию Хеппенстоллу в начале 1938 года. При всем этом нельзя игнорировать вопрос о здоровье самой Эйлин. За самоуничижительной реакцией на смерть брата последовала серьезная болезнь, которая затянулась на весь следующий год и вполне могла иметь гинекологическую основу. Вполне возможно, что восторг Оруэлла по поводу детей проистекал из страха, что у него самого никогда не будет ребенка.

В любом случае, как не раз признавал Оруэлл, личные трудности - да и вообще любые индивидуальные или профессиональные достижения - могут показаться незначительными на фоне общей суматохи. Битва за Британию была в самом разгаре; вскоре должен был последовать Блиц. Существовали искренние опасения, что правительство собирается заключить сделку, которая предотвратит нацистское вторжение. Ходили слухи, что бывший либеральный премьер-министр Дэвид Ллойд Джордж рассматривался в качестве "потенциального Петена Англии", - признался Оруэлл в своем дневнике, мрачно добавив: "Легко представить его в этой роли". Оглядываясь на вторую половину 1940 года, прогрессивные наблюдатели склонны были поздравлять себя с тем, что они считали очень близким событием. Помните, мы ожидали распродажи или успешного вторжения в любой момент", - вспоминал один левый друг. В разгар чрезвычайной ситуации иногда необходимо было изменить свои приоритеты и позволить личным амбициям отойти на второй план после коллективистских побуждений. Сажая следующей весной картофель в Уоллингтоне, Оруэлл задумался о том, насколько высоко может стоять его профессиональная деятельность в сравнении с потребностью страны в ресурсах. Было бы странно, - размышлял он, - если бы, когда наступит осень, картофель показался более важным достижением, чем все статьи, передачи и т.д., которые я сделал". которые я сделал".

Но все еще можно было получать удовольствие от случайных проблесков ушедшего мира. Проезжая в середине августа по Портман-сквер в Лондоне, Оруэлл был очарован видом "четырехколесного кэба, в довольно хорошем состоянии, с хорошей лошадью и извозчиком вполне в стиле до 1914 года". Вскоре после этого он провел "два славных дня" в Уоллингтоне, взяв Маркса на охоту за кроликами во время сбора урожая. Также упоминается "ситуация с деньгами", которая становится "совершенно невыносимой", и письмо в налоговую службу, в котором он "указывает, что война практически лишила меня средств к существованию, и в то же время правительство отказывается дать мне какую-либо работу". Финансы Оруэлла в начале 1940-х годов не поддаются восстановлению, но письмо в налоговые органы - несомненно, вызванное перепиской, которую он показывал Файвелу на ферме Скарлетт, - выглядит загадочно. Подоходный налог на тот момент составлял 5s 6d в фунте для плательщиков базовой ставки. Несомненно, доходы Оруэлла сократились из-за войны, но он по-прежнему зарабатывал деньги на рецензиях, а его зарплата за "Время и прилив", хотя и небольшая, была регулярной. Эйлин большую часть времени работала и жила со своей семьей, а расходы на содержание "Магазина" с его 7s 6d еженедельной арендной платой вряд ли были чрезмерными. Вероятнее всего, деньги были причитающимися за предыдущие налоговые годы, а неспособность Оруэлла работать во время его болезни и выздоровления в 1938-9 годах привела к накоплению долга, который все еще не был погашен.

Тем временем блиц был в самом разгаре. 24 августа Оруэлл и Эйлин были в Гринвиче, чтобы стать свидетелями "первого настоящего налета на Лондон, насколько я понимаю, то есть первого, во время которого я мог слышать бомбы". Они наблюдали из парадной двери, когда на Ост-Индские доки был нанесен удар. К концу месяца сирены воздушной тревоги звучали каждую ночь. Оруэлл считал совершенно очевидным, что ночные налеты "предназначены главным образом для беспокойства". Он не обращал внимания на эти тревоги и уверял себя, что они не произвели на него никакого впечатления, но потом его встревожил "очень неприятный сон о том, что рядом со мной упала бомба и напугала меня до смерти". Это слишком напоминало сон, который он регулярно видел к концу своего пребывания в Испании: он находился на травяном берегу без укрытия, а вокруг него падали минометные снаряды. Постепенно он стал поглощен ужасающими сценами разрушений, как никогда 7 сентября, когда он пошел выпить чаю с Коннолли в его квартире в Athenaeum Court, Piccadilly (адрес настолько элитный, что друзья Коннолли предполагали, что Питер Уотсон платит за аренду). Укрывшись от взрывов шрапнели в дверном проеме на Пикадилли, он наблюдал, как длинная вереница немецких самолетов заполняет небо, а из одного из отелей выбегают молодые офицеры RAF и ВМС, передавая из рук в руки пару полевых биноклей.

Квартира Коннолли находилась на верхнем этаже. Здесь сидели Оруэлл, Хью Слейтер и их хозяин, наблюдая за Дантовым зрелищем: огромные костры горели за собором Святого Павла, а шлейф дыма поднимался из нефтяной бочки где-то внизу по реке. Слейтеру, который сидел у окна, вспомнилось его время службы в Международной бригаде: "Это прямо как Мадрид - очень ностальгично". По воспоминаниям Оруэлла, единственным человеком, который произвел должное впечатление, был Коннолли, который поднял их на крышу, чтобы заявить: "Это конец капитализма. Это приговор нам". Два дня спустя Оруэлл записал ночь "страшного дискомфорта" в общественном бомбоубежище. Затем, с 27 сентября до середины ноября, наступил шестинедельный период, когда каждую ночь происходил какой-нибудь бомбардировочный налет, прерывая маленькие часы звуками воздушной тревоги и зенитных орудий. Много бомб прошлой ночью", - гласит одна из записей в дневнике Оруэлла, добавляя, что "весь дом трясется, достаточно, чтобы зазвенели предметы на столе".

Все это поднимает вопрос о том, как Оруэлл относился к бомбардировкам как писатель, а не как патриотичный англичанин и антифашист, ненавидящий Гитлера. Одно из очарований его репортажей эпохи блица заключается в образном языке, который даже посреди кошмара машинной эпохи умудряется укорениться в мире природы. Так, сбитый самолет вываливается из облаков, "как бекас, подстреленный высоко над головой". Так было и в следующем году, когда, оглядывая крыши домов в поисках повреждений от бомб, он заметил "несколько церквей, у которых хребты отломились посередине, отчего они стали похожи на ящериц, потерявших хвосты". Другой пример можно найти в его взгляде на толпы перемещенных лиц: мужчина, который приставал к нему на автобусной остановке и бредил о том, как он вывозит из Лондона свою жену и себя; две элегантно одетые девушки с грязными лицами, которые спрашивали его: "Пожалуйста, сэр, не могли бы вы сказать нам, где мы находимся?". Хотя в сложенных штабелями обломках было что-то неповторимо жуткое и тревожное - груда гипсовых манекенов у магазина John Lewis на Оксфорд-стрит выглядела в точности как трупы, - его воодушевили сообщения о народных волнениях. Услышав, что толпа жителей Ист-Энда подошла к отелю "Савой" и потребовала воспользоваться бомбоубежищем, он отметил, что "когда видишь, как богатые люди продолжают вести себя в условиях, которые явно перерастают в революционную войну, вспоминаешь Санкт-Петербург в 1916 году".

Книга "Лев и единорог: Социализм и английский гений", в которой будет развит этот тезис, была написана в течение ранней осени 1940 года - часть в Дорсет Чэмберс, часть в Уоллингтоне, куда Оруэлл и Эйлин, страдающая от отравления рука, приехали на неделю в середине октября. Лидия Джексон и ее подруга Патриция Донахью, шедшие пешком от станции Болдок, прибыли в середине ужина, но успели попробовать яблочный пирог с меренгой от Эйлин. Оруэлл, со свойственной ему щепетильностью, отметил, что в деревне сейчас одиннадцать эвакуированных и что урожай картофеля оказался лучше, чем ожидалось. Вернувшись в Лондон, он чередовал работу над памфлетом Варбурга и своими постоянными заказами "Time and Tide" с ревностным выполнением обязанностей домашней гвардии. К этому времени в отряде Сент-Джонс-Вуд насчитывалось девять или десять добровольцев. Его лидерами были Деннис Уэллс, ветеран Великой войны, владелец местного гаража, два представителя буржуазии NW1 по имени Чандлер и Хадрилл, водитель фургона Selfridge's по имени Джонс, бизнесмен Дэвид Дэвидсон, который жил недалеко от дома Оруэлла в Dorset Chambers и с которым ему нравилось обсуждать политику, и юноша в возрасте около десяти лет, ожидавший призыва в RAF, по имени Дензил Джейкобс.

Для Джейкобса, который был на полтора десятка лет моложе большинства других новобранцев и был принят в подразделение своим дядей Деннисом, "Блэр" был источником очарования. Дружелюбный, но не склонный к доверию, он считался "немного левым". Был ли он коммунистом, спросил однажды Джейкобс. "Это зависит от того, что вы имеете в виду", - деликатно заверил его Оруэлл. За пределами его непосредственных обязанностей по охране местной телефонной станции и различных других стратегических точек в окрестностях Лордса простиралось Саргассово море личных и профессиональных неизвестных. Потребовалось несколько месяцев совместных караулов и покерных школ, чтобы Джейкобс убедился, что высокий, сдержанный сержант - Оруэлла быстро повысили до сержанта на основании предыдущего опыта - был журналистом; открытие, что он был королевским стипендиатом в Итоне, показалось еще более поразительным ("Кто менее всего мог быть в Итоне, как я представлял себе Итон, так это Блэр"). Джейкобс был поражен своей отстраненностью от сплетничающей, играющей в карты атмосферы штаб-квартиры на Гроув Роуд, но его также впечатлил интерес, который проявлял к нему Оруэлл, и его привычка спрашивать его, что он думает о проблемах дня - интерес, который, по мнению Джейкобса, явно стимулировался тем, что он был евреем.

Никто из товарищей Оруэлла не сомневался в его преданности поставленным задачам: он с таким же удовольствием сидел всю ночь в карауле дважды в неделю, как и проводил воскресные утра в комнате над гаражом на Эбби-роуд, изготавливая бомбы. Фред Варбург, который позже присоединился к отряду, вспоминал "рвение, которым пылало его высокое, худощавое тело", а также тот факт, что его форма, хотя и редко гладилась, была явно сшита хорошим портным. Генри Дейкин, который жил у своих дяди и тети в начале войны, вспоминал, как он появлялся на службе в "полной регалии... сапоги блестели, винтовка была наготове". Бывали случаи, когда рвение брало верх над практическим умом - демонстрируя использование миномета в местном гараже, он совершил ошибку, зарядив оружие высокоскоростной буровой бомбой, мощная отдача которой выбила зубы одному человеку, а другого доставила в больницу. Но Оруэлл, похоже, наслаждался своим пребыванием в рядах Внутренней гвардии, наслаждался рутиной, которая пришла с ней, и, что более важно, пришел к убеждению, что в правильных руках она может сыграть роль в политических схемах, которые он так стремился поощрять. Организация была "гораздо более демократичной и антифашистской, чем хотелось бы некоторым ее командирам", - писал он в начале 1941 года. Многие из этих наблюдений легли в основу книги "Лев и единорог". Как и его интерес к другому очагу военизированной подготовки, в котором он, хотя и не участвовал лично, был связан с самой ранней стадией его развития.

Это была учебная школа Остерли Парк в Айлворте, западный Лондон, которая открыла свои ворота в июле 1940 года. Остерли Парк был детищем двух ветеранов Интернациональной бригады, которых Оруэлл знал в Испании - Хью Слейтера и его друга Тома Уинтрингема, который возглавлял британский батальон в битве при реке Джамара, но затем был исключен из Коммунистической партии Великобритании за "отказ принять решение партии о разрыве личных отношений с элементами, считающимися нежелательными для партии". Нежелательным элементом была Китти Боулер, "троцкистская шпионка", ради которой он развелся со своей первой женой. Уинтрингем называл себя "революционным патриотом". Хотя он мог критиковать Оруэлла - Джанетта, которая в то время была замужем за Хью Слейтером, отметила об одном из их политических споров, что "я одержала победу, поддержав Оруэлла, на которого Том склонен нападать" - он разделял его веру в то, что война предоставила возможность для радикальных политических изменений и что эти изменения были необходимы для победы над фашизмом. Остерли Парк, спонсируемый Эдвардом Халтоном, владельцем Picture Post, с целью проведения военной подготовки по партизанскому образцу, сразу же столкнулся с проблемами с властями. МИ-5 провела расследование, а сэр Эдвард Григг, заместитель министра по военным вопросам, заявил: "Создание частных армий или военизированных вооруженных формирований часто оказывалось фатальным для стабильности государства и свободы граждан".

Оруэлл проводил большую часть своего времени, продвигая Остерли Парк, чьи основополагающие принципы он явно разделял: уже в июне 1940 года он заявил: "Если мы сможем продержаться еще несколько месяцев, то через год мы увидим красную милицию, разместившуюся в Ритце". Однако, как и человек, который сейчас усердно работал над тем, что было фактически революционным призывом к оружию, его радикальное рвение совершенно не скрывало глубокой привязанности к истеблишменту, который он хотел вытеснить: финансирование поступило от барона прессы, а сам парк был подарен другом Халтона графом Джерси. В течение всего 1940 года и в начале 1941 года Оруэлл внимательно следил за новостями из западного Лондона. Бригадный генерал Уайтхед, командующий лондонским районом, которому не понравилась идея обучения любителей партизанской войне и который попытался закрыть центр, вполне возможно, был тем старшим офицером, который выступил на митинге LDV в конце августа и вдохновил Оруэлла на жалобу на "эти жалкие старые дирижабли". В конце концов, официальное недовольство не удалось переломить, и, несмотря на то, что число обучаемых увеличилось в четыре раза - многие из них были предоставлены гвардейской бригадой - эксперимент был осужден за "коммунистические тенденции", сокращен и переведен в Доркинг под надзор офицеров регулярной армии.

Но Оруэлл стремился выразить свое одобрение. Он дважды рецензировал книгу Слейтера "Home Guard for Victory" (1941), заявив читателям New Statesman, что это не только "лучшее из изданных до сих пор руководств по Home Guard", но и что книга затрагивает политические проблемы, неразрывно связанные с военной организацией: "Реформы, предлагаемые в ней, имеют подразумеваемую цель превратить Home Guard в народную армию и сломать хватку отставного полковника с его допулеметным менталитетом". В "Горизонте" он далее утверждал, что если Хоум Гард вообще чего-то достигнет, то это будет заслуга "мистера Слейтера... и Тома Уинтрингема и других его помощников в различных школах подготовки Хоум Гард". Кроме того, есть несколько упоминаний о Слейтере в наборе конспектов лекций, которые он составил в 1940-1 гг. и предназначал для своих товарищей из подразделения в Сент-Джонс-Вуде: "Описать метод, данный Слейтером... Передать подсказки Слейтера... Подчеркнуть согласие со Слейтером здесь", - говорится в разделе "Уличные бои". Всего этого достаточно, чтобы предположить, что встреча в Остерли-Парке оказала глубокое влияние на рукопись, которую поздней осенью 1940 года Оруэлл передал Фреду Варбургу.

Книга "Лев и единорог" неизбежно является чем-то вроде произведения того времени: реакцией на кризис, исход которого невозможно было предвидеть, и многие из предсказаний которого сегодня выглядят безнадежно ошибочными - примечательно, что Оруэлл не разрешил переиздавать ее при жизни. В то же время его анализ национальной идентичности становится более проницательным благодаря тому, что современные читатели знают обстоятельства, в которых он был написан: национальные характеристики никогда не бывают так важны, как в тот момент, когда они вот-вот будут фатально подорваны. Далее следует упражнение в радикальном национализме, левом, но стремящемся дистанцироваться от того, что Оруэлл диагностирует как традиционный левый ответ на патриотизм. Англия, заявляет он, "возможно, единственная великая страна, интеллектуалы которой стыдятся своей национальности". Ее неизменные характеристики - мягкость, уединенность, пацифизм, антиинтеллектуализм - придают как ее официальной культуре, так и "подлинно народным" проявлениям, которые бурлят под ней, странную неповторимость. Англия, настаивает Оруэлл, совершенно не похожа ни на что другое, это семья, в которой, возможно, не те члены контролируют ситуацию - если воспользоваться самой известной фразой эссе - но которая способна в моменты кризиса прийти к экстраординарным демонстрациям коллективной воли: "вся нация может внезапно собраться вместе и действовать на основе своего рода инстинкта, действительно кодекса поведения, который понятен почти всем, хотя никогда не формулировался".

Только социалистическая нация может эффективно бороться, утверждает Оруэлл. Как превратить Англию в такую страну? 'Нужен сознательный открытый бунт простых людей против неэффективности, классовых привилегий и господства стариков'. Как стимулировать эту социалистическую революцию? Здесь Оруэлл, похоже, возлагает свои надежды на "будущую Англию", предвестниками которой он считает неопределенный социальный класс, зародившийся на окраинах больших городов (интересно, что два центра этого нового типа жизни - это места, где жил Оруэлл или рядом с ними - Летчворт и Хейс). Именно эти люди, скорее всего, примут его план социальных и экономических изменений из шести пунктов: национализация, ограничение доходов, демократическая реформа образования, статус доминиона для Индии, Имперский генеральный совет, "в котором должны быть представлены цветные народы", и, в международном масштабе, антифашистский альянс. В их руках можно осуществить целый ряд почти апокалиптических преобразований: "Биржа будет снесена... загородные дома будут снесены, матч Итон-Харроу будет забыт..." Если Англия останется непобежденной, мы увидим подъем "чего-то, чего никогда не существовало прежде, - специфически английского социалистического движения". Оруэлл явно верил, что на момент написания книги некоторые из этих предсказаний и политических идей - гораздо более экстремальные, чем все, за что ручается лейбористская партия - имели шансы быть реализованными на практике. Прошлым летом в Англии сложилась почти революционная ситуация, хотя воспользоваться ею было некому", - писал он в начале 1941 года. Другие левые, но некоммунистические наблюдатели соглашались с ним. 'Была лишь вероятность социальных потрясений', - вспоминала Китти Уинтрингем. Позже, и не так уж и много позже, Оруэлл признает, что неправильно истолковал политические настроения. Но как протореволюционный призыв, "Лев и единорог" прочно утвердил его в традиции радикальных памфлетистов, восходящей к елизаветинской эпохе.

Книга была закончена в атмосфере домашней тревоги. Осенью Эйлин продолжала ухудшаться. Измученная недосыпанием, вызванным бесконечными бомбардировками, и все еще погрязшая в горе по брату, она отказывалась должным образом заботиться о себе, возвращалась домой из министерства в полдень, чтобы приготовить обед Оруэллу, и сообщала не верящей Лидии Джексон, что его здоровье важнее ее. Был период выздоровления у родственников матери в Норфолке, но болезнь сохранялась до конца года. Письмо Норе Майлз, отправленное из Гринвича в начале декабря, звучит для Эйлин довольно жалобно: "Вечно больна. Прикована к постели уже 4 недели и все еще слаба". Если судить по краткому описанию Эйлин ее лечения, врачи приступили к дифференциальной диагностике, в ходе которой цистит, камни в почках и мальтийская лихорадка с осложнениями на яичники следовали друг за другом быстрой чередой, прежде чем они "замолчали, пока диагностировали туберкулезную инфекцию, так что я не могла догадаться, на что они проверяли". Уровень гемоглобина упал до 57 процентов, а вес - до восьми килограммов; никаких определенных выводов сделано не было, и она не возвращалась на работу до нового года.

Завершив работу над "Львом и единорогом", Оруэлл вернулся к журналистике. Это были рутинные задания, но даже самые будничные заказы из "Time and Tide" намекают на более широкие вопросы, которые горели в его сознании. Практически последней статьей, которую он написал в 1940 году, была рецензия на фильм Чарли Чаплина "Великий диктатор". Оруэлл восхищался Чаплином, хотя и признавал, что в фильме не больше единства, чем в обычной пантомиме. Великим достижением актера, по его мнению, было то, что он "выступал за некую концентрированную сущность простого человека, за неистребимую веру в порядочность, которая все еще существует". Январь 1941 года был таким же ледниковым, как и его предшественник. Из Родмелла в Сассексе в день Нового года Вирджиния Вульф жаловалась на "клокочущий ветер, похожий на циркулярную пилу". Неделю спустя она отметила "пустоту. Сплошной мороз. Все еще мороз. Горящий белый. Горящий синий". Через четыре дня она была в Лондоне, осматривала разрушения вокруг Храма, бродила "по заброшенным руинам моих старых площадей", где древняя кирпичная кладка превратилась в белый порошок. Дневник Оруэлла за следующий месяц предлагает похожее, хотя и менее импрессионистическое описание собора Святого Павла, едва тронутого бомбами и возвышающегося как скала среди груды рухнувшей кладки.

Хотя он знал, что нынешняя ситуация исключает возможность серьезной работы, круг интересов Оруэлла начал расширяться. В частности, его связь с Коннолли принесла плоды в виде приглашения регулярно готовить "Лондонское письмо" для леворадикального американского политического журнала Partisan Review, редактор которого Клемент Гринберг появился в Horizon. Формат - заметка в две тысячи слов, освещающая актуальные темы дня, военные события и политические новости, отвечающая просьбе редакторов "о том, чего не говорят в новостях", но в то же время оставляющая место для репортажей и обоснованных спекуляций - пришелся Оруэллу по вкусу, и заказ стал регулярной частью его рутины. Если и был какой-то недостаток в этой возможности обратиться к новой аудитории трансатлантических читателей, то он заключался во временной задержке: между отправкой и публикацией прошло два месяца (первое письмо, написанное 3 января, появилось в номере за март/апрель), и многие предсказания Оруэлла оказались серьезно ошибочными. Тем не менее, письма являются бесценным путеводителем по состоянию Оруэлла на момент их написания, политическим сплетням, которые он собирал, и его мыслям о литературной сцене военного времени. Например, письмо номер один, написанное за месяц до выхода "Льва и единорога", уже показывает отход от некоторых позиций, занятых осенью. После двадцатилетней инерции "повсеместно ощущалась готовность к радикальным экономическим и социальным переменам". Однако теперь казалось, что момент прошел: "квазиреволюционное настроение" улетучилось.

Первый залп Partisan Review заканчивается репортажем из разрушенной войной столицы, взятым из дневника Оруэлла: аккуратно сметенные кучи стекла, запах выходящего газа, узлы экскурсантов, ожидающих у кордонов, где лежали неразорвавшиеся бомбы. По его мнению, вновь утвердилась некая нормальность, когда "все были счастливы днем, не думая о предстоящей ночи, как животные, которые не могут предвидеть будущее, пока у них есть немного еды и место под солнцем". Те же чувства вызывали у него поздние ночные поездки по станциям метро, на которых сотни лондонцев из рабочего класса начали разбивать палатки в качестве убежища от бомб. Его успокаивал "нормальный, домашний воздух": молодые супружеские пары, укрывшиеся под распечатанными прилавками, спящие семьи, "разложенные в ряд, как кролики на плите". Он решил, что здесь, на бетонных платформах, где сыпались бомбы и пролетали самолеты "туда и обратно, каждые несколько минут", все еще можно вести какую-то приличную, коммунальную жизнь. Дневник напомнил ему время, проведенное на Востоке, "когда ты все время думаешь, что убил последнего комара в своей сетке, и каждый раз, как только ты гасишь свет, начинает жужжать другой".

Несмотря на то, что перспектив для полноценной работы на войне все еще не было, он был занят. Три статьи для Left News, органа Левого книжного клуба, написанные весной 1941 года, развивают и в некоторых случаях изменяют аргументы, выдвинутые в "Льве и единороге", особенно в их призыве к радикальному национализму. Жители Ист-Энда, которые приветствовали Георга V во время его юбилейного турне 1935 года с лозунгами типа "Бедные, но верные", были патриотами, но они не были консерваторами, утверждает он в "Нашей возможности". Они верили - "конечно, весьма ошибочно" - что король на их стороне против денежных классов. В журнале "Time and Tide" была жутко пророческая рецензия на антинацистский военный фильм "Побег", главная героиня которого Бонита Грэнвилл ("одна из тех подглядывающих и подслушивающих детей, на производстве которых специализируются все тоталитарные государства") явно приходится двоюродной сестрой отпрыску Парсонов из "Девятнадцати восьмидесяти четырех". Книга "Лев и единорог", опубликованная 19 февраля, хорошо продавалась: первый тираж в пять тысяч экземпляров был увеличен на 50 процентов благодаря предварительным продажам, и еще пять тысяч экземпляров последовали за ним. Ненадолго вернувшись в Уоллингтон в начале марта, Оруэлл, похоже, испытал кратковременное чувство обновления. Крокусы распустились, подснежники были в самом разгаре. Пара зайцев сидела в озимой пшенице и смотрела друг на друга. Время от времени на этой войне, с интервалом в несколько месяцев, вы на несколько мгновений поднимаете нос над водой и замечаете, что земля все еще движется вокруг солнца". Он поднимался на воздух.

Мало что из этого энтузиазма передалось Эйлин. Физически она чувствовала себя гораздо лучше, сообщала она Норе Майлз в начале марта - "теперь я сплю на несколько часов дольше, чем когда-либо в жизни", - в то время как ее психическое состояние, "временно улучшенное воздушными налетами, которые были переменой", "снова деградирует теперь, когда воздушные налеты угрожают стать однообразными". Как всегда, трудно расшифровать шутливый код признаний Эйлин одному из ее старейших друзей, но от мрачности ее резюме последних нескольких месяцев никуда не деться: "ежедневная работа немыслимо скучна; еженедельные попытки покинуть Гринвич всегда оказываются безуспешными; ежемесячные визиты в коттедж, который все такой же, как и был, только грязнее". Если это говорит о том, что она проводила значительную часть времени со своей невесткой в Гринвиче, то в письме также сообщается о планах покинуть Дорсет Чэмберс и переехать в необорудованное помещение к северу от Бейкер-стрит, "с мыслью, что мы оба могли бы жить в этой квартире - вероятно, это будет разочаровано постоянным отсутствием пяти шиллингов, которые можно было бы потратить, и растущей нехваткой недостроенных квартир, и, возможно, тем, что мы перестанем жить где-либо". Последнее маловероятно, - жалобно причитает Эйлин, - потому что более коротким и не менее точным итогом было бы "НИЧЕГО НИКОГДА НЕ ПРОИСХОДИТ В СВИНЬЕ".

Очевидно, что Эйлин была в очень хрупком состоянии, "слишком глубоко подавлена, чтобы написать письмо" и отчаялась в своей способности организовать визит в дом Норы в Бристоле. Прошли буквально годы с тех пор, как выходные принадлежали мне, и у Джорджа случилось бы кровоизлияние". В конце марта ее настроение было еще более подавлено смертью горячо любимой матери. Насколько это было заметно Оруэллу? Интимные подробности их отношений в начале 1941 года невозможно вспомнить, хотя из замечаний Эйлин о ее "разочарованных" попытках покинуть Гринвич становится ясно, что они проводили время порознь. Есть также подозрение - больше чем подозрение - что у Оруэлла появился новый романтический интерес. Это была писательница Инес Холден, с которой он познакомился в начале войны и чья дружба стала характерной чертой его жизни в военное время.

К этому моменту своей карьеры Инес была пятнадцатилетним ветераном лондонской литературной сцены - ее первый роман, "Милый шарлатан", был опубликован еще в 1929 году, - и ее раннее появление в печати было обусловлено ее статусом члена группы тусовщиков и обеспеченных светских львиц, известных обозревателям сплетен Флит-стрит как "Яркие молодые люди". Энтони Пауэлл, знавший ее по издательской деятельности в Duckworth, оживил ее легенду в книге "Что стало с Уорингом" (1939), где она предстает в образе Роберты Пейн, "высокой девушки с большими черными глазами, которые имели свойство увеличиваться в размере, когда она смотрела на вас". О доходах и образе жизни Роберты рассказчик Пауэлла пишет, что "она обычно была так хорошо одета и обута, что обычно предполагалось, что неясные богачи, слишком скучные, чтобы позволить себе появиться, вносят какой-то вклад в ее содержание". Молодой Холден, согласно воспоминаниям Пауэлла, "жил довольно опасно в богатом мире явно старшего поколения", был тонким ледорубом, выживал за счет подачек и жил по большей части в убогой бедности.

Все это заставляет говорить о ней как о роковой женщине, если не о пуле де люкс, но к концу 1930-х годов партийность уступила место радикальному социализму. Независимо от того, стала ли она коммунисткой, как отмечает Пауэлл, "ее страстная ненависть к коммунистической партии впоследствии позволила предположить, что она хорошо знакома с ее методами". Был план издательства Gollancz опубликовать ее и военные дневники Оруэлла в совместном издании, но в итоге от него отказались, сославшись на несоответствие их стилей. Но Оруэлл, личность которого в ее дневнике скрыта под инициалами Г. К., хотел большего, чем литературное сотрудничество.

Писатель Г. К. бывал здесь несколько раз. Я встретил его однажды вечером за ужином, потом после, когда я катался на велосипеде... он приехал с женой выпить, а потом вдруг появился здесь и пригласил меня на обед в зоопарк, и мы провели этот очаровательный день, пообедали там, я вернулся и выпил чаю в его квартире, а потом, когда он уже переоделся в форму Внутренней охраны и был готов отправиться на свой парад, он более или менее "набросился"... Я был удивлен этим, интенсивностью и срочностью.

Возможно, Эйлин догадывалась о влечении Оруэлла, поскольку ужин, за которым они втроем сидели позже вечером, проходил в "атмосфере погруженного напряжения". Инес, жившая на Олбани-стрит, NW1, в пределах географического ареала Оруэлла, стала увлеченным наблюдателем его жизни в военное время (в той же дневниковой записи о деятельности Оруэлла в "Домашней гвардии" отмечается, что "на этой неделе Г. К. - лидер парашютистов-нацистов"). Вскоре после их встречи она записывает, что он заключил субподрядный договор на часть своей работы в "Времени и приливе", по которому Инес посещала спектакли от его имени и предоставляла резюме, которые он затем готовил к публикации: "Это дает ему больше свободного времени, чтобы заняться более важной работой, он говорит, что будет отдавать мне половину денег". В одной из последующих записей Оруэлл признает, что "моя театральная критика была в порядке". Инес также стала инициатором одной из величайших дружеских связей в дальнейшей жизни Оруэлла, когда, ужиная с ним и Эйлин в кафе "Ройал", она заметила, что Пауэлл и его жена сидят за столиком в другом конце зала. Подойдя к ним, Инес рассказала о своих друзьях и предложила Пауэллам присоединиться к ним, когда они закончат трапезу. Рассказ Пауэлла о следующих нескольких минутах - один из самых ярких фрагментов его мемуаров, сразу же передающий ощущение - присутствующее во всем, что Пауэлл писал об Оруэлле, - того, насколько сильно он отличался от всех остальных. Катализатором послужила патрульная форма, в которой Пауэлл, находясь в отпуске из Уэлчского полка и желая "сделать вечер более торжественным", пришел на встречу. Будучи уверенным, что Оруэлл не одобрит эти "претенциозные полковые мундиры", Пауэлл, к своему удивлению, обнаружил, что они его очаровали. Первыми словами Оруэлла, "произнесенными со значительным напряжением", были:

"У вас брюки застегиваются под ногой?

Пауэлл сказал, что да. Оруэлл кивнул. 'Это действительно важная вещь... Я сам носил такие, которые застегивались под ботинком', - объяснил он, имея в виду свое пребывание в Бирме. Эти ремни под ногами дают такие ощущения, каких нет нигде в жизни". Его голос, как отметил Пауэлл, имел "любопытную хрипотцу".

Коннолли нарисовал настолько строгую картину привычек и поведения Оруэлла, что, по признанию Пауэлла, "когда появилась возможность встретиться с ним во плоти, я поначалу не хотел вовлекать себя в столь бережливую жизнь и высокие мысли". Но они поладили и, когда Пауэлла перевели в военное министерство, установили регулярную рутину обедов и встреч, которой ничуть не мешали ни высокий торизм Пауэлла, ни его неприязнь к некоторым любимым авторам Оруэлла. Попытка заставить его прочитать "Любовь и мистер Льюишем" Уэллса закончилась неудачей.

К началу апреля Оруэлл и Эйлин переехали в квартиру, о которой говорилось в письме Норе Майлз, на верхнем этаже семиэтажного дома под названием Лэнгфорд Корт на Эбби-роуд, NW8. Атмосфера была полиглотской, среди жильцов было много беженцев, а с крыши открывался панорамный вид на город. Тем временем, как отметил Оруэлл в своем дневнике, военные новости были плохими: армия союзников отступала из Греции, а на юге "Африканский корпус" Роммеля достиг границы Египта. После пребывания в Уоллингтоне они вернулись к череде бессонных ночей и бомбовых налетов. Особенно неспокойным был вечер в начале мая, когда, разбуженные сильным взрывом, они обнаружили, что по всему кварталу полыхают пожары: бомба упала на соседний гараж, поджигая находившиеся в нем машины. Не желая оставаться на месте, они полетели к Дэвидсонам, где их напоили чаем и дали плитку шоколада, которую, по словам хозяев, они копили несколько месяцев. Вернувшись в Лэнгфорд Корт, Оруэлл обратил внимание на почерневшее лицо Эйлин. "Как вы думаете, каково ваше собственное?" - спросила она. Приметы Оруэлла времен блица почти всегда подчеркивают его хладнокровие и решительный стоицизм перед лицом опасности. Марк Бенни вспоминал ужин в своей квартире, где оба мужчины и их жены решили выпить по бутылке дорогого кларета. Когда в пятидесяти ярдах от них упала бомба и подняла всех присутствующих с мест, Эйлин в шоке закричала: "Нет, нет - только не это!", а Оруэлл просто заметил: "Если бы мы были в одной из тех лачуг рабочего класса за углом, мы бы уже были мертвы как бараны". Точно так же В. С. Притчетт вспоминал, как Оруэлл сказал ему, что им повезло, что они жили близко к крыше Лэнгфорд Корт, так как можно было быстро выбраться наружу, чтобы справиться с зажигательными бомбами. "Казалось, он хотел жить как можно ближе к бомбе", - подумал Притчетт.

Через двадцать месяцев после начала войны Оруэлл все еще находился в поисках подходящей работы. Было ясно, что любая активная служба ему не по зубам, но, похоже, ему удалось пройти собеседование в отделе по связям с общественностью командования бомбардировочной авиации. Этот редут министерства авиации, которым руководил друг Оруэлла по Старому Итону Алан Клаттон-Брок, был популярным местом для литераторов: Брайан Говард, который служил там некоторое время, запомнился тем, что приносил на подносе бутерброды с возгласом "восхитительный чай!". К рассказу Марка Бенни о том, как Клаттон-Брок призвал Оруэлла обсудить с ним должность, следует подходить с осторожностью - Бенни утверждает, что эти двое никогда ранее не встречались, а Оруэлл представлен как живущий в Паддингтоне, а не в Сент-Джонс-Вуде, - но воспроизведенные им обрывки диалога выглядят в высшей степени оруэлловскими, и в той же степени - в высшей степени вашингтонскими.

AC-B: Я, конечно, ничего не могу сказать о работе, но уверяю вас, она утомительна до невозможности. А какие ужасные люди встречаются!

ГО: Я не хотел бы получать комиссионные, вы понимаете. Я был бы вполне счастлив в рядах.

AC-B: И сначала нужно шесть недель тренировать ноги - невыносимо! На самом деле, пока мне не пришло в голову думать обо всем этом как о своего рода балете, я не думал, что переживу это!

ГО: Но я люблю учения. Я знаю Руководство наизусть. Мне нужна дисциплина!

Как и все другие планы, над которыми Оруэлл размышлял с сентября 1939 года, работа в Командовании бомбардировщиков закончилась ничем. Но оставались еще кучи журналистских дел: комедианты из мюзик-холла Фланаган и Аллен в ревю "Черное тщеславие" в театре "Виктория", кинематографическая версия "Киппса" - в ранних романах Уэллса был "определенный привкус", считал Оруэлл, , который не мог пережить даже самый искусный фильм, - даже статья для Daily Express о необходимости борьбы с черным рынком. О его плохом настроении свидетельствует письмо Дороти Плоуман от середины июня, в котором он соболезнует ей по поводу смерти мужа: "Невозможно писать книги, когда творится такой кошмар, и хотя журналистской и вещательной работы хватает, существование скорее похоже на перебивание с руки на руку". Это было "гнилое время для жизни", - заключает он. Мрачность также подчёркивает его реакцию на большую военную новость конца июня - вторжение Германии в Россию. Для большинства литературных обозревателей войны это был один из ее великих символических водоразделов. Ник Дженкинс в романе Пауэлла "Солдатское искусство", несомненно, отражает реакцию своего создателя, когда, получив известие от старшего офицера, он испытывает "мгновенное, всепоглощающее, почти мистическое чувство облегчения". Даже Фрэнсис Партридж, сторонница весьма требовательной марки блумсберийского пацифизма, "поспешила рассказать остальным, чувствуя, что я несу хорошие новости".

Оруэлл, напротив, мог лишь размышлять о том, что, хотя "повсеместно считается", что развитие событий было выгодно Британии, "немцы, вероятно, не предприняли бы такой попытки, если бы не были уверены, что смогут ее осуществить". Он был впечатлен выступлением Сталина по радио неделю спустя ("великолепная боевая речь"), отметив при этом, что "нельзя найти лучшего примера моральной и эмоциональной поверхностности нашего времени, чем тот факт, что мы все сейчас более или менее поддерживаем Сталина". Советский диктатор мог быть новообретенным союзником, но для выжившего члена барселонских отрядов убийц он все еще оставался "отвратительным убийцей". Большая часть публицистики Оруэлла в последующие несколько лет была посвящена некоторым противоречиям борьбы Британии за свободу: когда во главе страны стоит в высшей степени искусный политик (Уинстон Черчилль), со взглядами которого вы глубоко не согласны, а союзником выступает военная мощь тирана, отправившего на смерть миллионы своих сограждан и предавшего революцию, которая дала ему власть. И тут, неожиданно, его настроение улучшилось. Ведь здесь, летом 1941 года, когда нацисты перешли Прут и пропагандистские советские информационные агентства сообщали, что 10 процентов всей немецкой армии уничтожено, что-то произошло.

Оруэлл и прошлое

Тот, кто контролирует прошлое, контролирует будущее. Прошлое время в романе "Девятнадцать восемьдесят четыре" - это дело тени, вопрос случайных умозаключений и обрывков деталей. В какой-то момент речь может зайти о ядерной боеголовке, упавшей на Колчестер во времена детства Уинстона, но более широкий политический ландшафт, появление Большого Брата и образование Океании остаются более или менее неупомянутыми. И все же отношение властей Океании к прошлому обоюдоострое, крайне интервенционистское и в то же время глубоко зловещее. Его достижения не являются предметом восхищения, изучения или даже использования в качестве мерила для измерения триумфов настоящего. Напротив, их разворовывают и фальсифицируют, чтобы придать подлинность современной реальности. Историей постоянно манипулируют, чтобы оправдать нынешние злодеяния, а видимые символы истории постоянно адаптируются к современным условиям. Статуя Нельсона на переименованной площади Победы снята с постамента и заменена чучелом Большого Брата, а близлежащая церковь Святого Мартина на Полях переделана под музей восковых фигур военной славы. Прошлое полезно или даже терпимо, только если оно выполняет волю настоящего, а "аристократ" - это злобный человечек в шляпе, которого "история" запечатлела в единственном акте превращения пролетариата в грязь.

Если это было пророчество Оруэлла о будущей цивилизации конца двадцатого века, то на смену чему, по его мнению, она пришла? Он был обычным англичанином из высшей буржуазии, получившим образование в элитной школе (двух элитных школах, если считать школу Святого Киприана) в компании мальчиков, которым предстояло отличиться во всех сферах политики, искусства и имперской службы. Хотя он утверждал, что забыл все слова греческого языка, которому его когда-либо учили (привычка вспоминать латинские теги осталась с ним), и исповедовал, что не верит в Бога, формирующее влияние на него в возрасте от восьми до восемнадцати лет оказали эллинская и иудео-христианская культуры, и он никогда не терял своего уважения ни к одной из этих культур и моральным ценностям, которые они стремились привить. Одно из убедительных доказательств этих родовых связей можно найти в его просьбе быть похороненным по обрядам Англиканской церкви. Другим, можно сказать, является его любопытное растягивание определения богохульства. Одной из самых странных вещей, которые он когда-либо писал, было письмо Малкольму Маггериджу за три месяца до смерти, в котором он жаловался на увиденную им в журнале рекламу марки носков, на которой было изображение Зевса под слоганом "Подходит для богов". Я думаю, вы согласитесь, что это в некотором смысле действительно кощунственно", - сказал он Маггериджу. Где-то в бурлеске этого админа была перейдена грань.

И так же, как его моральные взгляды сформировались практически без посредничества мнений, передаваемых из часовни Итонского колледжа и на уроках классической литературы А. С. Ф. Гоу, так и его представление об "истории" было традиционным - о могучих деяниях и колоссах, побеждающих в битвах. Конечно, он сохранял постоянный интерес к жизни простых людей: можно отметить письмо Элеоноре Жакс от 1931 года, в котором он вспоминает, как наткнулся в Британском музее на стеклянный горшок раннеримской эпохи с надписью "Felix fecit" на дне. Это, по мнению Оруэлла, было "необычайно трогательно", сильное столкновение с прошлым временем, в котором "мне казалось, что я вижу лицо бедного Феликса, как будто я стал им. Я полагаю, он был рабом". В противовес этому в "Дочери священника" есть отрывок, в котором Дороти становится учительницей в ужасной частной школе в западном пригороде Лондона, где дети настолько истощены базовой информацией, что едва ли знают, вращается ли земля вокруг солнца или наоборот. На полпути ее рассказа о потрясающих глубинах невежества, которые она демонстрирует, точка зрения начинает колебаться. Голос Дороти затихает, и на смену ему приходит голос Оруэлла:

Труднее всего было учить их истории. Дороти не понимала до сих пор, как трудно детям из бедных семей иметь хоть какое-то представление о том, что такое история. Каждый человек из высшего класса, как бы плохо он ни был информирован, вырастает с некоторым представлением об истории; он может представить себе римского центуриона, дворянина XVIII века; термины "античность", "ренессанс", "промышленная революция" вызывают в его сознании некий смысл, пусть даже путаный. Но эти дети были из семей без книг и от родителей, которые посмеялись бы над мыслью о том, что прошлое имеет какое-то значение для настоящего. Они никогда не слышали о Робин Гуде, не играли в кавалеров и круглоголовых, не интересовались, кто построил английские церкви и что означает Fid. Def. на пенни.

А какие исторические моменты, о которых никогда не слышали дети безкнижных представителей среднего класса? Почему: сильно романтизированный английский разбойник, которого столетия мифологизации отделили от любой исторической реальности; противоборствующие стороны в английской гражданской войне; архитектурный облик английского христианства; королевский титул шестнадцатого века "Защитник веры", который подтверждает идею государственной церкви. Из всех этих взглядов на исторический романтизм Оруэлла ссылка на Гражданскую войну является самой выразительной из всех. Когда его спросили, кого бы он поддержал в 1642 году, проплаченный демократический социалист и одно время республиканский ополченец заявил, что он был бы скорее кавалеристом, чем круглоголовым, потому что последние были "такими унылыми людьми". В представлении Оруэлла о прошлом важен был стиль, а не утилитарная эффективность.

Этот традиционный и, по сути, викторианский взгляд на прошлое время был важен для Оруэлла не только сам по себе, но и как оплот против некоторых новых политических систем, которые приходили ему на смену. Один из ключевых диалогов в романе "Поднимаясь в воздух" происходит во время позднего ночного визита Джорджа Боулинга к своему другу Портосу, отставному классику, отстраненному от современного мира, как кактус в своем горшке. Большинство критиков согласны с тем, что в этой встрече есть что-то неуместное. Боулинг - страховой агент; ничто в его биографии или предыдущей карьере не дает ни малейшего представления о том, как эта пара могла завязать знакомство, и возникает подозрение, что Портос пришел, чтобы выразить образную, а не вымышленную мысль. Все его разговоры, - по словам Боулинга, - о вещах, которые произошли много веков назад. С чего бы вы ни начали, он всегда возвращается к статуям, поэзии, грекам и римлянам. Если вы упомянете "Королеву Марию", он начнет рассказывать вам о финикийских триремах".

Что думает Портос, уютно устроившийся в своей гостиной в пригороде, о политике власти, о континентальных диктаторах, факелах на усыпанных стеклом улицах и колоннах марширующих людей? А что он думает о Гитлере? Как ни странно, Портос не видит причин для того, чтобы обращать на него внимание. 'Просто авантюрист' - таков вердикт. Такие люди приходят и уходят". Боулинг не так уверен. 'Я думаю, вы ошиблись, - говорит он. Новая порода диктаторов "стремится к чему-то новому - к тому, о чем раньше никогда не слышали". Их цель - и здесь отрывок раскрывается как прелюдия к "Девятнадцати восьмидесяти четырем" - это стремление к власти ради власти, не как средство достижения цели, а потому что это стремление рассматривается как единственно верная цель жизни. Портос, делает вывод Боулинг, духовно мертв, как и прошлое, сформировавшее его. Мир находится в плену "живых горилл" нацистской Германии и Советской России.

Все это делало Оруэлла человеком не своего времени, а сопоставление крайне консервативного происхождения с радикализмом его политики создавало постоянный внутренний конфликт. Большинство по-настоящему показательных моментов в его творчестве возникают тогда, когда его убеждения сталкиваются с его воспитанием: нелепо критиковать правительство Эттли за то, что оно не упразднило Палату лордов, и при этом отдавать приемного сына в государственную школу, похоже, вряд ли приходило ему в голову. Но если он боялся, что ценности прошлого сметаются неудержимым тоталитарным потоком, то он также верил, что ушедшая цивилизация может в идеальных условиях изменить свою конфигурацию. Опыт пребывания в Барселоне в январе 1937 года определил его взгляды на политику на всю оставшуюся жизнь. В статье "К европейскому единству", опубликованной в журнале Partisan Review в 1947 году, он задается вопросом, можно ли заставить какой-то вид демократического социализма пустить корни, и решает, что "единственная область, в которой его можно заставить работать в ближайшем будущем, - это Западная Европа". Это очень похоже на прогон ЕС.

Глава 22. Муза в полосатых брюках

Позвольте мне сказать, как я рад, что помогаю организовывать эти передачи, передачи, которые, как я считаю, могут быть действительно полезными и конструктивными в такое время - для страны, в которой я родился и с которой у меня много личных и семейных связей.

'Глазами Востока', Восточная служба Би-би-си, март 1942 г.

Я не пишу для газет, которые не позволяют мне хотя бы минимальную честность.

Письмо Сирилу Коннолли, 12 сентября 1942 года

Письмо, в котором Оруэллу предлагали работу на радио Би-би-си, не было неожиданным. Его связь с корпорацией началась несколько месяцев назад, в конце 1940 года, когда он вместе с Десмондом Хокинсом принял участие в передаче Домашней службы о "Пролетарском писателе"; в начале 1941 года было еще одно поручение для Восточной службы, в котором ему требовалось выступить с четырьмя короткими докладами на тему "Будущее литературной критики". Второе приглашение поступило от З. А. Бохари, главы Индийской службы, и кажется вероятным, что Бохари, у которого были планы по расширению своего расписания, был ответственен за его перевод в штатные сотрудники. Его называли то "продюсером индийского отдела", то "ассистентом по переговорам", чередуя Э. А. Блэра с его профессиональным псевдонимом, когда того требовали обстоятельства, он получал зарплату в 640 фунтов стерлингов в год - немалые деньги для начала 1940-х годов, когда клерк среднего ранга мог рассчитывать на 10 фунтов стерлингов в неделю, и вдвое больше, чем он зарабатывал в 1938-40 годах. Он был стар для стажера - многие из тех, кто проходил с ним двухнедельный вводный курс в Бедфордском колледже, сокращенный войной, были недавними выпускниками - и почти не имел опыта. Почему Би-би-си так стремилась взять его на работу?

Политика Би-би-си по набору персонала в первые годы войны никогда не нуждалась в критике. Бывший полицейский, ставший журналистом New Statesman, К. Х. Рольф оставил несколько язвительных замечаний о том, что он назвал "работой для мальчиков", предназначенной для того, чтобы "такие люди, как Гай Берджесс и Джордж Оруэлл, работали на Би-би-си до тех пор, пока им не найдут более подходящую работу". Сам Оруэлл прекрасно понимал, что в подрабатывающих романистов и поэтов, оказавшихся перед микрофоном в Доме вещания, будут бросать кирпичи. Его "Лондонское письмо" в Partisan Review в марте 1942 года отмечает, что Дилан Томас работал и на Би-би-си, и в Министерстве информации: "Так же как и почти все, кто хочет быть писателем, и большинство из нас быстро становятся писателями". Подтекст ясен: какими бы благородными ни были цели или широким охват, BBC является частью процесса институционализации, гарантированно оказывая девитализирующее воздействие на любого, кто попадает в его лапы, и, как минимум, предполагая ряд компромиссов и уступок, которым средний творческий дух всегда будет стремиться противостоять.

Со своей стороны, корпорация явно рассматривала его как находку: перспективный писатель, чья левая репутация была бы привлекательна для образованных слушателей на Востоке. Я рад и польщен вашей помощью", - заверил его Бохари. Генри Суонзи, который посещал те же тренинги, позже вспоминал, что он "был, наверное, единственным человеком из двадцати с лишним человек на курсе, который не знал, что "Эрик Блэр" - это Джордж Оруэлл", и считал, что коллективная реакция присутствующих была "тихим почтением, если не сказать благоговением". Это звучит как ретроспективный лоск - Сванзи переосмысливает свои воспоминания в свете более поздней известности Оруэлла - но нет сомнений, что резюме новичка придавало ему определенный статус среди коллег. Сам Оруэлл с радостью принял предложение. Работа в Восточной службе не только предполагала работу на войне, причем хорошо оплачиваемую; она позволила бы ему сотрудничать с другими писателями. Между тем возможность вести передачи в Индию, здесь, в решающий момент ее истории, пробудила в нем не только активиста, но и элегика, очарованного постоянными напоминаниями о прошлой жизни. Разочарование пришло позже.

Еще одним коллегой Оруэлла в Бедфордском колледже был совиный, ученый мужчина лет тридцати. Это был Уильям Эмпсон, чьи "Семь типов двусмысленности" произвели революцию в мире практической литературной критики в годы после их публикации в 1930 году. Эти два человека понравились друг другу, и через день или около того после окончания курса Эмпсон был приглашен обратно в Лэнгфорд Корт на ужин с не менее известной литературной знаменитостью, чем Г. Г. Уэллс. Импресарио встречи была Инес Холден, которая в этот момент в своем неуклюжем путешествии по Лондону жила в квартире над гаражом дома Уэллса в Ганновер-Террас, Риджентс-парк. Этот ужин, одна из тех легендарных встреч, на которых одно литературное поколение сталкивается лоб в лоб с другим, является еще одним примером любопытной наивности Оруэлла в общении со своими сверстниками. В августовском номере журнала Horizon было опубликовано его эссе "Уэллс, Гитлер и мировое государство", страстное изложение восторгов Оруэлла по поводу ранних романов Уэллса, которое также обвиняло его в растрате таланта в последующие десятилетия. По мнению Оруэлла, Уэллс был просто не в состоянии понять, что для многих европейцев середины XX века национализм, религиозный фанатизм и феодальная верность были гораздо более привлекательными, чем научный рационализм, который лежал в основе его собственного взгляда на мир.

Как литературная критика, все это было небезупречно; большинство современных критиков, вероятно, согласились бы с тем, что лучшие книги Уэллса были написаны до Первой мировой войны. С другой стороны, ни один автор со стажем не любит, когда ему говорят, что он написал себя четверть века назад, и Уэллс, по понятным причинам, был в ярости. Инес, почуяв неладное, заметила: "Г. К. написал рецензию на книгу Уэллса, и я встревожена и недовольна". Существуют противоречивые сведения о том, что на самом деле произошло в столовой в Лэнгфорд Корт: Эмпсон был пьян, а Инес появилась только после окончания трапезы; но ее дневниковые записи несут в себе сильный оттенок достоверности: Оруэлл с "видом смущенного префекта"; статья из "Горизонта" шлепнулась на столешницу; Уэллс обвиняет хозяина в "пораженчестве", а Эмпсон просит его взять свои слова обратно. 'Великий человек, Оруэлл', - заметил Эмпсон в защиту своего нового друга. Я думаю, мы должны ценить его усилия, ведь он - Итонец, и его честность и борьба с воспитанием заставляют его говорить все, что ему нравится, в грубой манере". Когда Оруэлл удалился на кухню, Эйлин признала, что иногда он может быть "довольно плоскостопым". На обратном пути в Риджентс-парк с Инес и уже недееспособным Эмпсоном Уэллс признался, что получил удовольствие, но семь месяцев спустя, когда радиопередача Оруэлла "Открытие Европы", которую Уэллс также считал враждебной, была перепечатана в "Listener", произошло маленькое печальное кодирование. Оруэлл отделался сравнительно легким письмом ("Почему вы нападаете на меня таким образом, это какая-то личная ревность или безумная политическая махинация? Почитайте мои ранние работы, дерьмо"), но Инес, которую Уэллс считал частично виновной в ссоре, в наказание выгнали из ее квартиры.

Би-би-си, в офис которой на Портленд Плейс Оруэлл пришел 1 сентября, стала решающим сдвигом в профессиональной жизни человека, чья формальная занятость до этого состояла из преподавания в школе на полставки и работы в книжном магазине. На этом этапе развития индийский отдел состоял из Бохари (подчинявшегося директору Восточной службы), трех помощников по переговорам с индусами и стольких же секретарей. В таком составе отдел отвечал за двенадцать часов передач в неделю: Работа Оруэлла, к которой он полностью приступил в первую неделю октября, заключалась в подготовке трех серий комментариев к ежедневным новостям на английском языке для передачи в Индию, Малайю и Индонезию (обе последние были оккупированы японцами); были также отдельные серии, переведенные на местные языки субконтинента, такие как гуджарати, тамильский и маратхи, а также программы по вопросам образования, политики и культуры. Восемьдесят лет спустя, при рассмотрении через постколониальную призму, этот режим может показаться несколько покровительственным: группа англизированных индийцев (под надзором Запада) собралась вместе, чтобы распространять полезную информацию и культурный ликбез среди удаленной и в значительной степени непостижимой аудитории, зная, что большинство их слушателей будут испытывать националистические симпатии, но с тревогой осознавая, что на заднем плане притаились цензоры Би-би-си и подслушивающие лица из Офиса Индии. О том, что секция работала как своего рода версия "К востоку от Суэца" того, что в послевоенное время станет Третьей программой Би-би-си, можно судить по двум самым ранним письмам Оруэлла: доктору П. Х. Чаттерджи, пригласившему его рассказать о сельских районных советах в серии под названием "Как это работает", и сингальскому поэту М. Дж. Тамбимутту, попросившему его выступить в программе "Глазами Востока".

Это была сложная и трудоемкая работа, требующая практических и социальных навыков, которыми многие литераторы не обладали. Как же справлялся Оруэлл? За одним или двумя заметными исключениями, его коллеги любили и уважали его, считали, что он много работает и является украшением службы. Мой кабинет находится по соседству с кабинетом Джорджа Оруэлла, и я нахожу его отличной компанией", - сообщал Эмпсон своему старому кембриджскому другу и коллеге-литературоведу И. А. Ричардсу. 'Мягкий, тихий и непритязательный', по словам жены журналиста, которого он знал по газете New Statesman, и с немного "потерянным" взглядом, который вызывал у женщин желание стать его матерью. Хотя он старался донести до индийских и вест-индийских корреспондентов, что цвет кожи не играет никакой роли в их отношениях, это не означало, что он искренне одобрял некоторых неевропейских коллег, которые входили и выходили из студий Би-би-си. Тамбимутти, экзотический, яркий и склонный к экстравагантным высказываниям о природе поэзии, был отмечен как "немного кашляющий".

Каким бы благоприятным ни было окружение, для человека со здоровьем и темпераментом Оруэлла работа продюсера на Би-би-си всегда была нелегкой. Его контракт требовал присутствия в будние дни на Портленд-плейс, а позже в новом помещении индийского отдела на Оксфорд-стрит, 200, а также дополнительных часов по утрам в субботу. Это была напряженная работа, рассчитанная на то, чтобы подорвать его здоровье: особенностью двадцати семи месяцев, которые Оруэлл должен был провести в корпорации, является количество больничных листов, которые он был вынужден брать. В течение шести недель после приезда он слег с бронхитом (14-27 октября), и было еще два длительных периода отсутствия в декабре 1941 года и январе-феврале 1943 года. Хуже того, ежедневная работа с девяти до пяти мешала его литературной деятельности. Коллеги, продолжавшие видеть его имя на страницах журнальных книг или в "Горизонте" (где в сентябре 1941 года появилось его эссе о художнике комических открыток Дональде Макгилле), удивлялись его гибкости - "Замечательно, как ему еще удается писать", - сказал Эмпсон Ричардсу, - но сам Оруэлл сознавал, что возможности упущены. Коннолли свел его с Дэвидом Астором из "Обсервера", но в письме от 27 ноября 1941 года он жалуется: "Я так перегружен работой, что не знаю, могу ли я сейчас взяться за написание чего-либо". Возможно, в колонке "Форум" есть пара неподписанных материалов, но до великих дней Оруэлла в "Обсервере" еще далеко.

Затем, неизбежно, была сама работа, которая требовала такта, деликатности и соблюдения строгого набора протоколов, которые были тем более требовательны, что редко излагались в нескольких словах. Многие из них касались Индии, границам которой угрожали японские армии, продвигавшиеся на запад из Юго-Восточной Азии, и роль которой в имперских военных действиях вызывала острые вопросы о ее послевоенном политическом устройстве. Офис по делам Индии, иногда в лице А. Х. Джойса, который три года назад следил за отношениями Оруэлла с "Лакхнау Пайонир", постоянно вмешивался. Будучи сторонником национализма, Оруэлл начал чувствовать себя морально скомпрометированным своей работой. Файвел, поздравив его с парой бесед, которые были напечатаны в "Листенере" - прекрасные изложения западной демократической точки зрения, заверил он своего друга, - быстро понял, что сказал что-то не то. Индийские слушатели знали его как антиимпериалиста, жаловался Оруэлл; если бы его имя прозвучало в передачах Би-би-си, он мог бы показаться лазутчиком правительства.

Были и другие проблемы, помимо его собственной противоречивой моральной позиции. Норман Коллинз, его бете-нуар из Gollancz, занимал возвышенную должность менеджера по переговорам с Империей и мог стать причиной неприятностей. Были и "трудные" авторы, такие как леди Григг, жена заместителя министра иностранных дел по военным вопросам, которая требовала осторожного обращения. К этим недостаткам можно добавить огромную административную нагрузку, связанную с поддержанием службы, успех которой зависел от коллективных усилий, основанных на работе десятков индивидуальных талантов, многие из которых занимались своим ремеслом на незнакомых субконтинентальных языках; чтобы привести лишь один пример волнений и переломов, которым подвергался отдел, Оруэлл однажды обнаружил, что индийский эмигрант, нанятый для перевода с маратхи, забыл свой родной язык и передал эту работу своему другу. Все это действовало Оруэллу на нервы, увеличивало нагрузку на его время и способствовало тому, что он все более желчно относился к своим обязанностям.

Прежде всего, был более широкий контекст, в котором проходили передачи Восточной службы. Это было не лучшее время для некомбатанта - сидеть в офисе в центре Лондона, читать газеты и слушать дикторов, занимающихся своей работой. Нацисты продолжали свое продвижение в Россию. Японцы разбомбили Перл-Харбор и втянули Америку в конфликт. Было ясно, что впереди долгая и изнурительная война, в которой судьбу Британии будут решать сверхдержавы, чьи суждения о стратегии и развертывании войск в конечном итоге не зависели от нее. За восемнадцать месяцев до этого он поздравлял себя с появлением нового доморощенного радикализма; теперь весь этот революционный пыл, казалось, исчез. В письме в Partisan Review, отправленном в начале января, он жаловался на то, что говорить о том, что 1940 год должен был привести к созданию социалистического правительства, было "глупо". Массовая основа для этого, вероятно, существовала, но не руководство. У Лейбористской партии не было мужества, "пинки" были пораженцами, коммунисты фактически пронацистски настроены, и в любом случае среди левых не было ни одного человека с действительно общенациональной репутацией".

Большая часть времени Оруэлла в третий год войны будет потрачена на поиски этого единственного человека. Тем временем он с энтузиазмом включился в свою новую роль, надеясь найти новых авторов, которые могли бы оживить несколько устаревшее учреждение, частью которого он теперь являлся, и расширить свою социальную жизнь в тех областях, где их можно было найти. И снова руководящим духом стала Инес Холден, которая провела большую часть второй половины 1941 года и начало 1942 года, знакомя его со своими радикальными и/или богемными друзьями. Именно через нее в ноябре он познакомился с поэтом и романистом Стиви Смитом, и в том же месяце в дневнике Холден записан ужин, на котором присутствовали Оруэлл, Эйлин и Смит и на который "Мулк Радж Ананд зашел выпить". Ананд, ветеран гражданской войны в Испании, автор высоко оцененных книг "Неприкасаемый" (1935) и "Кули" (1936), которому на тот момент было около тридцати лет, был именно тем индийским писателем, которого искал Оруэлл: "очень хорошая компания, ласковый, остроумный", - заявила Инес, с завидным послужным списком в националистической борьбе - будучи студентом, он был избит полицией за нарушение комендантского часа на следующий день после резни в Амритсаре - и широким кругом таких же друзей. Как и Оруэлл, он был уязвлен положением, в котором оказался, опасаясь распространять пропаганду и сознавая, что многие из его соратников по Конгрессу находятся за решеткой: "Единственный вопрос, который занимал мой ум все эти месяцы, - как примирить эту принадлежность с моей верой в то, что фашизм уничтожит все, за что я выступаю". Но к январю 1942 года Инес записала, что он был на борту, и ему было поручено "свести Оруэлла с нужными индийцами для его передач".

Даже здесь, в мире, где дружба переходила в профессиональные связи, поддерживать отношения было не всегда легко. Смит, в частности, была непростой натурой, вспыльчивой, обидчивой, склонной обижаться, при этом скрывая тайные навязчивые идеи, которые редко раскрывались ее друзьям: год спустя произошел оживленный обмен письмами по поводу даты пропущенной сессии записи, после чего она пожаловалась, что Оруэлл был "самым упорным лжецом, и эти небылицы всегда возвращались ко мне от других людей". Подруга Эйлин, которая иногда обедала с ней в ресторане на Джордж-стрит, недалеко от квартиры, куда Инес переехала после выселения Уэллсом, вспоминала, как обе женщины приходили поглазеть на них через окно из пластикового стекла, пока они ели; разговор Стиви, как она помнила, неизменно возвращался к отсутствующему мужу Эйлин.

Здесь, в начале 1942 года, Эйлин в определенной степени восстановила и переосмыслила себя, отказалась от должности в Департаменте цензуры и перешла на более удобную работу в Министерство продовольствия на Портман-сквер. Ее главной задачей была организация программы "Home Service" под названием "The Kitchen Front" - пропагандистского кулинарного шоу, которое пропагандировало питательные и недорогие блюда среди домохозяек. Как и ее муж, она участвовала в написании сценариев и заказе ораторов, и это было определенное перекрестное опыление; в конце концов, Оруэлл попросил ее разработать побочную программу "На вашей кухне" для Восточной службы. С каким бы энтузиазмом она ни относилась к этой работе, смерть брата все равно глубоко травмировала ее. Леттис Купер, которая впервые встретилась с Оруэллом во времена работы в Time and Tide, а затем перешла на покой в Министерство продовольствия, вспоминала слегка обеспокоенный вид Эйлин: "Она вообще ходила так, будто не думала, куда идет... У нее был такой тип ума, который постоянно перемалывал". Новые друзья Оруэлла, которые познакомились с ней в это время, думали так же: Пауэллы утверждали, что она не любила относиться ко всему легко и всегда была немного подавлена напряжением, связанным с ведением домашнего хозяйства. Домашние трудности не облегчались привычной неясностью Оруэлла с покупками. Получив указание пойти и купить цветную капусту, он заходил в первый попавшийся магазин и, если цветной капусты не оказывалось в наличии, просто возвращался домой побежденным. Как заметил Купер, другой человек зашел бы во второй магазин или вернулся с капустой.

В небольшую защиту Оруэлла можно сказать, что это был Лондон военного времени, мир очередей и дефицита, запустения и упадка, разбомбленных площадей и куч мусора. Рассказы Джулиана Макларена-Росса дают хорошее представление о царившей в нем лихорадочной атмосфере: урывками съеденные блюда в переполненных кафе; ночные поездки, сопровождаемые грохотом взрывчатки (Джанетта вспоминала поездку в типографию Horizon в Ист-Энде в разгар бомбежки); нежданные гости в поисках ночлега; проезжие мигранты, стремящиеся на военную работу. К последней категории относятся Ида и Аврил Блэр, которые в конце 1941 или в начале 1942 года покинули дом в Саутволде и отправились в Лондон, чтобы принять участие в военных действиях. Ида, хотя ей уже было за шестьдесят и здоровье пошаливало, устроилась продавцом в универмаг Селфриджа на Оксфорд-стрит; Аврил в итоге взяли на завод по производству листового металла недалеко от вокзала Кингс-Кросс. Лэнгфорд-Корт и небольшая квартира, которую обе женщины снимали в соседнем Хэмпстеде, были далеки от удобств Монтегю-Хауса, но даже здесь, на сером севере Лондона, некое подобие семейной жизни Блэров было способно воссоздать себя.

Прикованный к письменному столу пять с половиной дней в неделю и, как вскоре покажет беглый просмотр огромной массы документации, сохранившейся со времен его работы на Би-би-си, по уши погруженный в административные мелочи, бланки заказов и выплаты взносов, Оруэлл все еще просеивал политические нити, которые поглощали его с самого начала войны. Одной из них была природа тоталитарного государства нового типа, чьи размеры и идеологическое обоснование конфликт вывел на первый план. Рецензируя книгу Луиса Фишера "Люди и политика сейчас и потом" незадолго до Рождества 1941 года, он отметил, что западному демократу трудно оценить то, что происходило в гитлеровской Германии и сталинской России: "Одна из больших слабостей британской и американской политической мысли в последнее десятилетие заключалась в том, что людям, прожившим всю жизнь в демократических или квазидемократических странах, очень трудно представить себе тоталитарную атмосферу, и они склонны переводить все, что происходит за границей, в терминах своего собственного опыта". Все это напоминает поздний ночной разговор Боулинга с Портосом в "Воздухе": тоталитаризм - это нечто иное, чуждое и самоподдерживающееся; постичь его - значит расшифровать совершенно новый набор кодов.

Одновременно он начал возобновлять антипацифистское наступление, впервые начатое в течение нескольких недель после объявления нацистско-советского пакта. Рецензируя "No Such Liberty", самосознательно пацифистский трактат молодого писателя Алекса Комфорта в октябрьской Adelphi, он жаловался, что идея о том, что можно как-то победить насилие, подчинившись ему, "просто бегство от фактов". Этот аргумент был развит в его следующем письме в Partisan Review, где говорилось, что пацифизм "объективно профашистский" и что, не борясь с нацизмом, пацифист просто поощряет его по умолчанию. Как и сетования на "моральную и эмоциональную мелкость" Британии, забывшей о своих прежних разногласиях со Сталиным, когда тот стал противником Гитлера, это яркий пример того, что можно назвать моральным абсолютизмом Оруэлла. В конце концов, если немцам придется умереть - а Оруэлл принимает эту возможность - то не все ли равно, кто их убьет? Точно так же, разве пацифистам не позволены их более тонкие чувства, учитывая, что Оруэлл, безусловно, считает, что имеет право на свои? Несомненно, его жесткость в отношении войны является прямым ответом на его собственные прежние колебания. Точно так же мрачные военные новости 1941-2 годов не способствовали проявлению нюансов. Тем не менее, готовность Оруэлла упрощать сложные вопросы плохо отразилась на пацифистских левых; страница писем в Partisan Review была заполнена гневными опровержениями, а ссора с Комфортом затянулась на весь следующий год.

Третья проблема, которую Оруэлл принял близко к сердцу в первый год работы на Би-би-си, стала еще более острой в связи с его профессиональными обязанностями. Это была Индия, ее вклад в военные действия и вопрос о ее постимперском будущем. Эссе "Горизонт", написанное в начале 1942 года о его герое детства Редьярде Киплинге, возвращает нас к некоторым личным конфликтам, освещенным в "Бирманских днях" и автобиографических разделах "Дороги на Уиган Пирс". Половина Оруэлла знает, что империализм - это коммерческий рэкет - самого Киплинга укоряют за то, что он не понимает, что империи строятся на рабском труде и экономической эксплуатации. Но другая половина не может скрыть своего восхищения личным динамизмом, который поддерживал британское правление в Индии, и достижениями касты, состоящей из "людей, которые делали вещи". Мы возвращаемся в мир "Сердца тьмы" Конрада - книги, которой Оруэлл очень восхищался - и персонажа, который замечает, говоря о карте мира, что "там было огромное количество красного цвета - приятно видеть в любое время, потому что знаешь, что там делается настоящая работа". Что касается судьбы Индии, то Оруэлл снова попадает в обе ловушки - слишком просвещенный, чтобы презирать надежду на свободу для подвластной расы, слишком осмотрительный, чтобы не понимать, что либеральный принцип может зайти так далеко. Как он язвительно замечает, Индия, управляемая в соответствии с принципами, отстаиваемыми Э. М. Форстером, не смогла бы продержаться и недели.

Все это неизбежно возвращало его к вопросу о практической политике и его собственном участии в ней. В конце концов, проблемы, связанные с самодержавием, пацифизмом и демонтажем империи, могли быть решены только политиками. Если проследить идеологический прогресс Оруэлла в начале 1940-х годов, то можно увидеть, что писатель находится в поисках политического спасителя, того "одного-единственного человека", упомянутого в письме в Partisan Review, обладающего достаточной харизмой, чтобы провести свои идеи в правительственную политику. Он нашел его весной 1942 года в лице члена парламента от лейбористов сэра Стаффорда Криппса, недавно назначенного в коалиционный кабинет лидером Палаты общин и лордом Тайной печати. Связь Оруэлла с Криппсом, какой она была, стоит рассмотреть подробнее, поскольку "красный сквайр", как окрестили его газеты, был, за возможным исключением Аневрина Бевана, единственным политиком 1940-х годов, с которым он, похоже, поддерживал какие-либо отношения. Очевидно, что притяжение было личным: в Криппсе, высоком, аскетичном, легендарно пуританском - Черчилль однажды заметил о нем: "Там, кроме милости Божьей, идет Бог" - Оруэлл нашел изобилие качеств, которыми он больше всего восхищался: убежденность, решительность, безошибочное чутье на то, что морально правильно; прежде всего, решимость придерживаться своих убеждений.

Вы подозреваете, что он также видел в Криппсе фантомное отражение самого себя. С точки зрения лейбористской партии, новый министр кабинета был высокоумным маньяком, аутсайдером из высшего класса - его отец был пэром-лейбористом - который стоял в стороне от всех крупных политических переоценок 1930-х годов, и, кроме того, левым патриотом, который вернулся из поездки в Советский Союз в состоянии глубокого разочарования. Публичное признание качеств Криппса было дано в одном из еженедельных "Обзоров новостей" за март 1942 года, где отмечалось, что "выдающейся чертой сэра Стаффорда Криппса... всегда было его абсолютное нежелание поступиться своими политическими принципами". Кроме того, он был активно вовлечен в будущее Индии: провал миссии Криппса, чьи предложения по самоуправлению были отвергнуты националистическими лидерами, оставил Оруэлла в глубокой депрессии. Все это придало Криппсу почти мессианский статус среди некоммунистических левых весной и в начале лета 1942 года, когда его личные качества казались еще более желанными на фоне разговоров о немецком вторжении (оно было предсказано на май) и японского нападения на Бирму.

Желая увидеть своего героя в действии, Оруэлл в конце апреля отправился в Вестминстер, чтобы послушать дебаты по Индии. Зал Палаты лордов, где сейчас заседала разбомбленная Палата общин, имел обветшалый вид, а члены парламента показались ему "просто призраками, тараторящими в каком-то углу, пока реальные события происходят в другом месте", но речь Криппса произвела на него впечатление. Через две недели он был рад встретить великого человека в приемной Палаты лордов: "более доступный и непринужденный, чем я ожидал, и вполне готовый отвечать на вопросы". Письмо в Partisan Review, написанное 8 мая, но не опубликованное до лета, отражает этот ранний энтузиазм: "Основной факт заключается в том, что люди сейчас так же сыты и готовы к радикальной политике, как и во время Дюнкерка, с той разницей, что теперь у них есть, или они склонны думать, что у них есть, потенциальный лидер в лице Стаффорда Криппса". К началу июня, когда Криппс выразил желание встретиться с некоторыми "литературными людьми", Оруэлл позаботился о том, чтобы оказаться среди довольно пестрой компании писателей (среди них были Эмпсон, Джек Коммон и Гай Берджесс), которые собрались в толпе. Но последовавший за этим "длинный вечер" удался лишь отчасти. Он нашел Криппса человечным и "готовым слушать", хотя тот и сделал, по крайней мере, для Оруэлла, несколько "ужасающие" замечания и, похоже, не понял его убеждения, что будет катастрофой, если война не закончится без серьезных социальных потрясений: Криппс, по мнению Оруэлла, был, по сути, технократом, которого не беспокоил бы идеологический уклон любого послевоенного режима, если бы он обеспечивал прогресс.

Учитывая то, что мы знаем о темпераменте Оруэлла, в этой встрече есть что-то до боли предсказуемое. Вы чувствуете, что ни один левый политик - и уж тем более тот, кто знал о своей ответственности перед изменчивым электоратом, - никогда не мог соответствовать тем ожиданиям, которые возлагал на него Оруэлл. Одного желания слушать было недостаточно. Оруэлл не верил, что Криппс был коррумпирован; он просто попал в сети министерской политики, был порабощен протоколом и тем, что Оруэлл в своем дневнике называет "официальным мышлением". Он поддерживал контакт с Криппсом и был достаточно близок к нему, чтобы секретарь Криппса Дэвид Оуэн показал ему проект заявления государственного секретаря по делам Индии о послевоенной политике в отношении Бирмы, но ущерб был нанесен. Если политика Оруэлла в конце 1940-х годов все больше становилась вопросом причин и призывов к символическим жестам намерений, то его отход от практической, директивной стороны деятельности правительства вполне мог начаться здесь, в его болезненной реакции на "ужасающие" замечания Криппса. Важно отметить, что официальное заявление, с которым он ознакомился, было столь же огорчительным для старой руки Бирмы: оно предлагало прямое правление и реколонизацию страны британскими комбайнами, которые эксплуатировали ее ресурсы в межвоенный период. Прошу Бога, чтобы ни один документ такого рода не попал в руки врага", - писал Оруэлл.

Наступило лето. Немецкое вторжение не состоялось, хотя японское нападение на Бирму привело армии императора к воротам Индии. Вернувшись на северо-запад Лондона, Оруэлл и Эйлин снова переехали в двухуровневую квартиру - первый этаж и подвал - по адресу 10 Mortimer Crescent, Kilburn. Здесь было больше свободного места, чем в их прежних лондонских жилищах, и гостей часто приглашали переночевать на походных кроватях, разложенных в подвале рядом с котлом и в виду токарного станка, на котором хозяин с гордостью выполнял плотницкие работы. Пауэлл оценил условия как вполне сносные ("Там было просторно"), но его разбудила воздушная тревога в 4 часа утра. Беспокойство усилилось, когда Оруэлл, спотыкаясь, спустился по лестнице в темноте, объяснив, что он "скорее рад" налету: когда его не будил зенитный огонь с местной батареи, он обычно был слишком ленив, чтобы топить котел. Друзья отмечали, что обшарпанная атмосфера заведения в Килберне подходила Оруэллу, что он чувствовал себя там как дома, и что фон соответствовал одному из видов, которые он принимал: "Это вполне мог быть кабинет хозяина в загородном доме", - заметил Пауэлл о комнате, где он работал.

В профессиональном плане разочарование уже наступало. Открывая свой дневник в марте 1942 года, Оруэлл отметил, что атмосфера на Би-би-си - "нечто среднее между школой для девочек и психушкой, и все, что мы делаем в настоящее время, бесполезно или чуть хуже, чем бесполезно". Середина лета принесла еще одну жалобу: "То, что поражает в Би-би-си - и, очевидно, то же самое происходит в различных других отделах - это не столько моральное убожество и бесполезность того, что мы делаем, сколько чувство разочарования, невозможность добиться чего-либо". Критики иногда предполагают, что ссора Оруэлла с его работодателями была по существу философской или, во всяком случае, политической - что он возмущался моральными двусмысленностями, которые навязывала ему работа в пропагандистском учреждении во время национального кризиса. Но если его отвращала интеллектуальная нечестность, которую он видел вокруг себя, отсутствие взвешенных суждений, ложь в репортажах итальянского радио и - ближе к дому - изменения сценария, которых требовали цензоры, то он также был реалистом в отношении роли корпорации в распространении информации. Войны нужно было выигрывать, а общественное мнение - менять. Насколько эффективнее было бы освещение вторжения на Мадагаскар весной 1942 года, если бы оно было представлено как нечто большее, чем старый империалистический захват земель, сокрушался он.

В конечном счете вы подозреваете, что во многом недовольство Оруэлла Би-би-си было виной запутанной бюрократии, а не прямого морального отвращения, не говоря уже о подозрении, что вряд ли кто-то слушает передачи. (Когда его коллега Лоуренс Брандер вернулся из шестимесячного путешествия по Индии, в ходе которого он провел исследование аудитории, Оруэлл отметил, что его выводы были настолько удручающими, что он едва ли смог заставить себя записать их). Однако то тут, то там таятся намеки на более глубокое недомогание, выходящее за рамки раздражения от необходимости иметь дело с леди Григг или гоняться за ораторами, не ответившими на его приглашения. В письме к поклоннику, написанном через три года после окончания войны, Оруэлл обронил дразнящую ссылку на то, что он был "истериком" большую часть ее продолжительности. Что он имел в виду? Документальные свидетельства о событиях в тылу в 1939-45 годах говорят о том, что определенное количество психологических расстройств было эндемическим явлением среди людей, которые работали долгие часы в правительственных учреждениях во время блица и последовавших за ним нервных месяцев. Филип Тойнби, более молодой писатель, чьими работами Оруэлл восхищался, вспоминал свое собственное истерическое состояние в 1941-3 годах: "Дико жалуясь в разгар войны, убивавшей миллионы людей, на невыносимый ужас от того, что каждый день приходится работать в Министерстве экономической войны!".

Несчастье самого Оруэлла, похоже, проявлялось в бесконечных размышлениях о несправедливости и неравенстве, которые он видел вокруг себя, - беспокойство, которое иногда могло иметь печальные, если не замеченные, личные последствия. Его коллега по Би-би-си Джон Моррис вспоминал, как в начале 1943 года его друг Л. Х. Майерс попросил пригласить Оруэлла к себе домой. Оруэлл отклонил приглашение на ужин, но согласился заглянуть к нему после. "Я полагаю, вы обедали у Булестена?" - спросил он, назвав дорогой ресторан, директором которого был Майерс. Моррис, уйдя готовить кофе, вернулся и обнаружил, что разговор затих: Оруэлл смотрит в огонь; Майерс явно глубоко уязвлен тем, что его считают символом социальной элитарности. Эта сцена повторилась несколько месяцев спустя, когда Майерс, наткнувшись на Оруэлла в разговоре с Питером Ванситтартом, пригласил их обоих на ужин. Прежде чем Ванситтарт успел открыть рот, Оруэлл ответил: "О нет, Лео, мы не собираемся есть твою еду с черного рынка". И снова Майерс - уже запущенный в депрессивную спираль, которая приведет его к самоубийству весной 1944 года - был глубоко уязвлен. Но можно сделать вывод, что Оруэлл, если бы ему стало известно о щедрости Майерса по отношению к нему, не был бы удручен: Майерс владел акциями высококлассного ресторана; он должен был знать лучше.

Иногда случались моменты передышки: две недели ежегодного отпуска на ферме в Вустершире в первые две недели июля, где он наслаждался рыбалкой и, вполне возможно, получил идею или две для "Фермы животных", но беспокоился, что крапивники и матросы, работающие на полях, по сути, были чернорабочими; выходные в начале августа в Уоллингтоне, где он строил курятник и размышлял, что "нет чувства вины или пустой траты времени, когда я занимаюсь чем-то подобным - наоборот, смутное ощущение, что любое разумное занятие должно быть полезным или, во всяком случае, оправданным.' Вернувшись на работу, его растущее недовольство разделяли его друзья. Файвел считал, что он "засекает время". Джордж Вудкок, который впервые встретил его в студии Би-би-си в конце 1942 года, считал его разочарованным, мрачно сознающим, что его талант пропадает зря ("вскоре он обнаружил, что на самом деле мало что может сделать"), и еще большим недостатком профессиональных знаний: у него были самые элементарные представления о радиопроизводстве, считал Вудкок , а его испорченный голос был слишком тонким, чтобы сделать его эффективным диктором.

В ретроспективе это звучит как еще один пример того, как черно-белый взгляд Оруэлла на свою жизнь скрытно - или не очень скрытно - передается его аколитам. Каким бы скучающим или разочарованным ни был Оруэлл в своих глазницах на Портленд-плейс и 200 Оксфорд-стрит, его пребывание в Индийском отделе принесло существенные плоды. Прежде всего, это несомненная компетентность его собственной работы. Десмонд Эйвери в своей небольшой книге о времени работы Оруэлла на Би-би-си отмечает его способность превращать такие рассказы, как "Лиса" Силона и "Ускользание под микроскопом" Уэллса, в получасовые аудиодрамы. Были показаны индийские пьесы, и долгое и вежливое наблюдение за серией под названием "Let's Act It Ourselves", представленной командой мужа и жены Балраджа и Дамьянти Сахни, направленной на поощрение субконтинентального театра на прогрессивных началах ("Разрушьте барьеры денег, касты, вероисповедания и дайте им понять, что они - одна нация").

И в любое время Оруэлл пытался расширить сферу своих полномочий, приглашая лекторов, которых можно было тихонько подтолкнуть к тому, чтобы они вызвали рябь или две волны в спокойном бассейне вещания BBC Empire. Реджу Рейнольдсу было разрешено говорить о тюремной литературе, хотя предложение о том, чтобы он продолжил эту тему статьей о русском анархисте Кропоткине, было признано слишком далеким шагом. Левый Вудкок, который скрестил с ним шпаги в спорах по поводу "Партизанского обозрения", был рад, что ему предложили внести свой вклад, но попытался отказаться на том основании, что это может скомпрометировать его принципы. Оруэлл был спокоен. Индийские передачи "не так плохи, как могли бы быть", утверждал он, а учитывая, "какая грязь и мерзость обычно льется в эфире", он считал, что "сохранил наш маленький уголок в чистоте". Помимо всего прочего, в эфире выходил "Голос" - литературный журнал, первый номер которого вышел в августе 1942 года и содержал новое стихотворение Дилана Томаса, монолог Инес Холден и обсуждение поэзии Генри Триса с участием Эмпсона и Ананда.

У Оруэлла были сомнения по поводу этого эксперимента. Это худший момент для создания журнала", - сказал он слушателям, которые до этого были в курсе нацистских танков, идущих по Дону, и сражений в Тихом океане. Средство передачи тоже казалось неподходящим для того эффекта, который он пытался произвести: как он знаменито заметил: "Поэзия в эфире звучит как муза в полосатых брюках". Тем не менее, за шесть месяцев своего существования Voice процветал. Если авторы, как правило, состояли из высокопоставленных литераторов, таких как Элиот, Форстер и Эдмунд Бланден, а также друзей самого Оруэлла (Эмпсон, Холден, Ананд), то нашлось место и для более экзотических талантов, таких как вест-индская писательница Уна Марсон, которая приняла участие в четвертом выпуске и прочитала свое стихотворение "Banjo Boy". Сохранившиеся сценарии, хотя и несколько сценические ("Жаль, что его [Уилфреда Оуэна] здесь нет, чтобы прочитать это. Он был убит. Но сегодня у нас в гостях Эдмунд Бланден. Кстати, он редактировал стихи Оуэна. Как насчет того, чтобы он прочитал одно или два своих стихотворения?" - а что, если бы Бланден отказался?), показывают энтузиазм Оруэлла по отношению к проекту и его понимание того, что, в рамках признанных ограниченных рамок, можно сделать для литературной дискуссии в эфире.

Но он уже начал задумываться о том, что его время вышло: в письме Вудкоку от 2 декабря 1942 года он сомневается, "останусь ли я на этой работе еще долго". Куда бы он ни посмотрел, везде его ждало политическое или личное разочарование. Криппс, хотя и оставался на своем посту, казалось, держал порох сухим. Сам Оруэлл стремился приступить к серьезной работе, но, как он говорил Муру, у него не оставалось времени ни на что, кроме случайной журналистики. Многообещающая связь с книжными страницами Observer, которые теперь курировал Коннолли, была заблокирована вмешавшимся редактором Айвором Брауном, который отклонил рецензию Оруэлла на книгу "Отступление на Востоке" на том основании, что ее язвительная критика британского бизнеса сыграет на руку американским конкурентам. Оруэлл вернул Коннолли различные другие книги, объяснив, что его профессиональная честность была нарушена. Как и Норман Коллинз до него, Браун ("эта старая сова") был быстро включен в галерею ненадежных спонсоров Оруэлла и оставался там до конца их профессиональных отношений. С другой стороны, он продолжал расширять свой социальный и профессиональный диапазон, поддерживая связь с Астором, который вскоре сделает Observer своей личной вотчиной, встречаясь с военным стратегом Б. Х. Лиддел-Хартом, которого он считал пораженцем, посещая с Эмпсоном близлежащие пабы после сессий записи Би-би-си. Признаком того, что Эмпсон ему нравился, была его готовность говорить о своем пребывании в Бирме. Некоторые вещи, которые ему приходилось делать в качестве полицейского, не вошли в "Бирманские дни", признался он своему широко раскрывшему глаза слушателю.

Тем временем, в последние дни 1942 года военная ситуация улучшалась. Битва за Сталинград продолжалась; в Новой Гвинее шло австралийское наступление; кампания союзников в Западной пустыне была близка к победе. Тем не менее, рутина BBC продолжала тянуть его вниз. Цензоры отказались пропустить выступление Ананда о гражданской войне в Испании, а в самый последний день года произошло ужасное утро, опять же с участием леди Григг, на котором, как он сообщил директору Восточной службы Л. Ф. Рашбруку Уильямсу, "все, что могло пойти не так, пошло не так". Еще более неприятной была мысль о том, что серьезная работа осталась незавершенной. Спустя всего шестнадцать месяцев своей карьеры телеведущего он понял, что ему необходимо вырваться из замкнутого пространства Би-би-си в свежую среду, где у него будет время подумать. Прежде всего, он хотел написать книгу.

Глава 23. Начала и концы

Единственная газета в Англии, которая не поддерживала некритически правительство, не выступала против войны и не проглотила русский миф.

Взгляд Оруэлла на "Трибуну

Я знал, что с этой книгой у нас будет много проблем.

Письмо Леонарду Муру, 15 апреля 1944 года

Оруэлл был известен тем, что не умел обсуждать незавершенные работы. Друзья, расспрашивавшие его о книгах, которые он писал, или о его планах на будущее, часто оставались в недоумении от предоставленных подробностей, не веря, что из них может получиться что-то стоящее. Так было и с "Фермой животных", которая начала формироваться в его воображении в первые месяцы 1943 года. Оруэлл всегда утверждал, что идея этой размашистой сатиры на советскую революцию возникла у него еще в 1937 году, когда он наблюдал за маленьким мальчиком, ведущим огромную лошадь по деревенской дорожке, и задался вопросом, что могло бы произойти, если бы животное взяло свою судьбу в свои руки, но даже сейчас, более полувека спустя, краткое изложение того, что он имел в виду, как правило, преуменьшает первоначальный замысел. Майкл Мейер, двадцатиоднолетний выпускник Оксфорда, с которым он впервые встретился ранней весной, вспоминал, что роман - еще не написанный - был представлен ему как "своего рода притча о людях, которые были слепы к опасностям тоталитаризма, действие которой происходит на ферме, где животные берут власть в свои руки и делают это так плохо, что они снова вызывают людей". Мейер, хотя и был поклонником творчества Оруэлла, не был впечатлен. Прочитав законченную копию два года спустя, он был "ошеломлен и восхищен", обнаружив, что она не имеет почти никакого отношения к этому "ужасному резюме".

Существует несколько объяснений долгому и извилистому пути "Animal Farm" к публикации летом 1945 года. Одно из них - время, которое потребовалось Оруэллу, чтобы организовать свой уход с Би-би-си, задача, которая в итоге заняла его силы почти на весь 1943 год. Друзья, с которыми он обсуждал свои перспективы, не сомневались в его решимости уйти в другое место, как только появится что-то подходящее. Тоско Файвел вспомнил разговор, состоявшийся в начале года, в котором Оруэлл, мрачно рассуждая об ужасности своей работы и низком качестве программ, заметил, что "к счастью, у них так мало слушателей". Файвел, как всегда, попытался поднять ему настроение. Конечно, он преувеличивал? В конце концов, он работал с интересными людьми, а на войне есть работа куда менее приятная, чем эта. Но это было не то, что следовало сказать. Согласная работа на войне - это последнее, чего он хотел, - ответил Оруэлл. Что касается продукции индийского отдела Би-би-си, то даже когда беседы носили чисто культурный характер, они так или иначе сохраняли пропагандистский элемент: все, что было политически неприемлемо, обязательно исключалось.

Не могло быть и речи о том, чтобы он вернулся к постоянной писательской работе. Его устраивала только какая-нибудь стоящая работа на неполный рабочий день, которая позволяла бы ему достаточно отдыхать, чтобы продолжать работу над книгой. Письмо помощнику редактора Partisan Review Дуайту Макдональду от начала января, в котором говорится, что "вполне возможно... что я получу работу, которая на некоторое время увезет меня из Англии", намекает на какую-то должность иностранного корреспондента. Но еще один ключ к разгадке представлений Оруэлла о подходящем месте работы кроется в его попытках поддерживать связь с "Трибюн". Его рецензия на "Письма об Индии" Ананда, появившаяся в номере от 19 марта, вызвала раздраженный ответ Леонарда Вульфа, который написал предисловие к книге и которому не понравилось обвинение Оруэлла в левом "сентиментальном" отношении к империи. Tribune, можно с уверенностью сказать, была газетой в духе Оруэлла: левая, но против Сталина; готовая поддержать Черчилля, пока шла война, но желающая отказаться от его услуг, как только она закончится. Были и личные связи: Стаффорд Криппс вложил большую часть капитала в запуск газеты еще в 1937 году; Джон Кимче был в штате сотрудников; а в лице Аневрина Бевана, который занял пост редактора в 1942 году, политик, которым он, похоже, искренне восхищался, был приверженцем социальных перемен и смены экономической власти. Это были мощные стимулы, но на данный момент ряды редакции Tribune были полны.

Если к середине 1943 года положение Оруэлла на Би-би-си становилось все более трудным, то темпы его работы по-прежнему впечатляли. Программа "Голос" подошла к концу, но в дополнение к рутинной работе появились новые серии на "Современные поэты" и "Великие драматурги", а также "художественные адаптации" (жанр, который Оруэлл одобрял) Анатоля Франса и "Макбета". К этому этапу своей карьеры на Би-би-си его отношение к корпорации было любопытным и обоюдоострым: С одной стороны, он знал, как работают правила и на какие компромиссы приходится идти, чтобы действовать в их рамках; с другой стороны, ему доставляло удовольствие видеть, как далеко можно зайти. Впервые общаясь с канадским поэтом Полом Поттсом (Paul Potts), (в основном) приветливым богемным чудаком, который стал одним из его близких друзей, он поспешил предупредить нового автора: "Мне не нужно говорить вам, что вы должны следить за тем, что говорите". То, что Оруэлл был рад проигнорировать свой собственный совет, становится ясно после того, как в Малайе разгорелась нешуточная ссора, вызванная выпуском информационного бюллетеня, содержание которого было утеряно, вплоть до записки заместителя советника по иностранным делам генеральному директору, в которой тот сообщал, что передача если и не противоречит политике корпорации, то "неадекватна и не соответствует перспективе".

Смотрел ли кто-нибудь на них? И если да, то как они реагировали? Проводились внутренние рекламные кампании, направленные на расширение потенциальной аудитории, но в протоколе заседания департамента от 12 мая отмечается, что конкурс, организованный службой хиндустани, привлек только одного участника. Разведывательное подразделение Брандера составило примитивные рейтинги одобрения аудитории, но они не принесли ни крошки утешения продюсеру Э. А. Блэру. Несмотря на разрешение от ноября 1942 года, позволявшее ему передавать обзоры новостей под своим профессиональным именем в надежде привлечь пронационалистически настроенных слушателей, рейтинг Оруэлла составил 16 процентов - даже ниже, чем у недостаточно подготовленной и болтливой леди Григг, и на много лет дальше, чем у таких титанов передачи, как Дж. Б. Пристли. Все это не должно было поднять самооценку писателя, десять лет работающего в профессии и находящегося на пороге своего сорокалетия - возраста, в котором большинство писателей имеют хотя бы некоторое представление о том, как складывается их карьера. Здесь, весной 1943 года, Оруэлл должен был осознавать, что в профессиональном плане он находится на дне. Он не публиковал романы в течение четырех лет и полноценные нехудожественные произведения в течение почти трех. И все же, даже если подтверждение этому появится только через много лет после его смерти, он быстро стал оказывать решающее влияние на плеяду начинающих писателей, которые начали открывать для себя его творчество.

Некоторые из этих аколитов были недавними выпускниками, как Мейер, или все еще втянутыми в университетскую систему. Молодой Филип Ларкин (род. 1922) был его поклонником, сообщив своей матери после выступления Оруэлла в английском клубе Оксфорда в начале марта, что "я встретил Джорджа Оруэлла, который очень мил, хотя и не совсем соответствует политической линии Попа". Его младший оксфордский современник Джон Уэйн (родился в 1925 году) вспоминал, с каким энтузиазмом он обрушился на работы Оруэлла для Tribune и Horizon: большая часть послевоенного бунта против модернизма, заложенного литературными движениями 1950-х годов, началась здесь в ответ на боевую, беспринципную журналистику Оруэлла. В некоторых случаях поклонники были еще школьниками. Дэвид Холбрук (родился в 1923 году), чей путь пересечется с путем Оруэлла несколько позже, познакомился с "Homage to Catalonia" и "Inside the Whale" в своей норвичской гимназии в первые годы войны. Одновременно Оруэлл начал оказывать влияние на романистов 1940-х годов: Роман Джулиана Макларена-Росса "Любовь и голод" (1947), повествующий об опыте автора по продаже пылесосов на южном побережье в довоенное время, не только заимствован из романа "Сохрани полет аспидистры", но и признает этот долг посредством второстепенного персонажа по имени Комсток.

Ферма животных" закрепит и расширит это влияние, но все еще не было возможности создать условия, в которых она могла бы быть написана. Между тем, нужно было решать и личные проблемы. Эйлин была нездорова, ее тяготила работа, но, как заметили ее друзья, она не заботилась о себе и все еще была готова мчаться в Килберн, чтобы приготовить обед Оруэллу во время его длительного отпуска по болезни зимой 1943 года. Ида Блэр, имевшая склонность к заболеваниям грудной клетки, свойственную ее сыну, умерла 19 марта от сердечной недостаточности, вызванной бронхитом и эмфиземой. Аврил вспоминала, что Оруэлл, присутствовавший при смерти, был глубоко потрясен кончиной матери, не в последнюю очередь из-за экземпляра "Homage to Catalonia", который лежал на ее кровати. В других местах военные новости, которые то и дело появлялись в лондонских письмах Оруэлла, были обнадеживающими; в политическом плане главной темой была недавно созданная партия "Общее богатство" сэра Ричарда Акланда. Оруэлл диагностировал социализм без классового конфликта и моральной, а не экономической направленности, принюхивался к элементам утопизма и демагогии, которые он обнаружил в подходе Акланда, но решил, что тот лучше разбирается в практической политике, чем некоторые левые силы: "У нее может быть шанс на власть, если возникнет другая революционная ситуация".

Хотя время его работы на Би-би-си подходило к концу, он, как ни странно, оставался человеком корпорации, преданным своим сотрудникам и стремящимся поддержать их в мире за пределами вещания. Он написал восторженное письмо в Королевский литературный фонд от имени писателя Седрика Довера, высоко оценив его талант и подчеркнув, что "писатели англо-индийской крови - большая редкость и находятся в особенно выгодном положении, чтобы осветить некоторые из самых сложных проблем современности, в частности проблему цвета кожи". Лояльность распространялась и на саму Би-би-си, и лево-пацифистские нападки обычно заставляли его бросаться на ее защиту. Обмениваясь байроническими строфами с Алексом Комфортом в Tribune, после того как Комфорт под псевдонимом Обадия Хорнбрук написал стихотворное "Письмо американскому гостю", он, казалось, был менее раздражен пацифизмом своего противника, чем его нападками на "Би-би-си как букмекера, сутенера и ветеринара / Представляющего воздушных вице-маршалов, настроенных на ликование / Нашим набегам на города с местью...".Дело не только в том, что Оруэлл сам нанимал некоторых из этих воздушных вице-маршалов или подобных им дикторов, просто он знал, какова жизнь внутри пропагандистской машины в Портленд-Плейс. Как он объяснил Комфорту, который ему нравился и в чей журнал "Нью Роуд" он впоследствии писал, именно мысль о благонамеренных, но бесплодных трудах Эмпсона для Китайской службы так его раздражала.

К этому времени его стремление уйти было хорошо известно. Как он сказал Рейнеру Хеппенстоллу в августе: "Я точно уйду с Би-би-си примерно через три месяца". Помня об установленном законом двухмесячном сроке уведомления, он отклонил предложение Айвора Брауна о том, чтобы Observer послал его в Алжир и Сицилию для репортажа о военных действиях союзников. Новости из Tribune были многообещающими: Джон Аткинс отказывался от должности литературного редактора, чтобы работать в "Масс Обсервер". Файвел усиленно лоббировал интересы своего друга, и в начале осени пришло предложение от Бевана, что он должен присоединиться к сотрудникам, не только вести книжные страницы, но и вести еженедельную колонку, а также иногда писать короткие эссе и статьи, если позволит место. Зарплата составляла 500 фунтов стерлингов в год - меньше, чем он зарабатывал на Би-би-си, но с неоценимым преимуществом: два дня в неделю он мог посвящать написанию собственных статей. Вернувшись из двухнедельного отпуска в начале сентября, он написал заявление об уходе на имя Рашбрука Уильямса, указав в качестве причины своего решения осознание того, что "в течение некоторого времени я сознавал, что трачу свое собственное время и общественные деньги на работу, которая не приносит никакого результата".

Корпорация с сожалением провожала его: на заседании Восточной службы в конце октября было выражено "сожаление" и "выражена признательность мистеру Блэру за его работу по организации английских программ в Индии в течение последних восемнадцати месяцев". Все это говорит о том, что Оруэлл, имея слабое здоровье и валясь с ног, проделал хорошую работу в трудных обстоятельствах. Мнение самого Оруэлла о двух с четвертью годах, проведенных им в коридорах Би-би-си и студиях звукозаписи, мгновенно укрепилось. Как он сказал корреспонденту журнала Partisan Review Филипу Раху вскоре после своего ухода 24 ноября: "Я покинул Би-би-си после двух впустую потраченных лет". Если он считал, что не оказал заметного влияния на Би-би-си, то время, проведенное в ее помещениях, как оказалось, оказало глубокое влияние на некоторые из его последующих произведений. Во многом это было связано с атмосферой: бескрайние коридоры, переполненные столовые, а главное, удушающее покрывало бюрократии, которое опускалось на головы каждого сотрудника с того момента, как он только входил в дверь. Коллега Эмпсона Ральф Бонвит позже отметил, насколько хорошо то, что он назвал "смешением клаустрофобии и отказа от частной жизни", было передано в "Девятнадцать восемьдесят четыре".

К общему воздействию Би-би-си на его сознание можно добавить конкретные детали, которые пробивались в его творческое воображение. Редакционные совещания Восточной службы проходили в комнате 101. Эмпсон - ученый, педантичный и энтузиаст техники "базового английского", которую в то время внедрял профессор К. К. Огден, - более чем правдоподобный кандидат на роль оригинала одержимого ньюспиком Сайма. А еще была фаланга женщин-чаровниц, которых можно было видеть каждое утро сидящими в приемной и ожидающими, пока они соберут свои уборочные принадлежности, прежде чем отправиться с метлами в руках и пением на ходу подметать пустынные проходы, и которые явно что-то давали простушке, за которой Уинстон наблюдает из окна своего глазка над магазином мистера Чаррингтона. Но прежде всего, в мире профессионалов, в центре внимания которых было радио и новости, постоянно поступающие из оккупированной Европы, было всепроникающее чувство пропаганды и того, как ее можно использовать. Можно отметить, например, запись в дневнике Оруэлла от июня 1942 года, в которой говорится об уничтожении чешской деревни, жители которой были виновны в укрывательстве убийц Рейнхарда Гейдриха, исполняющего обязанности рейхспротектора Богемии и Моравии; мужчин расстреляли, женщин отправили в концентрационные лагеря, а их детей отправили на "перевоспитание". В зверства военного времени, считает Оруэлл, "можно верить или не верить в соответствии с политическими пристрастиями, совершенно не интересуясь фактами и не желая менять свои убеждения, как только изменится политическая обстановка".

Бдительно следя за последствиями фашизма, который практиковали Гитлер и его приспешники, Оруэлл начал сомневаться в том, что социализм, или, скорее, некоторые формы социализма, являются ответом. Незадолго до ухода с Би-би-си он написал для газеты "Обсервер" остроумную рецензию на книгу Гарольда Ласки "Размышления о революции нашего времени". На него произвел впечатление общий тезис Ласки - он хотел всего того, чего хотел Оруэлл, включая централизованную собственность, плановое производство, социальное равенство и столь желанную абстракцию "позитивное государство" - и в то же время оспаривал его предположение, что все это можно совместить с демократией и свободой мысли. В конце концов, Ласки сдерживало его "нежелание признать, что социализм имеет тоталитарные возможности". Это, естественно, было ключевой темой редакционных конференций "Трибюн", на которых Оруэлл теперь присутствовал в тесном офисе газеты на Стрэнде, 222. Антисталинизм, который исповедовал Беван, иногда было трудно поддерживать в мире, где даже правые газеты печатали восхищенные статьи о "дядюшке Джо", и в лейбористской партии, где десятки членов парламента и кандидатов в депутаты скрывали или не могли скрыть коммунистические наклонности. У Мика две карты", - сказала однажды Бернарду Крику сестра Яна Микардо, избранного от Рединга в 1945 году, сдержанно признавая одновременное членство ее брата в лейбористской и коммунистической партиях.

С самого начала - он приступил к своим новым обязанностям в начале последней недели ноября - Оруэлл чувствовал себя в Tribune как дома. Атмосфера была благоприятной; ему нравились сотрудники; было время писать, и даже был удобный автобус, номер 53, чтобы отвезти его домой в Килберн. Беван восхищался своим новым сотрудником, хотя и признавал, что в некоторых областях политики они никогда не сойдутся во взглядах. Одной из них была увлеченность редактора идеей сионистского государства: Файвел вспомнил редакционное собрание, на котором Беван произнес просионистскую речь, а Оруэлл, к всеобщему изумлению, заметил, что сионисты - это "всего лишь кучка евреев с Уордур-стрит, которые имеют контрольный пакет акций британской прессы". Заведующий литературными страницами за столом, заваленным книгами и рукописями, в кабинете, выходящем на задний двор, "запертый, без места для своих длинных ног", как выразился один из читателей, он был чрезмерно снисходительным комиссаром рецензий, чей энтузиазм по отношению к новым талантам иногда приводил к промахам в суждениях. Несколько друзей-литераторов, среди которых были Хеппенстолл, Герберт Рид и Стивен Спендер, были безуспешные попытки привлечь Элиота и Ф. Р. Ливиса в штат рецензентов, но упор на молодежь привел к жалобам на присутствие того, что Джордж Вудкок назвал "большим количеством мусора от молодых писателей, не подающих никаких надежд".

Проблема заключалась в добром сердце Оруэлла и, как вы понимаете, в воспоминаниях о его собственных попытках утвердиться в качестве писателя за дюжину лет до этого. Пол Поттс однажды видел, как он с чувством вины засовывал десятишиллинговую купюру в конверт с маркой, содержащий стихотворение, которое "даже он не мог заставить себя напечатать". Файвел, , сменивший его на этом посту, был поражен, обнаружив, что в столе литературного редактора есть ящик, полный рукописей, которые так и не были возвращены владельцам. Большинство из них были "невыразимо плохими", - признал Оруэлл. Файвел вспоминал, что он навсегда запомнил то время: "Выдвигал ящик здесь и там, обнаруживал, что в каждом случае он набит письмами и рукописями, с которыми следовало бы разобраться несколькими неделями раньше, и поспешно закрывал его снова". В офис потянулся поток звонивших, привлеченных слухами о мягком прикосновении. Но если нельзя забывать о неспособности Оруэлла как литературного редактора и его иногда эзотерическом выборе материала - первым заказом Питера Ванситтарта была книга о датском движении народного искусства, - то в равной степени можно сказать и о его благосклонности. Некоторые из молодых рецензентов, которых он ввел на книжные страницы Tribune - например, сам Ванситтарт или начинающий художественный критик Дэвид Сильвестр - были достойны поощрения. До прихода Оруэлла на работу рецензии писались безвозмездно, но новый литературный редактор позаботился о том, чтобы его сотрудники получали зарплату, хотя бы по гинее за колонку.

Прежде всего, Оруэлл проявлял личный интерес к своим молодым соавторам, угощая их выпивкой в пабах на Флит-стрит после работы, посылая им записки с выражением поддержки ("Конкурс TRIBUNE", - гласила заметка, обнаруженная среди бумаг Макларена-Росса, - "Оруэлл прислал обратно мою, сказав, что она почти получила приз") и позволяя им подменять его, если ему случалось отсутствовать. Все это - забота Оруэлла, его желание общаться, а также очевидные особенности его темперамента - произвело неизгладимое впечатление на целую вереницу писателей-подмастерьев, которые прошли через двери Tribune в период 1943-5 гг. Сидней Бейли, пацифист йоркширского происхождения, который в конце своей работы в газете рецензировал для него книги по азиатской политике, оставил показательную зарисовку о том, как "высокий и исхудалый" литературный редактор, с бледным лицом "и измученным выражением", выпытывает у своего молодого друга подробности о швейной фабрике в Лидсе, на которой он работал, и о своем опыте в Бирме в начале войны. Как и многих других наблюдателей, Бейли поразила разница между Оруэллом на бумаге и Оруэллом во плоти, которого он встретил за выпивкой в пабе Ковент-Гарден: "Он мог быть очень полемичным в письменном виде, но при личной встрече с людьми ему, как правило, нравились люди".

Тем не менее, в них таилось слабое ощущение, что это не были отношения равных. Ванситтарт, который восхищался Оруэллом и был благодарен за его покровительство, вспоминал, что "ему нравилось ставить людей на место" и что "я всегда видел его в форме". А его периодические попытки "наладить контакт" с писателями, существовавшими за пределами привычных орбит литературного Лондона, иногда приводили к печальным последствиям. Одним из его протеже в это время был писатель Сид Чаплин, угольщик, который впоследствии работал в Национальном угольном совете и в романе "День сардины" (1961) создал один из величайших рассказов о жизни рабочего класса на северо-востоке Англии. Во время одной из их бесед Оруэлл сделал случайное приглашение "заглянуть к нему", если он когда-нибудь окажется поблизости. Во время визита в Лондон в начале 1944 года Чаплин решил поверить ему на слово. Приехав на Мортимер Кресент, он обнаружил, что там проходит какая-то вечеринка; за дверью виднелись силуэты гостей. Звуки благородной беседы и звон бокалов были слишком сильны для тайнсайдского питмена; мужество Чаплина подвело его, и он тут же повернул назад.

Работа Оруэлла на книжных страницах была лишь малой частью его вклада в "Трибуну". Гораздо важнее, с точки зрения его литературного наследия, было "Как хочу" - от восьмисот до тысячи слов, обычно разбитых на три-четыре развернутых абзаца, опирающихся на чрезвычайно разнообразную тематику и представляющих собой идеальное средство для реализации широкого круга интересов и навязчивых идей Оруэлла. С самого раннего этапа его работы начинает проявляться характерный тон. Колонка, опубликованная в последнюю неделю декабря 1943 года, начинается с обсуждения "военной вины", отмечает "удивление, с которым многие люди, кажется, обнаруживают, что война не является преступлением", и тот факт, что Гитлер, хотя и спровоцировал мировую войну, в которой, вероятно, погибнут двадцать миллионов человек, "не совершил ничего предосудительного", и переходит от защиты древних памятников Британии к критике попытки Джорджа Бернарда Шоу переписать Национальный гимн и брошюре, купленной за девять пенсов у торговца подержанными книгами под названием "Хронологические таблицы, показывающие каждое примечательное событие от сотворения мира до настоящего времени", впервые опубликованной в 1801 году.

Tribune также стала местом для некоторых наиболее влиятельных литературных эссе Оруэлла - например, рассказ о раннем творчестве Теккерея ("Устрицы и коричневый стаут") или его защита Смоллетта, оба из которых имели эффект поднятия своих подопечных из репутационного штиля. В начале 1944 года в журналистике Оруэлла появилась изюминка - он продолжал писать для Connolly and Astor и вскоре занял место еженедельного обозревателя в Manchester Evening News, - которую можно связать только с его вновь обретенным чувством освобождения. Вудкок, заметивший его несчастье на BBC, встретил его снова сразу после его перехода в Tribune, забравшись на верхнюю палубу автобуса, направлявшегося на юг из Хэмпстеда, только для того, чтобы заметить "хохолок волос и знакомый грязный плащ". К удивлению Вудкока, Оруэлл сразу же вернулся к спору о Partisan Review, заявив, что "нет причин позволять подобным спорам на бумаге порождать личную неприязнь". О "Ферме животных" не упоминалось, но смена обстановки уже оказала гальванический эффект на планы Оруэлла относительно его новой книги.

На самом деле, роман, похоже, был начат почти с того момента, как он впервые приехал в Трибьюн. Вы будете рады услышать, что я наконец-то снова пишу книгу", - сказал он Леонарду Муру 6 декабря, добавив, что "вещь, которую я делаю, довольно короткая, так что, если ничто не помешает, она должна быть закончена за 3-4 месяца". Даже на этой ранней стадии его беспокоила тема. "Это сказочная история, но также и политическая аллегория", - предупредил он Мура в начале нового года, - "и я думаю, что у нас могут возникнуть некоторые трудности с поиском издателя". По мере того, как роман обретал форму в кабинете на Мортимер Кресент, его подстрекательский характер становился все более очевидным: "Он настолько не в порядке с политикой, что я заранее не уверен, что кто-нибудь его опубликует", - сказал он российскому академику Глебу Струве шесть недель спустя. О нежелательности критики наших доблестных союзников ему резко напомнили вскоре после письма Струве, когда газета Manchester Evening News отклонила его рецензию на другую работу Ласки, не менее грандиозно названную "Вера, разум и цивилизация", из-за, как подозревал Оруэлл, "антисталинского подтекста". Примечательно, что, в отличие от его ссоры с Кингсли Мартином за шесть лет до этого, он решил не поднимать шума; подразумевается, что Сталин был более или менее запрещен в британской прессе.

Как он и предсказывал Муру, написание "Фермы животных" - объемом не более тридцати тысяч слов - заняло у него всего три месяца. В определенной степени это был совместный проект, регулярно обсуждавшийся с Эйлин, которая приносила новости о его ходе в Министерство продовольствия, цитировала отрывки своим друзьям во время кофе-брейков и печатала окончательный вариант рукописи. Теперь оставалось напечатать ее. В обычных обстоятельствах она попала бы в издательство Gollancz, которое опубликовало первые четыре романа Оруэлла и по контракту должно было спонсировать следующие три. Но Оруэллу уже было ясно, что, несмотря на разочарование Голландца в коммунизме, недавно проявившееся в его редактировании "Предательства левых" (1941), "Ферма животных" была бы слишком далеким шагом. И поэтому его письмо от 19 марта с сообщением о том, что роман скоро будет готов ("Я только что закончил книгу, а набор текста будет закончен через несколько дней"), практически является предписанием отвергнуть его. Голланц должен знать. Оруэлл настаивает, что "это - я думаю - совершенно неприемлемо политически с вашей точки зрения (это анти-Сталин"). Так оно и было. Хотя Голланц утверждал, что он далеко не "сталинский прихлебатель", ему запретили посещать советское посольство и он по-прежнему весьма критически относился ко многим аспектам советской политики, он не мог заставить себя опубликовать это сокрушительное нападение на историю, идеологию и двуличие Советского Союза. 'Вы были правы, а я ошибался', - объяснил он, отказываясь от книги. Мне очень жаль".

Позже Голланц оправдывал это решение соображениями реальной политики. Я прочитал ее с величайшим удовольствием и согласился с каждым словом", - сказал он изданию Bookseller вскоре после смерти Оруэлла. Но рукопись попала ко мне в один из самых критических периодов войны... и я сразу почувствовал, что публикация столь зверских нападок на Россию в то время, когда мы бок о бок с ней боролись за свое существование, не может быть оправдана". В небольшую защиту Голланца можно сказать, что многие другие паладины культуры думали так же. Отправив рукопись в недавно созданную фирму "Николсон и Уотсон", Оруэлл обнаружил, что, несмотря на энтузиазм их молодого редактора Андре Дойча, они тоже считают ее неподходящей, "т.е. что нападать таким образом на главу союзного правительства - дурной тон и т.д.", - сообщал он Муру. К середине апреля ситуация начала его беспокоить. Он испытывал "адские муки, пытаясь найти издателя для этой книги здесь, хотя обычно у меня нет никаких трудностей с публикацией моих материалов", - сказал он Филипу Рахву. Опасаясь обращаться в издательство Secker & Warburg, которое, по его мнению, "скорее всего, не прикоснется ни к чему подобному" и, как многие издатели военного времени, испытывало хроническую нехватку бумаги, он обратился с рукописью в Jonathan Cape. Книга им понравилась; состоялись встречи в офисах фирмы на Бедфорд-сквер и серьезные предложения о том, чтобы Кейп взял на себя контракт Gollancz на художественную литературу. К середине мая казалось, что Оруэлл заключил сделку.

Ни одна книга никогда не пишется в вакууме: в нее всегда вмешивается вся остальная жизнь. Так и сага о пути "Фермы животных" к публикации должна была быть вписана в запутанную мозаику личных и профессиональных обязательств. Главным среди них было решение, которое окажет глубокое влияние на домашнюю жизнь Оруэлла и Эйлин. В начале лета 1944 года они должны были отпраздновать восьмую годовщину свадьбы. Виной тому было ли бесплодие Оруэлла или ухудшающееся здоровье Эйлин, но детей по-прежнему не было. Теперь, когда первые полосы газет начали заполняться намеками на долгожданный Второй фронт, они вынашивали план усыновления ребенка. Решающий голос, похоже, принадлежал Оруэллу. Дело не только в том, что он отчаянно хотел ребенка; он также стремился обеспечить Эйлин роль, которая позволила бы ей отказаться от работы. Агентом в этой сделке была невестка Эйлин, врач общей практики Гвен, чей партнер в их медицинской практике свел ее с домохозяйкой из Гринвича по имени Нэнси Робинсон. Миссис Робинсон была замужней женщиной с мужем на военной службе, который явно не играл никакой роли в ее беременности. Ребенка, мальчика, родившегося 14 мая 1944 года, назвали Ричард Горацио Блэр.

Процесс усыновления затянулся на весь следующий месяц; в итоге Ричард прибыл в Мортимер Кресент в первую неделю июня. Хотя оба новых родителя были преображены этим переворотом в их жизни, друзья отмечали их разную реакцию. Реакция Эйлин была узко экзистенциальной: имея сына, о котором нужно заботиться, она "хотела жить". Оруэлл мгновенно вернулся к своему типу, отказался от своих левых угрызений и сказал Леттис Купер, что две вещи, которые он желает получить в срочном порядке, это кремовая коляска с золотой линией по бокам и чтобы Ричарда записали в Итон. Еще менее рационально он поручил Рейнеру Хеппенстоллу, якобы эксперту в этих вопросах, составить гороскоп маленького мальчика. Его приподнятое настроение было особенно заметно на обеде на Дин-стрит 11 июня, через пять дней после вторжения союзников в Нормандию, когда Майкл Мейер отметил его двадцать третий день рождения, познакомив его с другим своим великим литературным героем, Грэмом Грином. Оруэлл и Грин поладили, выяснили, что они оба были поклонниками эдвардианского романиста Леонарда Меррика, и придумали план, по которому Оруэлл должен был представить новое издание романа Меррика "Положение Пегги Харпер" (1909) для фирмы Eyre & Spottiswoode, в правление которой теперь входил Грин.

Но впереди были неприятности, как личные, так и профессиональные. Первые летающие бомбы V1, известные как "каракатицы", были запущены через Ла-Манш 13 июня, через неделю после высадки в Нормандии. 28 июня одна из них упала на Мортимер Кресент; никто не пострадал, но дом стал непригодным для жилья и останется таким еще некоторое время. Местонахождение Оруэлла и Эйлин в течение следующих нескольких месяцев далеко не определено. Одной из временных квартирных хозяек могла быть Инес Холден, в ее новой квартире на Джордж-стрит, Мэрилебон, хотя в дневнике Инес есть запись о том, что они собирались пожить у Дейкинов в Бристоле. Если так, то это могло быть только краткосрочное соглашение, поскольку Оруэлл был нужен три дня в неделю в "Трибьюн". Эйлин и Ричард, конечно, проводили время в Грейстоуне, доме семьи О'Шоннесси в двадцати пяти милях к югу от Ньюкасла, и были визиты в Уоллингтон в компании дочери Гвен Кэтрин и ее сына Лоуренса, но вероятность того, что Оруэлл сам присоединился к огромному плавающему населению перемещенных лондонцев военного времени без определенного места жительства, переезжая из одной свободной комнаты или лагерной койки в другую, когда появлялась возможность.

К проблеме поиска подходящего места для вновь увеличившейся семьи из трех человек теперь можно добавить крах переговоров Мура с Кейпом, который примерно в середине лета передумал брать "Ферму животных" на том основании, как вспоминала Инес, что "Сталину это не понравится". Хотя Оруэлл был раздосадован отказом, его позабавило объяснение, заметив Инес: "Представьте себе старого Джо (который не знает ни слова ни на одном европейском языке), сидящего в Кремле, читающего "Ферму животных" и говорящего: "Мне это не нравится". ' На самом деле, робость Кейпа объяснялась не только тем, что казалось на первый взгляд. Оказалось, что "важный чиновник" в Министерстве информации посоветовал фирме, что в период чрезвычайной ситуации лучше избегать вопиющей антисоветской предвзятости. Важным чиновником почти наверняка был Питер Смоллетт - имя, под которым бывший Ганс Петер Смолка перевоплотился в главу русского отдела Министерства информации, а позже был разоблачен как агент НКВД, работавший под кодовым именем АБО. Если почти восемьдесят лет спустя кажется необычным, что советская разведка могла влиять на лондонские издания, то начало 1940-х годов стало высшей точкой для проникновения русских в высшие эшелоны британского истеблишмента: Ким Филби работал в МИ-6; Гай Берджесс был одним из коллег Оруэлла по Би-би-си и присутствовал на литературном вечере с Криппсом. Двойные агенты были повсюду.

После отказа Кейпа Оруэлл начал терять доверие к "Ферме животных". Мейер вспоминал, что почти каждый раз, когда два друга встречались летом 1944 года, Оруэлл предлагал какую-нибудь новую ослепительную схему, чтобы выпустить книгу в печать, но потенциальный спонсор не решался. Коллинз отклонил книгу по причине недостаточного объема. Т.С. Элиот в Faber (13 июля) повторил жалобу Кейпа на сроки, предположил, что "позитивная точка зрения, которую я принимаю за троцкистскую, неубедительна" и предложил несколько нелепых замечаний о злодеях произведения ("И в конце концов, ваши свиньи гораздо умнее других животных, и поэтому лучше всего подходят для управления фермой... так что то, что нужно (кто-то мог бы возразить), это не больше коммунизма, а больше свиней с общественным духом"). К этому моменту Оруэлл хватался за соломинку, раздумывая, стоит ли прибегнуть к услугам крошечной "Уитмен Пресс" Поттса - Поттс дошел до поездки в Бедфорд, чтобы обсудить с печатником расходы, - и спрашивая Дэвида Астора, не одолжит ли он ему 200 фунтов стерлингов, чтобы выпустить книгу в виде памфлета. (Астор был готов дать деньги, но считал, что Оруэлл может сделать лучше). Наконец, после того, как он отнес рукопись Фреду Варбургу, он смог сказать Муру, что, по его мнению, Секер опубликует роман, если они смогут получить бумагу.

Даже тогда сделка еще не была завершена. Контракт с Secker & Warburg, полученный вскоре после этого, предусматривал аванс в 100 фунтов стерлингов и публикацию "примерно в марте 1945 года" - существенный просчет, как оказалось, поскольку книга не появится почти год. Изучая жизнь Оруэлла в конце лета 1944 года, можно поразиться его бесчисленным обязательствам. Его обязанности трибуна часто затягивались до глубокой ночи; его журналистика вызывала все больший поток читательских писем, на большинство из которых (хотя и не на все) он считал себя обязанным отвечать, либо в печати, либо частным образом: в список "разочарований", о которых романистка Антония Уайт сообщила в своем дневнике в начале августа, входило "игнорирование Оруэллом моего письма о католицизме". Были частые визиты к Эйлин и Ричарду. Обеденные часы были посвящены сложной задаче поиска нового места для жизни и спасения его книг из-под завалов на Мортимер Кресент. В дневнике Инес за начало июля отмечено, что "каждый день он рылся в мусоре, чтобы собрать как можно больше книг, и увозил их на тачке", что позволяет предположить, что конечным пунктом назначения была ее квартира на Джордж-стрит.

Удивительно, но в этой жизни, прожитой на копытах, он все еще находил время для более серьезной работы: он напечатал "Английский народ", пятнадцать тысяч слов в типографской печати для сопровождения тома из серии "Британия в картинках" издательства Collins, и нанес последние штрихи на "Раффлз и мисс Бландиш", сравнение новой породы жестких американских детективных романов с вором-джентльменом Э. В. Хорнунга, которое должно было появиться в октябрьском номере Horizon. Комиссия Коллинза, публикация которой задержалась еще на три года из-за нехватки бумаги, представляет собой менее сильное переписывание "Льва и единорога", столь же проницательное, как и его предшественник, в отношении превратностей национального характера, но заметно менее воинственное в своих политических предписаниях. "Полностью единая система... вероятно, нежелательна", - завершает свои рассуждения о необходимости большей демократии в образовании человек, который только что выразил желание отдать своего приемного сына в Итон. Книга "Раффлз и мисс Блэндиш" была также предназначена для другого проекта, который Оруэлл обсуждал с Муром, - сборника эссе, в который войдут некоторые из его других произведений о Горизонте, - и "Польза духовенства: Некоторые заметки о Сальвадоре Дали", которая ранее предназначалась для "Субботней книги", но в последний момент была подавлена нервным издателем по причине непристойности.

Жизнь семьи Блэр в начале осени 1944 года окутана тайной. Не сохранилось никаких подробностей о двухнедельном отпуске, который Оруэлл взял в начале сентября, но он вполне мог включать в себя его первое посещение Внутреннего Гебридского острова Юра. К этому моменту он уже нашел жилье - пятикомнатную квартиру в Ислингтоне, - но на оформление документов потребовалось время, и только в начале октября Оруэлл стал сообщать своим знакомым постоянный адрес. 27B Canonbury Square находился далеко за пределами северо-западного Лондона, который Оруэлл и Эйлин занимали последние четыре года, но друзья, ожидавшие, что он будет захудалым - до джентрификации Ислингтона оставалось несколько десятилетий, - выразили свое одобрение. Вход в дом, возможно, был "очень убогим", и нужно было преодолеть три лестничных пролета, что было трудно для Эйлин, когда она несла Ричарда, "но как только вы поднимались наверх, это была очень хорошая квартира" с длинной гостиной и большим пространством для мебели. Эйлин не без иронии подтвердила, что "вид из окна очаровательный, и у нас есть плоская крыша размером три ярда на два, которая кажется полной возможностей".

У них также были знакомые соседи. После отъезда из Испании и проживания в доме О'Шонесси в Гринвиче Жорж Копп продолжал свою обычную неустойчивую карьеру. План вступления во французскую армию в начале войны был оставлен ради службы в Иностранном легионе. Другой план присоединиться к Свободным французам уступил место работе в правительстве Виши. Независимо от того, был ли он, как подозревает его биограф, двойным агентом, поставлявшим информацию обеим сторонам, он определенно работал на МИ-5, и в этом качестве его пришлось вывезти из Франции на самолете RAF Lysander в 1943 году. К началу следующего года он вернулся в Англию, женился на сводной сестре Гвен О'Шонесси Дорин, жил на Кэнонбери-сквер, 14А, и входил в круг друзей и знакомых, приветствовавших Оруэлла и Эйлин в их новом доме. Путешествовать с ребенком было "не шутка", - заметил Оруэлл о поездке на поезде обратно из Грейстоуна. С другой стороны, "нам везло на носильщиков и т.д., а он был очень добр на протяжении всего путешествия". Постоянный поток посетителей приходил осмотреть ребенка и восхититься реакцией новоиспеченного отца. "Завороженный нежностью", - сказал один из друзей. Лидия Джексон, которая наблюдала, как он благоговейно стоял на коленях на ковре, пока Эйлин давала Ричарду бутылочку, сравнила его с "пастухом на рождественской картине". Пауэллы вспоминали, как Оруэлл и Эйлин появились в их доме на Честер Гейт с Ричардом в люльке. Джордж - хорошая нянька, - объяснила Эйлин.

С контрактом на "Ферму животных", удобной новой квартирой и уходом Эйлин из Министерства продовольствия - она должна была оставить свою работу в конце октября - Оруэлл был готов погрузиться в тяжелую осеннюю работу. Были и обычные мелкие неприятности, в частности, очередная стычка с Айвором Брауном из-за резкой рецензии на книгу К. С. Льюиса "За гранью личности" ("Мне кажется, что весь ее тон дышит отвращением к христианству, что было бы оскорбительно для многих наших читателей", - сетовал Браун третьему лицу, привлеченному для вынесения решения по поводу достоинств произведения). В то же время большая часть журналистских работ Оруэлла конца 1944 года необычайно рефлексивна, он с некоторой горечью оглядывается на события последних трех лет и в то же время нервно предвкушает то, что должно произойти. В письме в Partisan Review признается ненадежность прогнозов, сделанных примерно во время написания "Льва и единорога": социальные изменения, которые он предсказывал, просто не произошли; он сильно недооценил силы реакции, как в политике, так и в литературном мире, который шел рядом с ней. Сдержанный, англо-католический Элиот из "Четырех квартетов", рецензию на которые он написал в Manchester Evening News в октябре, утратил "силу и веселье", которые отличали "Пруфрока" четверть века назад. Он был поэтом утомленного миром отчаяния, а не духовного поиска истины.

Примечательно, что рецензия появилась непосредственно перед обедом с Элиотом. И снова Оруэлл был полон решимости не позволить социальным условностям встать на пути того, что он считал правдой о работе другого писателя. Тем временем он окидывал желтушным взглядом вероятный облик послевоенного мира. Он был сторонником европейской свободы, сказал он читателям "Трибюн" в январе 1945 года, после посещения собрания Лиги европейской свободы, набитой антисоветскими консерваторами, но свобода была необходима и за пределами Европы, особенно в Индии. Однако перспективы любого вида независимой государственности казались плохими в свете Тегеранской конференции, "подлой сделки", по его мнению, в которой лидеры союзников разделили мир на сферы влияния, и которая неизбежно приведет к проблемам в ближайшие годы. Ближе к дому появился первый намек на его энтузиазм в отношении кампаний по защите гражданских свобод, которые должны были поглотить его после войны. Вудкок, который знал Оруэлла с 1942 года, вспоминал, что они стали "настоящими друзьями" в конце 1944 года благодаря совместному участию в протестах против идеи - поддерживаемой политиками как правого, так и левого толка - о том, что свобода протеста может быть временно подавлена, если этого требует национальная безопасность. Это привело к созданию Комитета защиты свободы летом 1945 года, группы, которую Оруэлл поддерживал до ее роспуска в 1949 году.

Каково было его душевное состояние здесь зимой 1944-5 годов? Друзья считали, что он был явно нездоров, но это был охваченный войной Лондон, где почти все были перегружены работой, недоедали и недосыпали. Как бы плохо он себя ни чувствовал, как вспоминал Дэвид Астор, "он вообще не говорил об этом". Посетители квартиры на Кэнонбери-сквер одобрили атмосферу домашнего уюта - чай, заваренный в огромном металлическом чайнике, вмещавшем почти галлон жидкости; викторианский экран из лома у камина; кабинет хозяина с полками книг и растущей коллекцией памфлетов. Оба родителя явно неравнодушны к Ричарду, и Эйлин, в частности, не уставала сравнивать его успехи с другими маленькими детьми, с которыми она сталкивалась в ходе своей общественной жизни. "И он не такой глупый, как Могадор, потому что он узнал о том, как тянуть грузовики за веревочки, еще до того, как ему исполнилось десять месяцев", - хвасталась она Леттис Купер (Могадор был сыном Эмпсона и его жены Хетты). Однако устоявшееся качество этой новой жизни было обманчивым, и муж и жена жаждали перемен. Эйлин, конечно, считала, что Оруэлл слишком перенапрягается, что ему следует сосредоточиться на вещах, которые имеют значение, перестать жить тем, что она называла "литературной" жизнью - то есть жизнью журналиста и четырех дедлайнов в неделю.

Есть подозрение, что Оруэлл чувствовал то же самое. Независимо от того, провел ли он свой сентябрьский отпуск, разведывая Юру, он определенно начал изучать идею гебридского уединения. Астор, чья семья владела землей на острове, вспоминал, как "осторожно" ему пришлось помогать в разработке плана. Оруэлл "не был тем человеком, которому можно было сделать подарок". Также существовала проблема поиска местного лэрда, который был готов принять арендаторов. Пока шли эти предварительные обсуждения, профессиональная жизнь Оруэлла продолжалась в своем обычном бешеном темпе. Контракт на второй роман был отправлен обратно Секеру без подписи - он понятия не имел, когда напишет еще одну книгу, сказал он Муру - а предложение его преемника в Индийском отделе выступить с передачей о Хаусмане было с сожалением отклонено. Где-то в первой половине февраля он написал длинное эссе для журнала "Windmill" молодого писателя Кея Дика в поддержку своего старого героя П. Г. Уодхауса, который даже в последние месяцы войны все еще был объектом презрения в британской прессе за свои передачи на немецком радио в 1941 году. По мнению Оруэлла, в то время можно было сердиться на поведение Уодхауса, но продолжать осуждать наивную и, по сути, неполитическую фигуру четыре года спустя - нет. Мало что в этой войне было более морально отвратительным, чем нынешняя охота на предателей и квислингов".

Затем поступило предложение, о котором так долго мечтал писатель, завидовавший литературным "людям действия", которые вступали в отряды коммандос или работали с сопротивлением на греческих островах: не что иное, как отправиться во Францию в качестве военного корреспондента для Observer и Manchester Evening News. Стремясь воспользоваться этой весьма желанной возможностью, Оруэлл действовал быстро, получил отпуск от "Трибьюн", сообщил Муру, что его не будет "два месяца или больше", пересек Ла-Манш и вскоре после этого поселился в отеле "Скриб". Эйлин и Ричард уехали в Грейстоун под присмотр няни семьи О'Шоннесси, Джойс Поллард. Весной 1945 года, через шесть месяцев после освобождения Парижа, отель "Скриб" превратился в караван-сарай, через который с поразительной быстротой проезжали военные корреспонденты и литераторы. Из своего окна в номере 329 Оруэлл смотрел вниз на поток проезжающих мигрантов, в рядах которых были именитые американские гости (Хемингуэй), восходящие молодые британские интеллектуалы (философ А. Дж. Айер), староэтонские современники (Гарольд Актон) и товарищи из Испании (Хосе Ровира, которому он подарил экземпляр "Homage to Catalonia"). Придя на публичное собрание журнала Libertés, он с удивлением обнаружил, что половина аудитории знает о нем по его работе в Tribune, а рабочий в черных вельветовых бриджах подошел пожать ему руку ("Ah, vous êtes Georges Orrvell!"). Через посредничество их общего друга Малкольма Маггериджа он обедал с Уодхаузом "в маленьком грязном ресторанчике на улице Les Halles". Благодарный за эссе "Ветряная мельница", пересланное ему несколько месяцев спустя ("Вы были абсолютно правы во всем, что вы сказали о моей работе"), Уодхаус явно подвергся наглядной демонстрации того мнения, которое Оруэлл принял о своей ранней карьере: позже он заметил, что его гость на обеде произвел на него впечатление "одной из тех искривленных птиц, которые так и не оправились от несчастливого детства и несчастной школьной жизни".

Депеши, которые Оруэлл отправлял из Парижа, - это прямолинейные и в основном лишенные мужества репортажи: Имперская политика Франции в послевоенное время; сдвиги в общественном мнении; мобилизация религиозных правых. Но есть способ, с помощью которого, дрейфуя во Франции и становясь все более недосягаемым - связь была плохой, и письмам иногда требовалось две недели, чтобы пересечь Ла-Манш - он исчезает на обочине своей собственной жизни. По-настоящему серьезные события происходили дома. В начале 1945 года здоровье Эйлин ухудшилось. Она призналась, что, когда несла Ричарда по лестнице за покупками, "чувствовала себя самоубийцей, пока доходила до хлебного магазина". Во время поездки в Лондон в начале марта, чтобы завершить юридические формальности по усыновлению Ричарда и вернуть часть редакционной работы, которую она выполняла для коллеги Оруэлла по "Трибьюн" Эвелин Андерсон, ей удалось продержаться первую часть дня, прежде чем она едва не упала в обморок в магазине Selfridge's. В конце концов ей удалось доползти до Министерства продовольствия, где ее старые коллеги по работе вызвали медицинскую помощь.

Что оставалось делать? В Париже Оруэлл, который ничего не знал о состоянии Эйлин, в письмах сообщал своей секретарше Салли Макьюэн, что он пытается организовать поездку в Кельн, слышит, что у Ричарда "пять зубов и он начинает понемногу двигаться" и что он начал носить берет. В другом письме, отправленном 17 марта партнеру Фреда Варбурга Роджеру Сенхаусу, содержится совет скрупулезно изменить одно слово в гранках "Фермы животных": когда взрывается ветряная мельница, можно ли заменить предложение "все животные, включая Наполеона, бросились на лицо" на "кроме Наполеона", учитывая, что Сталин оставался в Москве во время немецкого наступления? Дома медицинское обследование, организованное Гвен, выявило наличие опухолей матки: Эйлин посоветовали немедленно сделать гистерэктомию. Гвен договорилась, что операция будет проведена в частной клинике Fernwood House Hospital в Ньюкасле под руководством хирурга-резидента Харви Эверса. Коллеги из Tribune и Айвор Браун из Observer, предложившие помощь, вплоть до вызова Оруэлла домой - Браун предложил передать сообщение через Cable & Wireless - получили решительный отпор. Эйлин нужно было только согласие Оруэлла ("У меня был период, когда я думала, что это действительно возмутительно - тратить все ваши деньги на операцию, которую, как я знаю, вы не одобряете"). В конце концов, она решила действовать самостоятельно. По адресу она не будет общаться с отсутствующим мужем, мотивируя это тем, что "совершенно невозможно изложить вам факты таким образом, и все это будет звучать срочно и критически".

Это было и срочно, и критически важно. Вернувшись в Грейстоун и ожидая перевода в Фернвуд Хаус, Эйлин провела несколько дней за написанием потока писем. Одна из причин этого потока корреспонденции была чисто практической: заехав на Кэнонбери-сквер во время последней поездки в Лондон, она обнаружила, что Копп не переслал почту; ответы требовали редакторы и агенты. Но еще одной причиной было желание разгрузить себя перед Оруэллом. Сказочно длинное письмо от 21 марта достигает почти четырех тысяч слов; через четыре дня пришло еще одно, а третье осталось в Фернвуд-Хаусе полузаконченным. Это необыкновенные письма, и не только потому, что читатель знает или догадывается, что ждет его впереди - пронзительные, самоуничижительные, полные надежды и в то же время обиды. Ричард часто упоминается, его шесть зубов, его наслаждение весенним солнцем ("Я печатаю это в саду. Разве это не чудесно?... Ричард сидит в своей коляске и разговаривает с куклой"), но за ними скрывается огромное чувство несчастья, которого Эйлин, кажется, почти стыдится. Она говорит ему, что им необходимо уехать из Лондона, уехать туда, где он сможет написать книгу, а она - снова стать собой ("Я не думаю, что ты понимаешь, каким кошмаром для меня является лондонская жизнь. Я знаю, что для тебя это так, но ты часто говоришь так, как будто мне это нравится").

Любопытно, что в них почти нет обвинений. Но то тут, то там появляются намеки на старые разногласия (почему Оруэлл не одобряет операцию, которая явно нужна его жене?), раздражение и нежность неразрывно смешиваются. Очевидно, что и планы тихо распутываются: план одолжить у Инес коттедж в Хэмпшире, получить смету на "ремонт Барнхилла" (фермерский дом в Юре, который Оруэлл в итоге снимет). Но Эйлин, вы чувствуете, никогда не ценит себя в достаточной степени, слишком легко поддается на уговоры. Есть ужасный момент, когда, размышляя о сорока гинеях, которые будет стоить операция, она замечает: "Меня беспокоит то, что я действительно не думаю, что стою этих денег". Последняя неделя марта пролетела незаметно. Попытки связаться с Оруэллом в Кельне ни к чему не привели. Она сказала Леттис Купер, что очень жаль, что его нет, потому что "Джордж, навещающий больных, - зрелище бесконечно более печальное, чем любой больной урод в мире". Операция была назначена на 29 марта. За несколько минут до того, как ее увезли на операцию, "уже поставили клизму, сделали укол (с морфием в правую руку, что доставляет неудобства), почистили и упаковали, как драгоценный образ, в вату и бинты", Эйлин начала свое последнее письмо на . Оно переходит в описание ее комнаты ("Моя кровать стоит не у окна, но лицом в нужную сторону. Я также вижу огонь и часы"), а затем уходит в пустоту. На операционном столе, когда ей удалили матку, цвет лица начал исчезать. Мгновение спустя ее сердце перестало биться.

Оруэлл и мальчики Нэнси

Неприязнь Оруэлла к гомосексуалистам преследует его на протяжении всей работы, как звон средневекового колокола для прокаженных. На самом деле, "неприязнь" - это мягко сказано, потому что его отношение к ораве "мальчиков Нэнси", "трусишек" и maquerons (испанский эквивалент "Homage to Catalonia"), которые проникают в его личную демонологию, на самом деле является глубоким презрением. В самом начале "Keep the Aspidistra Flying" есть довольно показательный момент, когда, когда Гордон бдительно стоит у кассы, в книжный магазин заходит "по-нэнсифильски" явно состоятельный молодой человек. Все худшие инстинкты Гордона сразу же пробуждаются: новичок с его "голосом Нэнси без буквы Р" мгновенно превращается в карикатуру: "Могу я просто поклониться? Я просто не смог выдержать вашего окна. Я питаю такую невероятную слабость к книжным магазинам! Так что я просто вплыла - ти-хи-хи!" "Тогда выплывай снова, Нэнси", - думает Гордон. По-настоящему ужасная вещь в этой сцене - то, что она носит явно личный характер. Оруэлл, как вы понимаете, видел, как кто-то подобный зашел в "Уголок книголюбов", был возмущен им и сохранил воспоминания для использования в печати.

Запах почти висцерального отвращения, который витает над отношениями Оруэлла с гомосексуалистами, становится особенно сильным в его репортажах из английских окраин. В "Down and Out in Paris and London" есть неприятный момент в случайной палате Ромтона, когда около полуночи "другой мужчина начал делать гомосексуальные попытки в отношении меня - неприятный опыт в запертой, темной камере". Но нападавший - "слабое существо, и я легко справился с ним". После этого пара не спит и разговаривает. По его словам, "гомосексуализм - обычное явление среди бродяг с большим стажем". То же самое происходит, когда Оруэлл получает рецензию на тюремные мемуары У. Ф. Р. Макартни "У стен есть рты" для газеты "Адельфи" в ноябре 1936 года. Самой "ужасной главой", уверяет он своих читателей, является глава под названием "Заметки о тюремной сексуальной жизни". Она не только напоминает ему о разговоре с бирманским преступником, который на вопрос, почему ему не нравится сидеть в тюрьме, произнес единственное слово "содомия", но Оруэлл с ужасом обнаруживает, что гомосексуализм в тюрьмах - скорее правило, чем исключение: Маккартни дает "ужасный отчет" о том, как он сам постепенно поддался этому.

Когда речь заходит о политике времен гражданской войны в Испании, атмосфера, если можно так выразиться, еще хуже: ссылки на "pansy pinks", "pansy friends" и предупреждение составителям "Authors Take Sides on the Spanish War", что "я не один из ваших модных pansies вроде Одена и Спендера" - как будто гомосексуальность - это своего рода выбор образа жизни, гарантирующий вам продвижение по службе. Все это не оправдано, но в пейзаже литературной политики конца 1930-х годов это, по крайней мере, имеет контекст в виде значительного числа гомосексуальных эстетов, которые перешли в марксизм и "Левое обозрение", решительно отказываясь избавиться от социального багажа, накопленного в предыдущее десятилетие. Нет никаких доказательств того, что Оруэлл когда-либо встречался с Брайаном Говардом, чьи подвиги в этом направлении безжалостно сатирически описаны в книге Сирила Коннолли "Где Энгельс боится ступать" (1938), но он наверняка слышал о нем - Говард был близким другом его второй жены - и обвинение в том, что он "модный трусишка", могло быть явно придумано с учетом сквиба Коннолли ("M - for Marx / and Movement of Masses / and Massing of Arses / and Clashing of Classes").

Если нападки на "трусишек" и "мальчиков Нэнси" исчезли из его произведений к 1940-м годам, то остается множество свидетельств того, что фундаментальное отвращение сохранялось. Один из авторов "Трибюн", впервые встретившийся с ним в 1944 году, вспоминал, что антигомосексуальные предрассудки Оруэлла были едва ли не первым, что он заметил в нем. В то же время в этой патине самодовольной гетеросексуальной убежденности есть изъяны. У Оруэлла было несколько друзей - Эдуард Родити, скажем, или Питер Уотсон, - о чьей гомосексуальности он знал (что стоит отметить в эпоху, когда гомосексуальная активность была незаконной), если не обязательно одобрял. Он также был своего рода ценителем мужской красоты: В "Дороге на Уиган Пирс" он приходит в восторг при виде почти голых шахтеров в угольном забое - "почти у всех из них самые благородные тела; широкие плечи, сужающиеся к тонкой упругой талии, небольшие выраженные ягодицы и мускулистые бедра" и т.д. и т.п. - и рассказывает, что в Бирме он обычно позволял мальчику-слуге раздевать себя. Это, по словам Оруэлла, было потому, что "он был бирманцем и поэтому не вызывал отвращения... Я чувствовал себя по отношению к бирманцу почти так же, как по отношению к женщине".

Возможно, не стоит слишком много говорить об этонской гей-фазе Оруэлла, если таковой она была, и "уходе" Кристофера Иствуда - сотни школьников (Коннолли, Ивлин и Алек Во) прошли через подобный опыт, прежде чем стать восторженными гетеросексуалами. Но можно отметить чтение Мэйбл Фиерз о нападении Оруэлла на Рейнера Хеппенстолла в квартире на Лоуфорд Роуд осенью 1935 года. Явный случай разочарованного гомосексуализма, настаивала миссис Фиерз, прежде чем вспомнить, как Оруэлл "бесновался" от того, как Хеппенстолл отбрасывал назад волосы. Хеппенстолл не был в этом убежден ("Мне никогда не казалось, что Оруэлл бредит... Единственный раз, когда мы говорили о гомосексуалистах, Эрик, казалось, был очень сильно против них"). Тем не менее, есть слабое подозрение, что, выступая против "модных трусишек" и обеспеченных молодых людей, не умеющих выговаривать "р", Оруэлл, возможно, слишком много протестовал.

Интерлюдия: Оруэлл и его мир

Произведение писателя - это не то, что он достает из своего мозга, как консервы из супа из кладовки. Он должен создавать его день за днем из своего общения с людьми и вещами.

Конец Генри Миллера", Трибюн, 4 декабря 1942 г.

Некоторые основные вопросы по поведению. Каким был Оруэлл? Как он выглядел? Если бы вы оказались с ним в одной комнате, как бы он себя вел и о чем бы вы говорили? Одно из очарований бесчисленных памятников Оруэллу в действии заключается в том, как часто повторяются одни и те же прилагательные: "худой", "исхудалый", "бледный", например, за ними следуют "истощенный" и, как ни странно, "готический", как будто объект сошел с гравюры Дюрера или позднесредневекового фриза; как фигура на фасаде Шартрского собора, предположил коллега из Би-би-си. К началу среднего возраста все следы юношеского задора исчезли: "ужасно старый, ужасно сухой", - вспоминал Люциан Фрейд о первой встрече с ним; Оруэллу было бы тогда около сорока лет. Потомки часто говорят о святости Оруэлла, но даже современные зрители отмечали в нем любопытную освященность. Обычно не впечатлительная Эйлин, наблюдая, как ее муж наклонился, чтобы утешить испуганную женщину, которая укрылась на лестничной клетке Лэнгфорд Корт, когда бомбы обрушились на Сент-Джонс Вуд, подумала, что он "как Христос".

Неизбежно, что большая часть репортажей связана с его здоровьем. Романы 1940-х годов полны диагнозов, поставленных в доли секунды, и прогнозов на месте. Эдвард Ледвард в романе Моники Диккенс "Причуда" (1943) описывается как "худой и песочного цвета, с костлявым, горящим взглядом, который заставляет людей бить себя в грудь и говорить: "Туберкулез, бедняга"". В эпоху до появления антибиотиков и Национальной службы здравоохранения, когда хронический инвалидизм был признанным состоянием, состояние Оруэлла сразу же бросалось в глаза окружающим: очевидно, он был консументом, считал надзиратель ARP, который регулярно приходил в The Stores , чтобы пожаловаться на незадернутые затемненные шторы; "Можно было сказать, что у него туберкулез". В. С. Притчетт вспоминал "лицо, покрытое болью". Джек Коммон, приехав на день в Уоллингтон и обнаружив своего соседа, склонившегося над мотыгой в саду, был поражен хрупкостью, которая была слишком очевидна в "глубоко запавших щеках и жалкой слабой груди". Сам Оруэлл иногда признавал врожденную слабость: "Плохого телосложения и легко устаю", - признавался он.

Хуже, возможно, с точки зрения его друзей, были некоторые из проявлений этого упадка физического состояния. Дело было не только в том, что Оруэлл был явно болен; скорее в том, что почти каждое общение с ним приводило к новым свидетельствам его ухудшения. Дензил Джейкобс, с которым он вместе дежурил в небольшом карауле в Сент-Джонс-Вуде, вспоминал зловещие хрипы в его груди, когда он спал. Майкл Мейер однажды вызвался сопровождать его на постановку обеих частей "Генриха IV". Поход включал в себя прогулку в пятьсот ярдов до театра в "довольно быстром темпе". Это было слишком тяжело для дыхательной системы Оруэлла, который мог слышать "свист" по крайней мере в течение пяти минут после того, как он добрался до своего места. Рассказ Лидии Джексон об их отношениях имеет странную, патологическую сторону. Ее основные воспоминания о нем были тактильными - "ощущение щетинистых коротких волос на его затылке, прикосновение его губ к моим" - но она также осознавала "слабый, сладковатый запах", исходящий из его рта: Разлагающиеся легкие Оруэлла давали о себе знать.

Как бы он ни стремился облегчить свое состояние. Оруэлл все больше осознавал, как это отразится на его профессиональной жизни. В середине 1940-х годов его заверения агенту и издателю о дате публикации стали включать зловещие оговорки - "если только я не заболею или что-то в этом роде". К этому времени болезнь стала центральной частью его существования, тем, с чем он просыпался утром и ложился спать ночью. Несомненно, это лежало в основе его общего поведения, всей этой молчаливости, неразговорчивости и подавленности духа, о которых так регулярно свидетельствуют его друзья. В основном грустный и одинокий", - утверждал Тоско Файвел. Для художественного критика Майкла Айртона он был просто "Мрачным Джорджем". С другой стороны, в отстраненности Оруэлла есть нечто более элементарное, задумчивое самопоглощение, которое иногда кажется проистекающим из прямого нежелания общаться. Джанетта Вулли вспоминала, как возвращалась на автобусе с одной из вечеринок у Коннолли, где никакие уговоры не могли завязать разговор: "Симпатичный, но с ним довольно трудно найти общий язык", - азартно заключила она. То же самое происходило, когда друзья пытались познакомить его с третьими лицами, которые, как они предполагали, будут конгениальными. Энтони Пауэлл, организовав обед с католическим интеллектуалом Аликом Дру, признал, что встреча не увенчалась успехом: "Антипатии не было, равно как и общения". Дружеские отношения Оруэлла, вы чувствуете, происходили на его собственных условиях. Они не могли быть навязаны свыше.

Во многом эта сдержанность была вызвана его поврежденным горлом, неспособностью быть услышанным в трех- или четырехсторонних разговорах, что часто заставляло его уходить в молчание, быть призраком на празднике, довольствующимся собственной компанией, пока за столом полно сотрапезников, болтающих без умолку. В небольших компаниях или в паре он мог иногда проявить себя, стать неожиданно общительным, юморным и участливым. У Селии Кирван сохранилось яркое воспоминание о том, как он вскочил со стула с возгласом "Давайте позвоним Тони Пауэллу", предвкушая час или два удовольствия, которые могут оказаться под рукой, если Пауэлл возьмет трубку. Для молодого художника Джона Кракстона он был дружелюбным лицом в метро, рассказывающим анекдоты, чтобы скоротать время в пути в центр Лондона. Притчетт тоже сообщал, что иногда "добродушный Санчо Панса неожиданно сменял угрюмого Кихота". Вне службы, ужиная с друзьями в их собственном доме, он, как известно, расслаблялся - "с ним было очень легко найти общий язык", вспоминала жена Джулиана Саймонса Кэтлин, полностью поглощенная самыми легкими сплетнями с Груб-стрит.

В таких случаях он мог стать неожиданно конфиденциальным. Однажды Мэри Файвел была поражена, узнав о его одержимости арабскими проститутками-подростками в Марракеше: глубина его увлечения, по словам Оруэлла, была такова, что в конце концов Эйлин разрешила ему нанять одну из них. Файвеллы не знали, как к этому отнестись. Хотел ли Оруэлл, чтобы его воспринимали всерьез? Пытался ли он шокировать или спровоцировать их? Или он просто немного развлекался за их счет? То же самое было, когда он вдруг потребовал от Энтони Пауэлла, была ли у него когда-нибудь женщина в парке? Собственно говоря, нет, - ответил Пауэлл. А был ли он? Оруэлл показал, что да, предложив оправдание: "Больше идти было некуда". И снова мотивация этого обмена мнениями непостижима. Оруэлл явно хочет разгрузить себя перед сочувствующей аудиторией. В то же время никаких подробностей не сообщается, и откровение, каким бы оно ни было, переходит в нечто очень близкое к жалости к себе: более упорядоченное общество предоставило бы место, где Оруэлл и его подруга могли бы заняться сексом по своему желанию. И все же отсутствие такового не менее важно: очевидно, какая-то его часть активно хочет быть приземленным обитателем ночлежки, хозяйка которой запрещает своим женщинам иметь друзей в доме, или, во всяком случае, иметь возможность говорить о своем затруднительном положении с другими мужчинами.

Все это ведет нас в чащу того, что можно назвать тайной жизнью Оруэлла, - огромного, не задокументированного существования, которое простирается от официальных миров BBC и Tribune в теневые глубинки, где биографу почти невозможно проследить за ним. Примечательно, что большинство откровений, выведанных у ничего не подозревающих друзей, касаются женщин. Мы знаем, что Оруэлл был неверен Эйлин, что он регулярно добивался других женщин, и что некоторые из этих добиваний были связаны с гнездованием - то есть с девушками, которых Эйлин могла знать (Салли Макьюэн, его секретарь в Tribune; возможно, Нэнси Парратт, ее эквивалент на BBC) или дружить с ними сама (Инес Холден). Были и грандиозные, неосмысленные страсти к женщинам, которые были счастливы в других местах - Хетта Эмпсон вспоминала, что "Джордж был без ума от меня некоторое время", отказался присутствовать на ее свадьбе и послал паре в подарок набор для резьбы - и многие низменные попытки сделать себя приятным противоположному полу. Лис Лаббок, с которой он регулярно беседовал, сидя в офисе "Горизонта" в ожидании прихода редактора, считала, что его жалобы на умную светскую жизнь Коннолли были формой флирта.

Что думали о нем женщины, на которых падал его взгляд на протяжении многих лет? Невозможно собрать воедино внебрачную любовную жизнь Оруэлла в период 1936-45 годов; свидетельства приходят обрывками; никто не знает, что происходило на самом деле. С другой стороны, огромное количество женщин, с которыми, либо перспективно, либо активно, он был связан, говорит о том, что он был привлекателен для них, что одиночество и самозабвение, вечное чувство спокойной приверженности высоким идеалам, поразили их. По мнению Лайса, он выглядел гораздо лучше, чем кажется на фотографиях. Если он иногда играл с женщинами в игры, интерпретировал вежливые отказы как серьезное поощрение или делал предположения о своих отношениях с ними, от которых они потом отшатывались, то и они иногда были готовы играть с ним в игры и преувеличивать близость условий, на которых они находились. Стиви Смит, например, обронил несколько загадочных замечаний об их "интимных отношениях" и в какой-то момент сообщил другу, что "я жил с Джорджем Оруэллом, и это было нелегко", но нет никаких веских доказательств того, что между ними был роман. В целом, как бы хорошо или плохо к ним ни относились, женщины поддерживали связь, оставались в дружеских отношениях и бережно хранили память об Оруэлле. Одиноким исключением является Мейбл Фиерц, которая в глубокой старости сказала другу семьи, что хотя она "влюбилась в Джорджа Оруэлла... я бы хотела, чтобы Бог этого не сделал", и пожаловалась на различные недостатки, включая подлость.

Были и другие сетования на экономность Оруэлла: Стиви, приглашенная на обед критиком газеты New Statesman Г. У. Стоуньером, однажды пошутила, что если бы ее хозяином был "другой Джордж", то местом встречи, несомненно, было бы кафе "Лайонс". Во многом его легендарная строгость была связана с неприятием высокой жизни, дорогих ресторанов и причудливых винных карт; друзья, которых он считал излишне увлеченными этими удобствами, могли ожидать публичных упреков. Его отношение к еде было противоречивым: он либо не замечал и не заботился о том, что ест, либо, наоборот, с удовольствием ел блюда, от которых его сотрапезники с отвращением отворачивались. Однажды Эйлин ушла на ночь, оставив пастуший пирог в духовке для мужа и блюдо с угрями на полу для кота, и вернувшись домой, обнаружила, что Оруэлл съел угрей. Что касается последнего, то существует бесчисленное множество историй о том, как Оруэлл с жадностью поглощал еду, которую даже измученные пайками лондонцы с радостью оставили бы на своих тарелках; как он скрежетал зубами, проглатывая неудобоваримые свиные отбивные, поданные Саймонсами в их квартире в Пимлико, или заметил по поводу обеда на Флит-стрит из отварной трески и репы, которые Джордж Вудкок отправил обратно недоеденными: "Никогда бы не подумал, что они так хорошо сочетаются". То же самое было и с кухней военного времени на Би-би-си, которую в эпоху пирогов Вултон без мяса и неслыханных сортов рыбы Северного моря большинство посетителей столовой считали лучше средней: Оруэлл назвал ее изумительной.

Как показывают многие из этих анекдотов, дело не только в том, что подход Оруэлла к жизни был отстраненным или абсолютистским, или что он путешествовал по миру в процессии одного, но в том, что очень многое в нем светилось нереальностью - образ действий, основанный на подавлении естественных инстинктов и процедурном кодексе, разработанном для проверки объективности людей, которых он считал друзьями. Это можно увидеть в его предположении, что коллеги-писатели не должны позволять тому, что о них написано, стоять на пути личных отношений, даже если - как в случае с Артуром Кестлером - это подразумевало проведение Рождества с человеком, чью последнюю работу вы только что разгромили в печати. И если это была во многом нереальная жизнь, построенная на устоях, которые многие из его друзей считали абсурдными или несостоятельными, то она также была и такой, которая в большинстве своем утешала прошлое. Вудкок отмечал, как остро он сожалел об угасании ушедшего общества, которое при всех своих недостатках казалось более щедрым и красочным, чем эпоха, пришедшая ему на смену. Культурные ориентиры его ранних книг - это ориентиры эдвардианского или даже доэдвардианского джентльмена: латинские теги, Библия, английская классика. Порядки, в которых он чувствовал себя как дома, были детскими - детские обеды из тостов и джентльменского салата, запиваемые чашками крепкого чая у жаркого камина, - с эпизодическими оглядками на еще более древний мир. Друзья вспоминали, как он был очарован домом в Килберне. Они, наверное, держали здесь Баттонса [викторианского мальчика-слугу]", - замечал он о его тусклом интерьере середины викторианской эпохи.

Несомненно, все это имело фантастическую, или скорее мифологическую, сторону, благодаря Оруэллу, который проводил большую часть своего времени, проецируя видения самого себя, которые он считал совместимыми с тем типом человека, которым он себя представлял. Таких образов было несколько: бунтарь, человек действия, мелкий землевладелец, мастер-плотник; все они прозелитизировались с огромным энтузиазмом. Притчетт вспомнил долгий разговор в подъезде на Пикадилли, в котором Оруэлл подробно рассказывал о преимуществах содержания коз в деревне, с полным описанием текущих расходов и урожайности. Однако лишь немногие из этих прогнозов выдерживают тщательную проверку. Если я что-то делаю в столярном деле, то всегда думаю, что это лучшая полка или книжный шкаф", - сказал он однажды Пауэллу, а о станке, установленном в подвале Килберна, добавил: "Не думаю, что я мог бы существовать без моего токарного станка". Но близкие друзья не были впечатлены уровнем ручного мастерства, выставленного напоказ. Полки и предметы мелкой мебели "не демонстрировали никаких признаков особой ловкости рук", - считал Джордж Вудкок. Отец Майкла Мейера, торговец древесиной, однажды предоставил ему несколько кусков первосортного вишневого дерева, но книжные полки, которые Оруэлл изготовил из них, были "ужасны до невозможности". Оруэлл побелил дерево и не поставил достаточно опор: полки "изогнулись, как гамак".

Неизбежно, что этот взгляд назад вместил в себя изрядное количество идей, уклончивости, сокрытия, суеверий (известно, что он бросал щепотку просыпанной соли через плечо) и откровенных предрассудков: неприязнь к гомосексуализму, неустойчивому поведению, "фламбойности" в целом, стремление "поместить" людей и их мнения в какие-то мгновенно узнаваемые рамки, прежде всего, идея о том, что сильные эмоции и привязанности лучше не показывать. Самым высоким публичным комплиментом, который он, кажется, сделал Эйлин, было то, что она "была неплохой старой палкой". Он также поощрял иногда пристрастие к мелодраме: Сьюзен Уотсон вспоминала, как в морозную зиму 1945-6 годов он разрубил на дрова несколько игрушек Ричарда. Этот жест показался ей экстравагантным и раздутым, как будто в какой-то момент в будущем он хотел написать: "Зимой 1945-6 годов дела пошли так плохо, что..." Но и это тоже - Оруэлл просто Оруэлл, проецирующий качество, которое он обнаружил в себе, на более широкий мир, устанавливающий себя в центре отчаянной ситуации и берущий ее под контроль.

В аквариуме литературных 1940-х годов были и более странные рыбы, чем Оруэлл. Тем не менее, совокупности его причуд, идиосинкразии и твердости убеждений достаточно, чтобы выделить его из подавляющего большинства его единомышленников. В конце концов, несмотря на то, что он происходит из той же среды, он не похож на Грэма Грина, Ивлина Во, Энтони Пауэлла и других представителей той когорты почти исключительно мужских английских писателей, родившихся в полтора десятилетия перед Первой мировой войной. И все же, как и они, он был вполне способен добиться успеха в выбранной им карьере, мог выполнять поручения, которые ему давали, инстинктивно понимать, чего хочет редактор, и соответствовать. Бывали моменты, когда отстраненность спадала, и он становился доступным, примирительным и благожелательным: поклонники, писавшие ему, неизменно получали ответы; начинающие писатели, обращавшиеся к нему с петициями, получали вежливые письма с поддержкой; редакторам малотиражных журналов, обращавшимся к нему с просьбой о помощи, часто везло. Это не делало его уступчивым. Одна или две пробоины никогда не залечивались. Джордж Вудкок вспоминал, как поэт-коммунист, с которым он поссорился, направился к нему по ковру в пабе с протянутой рукой; Оруэлл отвернулся. Редакторы, которых он считал высокомерными или безжалостными перед лицом неприятностей, были презрительно отвергнуты. Даже Коннолли, его друг на протяжении тридцати лет, мог рассчитывать на упрек, если Оруэлл считал, что тот повел себя плохо. "Хорошо, внесите изменения, - говорится в начале яростной заметки, которая, вероятно, относится к "Политике и английскому языку", - хотя какой смысл ползать на брюхе перед этими людьми, я не знаю". Остальная часть носит такой же жесткий характер:

Если вы вырезаете все, что может их раздражать, это просто обоснованно усиливает их впечатление, что "Горизонт" и все, за что он выступает, - это "декадентство". В то время как если вы дадите им пинка под зад, они получат противоположное впечатление, даже если это означает, что это будет последняя копия "Горизонта", которую они когда-либо увидят.

Поздние письма агенту и издателю показывают остроумного оператора, хорошо разбирающегося в издательском процессе и мрачно относящегося к подозрениям, что он может получить худшую сделку.

Мир, по которому Оруэлл бродил в конце 1930-х - начале 1940-х годов, состоял из нескольких различных отсеков. Хотя некоторые из них были в значительной степени sui generis, другие могли перетекать друг в друга, иногда с неожиданными результатами. Хотя Оруэлл, похоже, предпочитал держать своих друзей в разных категориях, часто до такой степени, что один союзник едва ли знал о существовании другого, бывали моменты, когда эти разграничения приходилось ослаблять, и относительно высокопоставленный литературный деятель иногда оказывался за плечом с анархистским памфлетистом. Война неизбежно оказала решающее влияние на расширение и одновременное сокращение социального круга Оруэлла. Некоторые друзья были призваны в вооруженные силы, пропали на военных работах или оказались вовлечены в общее перемещение рабочей силы. Пробелы заполнили десятки новых знакомых - беженцы из Миттелевропы, работники телерадиовещания, встреченные в столовых Би-би-си, отбросы из Фицровии. Внепрофессиональная жизнь Оруэлла в 1940-е годы становится более полиглотской, более интернациональной, более мультикультурной. Если он встречался с великими литературными панандриями - Э. М. Форстером, Т. С. Элиотом, Ситвеллами, - то он также забредал на окраины литературной карты, которые ранее оставались незамеченными. Тем временем он, заимствуя выражение Энтони Пауэлла о различии между людьми, которые делают что-то и с которыми что-то делают, стал скорее агентом, чем пациентом. Как продюсер бесед на Би-би-си, а впоследствии литературный редактор, он имел покровительство, которым мог распоряжаться, маленький под-мир, в котором, пусть и неохотно, он был главным. Тоско Файвел вспоминал, как эта свита собиралась вокруг него в пабах - "мелкие литературные прихлебатели, с которыми, как мне казалось, он был слишком терпелив".

В центре вселенной Оруэлла находилась его ближайшая семья. Надеюсь, вы любите свою семью?" - сурово поучал он однажды Ричарда Риса, и кровные родственники продолжали присутствовать в его жизни. Его родители умерли, но Аврил, все еще жившая в Лондоне, когда война подошла к концу, играла определенную роль в его общественной жизни и обладала достаточной силой нападения, чтобы запомниться нескольким его друзьям: "Совсем не такая, как ожидалось, - сообщал Пауэлл Маггериджу; "очень пунктирная, двадцатилетняя, но когда-то довольно симпатичная". Оруэлл поддерживал отношения с Дейкинами и проявлял большой интерес к его племянницам, Джейн и Люси. Он оставался в хороших отношениях с О'Шонесси после смерти Эйлин, часто обращался к Гвен за медицинским советом и отмечал вторжение в жизнь семьи Жоржа Коппа, который в силу своего брака со сводной сестрой Гвен Дорин сам стал дальним родственником. В то же время, более концентрированный социальный мир, в котором функционировали Блэйры, уже давно перестал существовать. Дом Монтегю после смерти Иды в 1943 году был продан, а его содержимое рассеяно; внук миссис Мэй Стюарт помнил вереницу тачек, проезжавших по центральной улице. Маловероятно, что Оруэлл присутствовал при этом; как он сообщил Деннису Коллингсу в письме, написанном после войны, он "был совершенно лишен связи с Саутволдом с 1939 года". В том же письме отмечается его нежелание возвращаться в эти старые места: ему следовало бы съездить туда в начале года, "чтобы узнать о разных вещах", объяснял он, "но там так пустынно после смерти моих родителей и Эйлин, что мне не нравится возвращаться в места, где я уже бывал".

Если дружеские связи со староэтонцами носили скорее случайный, чем ассоциативный характер - хотя он продолжал видеться с Денисом Кинг-Фарлоу, - то большинство отношений, которые Оруэлл установил в более ранние периоды своей жизни, перешли в 1940-е годы. Он до последнего обменивался письмами с Брендой и писал Коллингсам на Дальний Восток с указанием разыскать его, если они окажутся в Англии. Литературные друзья, такие как Джек Коммон и Рейнер Хеппенстолл, были быстро введены в галерею, состоящую из коллег по Би-би-си, писателей, с которыми он познакомился во время работы в военное время, и - что является ключевым элементом при рассмотрении последующей жизни Оруэлла - людей, которых он знал или о которых слышал в Испании. Джек Брантвейт был приглашен погостить в Уоллингтоне (где он с удивлением обнаружил, что гости должны одеваться к ужину), а Пэдди Донован нанялся копать сад. Другие испанские ветераны смогли колонизировать сферы как его профессиональной, так и личной жизни: Хью Слейтер, например, будучи вытесненным из редакции "Остерли Парк", продолжал редактировать "Полемику", в которую Оруэлл написал несколько статей, и одновременно поддерживал длительные отношения с Инес Холден.

Поскольку он был литератором, большинство его дружеских связей обязательно были литературными. Но огромная сеть, которую он создал в 1940-е годы, имела много слоев. Она начиналась на самом верху с круга Горизонта и Коннолли - запись в дневнике Джанетты за январь 1941 года: "Встретил Сирила на Майорке [в кафе], но Оруэлл не пришел" - и чьи светские приемы он, иногда неохотно, посещал. На ступеньку-другую ниже тусовки Бедфорд-сквер находилась свободная агломерация литературных талантов, известная под общим названием Фицровия, которая собиралась в пабах по соседству с Би-би-си, ресторанами на Оксфорд-стрит или, при наличии средств, в кафе "Ройал" на Риджент-стрит. В пабах он обычно встречался с молодыми писателями, такими как Джулиан Макларен-Росс, Кей Дик или Алекс Комфорт, некоторые из которых редактировали литературные журналы, в которые он вносил свой вклад. Под этим находились круги, в которых Фицровия сливалась с откровенной богемой: мир Тамбимутту - уже известный по BBC - и Editions Poetry London, и Пола Поттса, который существовал лишь по правую сторону от бродяжничества. Двадцатилетний Энтони Берджесс вспоминал, как Оруэлл время от времени приходил в Wheatsheaf на Рэтбоун-плейс, чтобы молча выпить полпинты биттера, глядя на кольцо лиц, которые позже будут запечатлены в книге Макларена-Росса "Мемуары сороковых".

Его политическая жизнь также прошла через полдюжины различных слоев, от украшений приходящей лейбористской администрации 1945 года - Беван, министр здравоохранения; Ласки, председатель партии; Криппс, который в итоге стал канцлером казначейства - до жаждущих дела агитаторов на радикальной окраине. Ниже руководителей лейбористской партии стояла группа вновь избранных лейбористских членов парламента, некоторые из которых были уже известны в мире политической журналистики (Майкл Фут, Ричард Кроссман), другие встречались в литературном Лондоне (Вудро Уайатт, который редактировал ежегодную антологию "Английские рассказы") или были знакомы через личных друзей. Майкл Мейер вспоминал, как организовал встречу со своим соотечественником из Веллингтона Патриком Гордоном-Уокером, членом парламента от Сметвика. Оруэлл, вынужденный замолчать из-за своего многословного гостя, поблагодарил его - не без иронии - за "довольно интересный вечер". Но у него были обширные контакты с гораздо более неформальным политическим миром, состоящим из старых друзей по МЛП и анархистов, поддерживающих СИА, с которыми он впервые встретился через несколько месяцев после возвращения из Испании и чьи интересы, как правило, лежали в области индивидуальных дел, а не законодательного лоббирования - "обычные люди", - сказал он однажды другу по возвращении с митинга протеста. Их, наверное, около двухсот человек. Они ходят на все подобные мероприятия". Вернон Ричардс, чей анархистский журнал Freedom Оруэлл обнаружил в 1938 году и который вместе со своей партнершей Мари-Луизой Бернери сделал одни из последних известных его фотографий за четыре года до смерти, является хорошим примером жесткого, либертарианского конца знакомства Оруэлла.

Однако в конечном итоге ни одна из этих сетей ассоциаций не передает всей сложности жизни Оруэлла в середине 1940-х годов, широкого спектра его дружеских связей и привлекательных сопоставлений, которые мог вызвать обычный день в его компании. Это был мир, в котором за обедом в "Ритце" с Бертраном Расселом могла последовать прогулка по задворкам Ислингтона с поэтом, опустившимся на пятки, высокий чай в компании младенца-сына и экономки, а затем долгий вечер за пишущей машинкой, писание до глубокой ночи, когда огонь горел низко, а сигаретный дым висел облаками под потолком; мир викторианских ломаных ширм и кропотливо вскопанных садов, сапог двенадцатого размера и диких стрижек, посиделок после работы в пабах на Флит-стрит с учениками-рецензентами и пропагандистских кампаний от имени забытых романистов, тоскливых мечтаний об идеальных государствах (тот Гебридский остров, на который он мечтал уехать) и абсолютного поглощения сущностью Британии эпохи Эттли; скорбь по Эйлин и огромное удовлетворение по оставленному ребенку; мир, который был одновременно укоренен в традициях и предрассудках прошлого и все больше и больше зациклен на неопределенности светлого, непреклонного будущего.

Часть

VI

. Последний человек в Европе (1945-50)

Конечно, я всю жизнь это чувствовал.

Письмо Джеку Коммону, 27 июля 1949 года

Глава 24. Среди руин

Какой он замечательный - сегодня в "Обсервере" вышла его статья, и я знаю, что ему пришлось спешить на похороны Эйлин, а потом устраивать временное пристанище для маленького Р.

Нелли Лимузин - Марджори Дейкин, 8 апреля 1945 года

Несмотря на свою гуманность, Джордж был абсолютно эгоистичен.

Леттис Купер

Во Франции события приняли неожиданный или, в свете того, что мы знаем о здоровье Оруэлла, вполне предсказуемый оборот. В процессе подготовки депеш он заболел, возможно, бронхитом, которому он был подвержен в холодную погоду, и был помещен в местную больницу. Роберт Верралл, коллега-корреспондент, который жил с ним в одной комнате в отеле "Скриб", вспоминал, что он был прикован к постели, "очевидно, очень болен", но странно стоически держался. У меня сложилось впечатление, что он не интересовался своим здоровьем". Вероятно, именно в отеле "Скриб" рано утром в субботу 31 марта он получил телекс из "Обсервера", в котором сообщалось о смерти Эйлин. Он вернулся в Англию в тот же день и по пути в Грейстоун заехал в квартиру Инес Холден. Инес, пораженная появлением на пороге его исхудалой, похожей на вату фигуры, вспоминала, как провожала его на Кингс-Кросс ("Джордж был ужасно печален"), как заказывала напитки в привокзальном баре под звуки хурди-гурди и как их окликнули почти перед тем, как они подняли бокалы. В доме О'Шоннесси, который все еще был в плохом состоянии, он занялся организацией похорон, вещами жены и насущным вопросом, что делать с Ричардом. Похороны состоялись в начале апреля - Эйлин похоронили на кладбище Сент-Эндрюс и Джесмонд в Ньюкасле, - а Ричарда отправили на юг, к Жоржу и Дорин Копп на Кэнонбери-сквер. Оруэлл решил, что единственный способ справиться с ситуацией - это вернуться в Париж. Вернувшись в Лондон, он нанес короткий визит в издательство Secker & Warburg, но узнал, что Уорбург болен, а гранки "Фермы животных" все еще проходят через издательский процесс, попытался связаться с Энтони Пауэллом и потерпел неудачу, а затем отплыл во Францию. Я чувствовал себя лучше, работая", - объяснил он другу.

Самый распространенный миф о поведении Оруэлла весной 1945 года заключается в том, что стоицизм, с которым он встретил смерть Эйлин, был настолько крайним, что равносилен безразличию; Оруэлл просто продолжал жить своей жизнью, в которой все остальные вопросы были второстепенными. Но этому противоречат как свидетельства очевидцев его горя, так и свидетельства его писем. Пол Поттс, который провел с ним время до или после похорон, вспоминал его глубокое горе: когда он в последний раз видел Эйлин, он хотел сказать ей, как сильно он ее любит после приезда Ричарда, признался он Поттсу; тот факт, что он этого не сделал, мучил его совесть. Моя жена умерла на прошлой неделе, - сказал он Джулиану Саймонсу. Я очень переживаю это". Это так потрясло его, что он не мог ни на что успокоиться, сказал он другому другу. Если один или два зрителя сочли намеренное подавление эмоций надуманным - Стивен Спендер сделал вывод, что это был очередной пролетарский маскарад Оруэлла, наравне с его костюмами в елочку и мохнатым табаком, - то воспоминания об этом нависли над ним как туча. Ужасный шок", - сказал он Деннису Коллингсу почти год спустя, и ему потребовались "месяцы, чтобы оправиться".

Естественно, все это не отделяет его ни от обстоятельств смерти Эйлин, ни от жизни, которую она вела в предшествующие годы. Насколько он был причастен к тому, что она ушла из жизни в возрасте тридцати девяти лет, измученная и испуганная, на операционном столе на северо-востоке Англии, пока ее муж продолжал свою карьеру по другую сторону Ла-Манша? Пренебрегал ли он ею? Мог ли он сделать больше, чтобы поддержать ее, пока она жива? Самоуничижение в последних письмах Эйлин, в которых смешались страх, забота и отчаянное желание избавить его от тревог и неудобств, больно смотреть. В Оруэлле была эгоистичная сторона, или, скорее, абстрактная сторона - мысль о человеке, настолько погруженном в себя, что бывали моменты, когда мир вокруг него мог бы просто не существовать - и Эйлин, несомненно, была полупростодушной жертвой. Хотя официальная линия заключалась в том, что смерть Эйлин была "совершенно неожиданной" и стала следствием жалобы, которая "не должна была быть серьезной", некоторые письма, написанные после нее, имеют несколько оборонительный характер. Она была больна уже некоторое время, сказал он Коллингсу, , и операцию следовало сделать раньше, "но никто не предполагал, что что-то пойдет не так, иначе я не должен был быть за границей в то время".

Между тем, слабый аромат тайны витает над самой смертью. Намек на то, что операция Эйлин проходила в необычных обстоятельствах и что обычные медицинские протоколы могли не соблюдаться, содержится в письме, которое она написала незадолго до того, как ее увезли в операционную. Она выражает удивление тем, что не видела владельца клиники с момента ее прибытия на место: "Эверс не общался со мной, и никто не знает, какая у меня операция!". Подозрение, что, хотя Эйлин якобы была записана на гистерэктомию, это была в некотором смысле исследовательская процедура, усиливается ее заявлением, что Эверс "делает то, что считает нужным". Ранее обсуждался вопрос о том, следует ли пациентку с тяжелой анемией сначала подготовить к операции путем переливания крови, но Эверс решил, что она настолько больна, что требует немедленного лечения. Все это говорит о том, что состояние Эйлин было хуже, чем предполагал Оруэлл, что никто не знал, что они могут найти, когда вскроют ее, и что ее анемия грозила бедой. С другой стороны, Эверс, хотя и имел репутацию чудака, пользовался большим уважением в своей области и был рекомендован Гвен О'Шонесси коллегами-специалистами. Если ничто не отменяет предположение о трагическом несчастном случае, то смерть Эйлин содержит несколько неувязок, которые так и не удалось удовлетворительно связать.

Вернувшись в оккупированную Европу, Оруэлл следовал за армиями союзников на восток в Нюрнберг, Штутгарт и Баварию. Это было "довольно интересно", сообщал он Лидии Джексон в письме о пересдаче в аренду "Магазина", в котором Лидия и ее подруга Патриция Донахью жили в настоящее время. Оруэлл все еще размышлял о терапевтических свойствах работы военного корреспондента - "возможно, после нескольких недель тряски в джипах и т.д. я буду чувствовать себя лучше", - предположил он Дуайту Макдональду, - но есть подозрение, что поездка в Обсервер была пустой тратой его талантов. "Слегка непродуманная", - считает Дэвид Астор: Оруэлл хотел посмотреть, как выглядит страна при диктаторе, но обнаружил, что к моменту его приезда в ней остались лишь запустение и упадок. Было еще десять репортажей для Observer и Manchester Evening News, в которых освещались такие темы, как нехватка продовольствия, последствия женского избирательного права для предстоящих парламентских выборов во Франции и экскурсия в баварскую деревню, жители которой, казалось, "почти совершенно не обращали внимания" на происходящую вокруг них резню. Псефологические прогнозы, которые Оруэлл позволял себе, были дико неточными - "подавляющей победы левых ожидать не стоит", заявил он незадолго до того, как альянс коммунистов, народных республиканцев и рабочих-интернационалистов получил три четверти мест в Национальном собрании - и единственным существенным воспоминанием о его путешествии по охваченной войной Германии является эссе "Месть кислая", опубликованное в Tribune в конце года. В нем Оруэлл описывает поездку по лагерю военнопленных в Штутгарте, где содержалось несколько бывших офицеров СС, и то, как повлияло на его спутника, в прошлом твердолобого бельгийского журналиста, обнаружение мертвого тела немецкого солдата у подножия ступенек, ведущих к небольшому пешеходному мостику. Воинственность этого человека исчезает в присутствии "этого мертвого", и позже он обнаруживает, что отдает остатки своей порции кофе семье, в которой они поселились.

Такое же растрачивание своих талантов можно было наблюдать и в Англии, куда он вернулся 24 мая и где его сразу же наняли в газету Observer для наблюдения за ходом предвыборной кампании на всеобщих выборах в Великобритании, которые должны были привести к концу коалиции Черчилля военного времени. В сопровождении Инес он посещал собрания в Паддингтоне и Уайтчепеле, но Оруэлл не обнаружил особого интереса со стороны населения ("Я еще не слышал ни одного спонтанного замечания по этому поводу на улице и не видел ни одного человека, остановившегося посмотреть на предвыборный плакат", - довольно жалобно сообщал он 24 июня). Как только кампания "накалилась" до дня голосования 5 июля, его предварительные прогнозы снова оказались ошибочными: Эрнест Бевин, который вел "тяжелую и сомнительную" борьбу в центральном округе Уондсворта, в конечном итоге набрал более пяти тысяч голосов, в то время как кандидат от консерваторов, который, по его мнению, "победит с небольшим отрывом" в южном округе Хаммерсмита, проиграл более трех тысяч. В защиту Оруэлла можно сказать, что многие политические обозреватели были ошеломлены лейбористским обвалом, который привел Клемента Эттли к власти с большинством в 145 мест. Несмотря на результат, который он одобрил, он был разочарован зрелищем демократии в действии. По-настоящему удручающим в выборах, заметил он однажды, является не то, что людям не нравится ваша партия и они хотят голосовать против нее, а то, что они не знают, для чего нужны выборы и что они проводятся.

Изучать жизнь Оруэлла летом 1945 года - значит удивляться той скорости, с которой он взял бразды правления своей карьерой: поток рецензий; передача BBC Schools о Сэмюэле Батлере; полемика на Tribune по поводу старого утверждения Daily Worker о том, что "рабочие классы пахнут", которое всплыло в a Million miscellany; даже первый фрагмент нового художественного произведения. В меморандуме Secker & Warburg от 25 июня - сорок второго дня рождения Оруэлла - отмечается, что "Джордж Оруэлл написал первые двенадцать страниц своего романа, но, разумеется, не знает, когда он будет закончен". Он был увлечен "Полемикой", новым ежемесячником ("Журнал философии, психологии и эстетики"), который редактировал Хью Слейтер и в котором его первый материал, "Заметки о национализме", должен был появиться в октябре. Но его непосредственным приоритетом был Ричард, который теперь жил у О'Шонесси в Гринвиче. Первоначальная идея Оруэлла, изложенная в письме Энтони Пауэллу, заключалась в том, что они должны жить вместе в деревне ("поскольку я не хочу, чтобы он учился ходить в Лондоне"). В конце июня он, похоже, понял, что из-за широкого круга его профессиональных обязательств эта схема становится невыполнимой. Решение, как ему теперь казалось, заключалось в том, чтобы с помощью сиделки и домработницы восстановить семейную жизнь на Кэнонбери-сквер.

Кандидат, на которого положил глаз Оруэлл, пришел через Рейнер Хеппенстолл, один из детей которой посещал ясли, в которых она работала. Сьюзан Уотсон в это время было около двадцати лет, она разошлась с мужем-академиком и имела девятилетнюю дочь по имени Сара. Собеседование, каким оно и было, проходило в ресторане на Бейкер-стрит под названием Canuto's, где Оруэлл, отлучившись в туалет, спрятался за колонной, чтобы посмотреть, как она ладит с официантом: официанты, как он позже объяснил, были хорошими судьями по характеру. Сделка была заключена на Кэнонбери-сквер, чьи удобства Сьюзен оценила как "не такие уж и спартанские" по стандартам сразу послевоенного Лондона. Почти сразу же начал складываться новый меновой союз отца, приемного сына и домработницы - Сьюзен не нравилось, когда ее называли няней, а эдвардианское причудливое слово "нана", которое Оруэлл предлагал вместо него, она оценивала еще ниже. Если и были какие-то трудности, то они заключались в Аврил, которая вскоре после этого приехала со своей сестрой Марджори, чтобы выпить послеобеденный чай и осмотреть новые помещения. Их нервной хозяйке Марджори показалась "милым, дружелюбным, сердечным человеком", но Аврил и новая собеседница из 27B невзлюбили друг друга с первого взгляда: "Она смотрела на меня с крайним неодобрением", - вспоминала Сьюзен. Отсутствие гармонии привело бы к неприятностям.

Сьюзан и ее дочь, которая была на каникулах в интернате, присутствовали при публикации "Фермы животных" 17 августа: Сара вспоминала праздничный чай на Кэнонбери-сквер, после которого Оруэлл неуверенно вручил ей подписанный экземпляр. Путь от замысла к печати был настолько лабиринтным, что Оруэлла можно было бы простить за беспокойство о том, что долгая задержка может ослабить его воздействие. На самом деле роман имел немедленный успех. К середине октября Секер разошелся тиражом в 4 500 экземпляров, и еще десять тысяч были заказаны в типографии. К началу 1946 года было готово девять переводов и заключен договор с американским клубом "Книга месяца". Еще лучше, чем это, был практически мгновенный сдвиг в репутации Оруэлла. Можно с уверенностью сказать, что "Ферма животных" стала романом, который утвердил его положение среди своих сверстников. Последовали письма поклонников от Э. М. Форстера и Ивлина Во. Сирил Коннолли получил от своего наставника, пожилого литератора Логана Пирсолла Смита, сообщение о том, что Оруэлл "переплюнул всех вас". Королева Елизавета, жена короля Георга VI, послала за экземпляром, но ее посланник обнаружил, что в магазинах Вест-Энда все распродано; в итоге заказ пришлось выполнять в анархистском книжном магазине Джорджа Вудкока.

В некотором смысле формат романа был смешанным благословением. Длина и подзаголовок ("Сказочная история") сделали его привлекательным для детей - Оруэлл был рад услышать, что шестилетнему племяннику Пауэллов Фердинанду Маунту он понравился на том основании, что в нем "нет длинных слов"; сын Маггериджа Джон был еще одним поклонником. В то же время, в книжной торговле существовала определенная путаница относительно целевой аудитории. Сьюзен Уотсон вспоминала, что Оруэлл провел день после публикации, объезжая основные книжные магазины Лондона и прося убрать книгу из, казалось бы, естественного места в детском отделе. Для большинства рецензентов универсальность "Фермы животных" казалась аргументом в ее пользу. Грэм Грин, отметив ее в газете Evening Standard, предположил, что "если мистер Уолт Дисней ищет настоящую тему, то вот она: в ней есть весь необходимый юмор, а также приглушенное лирическое качество, которое он иногда может так хорошо выразить". (Оруэлл и сам так думал, дошел до того, что присутствовал на встрече с лондонскими представителями MGM и сказал Муру, что, по его мнению, из этого получился бы хороший диснеевский мультфильм). Грин явно был в курсе последних издательских сплетен, так как он отмечает, что до него "дошли слухи, что рукопись в свое время была представлена в Министерство информации... и один чиновник там отнесся к ней плохо", что позволяет предположить, что вмешательство Смоллетта было хорошо известно сплетникам с Груб-стрит.

Были и другие способы, с помощью которых "Ферма животных" изменила жизнь Оруэлла. В течение следующих четырех с половиной лет он заработает на ней около 12 000 фунтов стерлингов - значительно больше, чем все его доходы до сих пор, и, даже в эпоху карательного налогообложения, достаточно, чтобы обеспечить ему определенную степень безопасности и позволить ему планировать будущее свое и Ричарда так, как никогда ранее не было возможно. Все это поднимает вопрос о том, как Оруэлл справился с успехом, в котором ему было отказано на протяжении первых полутора десятилетий его карьеры. Не может быть случайностью, например, что ровно через месяц после публикации он начал строить конкретные планы по уходу с арены, на которой он теперь был признанной звездой. В начале сентября он провел две недели в Юре, снимая комнату в доме семьи Маккиннон и осматривая фермерский дом Барнхилл, в котором он теперь собирался жить. Даже по стандартам сельской Шотландии это было отдаленное место, в семи милях по неасфальтированной дороге от дома, принадлежащего его будущим хозяевам, Флетчерам, в крошечной деревушке Ардлусса, и в плохом состоянии, но Оруэлл был явно очарован. Я очень хорошо провел время, - сказал он Маггериджу. Хотя дождь шел каждый день, кроме одного, "этого следовало ожидать. Я поймал много рыбы, но только мелкой". Здесь был Гебридский Ксанаду, о котором он мечтал в своем военном дневнике, затерянный элизианский мир, где он мог растить своего сына и заниматься писательской деятельностью, не испытывая никаких проблем с литературным Лондоном.

Если первой реакцией Оруэлла на (сравнительную) славу и (относительное) богатство было отступление от места, где ковалась его репутация, то его реакция на некоторые физические атрибуты успеха была более неоднозначной, выявляя как кавалергардские, так и круглоголовые стороны его темперамента. Чтобы отметить выбор "Фермы животных" американским клубом "Книга месяца", Оруэлл пригласил Вудкока в ультрамодный ресторан "Белая башня" на Перси-стрит на обед, который стоил шесть гиней и превышал среднюю недельную зарплату клерка. Чувствуя, что должен ответить взаимностью, Вудкок повел своего друга в более низкопробный ресторан Dog and Duck в Сохо, где имелся запас абсента. Пока барменша готовила этот экзотический заказ, капая воду через кубики сахара в стекловидное вещество и объясняя по ходу дела технику приготовления, два друга поняли, что остальные посетители бара не впечатлены. Уловив намек на неодобрение того, что деньги тратятся на такое легкомыслие - напитки стоили 1 фунт стерлингов, - они быстро выпили и ушли. Вспоминая этот инцидент, Вудкок решил, что совершил ошибку, бездумно подчеркнув разрыв между скромной роскошью, которой теперь командовал Оруэлл, и простым существованием рабочего класса, потратив при этом деньги, которые его гость сомневался, может ли он себе это позволить. 'Разве это не стоило довольно дорого, Джордж?' спросил Оруэлл, когда они шли обратно по Фрит-стрит.

Но реакция Оруэлла на успех "Фермы животных" имела более узкую и более политическую направленность. Как сатира, высмеивающая русскую революцию, она, как он хорошо знал, будет воспринята правыми противниками советского коммунизма. А. Дж. Айер вспоминал разговоры в отеле "Скриб", в которых он беспокоился, что книга станет находкой для британских консерваторов. То, что некоторые британские консерваторы стремились привлечь его к антисоветской деятельности, ясно из переписки с герцогиней Атолл, членом парламента от юнионистов, которая стремилась заручиться поддержкой своей Лиги европейской свободы. Он принадлежал к левым и должен был работать в их рамках, объяснял Оруэлл, "как бы я ни ненавидел русский тоталитаризм и его отравляющее влияние на эту страну". Со старыми друзьями он мог занять более рефлексивную позицию. В письме Майклу Сейерсу, который появился в Лондоне осенью 1945 года и которого Оруэлл подозревал в коммунизме, он настаивает: "Не думаю, что меня можно справедливо назвать русофобом. Я против всех диктатур и считаю, что русский миф нанес страшный вред левому движению в Великобритании и других странах, и что прежде всего необходимо заставить людей увидеть российский режим таким, какой он есть". Опасность заключалась в том, что в Великобритании укоренится какая-нибудь родная форма тоталитаризма, которой помашут на своем пути попутчики-лейбористы. Со своей стороны, после совместного обеда трех старых соседей по квартире, Сэйерс посоветовал Рейнеру Хеппенстоллу, что Оруэлл "убивает себя ненавистью" к России.

В месяцы, последовавшие за окончанием Второй мировой войны, Англия была полна реваншистов, друзей, вернувшихся с войны или из американских убежищ, прошлая жизнь, занятая восстановлением себя. От Аврил он узнал о возвращении Коллингсов с Дальнего Востока, где Деннис провел время в японском лагере для военнопленных, выжив в суровых условиях благодаря своему мастерству переводчика. Письмо Оруэлла полно планов: соблазн фермерского дома в Юре ("если его можно сделать пригодным для жилья"); настоятельная необходимость провести лето 1946 года вдали от Лондона, "отчасти ради Ричарда, а отчасти потому, что я хочу бросить журналистику и заняться другой книгой". Кустовой телеграф Аврил также периодически приносил новости о Бренде, которой вскоре было отправлено столь же восторженное и любопытное письмо ("Что с тобой происходило все это время?"). Почти все без исключения люди, встречавшие или вновь встречавшие Оруэлла после войны, были потрясены признаками физического упадка. Для Сэйерса он выглядел "ужасно". Тоско Файвел, который не был в Лондоне с конца 1943 года, считал, что он выглядит "не на два, а на десять лет старше". Маргарет Флетчер, которая встречала его в Ардлуссе после грохочущего семнадцатимильного путешествия в фургоне почтальона, вспоминала "очень больного человека, который выглядел так, как будто ему пришлось многое пережить". К большей физической хрупкости можно добавить повышенное чувство отстраненности, мысли о человеке, погруженном в частные расчеты, намеренном и задумчивом, вечно поглощенном проблемами текущего момента. Файвел вспоминал, как он появлялся в офисе "Трибюн", все более худой и потрепанно одетый, и начинал делать политические заявления, едва успев войти в комнату.

В политическом плане его удовлетворение ошеломляющей победой лейбористов на выборах было сдержано осознанием необходимости бдительности. Он не был высокого мнения об Эттли - дохлая рыба, которая только начала застывать, рассуждал он еще в 1942 году, - и ему не очень нравился осторожный постепенный подход, характерный для лейбористского отношения к реформам. Абсолютизм, который Оруэлл привнес в политику, требовал радикальных действий: наводнения Палаты лордов пэрами-лейбористами; немедленного упразднения государственных школ. В любом случае, основная часть его политической энергии, по-видимому, была направлена на благие цели и отдельные случаи, и на практике это выразилось в написании писем членам парламента о преследованиях избирателей и участии в митингах протеста. Энтони Пауэлл отмечал смесь настойчивого послушания и слабого скептицизма, которые сопровождали эти мероприятия ('...вероятно, он был чернокнижником, но было несправедливо сажать его в тюрьму'). Если и была какая-то группа, которая пользовалась его искренней поддержкой, то это был Комитет защиты свободы: Вудкок вспоминал, как он выступал на трибуне в Конвей-Холле вместе с Гербертом Ридом и Феннером Броквеем - ему было явно не по себе, и он испытывал проблемы со своим косноязычным голосом, но говорил с такой убежденностью, что аудитория аплодировала ему с гораздо большим энтузиазмом, чем выстроившимся рядом профессиональным ораторам.

Оруэлл горячо одобрял Вудкока, симпатизировал его анархизму и был первым, кто отправил чек в фонд борьбы, созданный для поддержки его журнала Now, в котором в 1946 году появилась статья "Как умирают бедняки", реликвия его пребывания в больнице Кошен. Вудкок, внимательно следивший за ним в это время, является надежным проводником по тому, что можно назвать Ислингтонским периодом его жизни, тем напряженным, трудолюбивым годом или двумя, когда мечта Юры еще не была реализована, "Девятнадцать восемьдесят четыре" продвигались приступами, а большая часть энергии Оруэлла была сосредоточена на воспитании сына. И снова его ждала лондонская зима, характеризующаяся неустанной работой. В другом письме к Майклу Сэйерсу отмечается: "Мое время в эти дни довольно плотно занято журналистикой и так далее". Даже по меркам Оруэлла, темпы его работы были огромными: еженедельная колонка в Tribune; регулярные выступления в Manchester Evening News, Partisan Review и Horizon; гранки "Критических эссе", которые должны были появиться весной, ожидающие исправления. За год после смерти Эйлин он опубликовал 130 журналистских работ, что составляет чуть меньше одиннадцати статей в месяц. Иногда давление становилось слишком сильным, и вдохновение не приходило - он написал извинительное письмо Кею Дику, который попросил у него художественную литературу для Windmill, сокрушаясь, что "у меня просто нет идей для рассказа в данный момент" - но в целом очень мало редакторов, которые бросали ему заказ, уходили неудовлетворенными.

Большая часть публицистики, которую он писал в это время, обладает жутко пророческим качеством, фокусируясь на современных событиях или культурных феноменах, и в то же время выдавая некоторые из тревог, которые будут лежать в основе нового романа, чей курс он теперь начинал наметить. В "Заметках о национализме" речь идет о том, на чем остановились "Лев и единорог" и еще не опубликованный "Английский народ", связывая националистические эксцессы с распадом патриотизма и религиозной веры, и в конечном итоге переходя к нападкам на квиетизм. В мире, который становится все более поляризованным, "никто, кого можно назвать интеллектуалом, не может оставаться в стороне от политики в смысле не заботиться о ней. Я думаю, что человек должен заниматься политикой - используя это слово в широком смысле - и что у него должны быть предпочтения: то есть, он должен признать, что одни цели объективно лучше других". Между тем, "Вы и атомная бомба", эссе из журнала Tribune, написанное в октябре 1945 года, предвосхищает постъядерную гегемонию, которая доминирует в мире "Девятнадцати восьмидесяти четырех", будущее, в котором планета разделена на "три великие империи, каждая из которых отрезана от контактов с другими и каждой из которых под тем или иным видом правит самоизбранная олигархия". За ним по пятам следует "Политика и английский язык", написанная осенью 1945 года, но не опубликованная до весны следующего года, - эссе, которое не только указывает путь к Newspeak, но и устанавливает связь между автократией и языковым упадком.

Упадок" английского языка быстро становился одной из особых тем Оруэлла. В рецензии Observer на книгу Коннолли "Осужденная площадка" он связывает это, хотя и косвенно, с жесткостью британской классовой системы. В статье "Политика и английский язык", написанной почти в то же время, что и статья Коннолли, виновником является ортодоксальность, которая "какого бы цвета она ни была, кажется, требует безжизненного, подражательного стиля". Помимо того, что "Политика" устанавливает некоторые последствия языковой деградации - что она делает всех нас немного менее человечными, немного менее способными противостоять наглости людей, для которых общение является просто средством достижения цели - "Политика" также является захватывающим примером способности Оруэлла смотреть в двух направлениях одновременно: возвращаться к ранним работам, которые имеют какое-то отношение к рассматриваемой теме, но также и двигаться вперед к еще не написанным книгам. Связь прослеживается в тот момент, когда Оруэлл решает придать своему аргументу визуальный оттенок: "Когда замечаешь на платформе какого-нибудь усталого хама, механически повторяющего знакомые фразы - зверские злодеяния, железная пята, окровавленная тирания, свободные народы мира, встаньте плечом к плечу, - часто возникает любопытное ощущение, что перед тобой не живой человек, а какой-то манекен".

Это имеет явное сходство со сценой в "Воздухе", когда Джордж Боулинг приходит в клуб левых книг в Западном Блетчли, чтобы послушать, как "известный антифашист" будет излагать свои мысли. Боулинг начинает с того, что считает лектора хорошим оратором и ценит серьезность его темы, но по мере накопления заезженных фраз он понимает, что то, что он слышит, "просто похоже на граммофон", произносимый человеком, который "выстреливает лозунги" и "разжигает ненависть". Чтобы донести эту мысль до читателя, первое же клише, которое бросается в глаза Боулингу, - "зверские зверства". Но не только оглядываясь на роман, опубликованный за шесть лет до этого, Оруэлл также предвосхищает "Двухминутную ненависть" из "Девятнадцати восьмидесяти четырех" и "Приказы дня" Большого брата. Связь становится еще сильнее в "Политике", где, сравнив халтурщика на трибуне с "каким-то манекеном", Оруэлл утверждает, что это чувство "усиливается в моменты, когда свет ловит очки оратора и превращает их в пустые диски, за которыми, кажется, нет глаз". Точно так же в "Девятнадцать восемьдесят четыре" есть сцена, в которой женщина сидит и слушает, как высокопоставленный сотрудник отдела художественной литературы разглагольствует о "полном и окончательном уничтожении гольдштейнизма". Голова мужчины слегка откинута назад, "и из-за угла, под которым он сидел, его очки поймали свет и представили Уинстону два пустых диска вместо глаз".

Книга "Политика и английский язык" была написана в кабинете на Кэнонбери-сквер. Стоурс, который теперь сдавался в субаренду, будил болезненные воспоминания об Эйлин; он не посещал коттедж в течение нескольких месяцев. Несколько друзей Оруэлла оставили выразительные рассказы об этой новой квартире и о том, что Джордж Вудкок назвал ее "любопытной диккенсовской" атмосферой: плетеное кресло с высокой спинкой, кабинет с инструментами плотника, коробками с рыболовными мушками и брошюрами; тетя Нелли, приходящая к чаю, завернутая в старинное одеяние из черного атласа со струйными бусами; миссис Харрисон, приходящая "ежедневно" со своим маленьким сыном Кенни; все вокруг было пропитано запахом табака и свежесрубленного дерева. Оруэлл хорошо ладил со Сьюзен Уотсон - однажды она обнаружила письмо, торчащее из машинки, в котором была строчка "У меня есть дорогая маленькая экономка", - а она с ним. Файвел считал, что он относился к ней "как к младшей сестре". Сара, которая охарактеризовала эти отношения как отношения викторианского джентльмена и его подопечной, считает, что год, проведенный ее матерью с Оруэллом и Ричардом, был самым счастливым в ее жизни. Со своей стороны, Сьюзан была впечатлена мягкостью, с которой он обращался с Ричардом, его тактом в отношении ее трудностей с лестницами и поднятием тяжестей - в детстве она страдала церебральным параличом и ходила прихрамывая - и одиночеством, которое, казалось, висело над ним как саван.

Но если одна его часть казалась в корне отрешенной от окружающего мира, то другая была не прочь пообщаться. Кэнонбери-сквер была магнитом для посетителей. Был визит Стиви Смита, к которому Оруэлл относился с необычной, по мнению Сьюзен, заботливостью: торопился выпить пива и вызвался приготовить для "столовой" Би-би-си специальное блюдо - валлийский редбит. Джеффри Горер был вызван по профессиональным причинам: его антропологические исследования теперь распространялись на полевую работу среди шимпанзе, и Оруэлл хотел посмотреть, как в сравнении с ним выглядит его восемнадцатимесячный сын. В то же время Оруэлл старался вписать поток посетителей в строгий распорядок дня. Как правило, их приглашали на обильный поздний послеобеденный чай, к этому времени хозяин успевал закончить несколько часов работы. Затем следовала ванна Ричарда - главное событие дня Оруэлла, посещение паба или политической встречи, горячий шоколад, который приносила ему в 10 часов вечера Сьюзен в кружке с изображением королевы Виктории на боку, а затем снова работа, иногда до глубокой ночи. Серия фотографий, сделанных Верноном Ричардсом в квартире весной 1946 года, передает его распорядок дня с калейдоскопической точностью. На них Оруэлл, с сигаретой во рту, борется с брюками Ричарда, катает его в коляске по улицам Ислингтона, работает на токарном станке, рассматривает лезвие бирманского меча, наполовину вытащенного из ножен. Он выглядит расслабленным, любопытным, полностью поглощенным этими, безусловно, постановочными задачами.

С точки зрения социальной жизни Оруэлла, Кэнонбери-сквер был очень удобен. Коннолли и Лайз Лаббок жили неподалеку, на Бедфорд-сквер. Он часто виделся с Пауэллами в их доме на Честер-Гейт и через них сумел приобрести секретаршу Миранду Кристен, которую Пауэлл знал еще по издательству Duckworth. Были прогулки по Ислингтону с Полом Поттсом - Поттс навсегда запомнил вывеску, висевшую в витрине магазина: "Сдаются комнаты - приветствуются все национальности ", и замечание Оруэлла: "Вот вам настоящее стихотворение" - и походы по пабам с Джорджем Вудкоком. Однако при всей теплоте приема Оруэлла, исходящем паром чайнике и тарелках с горячими тостами с маслом, коробке комических открыток, принесенных для развлечения гостей, и его явном удовольствии показать Ричарда своим друзьям, в Кэнонбери-сквер было что-то неправильное, ощущение жизни не по правилам, преследуемой призраками прежнего существования. Файвелы, приехавшие в холодный зимний вторник - выходной день Сьюзан - были поражены атмосферой "абсолютной безрадостности", единственным источником тепла был одинокий угольный камин, не было видно ни одной заслонки от сквозняков, а общая атмосфера запустения усугублялась примитивными методами ухода за детьми Оруэлла. Почему бы не высушить Ричарда в ванной, вместо того чтобы нести его мокрого в хлипком полотенце в гостиную, - мягко предложила Мэри. В запахе уныния, который поднимался над квартирой, по общему мнению Файвелов, была странная целеустремленность. Тень Эйлин витала над каждой комнатой: шкаф был полон ее одежды, ее фотография стояла на столике в детской. Сьюзан попыталась разбавить атмосферу, покрасив шторы в гостиной в красный цвет, купив зеленое покрывало из гессана для кровати Оруэлла и повесив над ней гравюру французского постимпрессиониста Дуанье Руссо, но общий эффект все равно оставался неизменно мрачным. Они ушли с впечатлением, что "Оруэлл демонстрирует свою привязанность к ребенку в окружении странного, почти нарочитого дискомфорта".

Одним из новых друзей, приглашенных на чай на Кэнонбери-сквер осенью 1945 года, был Артур Кестлер, недавно вернувшийся из восьмимесячного пребывания в Палестине с газетой "Таймс". Хотя молодой человек нашел Оруэлла "довольно пугающим" и "настоящим сержантом полиции Бирмы", они достаточно хорошо поладили, чтобы Кестлер пригласил его провести Рождество в отдаленном фермерском доме в Северном Уэльсе, который он делил со своей женой Меймен. В Паддингтоне он впервые встретился с сестрой-близнецом Мамейн Селией, которая недавно развелась со своим первым мужем и в настоящее время работала на "Полемике". Пораженная "высокой, слегка лохматой фигурой", которая маршировала вверх и вниз по платформе, Селия сразу же отметила глубину его привязанности к сыну, который сопровождал их в поездке, в основном балансируя на бедре отца: он "просто обожал Ричарда", вспоминает она. Каникулярная неделя прошла хорошо - Оруэлл присоединился к Кестлерам на соседских вечеринках, поощрял Ричарда сидеть за столом на правильном стуле и наслаждался продолжительной беседой с Селией на сайте, в которой они обсуждали качества, которыми хотели бы обладать, если бы можно было выбирать: Оруэлл заявил, что хотел бы быть неотразимым для женщин.

Их хозяин продолжал наслаждаться обществом Оруэлла, обнаруживая при этом в нем странную, безжалостную сторону. Состоялся любопытный разговор о Фрейде, в ходе которого Оруэлл заметил: "Когда я лежу в ванной по утрам, что является лучшим моментом дня, я думаю о пытках для моих врагов". То же чувство, что Оруэлл провоцирует конфронтацию, чтобы посмотреть, как отреагирует его собеседник, обусловило его прибытие на станцию Лландудно, где Кестлеры ожидали приема своих гостей. Накануне Кестлер открыл экземпляр "Tribune" двухнедельной давности и обнаружил, что Оруэлл написал обидную рецензию на его новую пьесу "Сумеречный бар" ("Драматургия - не линия Артура Кестлера... Диалог посредственный, и в целом пьеса демонстрирует разрыв, который лежит между идеей и ее воплощением в драматическую форму"). Другой человек, возможно, был бы смущен положением, в котором он оказался, но Оруэлл не раскаивался. Тот факт, что Кестлер написал плохую пьесу, не имел никакого отношения к обязательствам гостя перед хозяевами. Он согласился с предположением Кестлера, что "это была чертовски ужасная рецензия, которую вы написали", добавив лишь, что "это чертовски ужасная пьеса, не так ли?". О восхищении Кестлера Оруэллом говорит то, что он был готов с этим мириться. Он был менее очарован Ричардом, который ползал по дому без присмотра и, по мнению Кестлера, был чрезмерно балован своим любящим родителем. Тем не менее, услышав однажды рано утром крики из комнаты, в которой находились отец и сын, он целый час корчил рожи через прутья кроватки, чтобы Оруэлл мог немного отдохнуть.

Помимо восхищения честностью Оруэлла, Кестлера привлекало его участие в зарождающемся движении за гражданские свободы. С этой целью в начале нового года он предложил создать преемника старой "Лиги прав человека" - международной имбирной группы, британское отделение которой в значительной степени прекратило свое существование. Оруэлл увлекся проектом, начал работу над манифестом и попытался привлечь сторонников к делу, которое на данный момент было направлено на достижение синтеза между политической свободой и экономическим планированием, которое помогло бы сохранить эту свободу. Лондон в послевоенный период был переполнен приезжими знаменитостями, и встречи Оруэлла с ними, как правило, проходили в контексте его работы с Кестлером: обед с Негрином, бывшим премьер-министром Испании (ему не удалось застать Негрина наедине, докладывал он, но он верил, что он не русский лазутчик); другой обед с итальянским романистом Игнацио Силоне, который публично поддерживал единый фронт с коммунизмом.

У Кестлера был и другой план для своего нового друга. Он заключался в том, чтобы подружить его со своей невесткой: Селия, по его мнению, сможет "немного подбодрить его". К сожалению, этот план ни к чему не привел. Селия, хотя и была впечатлена Оруэллом-мужчиной ("это потрясающее качество, которое только что заметили"), сомневалась в Оруэлле-потенциальном муже. Сам Оруэлл был серьезно увлечен, но в своем подходе был типично прямолинеен. Он хотел бы жениться на ней, объяснил он, но если это невозможно, возможно, у них будет роман. Селия смогла найти выход из положения: по ее мнению, роман свидетельствует о глубокой эмоциональной привязанности; если вы так сильно любите другого человека, то почему бы не выйти за него замуж? Хотя Оруэлл воспринял отказ с хорошим настроением, и до конца жизни они оставались в дружеских отношениях, его отношения с Селией являются частью более широкой картины. Все еще травмированный смертью Эйлин и в поисках выхода для одиночества, от которого он страдал, он, похоже, провел первые месяцы 1946 года, предлагая жениться более или менее на месте нескольким гораздо более молодым женщинам, ни одна из которых не знала его хорошо и, что более важно, не имела ни малейшего намерения стать второй миссис Оруэлл.

Датировку этих предложений трудно установить. Оруэлл, несомненно, часто встречался с Селией в начале года, поскольку в письме Кестлеру с благодарностью за гостеприимство отмечается, что "Селия сказала мне, что принесла ложку Ричарда, которую я оставил". Но уже через несколько недель у него на примете была другая потенциальная жена. Это была двадцатисемилетняя Энн Попхэм, которая жила в квартире этажом ниже со своей подругой Рут Бересфорд, и которая, встретив своего соседа лишь однажды за ужином у В.С. Притчетта и коротко поговорив с ним на лестнице, была поражена, получив письмо ("Дорогая мисс Попхэм") с вопросом, не желает ли она выпить чашку чая во второй половине следующего дня. Чай едва успели выпить, как Оруэлл, маневрируя, загнал гостью в угол и произнес бессмертные слова: "Неужели она думает, что сможет позаботиться о нем? Объяснив, что ее работа в Контрольной комиссии в оккупированной Германии отнимает у нее много времени и что она сомневается, что их легкое знакомство имеет шанс перерасти во что-то более серьезное, мисс Попхэм поспешно удалилась.

Самое важное из этих предложений касалось женщины, которую он немного знал последние четыре года и которая теперь снова появилась в его профессиональной жизни. Это была Соня Браунелл, которая, проведя большую часть конфликта в Министерстве военного транспорта, вернулась в Horizon в качестве секретаря редакции. Будучи одним из лидеров плавучего сестринства литературного Лондона военного времени, известного потомкам как "Потерянные девушки", и в этот момент, когда ей исполнилось двадцать восемь лет, Соня уже имела за плечами значительную карьеру. Как и Оруэлл, она была ребенком раджа, привезенным в Англию в младенчестве после смерти - при весьма подозрительных обстоятельствах - ее отца-грузоперевозчика. Уже тогда начали давать о себе знать некоторые из тех неурядиц и переломов, которые доминировали в ранней жизни Сони. Образование, полученное в монастыре Святого Сердца в Роухэмптоне, оставило в ней презрение к организованной религии (она призналась своей подруге Диане Уизерби, что до сих пор плюется от отвращения, когда на улице мимо нее проходит монахиня) и тайком осознавала, что большинство ее сильных сторон - а это честность, преданность, доброта и преувеличенное чувство долга - можно отнести к суровости ее католического воспитания. Трудолюбие, которым она прославилась, было, как проницательно замечает ее биограф Хилари Сперлинг, "ее заменой веры".

Были трудности с отчимом Джеффри Диксоном, сильно пьющим человеком, чья импровизация на одном из этапов довела его новую семью почти до нищеты, и травмирующий инцидент во время учебной поездки в Швейцарию. Здесь, катаясь на лодке по озеру, Соня и трое ее спутников попали в шторм, который опрокинул лодку. Она выжила, но только оттолкнув тонущего мальчика, который угрожал утащить ее на дно: воспоминания об этом ужасе преследовали ее до конца жизни. Вернувшись в Лондон, она поступила на курсы секретарей, сняла жилье на окраине Фицровии и с полной отдачей окунулась в богемную жизнь, в основном в компании сотрудников и студентов расположенной неподалеку художественной школы на Юстон Роуд. У нее были долгие отношения с художником Уильямом Колдстримом и эпизодическая роль в картине Клода Роджерса "Женщины и дети на тротуаре в Риджентс-парке", прежде чем в первые месяцы войны она увлеклась Коннолли, Спендером и глубоко манящим миром "Горизонта". Письмо Колдстрим, написанное в эпоху блица, мгновенно передает ее удовольствие от этой новой среды: "У меня были довольно веселые выходные, так как в субботу я пошла на ужин со Стивеном. Мы пошли в Café Royal и встретили Сирила Коннолли, Эрику Манн и Брайана Ховарда. Брайан Ховард показался мне ужасно смешным, но не очень приятным".

Из бродячей и временами хаотичной жизни, которую вела Соня в конце подросткового и начале двадцатого годов, вырисовывается несколько закономерностей. Одна из них - ее восприимчивость к мужчинам старше себя: и Колдстрим, и другой ее ранний бойфренд, художник Виктор Пасмор, были старше ее на добрых десять лет. Другая - это ее слабый оттенок обидчивости, стервозности и грубости, который, когда она перешла на редакторскую работу в Horizon, проявился в грубых жестах, которые иногда плохо удавались. Фрэнсис Уиндем вспоминал, как "известные поэты присылали свои произведения... и получали довольно покровительственное письмо от этой блондинки, о которой они никогда не слышали". Третье - ее огромное уважение к интеллекту, серьезности, идее "великого человека", интересам которого она могла бы послушно и самоотверженно служить. Это может заставить ее звучать как высококлассную литературную прихлебательницу, но люди, которые сталкивались с ней на ее этапе от Фицровии до Горизонта, неизменно были впечатлены ее административными навыками и ее решимостью довести дело до удовлетворительного завершения. Спустя годы Энтони Пауэлл изобразит ее в образе Ады Лейнтвардин в книге "Книги украшают комнату", королевы-пчелы только что созданного издательства Quiggin & Craggs - настолько эффективного и трудолюбивого гауляйтера издательства, насколько это вообще возможно представить.

Белокурая, пышнотелая, словно сошедшая с портрета Ренуара - студенты-искусствоведы прозвали ее Венерой с Юстон-роуд - она была очень привлекательна для мужчин, но также известна тем, что с ней было трудно иметь дело, она была капризна в своих услугах, способна заменить скуку или отвращение на очарование в любой момент. Что касается ее связи с Оруэллом, то большинство свидетелей относят ее к началу 1940-х годов, когда, после того как ее открыл Коннолли, она начала играть определенную роль в кругу "Горизонта". Как вспоминала Джанетта, ставшая одной из ее самых близких подруг, "он только что встретил нового человека, который показался ему весьма увлекательным". Оруэлл был частым посетителем первого офиса Horizon на Lansdowne Terrace. Мисс Браунелл, по словам Селии, "не могла не встретить его". По воспоминаниям самой Сони, их первая встреча произошла на званом ужине у Коннолли, где Оруэлл не обратил внимания на высококлассную континентальную кухню: "Он был очень тихим и сказал, что вы добавляете в еду иностранные продукты, но сел за стол и наслаждался ею". Майкл Сэйерс, утверждавший, что познакомил их на вечеринке в Горизонте в конце 1945 года, на самом деле осуществлял повторное знакомство: двое старых знакомых вновь общались в результате одной из социальных и профессиональных перекладок, последовавших за окончанием войны.

Неизвестно, как далеко зашли эти ранние отношения. Соня призналась Люциану Фрейду, что была "потрясена", когда Оруэлл начал ухаживать за ней. Джанетта всегда утверждала, что их единственная физическая встреча произошла три года спустя. С другой стороны, Соня, безусловно, была постоянным посетителем Кэнонбери-сквер. Она вызвалась посидеть с ребенком в выходной день Сьюзен Уотсон ("О запах капусты и нестиранных пеленок"), а в другой раз Энн Попхэм обнаружила ее беседующей с Оруэллом о Малларме. Но Соня, погруженная в свою работу, уважая Коннолли и почитая Питера Уотсона, не собиралась выходить замуж ни за Оруэлла, ни за кого-либо другого. Что же, по мнению Оруэлла, он делал? Череду бесплодных предложений можно объяснить не только одиночеством недавно овдовевшего мужчины с маленьким ребенком на воспитании, но и растущими намеками на его собственную смертность. В конце февраля в его квартире произошло драматическое туберкулезное кровоизлияние, и Сьюзен обнаружила его идущим по коридору с кровью, льющейся из губ, и спросила, не может ли она помочь.

Следуя его указаниям, Сьюзан принесла кувшин с ледяной водой и глыбу льда, приложила последнюю ко лбу Оруэлла и сидела, держа его за руку, пока кровотечение не остановилось. Но это был лишь первый пункт в двухнедельном каталоге двуличия и запутывания. Был вызван врач, которого - необычайно в данных обстоятельствах - ему удалось убедить, что он страдает от сильного приступа гастрита. Это осталось официальным объяснением его неспособности видеться с друзьями или выполнять редакционные заказы в течение следующих двух недель - "довольно неприятная вещь, - сказал он Энн Попхэм, которая к тому времени вернулась к своей работе в Германии, - но мне немного лучше, и сегодня я впервые встал". В письме Вудкоку от середины марта он отмечает только, что "болен в постели, но немного лучше". Единственное правдоподобное объяснение этого обмана - осознание Оруэллом последствий диагноза "туберкулез": немедленная госпитализация и приказ отложить работу над книгой, первая дюжина страниц которой лежала на его столе. Подозрение, что здесь, в 1946 году, Оруэлл с уверенностью знал, что умирает, вполне может объяснить шквал предложений о браке. Я думаю, он чувствовал, что срок его жизни сокращается", - считает Сьюзен. И он просто начал делать предложения девушкам, не будучи уверенным в том, что они будут приняты".

Душевное состояние Оруэлла мучительно проявляется в письме к Анне Попхэм. Оно начинается с ликующих новостей о здоровье Ричарда ("довольно оскорбительно здоров и шалит повсюду") и переходит к рассказу о его профессиональных планах ("я намерен уехать из Лондона на все лето, но мы еще не решили куда"), а затем переходит в траурную отставку, которая слишком напоминает некоторые письма, написанные Бренде за дюжину лет до этого. Недостойность Оруэлла быть рассмотренным в качестве жениха ("Я полностью осознаю, что не подхожу такой молодой и красивой, как вы"); безнадежность его перспектив ("В моей жизни нет ничего, кроме моей работы и заботы о том, чтобы Ричард получил хорошее начало") и его неизменное одиночество ("У меня сотни друзей, но нет женщины, которая проявляла бы ко мне интерес и могла бы меня поддержать") следуют одна за другой, перед характерным постскриптумом: "Я не уверен, как поставить печать на этом письме, но я полагаю, что три пенса - это правильно?". Было бы неправильно назвать это жалостью к себе, потому что Оруэлл явно патрулирует себя в процессе письма, отменяя каждую слабую надежду, как только она возникает, и, как, вероятно, догадалась мисс Попхэм, разговаривая не столько с ней, сколько с самим собой.

В письме говорится об "отвратительной работе, т.е. вне моей рутины, нависшей над моей головой". Весна была заполнена внештатной работой - предисловие к "Положению Пегги Харпер", которое он обещал Грэму Грину восемнадцатью месяцами ранее (хотя уход Грина из "Эйр и Споттисвуд" вскоре после этого означал, что оно так и не было опубликовано); драматическая постановка "Путешествия Бигля" на Би-би-си ("дрянной фильм", - жаловался Оруэлл); брошюра Британского совета "В защиту английской кухни", которая опять-таки не увидела свет при жизни Оруэлла, поскольку ее спонсоры решили, что было бы бестактно распространять такую брошюру в период нехватки продовольствия в Европе. Прежде всего, в "Трибьюн" было эссе "Исповедь книжного обозревателя", с его выразительным портретом опустившегося халтурщика в своей убогой ночлежке, отчаянно пытающегося найти что-то стоящее, чтобы сказать о дико разрозненной коллекции наименований ("Научное молочное животноводство", "Краткая история европейской демократии", "Племенные обычаи в португальской Восточной Африке"), которые, по мнению его редактора, "хорошо сочетаются друг с другом". Курящий цепями, страдающий от долгов критик не совсем Оруэлл, но он достаточно близок к нему, чтобы связать произведение с его существованием, не в последнюю очередь благодаря язвительной эпиграмме, которая появляется на полпути: "Пока у человека не сложились какие-то профессиональные отношения с книгами, он не узнает, насколько плохи большинство из них".

Хотя в Барнхилле еще предстоял ремонт, его взгляд был прикован к Юре и бесчисленным приготовлениям, которые необходимо было сделать, прежде чем он сможет отправиться на север. 10 апреля он отправился в Уоллингтон, чтобы осмотреть мебель и книги до приезда грузчиков. Это был первый раз, когда он посетил "Магазины" после смерти Эйлин, но эмоциональная встряска, которую он ожидал, "оказалась не такой уж плохой, если не считать того, что я постоянно натыкался на старые письма". В поездке у него была компания: Миссис Стейси, хозяйка "Плуга", вспомнила, что предоставила нескольким друзьям ночлег и завтрак за полкроны за ночь. Вероятно, среди них была и Джанетта, чья дочь Ники никак не могла выбросить из головы воспоминание о том, как она была на природе с Оруэллом и ее матерью, а та подкараулила выводковую курицу. В письме, соболезнуя своей сестре Марджори, которая заболела пагубной анемией, он изложил некоторые логистические моменты. Мебель отправлялась по морю, а Оруэлл следовал за ней. Сьюзан Уотсон рассчитывала на месяц лечения в больнице, на это время он намеревался отдать Ричарда в ясли ("Это кажется довольно безжалостным, но я не могу ухаживать за ним один в течение такого долгого времени, а он такой общительный ребенок, что с ним обязательно все будет в порядке"). Как только семья воссоединилась, "мы" (местоимение, предназначенное для обозначения Оруэлла, Сьюзен, Ричарда и Аврил) "намерены остаться на Джуре примерно до октября".

Он по-прежнему регулярно общался с Кестлером, но план возрождения Лиги за права человека сорвался. Кестлер зашел так далеко, что предложил провести пасхальную конференцию в пабе неподалеку от его дома в Северном Уэльсе, но "Полемика", которую он хотел привлечь к этой затее, испугалась перспективы того, что ее будут рассматривать как домашний журнал Лиги, и отказалась от поддержки. При всем энтузиазме Кестлера и своем собственном, Оруэлл, возможно, приветствовал такое развитие событий. Вернувшись из Уоллингтона, он написал еще одно длинное и мрачное письмо Энн Попхэм, которое, учитывая тот факт, что писатель и корреспондент едва знали друг друга, в значительной степени раскрывает его эмоциональное состояние. Ничто не остается за рамками - его исповедуемое бесплодие, его чувства к Эйлин, его ухудшающееся здоровье ("несколько раз в прошлом предполагалось, что я вот-вот умру, но я всегда продолжал жить, просто чтобы позлить их") - и преимущества для Анны стать его женой изложены с абсолютной беспристрастностью: "Что я действительно спрашиваю вас, так это хотите ли вы стать вдовой литературного деятеля. Если все останется более или менее как есть, в этом есть определенная доля веселья..." Был еще один обеспокоенный PS о марках.

Это была напрасная надежда. Энн никогда не выйдет за него замуж; и, несмотря на заверения, что на него можно положиться, что он не "займется с тобой любовью против твоей воли", она не примет дважды предложенное приглашение остаться на Юре. Он собирался уехать 10 мая, но потом резко изменил свои планы, когда из Ноттингема пришло известие, что Марджори внезапно умерла от болезни почек. Дневниковые записи о его пребывании в Ист-Мидлендс не содержат информации о похоронах - взгляд Оруэлла упал на цветущие деревья и "очень зеленую и перспективную" сельскую местность - но он должен был глубоко опечален кончиной Мардж. Она была старшей сестрой, которая писала ему в школе, и ее дом был желанным убежищем во время безденежных дней его ученичества в 1930-х годах. Он провел еще неделю в Лондоне, прежде чем отправиться в Биггар, расположенный в тридцати милях от Эдинбурга, где обосновались Коппы, посмотрел, как засевается овсяное поле, подстрелил кролика и заинтересовался повадками местных коз, а затем, 22 мая, в ходе сложного путешествия, включавшего поезд, автобус, паром и машину, отправился в Юру. Но в течение недели, проведенной у Коппов, он совершил поездку на юг. Это было посещение могилы Эйлин в Джесмонде. Полиантовые розы на ее могиле, как он обнаружил, хорошо укоренились. Она умерла чуть больше года назад.

Глава 25. На свободе

Я прекрасно провожу время. Я не делал никакой работы...

Письмо Фреду Варбургу, 22 июня 1946 года

Штормило, но часть дня было хорошо. Море все еще неспокойное. Перекрасил лодку и заделал, похоже, два плохих шва. Посадил еще несколько огурцов. Укоротил весла лодки на 6'' каждое.

Домашний дневник, 29 июня 1946 года

На следующий день после прибытия на Юру Оруэлл сел писать Майклу Мейеру. Сразу же возникла необходимость поблагодарить его за усилия по добыче боеприпасов для нелицензированного и потому незаконного ружья Оруэлла ("Если бы вы могли достать ударные капсюли, я был бы вам очень признателен"), но новому жильцу Барнхилла также не терпелось получить отчет о проделанной работе. Я только обживаюсь здесь - с ног до головы навожу порядок в доме". Ричард приедет только в конце следующего месяца, объяснил он, как только Сьюзен выпишут из больницы. Административные трудности в его новом доме включали отсутствие автотранспорта - пока он обходился древним мотоциклом - и засуху в начале лета, из-за которой не было воды для купания ("Однако здесь не очень-то испачкаешься"). Через неделю к нему присоединилась Аврил в роли экономки, а 4 июня он смог сообщить Дэвиду Астору, что "дом работает довольно хорошо, и у нас была чудесная погода". О книгах, журналистике и литературном Лондоне не упоминается. Спустя всего три месяца после кровоизлияния, которое свалило его с ног, Оруэлл знал, что он истощен. В кои-то веки он планировал позволить себе отпуск.

Все свидетельства его писем и дневников - с момента приезда он завел еще один домашний дневник, наполненный обычными медлительными заметками о природе, - говорят о том, что Оруэлл чувствовал себя на Юре как дома. Друзья вспоминали, с каким увлечением он рассказывал о преимуществах простой жизни в нескольких сотнях миль от Лондона. В. С. Притчетт, которого он убеждал переехать с женой и семьей в несколько нелепую обстановку ресторана "Белая башня", рассказывал, что привлекательность острова "заключалась в том, что он надолго терял связь с материком из-за штормов, что приходилось скрестись по скалам и берегам в поисках пищи и топлива и что он был свободен от конкуренции современного тоталитаризма". Как всегда, Оруэлл был очарован мельчайшими деталями естественной жизни, которая бурлила вокруг него: кукуруза, которую по-прежнему сеют вручную ("Здесь все делается невероятно примитивным способом", - сказал он Джорджу Вудкоку), но которая все еще всходит рядами, поскольку зерна имеют тенденцию скатываться в борозды; два фунта навоза на голову, которые ежедневно производят гуси Барнхилла, или так он подсчитал, осмотрев навозную кучу; грузовик, который в конце концов пришлось вызвать, чтобы вытащить корову из канавы; кубический фут воды, необходимый для того, чтобы сохранить жизнь омара в течение дня в вертеле. В репортажах Оруэлла есть особая пристальность: мельчайшие наблюдения за ландшафтом, в который редко вторгается человеческая деятельность.

Один из мифов, иногда распространяемых о времени, проведенном Оруэллом на Юре, заключается в том, что оно представляет собой своего рода желание смерти: туберкулезный фантом намеренно изолирует себя на краю цивилизации, в безопасности от врачей и больничных коек, стремясь ускорить собственную кончину. Но это ошибочное суждение. Несмотря на атлантические штормы, которые налетали с неизменной регулярностью, климат здесь был довольно умеренным, с большим количеством весеннего и летнего солнца. Для хронического больного можно было найти и худшее место для отдыха. Сам Барнхилл был просторным, с кроватями на восемь человек и обильным запасом рыбы, яиц, омаров и, любезно предоставленной Флетчерами, свежеубитой оленины. Аврил, написав Хамфри Дейкину через месяц после своего приезда, положительно отзывалась о своем новом доме ("Это очень хороший фермерский дом с пятью спальнями и ванной комнатой, двумя гостиными и огромной кухней, кладовыми, молочными и т.д."), наслаждалась "великолепным видом на Звук Юры" и признавалась, что, в отличие от лишений Лондона, измученного пайками, "в целом мы живем на жирной земле". Помимо того, что на ферме было много еды, она также была идеальным местом для Ричарда. Единственную опасность для двухлетнего мальчика, бегающего без присмотра по двору, представляли ядовитые змеи, которых Оруэлл не преминул припечатать при каждой встрече.

Недостатком Барнхилла, как иногда признавался сам Оруэлл, была его неимоверная удаленность. Даже для коренного жителя острова, которых в конце 1940-х годов насчитывалось около трехсот человек, это было из ряда вон выходящее место: семь миль по грунтовой дороге от Ардлуссы (откуда раз в неделю Флетчеры привозили почту), еще семнадцать - до главной деревни, Крейгауза. Переписка, в которой Оруэлл дает указания друзьям, приглашенным в гости, не скрывает трудностей, но предлагаемые маршруты (поезд до Глазго/поезд до Гурока/лодка до Тарберта/автобус до Западного Тарберта/паром до Крейгауза/такси до Ардлуссы) обычно занимают несколько абзацев, а инструкции в письме Соне от следующего года занимают девятнадцать печатных строк. Даже когда посетитель добирался до Ардлуссы, не было никаких гарантий. "Я надеюсь и верю, что все окажется не так, но может случиться так, что последние 7 миль вам придется пройти пешком", - советовал Оруэлл Рейнеру Хеппенстоллу в начале июля. Транспортный кризис планировалось решить с помощью полуразвалившегося грузовика Ford, который Жорж Копп предложил ему продать, но машина заглохла, когда ее отгоняли от парома в Крейгаузе, и ее пришлось спускать с дороги краном, так как в ней закончилась охлаждающая жидкость. Оруэлл был в такой ярости, что бросил его в доке, где его ржавеющая громадина оставалась загадкой для туристов в течение следующих тридцати лет.

Юра стала бы отличным летним пристанищем для молодого человека, который был бы на десять лет моложе его и мог бы справиться с физическими нагрузками, связанными с жизнью на острове. В отличие от него, слабость Оруэлла казалась очевидной всем окружающим. Миссис Флетчер была обеспокоена способностью своего жильца справиться с ситуацией. Дональд Дарроч и его сестра Кэти, которые управляли соседней фермой и с которыми Оруэлл ладил, были сразу же поражены признаками нездоровья: "Вы могли сказать, что он не очень здоров". Тем не менее, Юра ему подходил. Различные домашние дела - распиливание бревен, уход за огородом, установка вертелов для омаров - привлекали его практическую сторону. Мелкий землевладелец, который всегда таился в нем, начал строить планы: дополнительные овощи, корова для молока, которое в данный момент можно было получить только от Дарроков, даже свинья для откорма и последующего забоя. Он был благодарен за отдых и через шесть недель после приезда написал Фреду Варбургу, что "я еще не делал никакой работы, но подумываю начать. Мне нужно было два месяца полного безделья, и это пошло мне на пользу". Письма, отправленные друзьям, светятся удовлетворением, им хотелось, чтобы они тоже поспешили на север и посмотрели, что может предложить Юра: "Приезжайте и оставайтесь как-нибудь", - советовал он Мейеру. "Это не такое уж невозможное путешествие... и в этом доме много места".

Установить, кто именно посетил Оруэлла на Юре летом 1946 года и как долго они там пробыли, сложно из-за того, что он редко упоминает о вновь прибывших в своих письмах и дневниках. Друг Эйлин Карл Шнетцлер, с которым Оруэлл поддерживал связь по адресу и предлагал помощь в связи с планом повторного посещения родной Германии, был одним из первых гостей, наряду с Салли Макьюэн, которая привезла свою маленькую дочь на отдых в конце июля. Но самым заметным из вновь прибывших был Пол Поттс, который, похоже, остался на пару месяцев. Оруэллу нравился Поттс, чья немирность и неподвижность цели привлекала анархическую, свободно плавающую сторону его натуры, но ледяного упоминания в письме Аврил о "некоем Поле Поттсе" достаточно, чтобы предположить, что думали о нем остальные обитатели Барнхилла. Отказ Рейнера Хеппенстолла от приглашения Оруэлла объясняется исключительно его неприязнью к Поттсу и нежеланием вступать в "бесплодные споры", из которых неизменно состояло время, проведенное в его компании. Аврил, которая отмечает его "приступы темперамента" и привычку принимать за чистую монету даже самое ироничное замечание, явно никогда не встречала никого похожего на него, хотя ей казалось, что она "сваривает его в более человеческую форму". Можно сделать вывод, что с того момента, как он попытался решить проблему нехватки топлива, срубив единственное на острове ореховое дерево, дни Поттса на Юре были сочтены.

Еще два приезда последовали в начале июля, когда Оруэлл совершил молниеносную поездку в Лондон, чтобы забрать Ричарда и Сьюзен и поужинать в ресторане Elysee с Брендой Салкелд; это был первый случай, когда пара встретилась за почти семь лет. Его ранний приезд, на два или три дня раньше запланированного срока, привел к тому, что Сьюзан пропустила визит к стоматологу; не вылеченные абсцессы впоследствии потребовали поездки в Глазго для операции и потери двух передних зубов. Именно в этот момент в семье Барнхиллов начались признаки напряженности. К недоумению Аврил по поводу Поттса теперь можно было добавить ее хроническую неприязнь к Сьюзен - или, если быть честным, ее твердую уверенность в том, что Сьюзен не подходит для выполнения обязанностей, которые от нее ожидаются. Были жалобы на слабую дисциплину - "Ты должна отшлепать его", - наставляла она, когда Ричард начал плакать, когда она надевала ему майку, - и ропот по поводу привычки Сьюзен называть своего работодателя Джорджем, а не Эриком. "Называть себя медсестрой, когда не умеешь штопать носки?". Аврил, как предполагается, однажды зарычала на всю гостиную. Раздражение медсестры усугублялось тем, что ее не предупредили заранее о присутствии Аврил на Юре. Точные даты поездки Сьюзен в Глазго для лечения зубов неизвестны, но представляется весьма вероятным, что Аврил использовала это отсутствие для мобилизации своих сил против того, кого она считала некомпетентным интервентом.

К счастью, один источник напряженности скоро будет устранен. Независимо от того, догадалась Аврил о предыдущей связи ее брата с Салли или нет, две женщины сразу же нашли общий язык в своей неприязни к Поттсу. Дело дошло до того, что Сьюзен, обнаружив, что запас старых газет, использовавшихся для растопки, закончился, разожгла костер, используя то, что оказалось рукописью, над которой работал Поттс. На следующее утро было обнаружено, что Поттс покинул помещение. Вполне возможно, что Оруэлл не заметил предварительных стадий этого кризиса, поскольку его внимание было сосредоточено в другом месте. Бренда должна была приехать с визитом в первую неделю августа; кроме того, он наконец-то смог приступить к работе. Я только что начал еще один роман, который, смею предположить, может быть закончен в 1947 году", - сказал он Вудкоку 12 августа. Фред Варбург, которому он написал десять дней спустя, получил сообщение, что "я буквально начал еще одну книгу, но не продвинулся далеко, так как снова приступил к работе только в конце июля". План, объяснил он Вудкоку, состоял в том, чтобы "хорошо поработать над ней шесть недель и, таким образом, вернуться с достаточным количеством написанного, чтобы побудить меня продолжать ее в перерывах между журналистской деятельностью".

Хотя к лету 1946 года на столе в кабинете-комнате Оруэлла в Барнхилле лежало не более дюжины рукописных страниц того, что должно было стать "Девятнадцатью восемьдесят четвертыми", идея, лежавшая в основе романа, занимала его почти два с половиной года. По крайней мере, три романа Оруэлла можно проследить по определенному образу или мысли. Роман "Ферма животных" начался со взгляда на маленького мальчика и лошадь. В 1934 году в День святого Андрея, когда Оруэлл выглянул из окна "Уголка книголюбов" и начал работу над стихотворением, композиция которого занимает начальную главу романа, "Храни аспидистру". Между тем, "Девятнадцать восемьдесят четыре" выглядит как прямой ответ на Тегеранскую конференцию 28 ноября - 1 декабря 1943 года, на которой лидеры союзников, Черчилль, Рузвельт и Сталин, сели за стол переговоров о послевоенном устройстве мира. Впервые я подумал об этом в 1943 году", - сказал Оруэлл Фреду Варбургу пять лет спустя, хотя и признался Роджеру Сенхаусу, что между первоначальным стимулом и его ответом прошла небольшая задержка. На самом деле она призвана обсудить последствия разделения мира на "зоны влияния" (я подумал об этом в 1944 году в результате Тегеранской конференции) и, кроме того, указать, пародируя их, на интеллектуальные последствия тоталитаризма".

О том, что фоновая работа велась в течение нескольких лет, свидетельствует существование тетради, содержащей заметки для двух предполагаемых романов под названием "Быстрый и мертвый" и "Последний человек в Европе". В первом сборнике записей собрана серия воспоминаний о ранних годах Оруэлла - списки старых рифм, "детских заблуждений" и народных поговорок - но в "Последнем человеке в Европе" (рабочее название "Девятнадцать восемьдесят четыре" до конца 1948 года) под заголовком To be brought in упоминаются "Newspeak", "положение простых людей" и партийные лозунги "Война - это мир", "Невежество - это сила" и "Свобода - это рабство". Под этим идет длинный раздел, озаглавленный "Общий план", включающий такие фрагменты, как "Система организованной лжи, на которой основано общество", "Способ, которым это делается (фальсификация записей и т.д.)", "Кошмарное чувство, вызванное исчезновением объективной истины" и "Краткая интерлюдия любовной связи с Y" - не что иное, как предварительный контрольный список основных тем "Девятнадцати восьмидесяти четырех" и дуги повествования.

Что касается времени составления блокнота, то первый раздел выглядит так, как будто он датируется концом 1943 года (в статье "Tribune" от января 1944 года есть обсуждение "детских заблуждений"), но записи "Newspeak" сделаны сине-черными чернилами новомодной ручки Biro, которую Оруэлл впервые приобрел в феврале 1946 года. Если большая часть архитектуры романа была создана непосредственно перед первым длительным пребыванием Оруэлла на Юре, то его фундамент был заложен более чем за полдесятилетия до этого. Оруэлл всегда интересовался такими депешами из Советского Союза, как "Задание в Утопии" (1938) бывшего московского корреспондента агентства "Юнайтед Пресс" Юджина Лайона, с его зловещими рассказами о режиме, при котором портрет Сталина висел на каждой стене, а детей поощряли доносить на своих родителей как на предателей - и это только две уличающие детали, которые должны были попасть в "Девятнадцать восемьдесят четыре". В то же время он был давним поклонником антиутопической литературы. Для Оруэлла критерием антиутопического романа было его правдоподобие: какова вероятность того, что описанный в нем кошмар действительно станет реальностью?

Как всегда, некоторые из его самых глубоких анализов антиутопической фантастики можно найти в сравнительно скромной обстановке его хлебной журналистики, в данном случае в обзоре "Time and Tide" в июле 1940 года, вскоре после падения Франции. Четыре книги, попавшие в поле его зрения, - это "Железная пята" Джека Лондона (1908), "Когда спящий проснется" Г. Г. Уэллса (1907), "Бравый новый мир" Олдоса Хаксли (1932) и "Тайна Лиги" Эрнеста Брамы (1907). Сразу же Оруэлл начинает проводить различия. Роман "Железная пята", в котором группа плутократических баронов-грабителей захватывает контроль над Америкой с помощью наемной армии, - это не прогноз фашизма, а "всего лишь история капиталистического угнетения". И все же Лондон всегда будет более надежным проводником в будущее, чем Уэллс, благодаря своей способности понять то, что Уэллс, по-видимому, не может понять: тот факт, что "гедонистические общества недолговечны". И поэтому ни "Когда спящий проснется" с его мягким, аморальным высшим классом, развлекающимся за счет постоянно порабощенной рабочей силы, ни "Бравый новый мир" с его куполами удовольствий и постоянным стремлением к чувственному удовлетворению не имеют никакой основы в базовой человеческой психологии:

Ни одно общество такого типа не просуществует дольше пары поколений, потому что правящий класс, мыслящий в основном категориями "хорошего времяпрепровождения", вскоре потеряет свою жизнеспособность. Правящий класс должен обладать строгой моралью, квазирелигиозной верой в себя, мистикой.

Это было написано в середине 1940 года, но уже сейчас мы можем получить представление о мышлении Внутренней партии Океании. Централизованная, бюрократическая, врожденно тираническая, ее административные структуры питаются отрицательной моральной энергией, с основополагающей верой в то, что каждое возмущение, совершенное от их имени, является защитой от хаоса. Если перейти к публицистике, написанной в течение шести месяцев после Тегеранской конференции, и даже к письмам Оруэлла друзьям, то можно увидеть, как эти предварительные представления о тоталитаризме начинают обретать более стройную форму. Поблагодарив Глеба Струве за подаренный ему сборник "25 лет русской литературы", в котором он узнал о существовании тоталитарной антиутопии Евгения Замятина "Мы" (1920-1), он отметил: "Я интересуюсь подобными книгами и даже сам делаю заметки для одной, которая рано или поздно может быть написана". Рецензируя вскоре после этого "Край бездны" Альфреда Нойеса для "Обсервера", он вернулся к своему убеждению, что в основе тоталитаризма лежит вытесненное религиозное чувство. Каким-то образом современная эпоха должна была возродить чувство абсолютного добра и зла, хотя вера, на которой оно когда-то покоилось, начала исчезать. Или было воспоминание о молодом человеке, продававшем экземпляры "Peace News", встреченном в кафе "Ройал" во время блица, который пытался убедить его, что человек может быть "свободен" внутри, независимо от размеров физического мира за его пределами. Это послужило толчком к созданию наброска, в котором, отрицая существование подобной ментальной свободы в мире постоянного наблюдения, Оруэлл описывает то, что фактически является пейзажем "Девятнадцати восьмидесяти четырех":

На улице ревут громкоговорители, флаги развеваются на крышах, полиция с пистолетами-пулеметами рыщет туда-сюда, лицо лидера высотой в четыре фута выглядывает с каждой витрины; но на чердаках тайные враги режима могут записывать свои мысли в полной свободе - такова идея, более или менее.

К середине 1944 года Оруэлл, похоже, полностью погрузился в свои попытки предсказать форму послевоенного мира. Хотя он не соглашался с защитой свободного рынка, проповедуемой Ф. А. Хайека "Дорога к крепостному праву" - столь же классический текст в каноне послевоенных правых, каким вскоре стали "Скотный двор" и "Девятнадцать восемьдесят четыре" для левых, - он беспокоился, что в его утверждении о том, что коллективизм по своей природе недемократичен, есть большая доля правды: поставив всю жизнь под контроль государства, социализм неизбежно передаст командование "внутреннему кольцу бюрократов, которые почти в каждом случае будут людьми, желающими власти ради нее самой и не оставляющими попыток добиться ее". Гитлер скоро исчезнет, заверил он корреспондента по имени Ноэль Уиллметт, но за его свержение придется заплатить. Повсюду в мире "движение", казалось, шло в направлении централизованной экономики, стремящейся к экспансии, а не к демократической подотчетности. Это сопровождалось "ужасами эмоционального национализма и склонностью не верить в существование объективной истины, потому что все факты должны соответствовать словам и пророчествам какого-то непогрешимого фюрера".

Одной из случайных загадок "Девятнадцати восьмидесяти четырех" является время, которое потребовалось Оруэллу для ее написания. В обычных обстоятельствах он был быстрым работником. Дочь священника" была закончена чуть более чем за девять месяцев, "Ферма животных" (новелла, конечно, но написанная в разгар сложной работы на полставки) - за три. Но эта новая книга вынашивалась уже два с половиной года и должна была занять еще два с половиной. Что остановило его? Одно из объяснений - трудности, с которыми он столкнулся, пытаясь вписать ее в массу существующих обязательств и непростых личных обстоятельств. Другое объяснение - ухудшающееся здоровье, которое, как бы он ни был полон решимости продолжать неустанную работу, начало подрывать его выносливость. Третья причина, возможно, более фундаментальна. Даже зимой 1945-6 годов Оруэлл все еще чувствовал себя на пути к общей концепции романа. Примечательно, что два длинных произведения, которые наиболее сильно предвосхищают мир "Девятнадцати восьмидесяти четырех" - "Политика и английский язык" и полемическое эссе о Джеймсе Бернхеме, американском гуру бизнеса, который предсказал, что реальная власть в большинстве будущих государств будет принадлежать бюрократам, а не воюющим генералам - были написаны примерно в это время.

Бывали случаи, когда на сбор материала уходили годы. Возьмем, к примеру, интерес Оруэлла к оксфордскому биологу Джону Р. Бейкеру, впервые замеченный на конференции, организованной международной ассоциацией писателей PEN в 1944 году, и, судя по его письмам, продолжавшийся до марта 1947 года. На первый взгляд, Бейкер вряд ли оказал влияние на "Девятнадцать восемьдесят четыре" - он был правым социологом, который позже написал крайне реакционную книгу о расе, - но его настойчивое утверждение, что вмешательство государства является угрозой для научной свободы, явно задело его, как и его разоблачение русского ученого Трофима Денисовича Лысенко, который, будучи директором Советской академии сельскохозяйственных наук, отверг выводы западной генетики и заявил, что гена не существует. Первое (благоприятное) упоминание о Бейкере появилось в рецензии на симпозиум, в котором он принимал участие. Впоследствии Оруэлл прочитал его книгу "Наука и плановое государство", кажется, хотел привлечь его к работе в недавно реформированной Лиге прав человека и предложил Кестлеру, что он может быть полезен в поисках информации об ученых, которые "не настроены тоталитарно".

То, что кое-что из этого вошло в роман, формирующийся в исследовании Барнхилла, становится ясно из ссылки в наброске к "Последнему человеку в Европе" на "аферу Бейкеризма и Ингсока". Ингсок - это усечение "английского социализма", идеологического кредо Океании, а бакеризм, похоже, закрался в его сознание вскоре после конференции ПЕН-клуба в 1944 году. Между тем, была еще одна книга, которую, как он знал, ему необходимо было прочитать. Это были "Мы", английский перевод которых, как он сообщил читателям "Трибюн" в колонке от начала января 1946 года, наконец-то "попал мне в руки". Оруэлл сомневался, был ли Советский Союз главной целью автора ("Замятин, похоже, целится не в какую-то конкретную страну, а в подразумеваемую цель индустриального общества"). Но он был явно предупрежден о вымышленном потенциале Утопии, управляемой автократом, известным как Благодетель, руководимой политизированной полицией, известной как Стража, и заставляющей своих покорных граждан маршировать в четвереньках под звуки национального гимна, звучащего через громкоговоритель. Как и Уинстон Смит, инертный и деиндивидуализированный герой Замятина D-503 бунтует, влюбляясь в свою коллегу-беспилотник I-330, а позже бесстрастно наблюдает за тем, как ее подвергают пыткам. Мы были последним серьезным влиянием, которое впитал Оруэлл. С Замятиным за спиной, в окружении дружеских лиц и наслаждаясь летом на Юре, он был готов начать всерьез.

Почти с самого начала работа могла прерваться. Менее чем через две недели после того, как он взял в руки перо, ему пришлось отказаться от своего графика ради поездки в Глазго за Сарой Уотсон, которая должна была провести в Барнхилле часть своего летнего отпуска. Поездка обернулась логистической катастрофой: опоздал паром, пришлось остаться на ночь в Порт-Эллене на острове Айла, где из-за наплыва посетителей ярмарки скота гостиницы были забиты до отказа; в итоге Оруэллу пришлось ночевать в камере местного полицейского участка. Сара, которую привезли из Крейгауза на такси, была очарована видами и звуками острова: криками оленей, тремя прилегающими горами, известными как Папс-оф-Джура, мифическое происхождение которых Оруэлл услужливо набросал, пока машина ехала на север. Для маленькой девочки Юра была местом чудесным, хотя и немного омраченным присутствием Аврил, "совсем не похожей на лондонских друзей Оруэлла", - думала она, "не одобряя" няню и ее дочь, но эффективно выполняя домашние обязанности. Иногда случались дружеские заходы, обычно в связи с вечерним ритуалом чистки подсвечников во вторник, после чего она обучала Сару искусству изготовления предметов искусства из воска и обрезков шерсти.

Три четверти века спустя Юра все еще была жива в воображении Сары: двухлетний Ричард, "буйный и крепкий", носился по двору; коричневая, пропитанная торфом вода текла из кранов в ванной; Кэти Дарроч вставляла вставные зубы, когда приезжали английские гости, и возобновляла разговор с братом на гэльском языке, когда они уезжали. Сара, как вскоре выясняется, была последней в длинном ряду детей, на которых Оруэлл произвел неизгладимое впечатление: она вспоминала, что обращалась с ней как со взрослой, брала ее с собой на рыбалку и внушала ей чувство "огромной привязанности". Но идиллия в Юре была недолгой. Еще летом, в Лондоне, Сьюзен Уотсон познакомилась и начала отношения с двадцатитрехлетним выпускником Кембриджа по имени Дэвид Холбрук, которого она пригласила к себе в Барнхилл и который приехал на четвертой неделе сентября. С самого начала возникла угроза неприятностей: Оруэлла насторожило членство новичка в коммунистической партии и то, что, по словам Холбрука, он "продолжает отношения со своей няней"; Холбрук, хотя и был поклонником творчества своего хозяина, не был готов к тому, что он считал мрачностью личности Оруэлла и ветхой средой, в которой тот обосновался.

Неизбежная цена", неопубликованный роман, который Холбрук закончил через некоторое время после возвращения из Юры, не является точным отчетом о его пребывании на сайте - некоторые из описанных событий произошли до его приезда, а Сьюзен (Бриджид в романе) только недавно вступила в должность, а не занимала ее в течение последнего года. Тем не менее, его рассказ о семейной паре Барнхиллов - писателе Грегори Барвелле, его сестре Олвин и маленьком сыне Дэвиде - полон поразительных деталей. Альтер эго Холбрука Пол Гриммер приезжает на ферму, чтобы застать Бэрвелла ("черная, обтянутая маслом фигура, присевшая за одним из углов каменного дома, глядящая вдоль ствола ружья") в процессе стрельбы по гусю. На вопрос Буруэлла, почему птица должна быть застрелена, он сразу же выдает себя как педантичного зануду, который издает "любопытный скрежещущий звук", "объясняя тему без человеческого интереса, но с изнурительными подробностями". Затем следует мучительный вечер, в течение которого Пол слушает монотонный разговор Буруэлла и его сестры ("Самым мрачным удовольствием этой пары было подрывать все возможности: они любили, чтобы все было недоступным, сломанным, не подлежащим ремонту, недостижимым"), наблюдает, как Буруэлл уныло разделывает гуся, которого Олвин ужасно пережарил, и слушает сказочно-унылые светские беседы о местной фауне.

Впоследствии каталог недостатков Буруэлла расширяется до снобизма - Пол и Бриджид не допускаются в гостиную в тот день, когда Робин Флетчер и его избиватели приходят на чай, - и пренебрежения к сыну, забота о котором в основном возложена на его кормилицу. Олвин, которую молодые люди прозвали Старой ведьмой, - просто ворчунья. Пол и Бриджид мстят за себя, пробираясь наверх, чтобы осмотреть незавершенную работу Буруэлла и заняться любовью на полу кабинета. Одно из объяснений этого увядающего портрета жизни на Юре - элементарное столкновение поколений: молодой человек и преждевременно состарившийся, неожиданно оказавшиеся в компании друг друга. Но у Оруэлла было несколько друзей-ровесников Холбрука, которых не смущала двадцатилетняя разница между ними. В основе обвинительного листа "Неизбежной цены", как вы подозреваете, лежит разочарование, которое Холбук испытал от того, что его ожидания были так жестоко обмануты. Потрясение Пола от того, что "этот известный автор, чьи книги он читал, восхищался ими и даже иногда находил чувствительными, оказался таким скучным и таким задумчивым", явно принадлежит его создателю. В зрелом возрасте Холбрук считал Оруэлла "жалким занудой", живущим в "замкнутом мире" и постоянно "говорящим о чертовых птицах". Было что-то странное и в обстановке в Барнхилле, где все казалось разбитым или разваливающимся на куски, - атмосфера уныния, которую только усиливала "привычка Оруэлла все ломать".

Не слишком утешал и предварительный просмотр начальных глав "Девятнадцати восьмидесяти четырех". 'Довольно депрессивная вещь', - вспоминал Холбрук. 'Там был этот человек Уинстон... и эти унылые сексуальные эпизоды. Это казалось удручающе безнадежным". Визит Холбрука, который, похоже, длился всего десять дней, оказал решающее влияние на домашние порядки Барнхилла. Сара, которая недолюбливала парня своей матери, считая его "наглым и провокационным" и не делая ничего, чтобы развеять плохое мнение Оруэлла о нем, считала его приезд последней каплей в отношениях Аврил и ее матери. В какой-то момент в первую неделю октября Аврил убедила брата, что инвалидность Сьюзен не позволяет ей должным образом ухаживать за Ричардом. Нехотя Оруэлл, который предпочел бы, чтобы она осталась, с чувством вины передал 60 фунтов стерлингов - чуть меньше, чем в два раза больше четырехнедельной зарплаты, на которую она имела право по закону. Сьюзен, Сара и Холбрук уехали вместе, чтобы переночевать у Флетчеров в Ардлуссе, а затем отправиться в Крейгауз и далее на материк. Холбрук еще больше понизил мнение Сары о себе, высмеяв Библию, которая выпала из ее сумки с вещами, когда они покидали Барнхилл.

Оруэлл и его иждивенцы последовали вскоре после этого, причем Оруэлл отделился от группы в Глазго, чтобы навестить могилу Эйлин. Он вернулся в Лондон 13 октября. По меркам Оруэлла, пять с половиной месяцев, проведенных на Юре, принесли смешанные результаты. Хотя он наслаждался отдыхом, он осознавал, что добился гораздо меньшего, чем предполагал. Этим летом я практически ничего не сделал", - сказал он Хью Слейтеру, исправляя это огульное отречение на "на самом деле я наконец-то начал роман о будущем, но я сделал только около 50 страниц, и Бог знает, когда он будет закончен". Одним из основных препятствий для дальнейшей работы над "Девятнадцатью восемьдесят четырьмя" было обязательство возобновить социальные контакты, которые прервались за время его отсутствия. Я не могу выделить ни одного дня на этой неделе, - объяснил он Джулиану Саймонсу вскоре после своего возвращения, - потому что у меня много дел, а я и так должен сделать три обеда". Коннолли был в Америке, но Оруэлл фигурировал в социальных планах, которые Лайз Лаббок разрабатывал в его отсутствие. В понедельник у нас будет званый обед: Ричардсоны, Родни [Филлипс, богатый австралийский спонсор "Полемики"] и Оруэлл с Соней и мной в качестве поваров", - сообщила она ему 22 ноября. Вечер прошел хорошо, сообщила она пять дней спустя: "Званый ужин прошел с большим успехом. Оруэлл был очень весел!".

Спустя всего месяц после возвращения Оруэлл отмечает, что "я уже снова задыхаюсь от работы". Хотя он предпринял один или два шага по сокращению своих обязательств - он собирался завещать свое место обозревателя в Manchester Evening News Саймонсу, - он продолжал писать обычные колонки в Tribune, а также несколько более длинных эссе, включая "Лир, Толстой и Fool" для Polemic и еще одну статью о Джеймсе Бернхеме для американского New Leader. Очевидный вопрос, который можно задать Оруэллу на этом этапе его карьеры: почему он считал, что должен так много работать? Почему бы просто не удалиться на Кэнонбери-сквер, где Аврил теперь работала сиделкой и экономкой, и не продолжить работу над "Девятнадцатью восемьдесят четвертыми"? Другой вопрос: в каком состоянии он находился через восемнадцать месяцев после смерти Эйлин и с несколькими неудачными предложениями руки и сердца за плечами?

Почти маниакальная энергия, которую Оруэлл привнес в свою профессиональную и социальную жизнь осенью 1946 года, вполне могла быть реакцией на ухудшающееся здоровье. Почти для всех окружающих было очевидно, что он не только болен, но эта болезнь подстегивает в нем решимость продолжать работу, чего бы это ни стоило. Сьюзен Уотсон заметила, что он не мог успокоиться, когда явно выбивался из сил на Юре. Морозная зима 1946-7 годов усугубила его и без того слабое состояние и вызвала изнурительные приступы бронхита. Джордж Вудкок вспоминал, как он приходил в квартиру посреди дня и заставал его в пижаме и халате, "выглядевшего исключительно исхудавшим и бледным", но усердно работавшего. Год спустя он сказал Саймонсу, что его проблемы со здоровьем "действительно начались в холода прошлой зимой". Он знал, что болен, но решил ничего не предпринимать, пока не закончит свою книгу. Вглядываясь в широкий мир текущих дел, он был подозрителен, задумчив, бдительно следил за попутчиками и обнаруживал красных под каждой кроватью. Так же, как он подозревал, что Холбрук был послан шпионить за ним с Кинг-стрит, так и письмо Саймонсу, в котором он договаривается о передаче колонки в Manchester Evening News, удваивает возможность унизить редактора газеты Джона Бивана: "Он просто немного сталинист (не КП, но считает русских замечательными), и за ними нужно иногда присматривать".

Но были и другие причины для заметного темпа работы Оруэлла и его повышенного социального круга. Постепенно, но неумолимо он становился публичным человеком. Переводы "Фермы животных" продолжали появляться по всей Европе: Готовились украинская, голландская и норвежская версии. Издательство Secker & Warburg хотело создать единое издание его книг: Оруэлл выразил свое согласие при условии, что будут исключены "Дочь священника" (A Clergyman's Daughter) и "Храни аспидистру" (Keep the Aspidistra Flying), которые он считал халтурой, и "Лев и единорог" (The Lion and the Unicorn), чьи прогнозы просто не оправдались. Возникли трудности с Виктором Голланцем, который указал, что согласно их довоенному контракту у него есть опцион на два следующих романа Оруэлла, и потребовал тактичного обращения, пока в марте 1947 года соглашение не было окончательно отменено. Все это отнимало у него время и иногда действовало ему на нервы. В Лондоне, по мнению друзей, возникало ощущение, что он, кажется, трещит по краям, понимая, что, какой бы короткой ни была оставшаяся ему жизнь, в идеале она должна быть проведена на Юре. В то же время он по-прежнему стремился угодить, хотел участвовать в работе организаций, чьими ценностями он дорожил, и поддерживать отдельных друзей, которые, по его мнению, нуждались в помощи - см., например, письма, отправленные осенью 1946 года Хельмуту Клозе, перемещенному немецкому анархисту, чьими планами он интересовался, в какой-то момент дойдя до того, что предоставил список книг, которые дюссельдорфская фирма, с которой был связан Клозе, могла бы подумать об издании.

Между тем, домашняя жизнь на Кэнонбери-сквер не всегда протекала гладко. Есть намеки на то, что Оруэлл хотел бы, чтобы Сьюзен Уотсон вернулась к своим обязанностям, но Аврил оставался непреклонным. Конечно, он поддерживал связь со своей старой сотрудницей, послал подарок в больницу, где Сьюзан проходила, как оказалось, неудачную операцию по лечению хромоты, и пригласил ее на обед в квартиру, чтобы забрать чемодан, оставленный в Барнхилле. Встреча не увенчалась успехом. Ричард сразу же узнал ее и начал хихикать. Он тебя забыл", - заверила ее Аврил. Получила ли она посылку, которую он отправил в больницу, поинтересовался Оруэлл. Сказав, что ничего не пришло, он печально покачал головой: "Какая жалость. В ней были такие красивые вещи". Должно быть, был момент, когда Оруэлл и Сьюзен остались вдвоем, поскольку две главные части информации, которые она помнила, как он добровольно сообщил - признание, что он "очень болен", и просьба позаботиться о Ричарде, если он умрет, - вероятно, не были бы произнесены, если бы при этом присутствовала Аврил. Уязвленная черствостью Аврил, Сьюзен ушла обедать с миссис Харрисон. Больше они никогда не встречались.

У Ричарда, над чьей ничего не подозревающей головой велись эти сражения, были свои воспоминания о Кэнонбери-сквер: сунул палец в батарейку, от которой работал дверной звонок, и получил удар током; Оруэлл упрекнул его за игру со столярными инструментами; темнота холодных зимних дней, преувеличенная мрачной покраской квартиры и маломощными лампочками; и всегда высокая фигура отца, веселого за чайным столом, но чаще всего заторможенного в своем кабинете в облаке сигаретного дыма, когда нужно было уложиться в срок. Как всегда, одними из лучших журналистских работ Оруэлла зимой 1946-7 годов были материалы, написанные "на ходу", с использованием конкретной книги или новости, которая привлекла его внимание, как путь к чему-то более универсальному. Возьмем, к примеру, "Riding Down from Bangor", эссе из "Tribune" от конца ноября о переиздании книги Джона Хаббертона "Helen's Babies" (1876), любимой книги детства, которую критик средних лет назвал "одной из лучших в маленькой библиотеке американских книг, на которых воспитывались люди, родившиеся на рубеже веков".

Установив центральное место романа в своей собственной ранней жизни, Оруэлл затем переходит на более широкую культурную территорию, чтобы исследовать "ложную карту мира", которую создают в сознании читателя прочитанные в детстве книги, и свое собственное детское представление о трансатлантической жизни, сформированное литературой, прежде чем закончить воспеванием Америки девятнадцатого века, "богатой, пустой стране, которая лежала вне основного русла мировых событий и в которой кошмары-близнецы, преследующие почти каждого современного человека, - кошмар безработицы и кошмар государственного вмешательства - едва появились на свет". Социальные механизмы, укоренившиеся на восточном побережье Америки в годы, предшествовавшие Гражданской войне, возможно, и были основаны на свободном рынке, но это была "капиталистическая цивилизация в ее лучшем проявлении". И здесь, вы чувствуете, обнажается одно из фундаментальных противоречий в творчестве Оруэлла. Он хочет более равноправного общества, в котором основные человеческие потребности удовлетворяются по праву. В то же время он тоскует по "свободе", открытым пространствам и индивидуальной свободе, подозревая, что одним из последствий более равного, управляемого государством общества станет исчезновение этой свободы.

Несмотря на морозную погоду, он совершил новогоднюю поездку в Юру для зимней посадки. И снова логистика подвела его, и из-за опоздания автобуса ему пришлось провести две ночи в Глазго. Когда он прибыл в Барнхилл, дождь и сильный ветер начались с такой силой, что его чуть не сдуло с ног. Кролики пожрали большую часть огорода, но он успел посадить фруктовые деревья и розы, нарисовал карту планировки и составил список продуктов, которые понадобятся ему по возвращении весной. Он явно планировал долгосрочное будущее на Юре, устраиваясь на ночлег и осваиваясь с идеей жизни на гебридском острове: друзья отмечали, что, признавая необходимость периодических визитов в столицу, он, похоже, достиг того момента, когда, по словам Тоско Файвела, "лондонская жизнь, кроме писательской, стала для него неприемлемой". Он вернулся в Лондон к 9 января, чтобы успеть послушать адаптацию "Фермы животных" в рамках Третьей программы. Как он сообщил Хеппенстоллу, спектакль прошел хорошо, было получено несколько писем от поклонников и хорошие заметки в прессе, единственным исключением в этом буйстве похвал стала критика из "Трибюн".

Ледяная погода не прекращалась. Нехватка топлива привела к масштабным отключениям электричества и временному закрытию лондонских еженедельников: одна колонка "Как я хочу" попала в "Дейли Геральд". Уединившись в кабинете на Кэнонбери-сквер, Оруэлл продолжал работать: предисловие из пяти тысяч слов к сборнику "British Pamphleteers Volume I", составленному Реджем Рейнольдсом и появившемуся в конце года, вероятно, относится к этому времени. "Он очень интересовался эфемерной литературой, - вспоминал Рейнольдс, - но был слишком занят, чтобы много работать". Издатель предполагал, что его связь с книгой улучшит ее перспективы: на самом деле продажи были плохими. В некотором смысле лондонская жизнь Оруэлла зимой 1947 года сводится к серии встреч: его находили обедающим в ресторанах, видели в домах друзей, случайно встречали на улице по пути в редакции журналов. Неизбежно, что большинство из них имеют ретроспективный блеск: к тому времени, когда наблюдатели пришли, чтобы записать их, они были свидетельствами легенды, которая уже закрепилась. Однако две из них достаточно непосредственны, чтобы предположить, что описанные в них события поражали воображение в то время.

В начале года Оруэлл приехал в дом Пауэллов и был введен в комнату, где в кроватке лежал их младенец Джон. Пауэлл ушел за книгой. Когда он вернулся, Оруэлл неподвижно смотрел на картину на дальней стене; ребенок, по словам Пауэлла, "делал какие-то знаки, требующие внимания". Нагнувшись, чтобы поправить покрывало, Пауэлл обнаружил огромный нож-застежку. Оруэлл смущенно отвел взгляд. "О, я дал его ему поиграть", - объявил он. Я забыл, что оставил его там". Как позже заметил Пауэлл, этот инцидент был "слишком большим, чтобы о нем забыли". Почему Оруэлл разгуливал по Лондону с орудием, которое выглядело так, словно в последний раз использовалось на тропе Юкона? Почему он отдал его ребенку, чтобы тот поиграл с ним? Зачем так старался, чтобы его не увидели играющим? И почему оставил нож в качестве улики? Пауэлл пришел к выводу, что Оруэлл срежиссировал эту сцену, чтобы создать нечто, напоминающее викторианскую жанровую картину: сильный мужчина, тронутый ранимостью ребенка, но не желающий признаться в том, что может быть расценено как слабость; весь инцидент завязан на том, что Оруэлл должен быть обнаружен во время игры; общий эффект - сентиментальная виньетка из ушедшей эпохи.

Вторая встреча была более фактической и в некотором роде более зловещей. Оруэлл, Тоско и Мэри Файвел были приглашены на ужин в дом их коллеги из "Трибьюн" Эвелин Андерсон. Туман был настолько сильным, что Файвелам пришлось бросить машину по дороге. Гости вышли на в прохладную ночь в Бейсуотере и обнаружили, что условия стали еще хуже, чем прежде, и тогда Файвелы решили остаться на месте. Оруэлл, как вспоминал Тоско, явно воспринял плохую погоду как личный вызов. Он объявил, что намерен идти домой в Ислингтон пешком. Файвел смотрел ему вслед. На всю жизнь он запомнил "высокую фигуру с мрачным и печальным лицом, когда он зашагал прочь и исчез в тумане".

Оруэлл и евреи

Одна из достопримечательностей рукописи "Девятнадцать восемьдесят четыре", которую Соня привезла из Юры в крайне незаконченном виде через несколько месяцев после смерти мужа, - это материал, не вошедший в окончательный вариант. Один или два отрывка, по-видимому, были удалены по соображениям вкуса. С этой целью Оруэлл удалил ужасающую сцену из пропагандистского ролика, который Уинстон смотрит в кинотеатре для белых, с линчеванием чернокожей женщины и осквернением ее абортированного ребенка; он также сомневался по поводу допроса Уинстона в Министерстве любви, где первоначально демонстрировались фотографии "Джулии и его самого в процессе занятия любовью". Можно утверждать, что самая показательная правка состоит всего из двух-трех слов. Оно относится к тому, что в пропагандистском фильме описывается как "огромный толстый человек", пытающийся уплыть от преследующего вертолета. В черновике рукописи этот человек предстает как "старый толстый еврей". Что заставило Оруэлла вычеркнуть расовую принадлежность своей жертвы? Похоже, что в какой-то мере он пытался загладить свою вину.

Поздние работы Оруэлла демонстрируют серьезный интерес к идее еврейства или, во всяком случае, к несколько абстрактному понятию "еврей". Его работы в этом направлении включают длинное эссе для "Contemporary Jewish Record" на тему "Антисемитизм в Британии", рецензии на книги по еврейской тематике (включая рецензию на "Портрет антисемита" Сартра) и несколько колонок "Как мне угодно", в которых затрагивается вопрос антиеврейских предрассудков. Тоско Файвел, который провел тщательный анализ этих статей, считает, что отношение Оруэлла к еврейству делится на три категории. Шокированный яростью и масштабами антиеврейских чувств, которые он обнаружил во всех слоях национальной жизни, он также стремился показать, что аргументы в пользу антисемитизма были иррациональными, обычно не более чем попытка найти козла отпущения для экономических и политических обид. И все же, по мнению Файвела, существовал третий аспект. Он исходил из подозрения, что проявления народного чувства должны иметь причину, и что человек в очереди табачного магазина, который насмехается над "избранной расой", делает это не совсем произвольно. Антисемитизм должен иметь объяснение, каким бы шатким ни было его обоснование.

Что Оруэлл, имевший несколько друзей-евреев (Кестлер, Файвел), два еврейских издательства (Голланц, Варбург) и множество еврейских коллег по работе (среди них Джон Кимче и Эвелин Андерсон из Tribune), думал о евреях в массе своей? Малкольм Маггеридж был заинтригован большим количеством евреев, присутствовавших на его похоронах, на том основании, что, по его мнению, покойный был "в душе ярым антисемитом". Другие думали так же - след ведет в февраль 1933 года, когда Виктор Голланц получил письмо от одного из первых читателей "Down and Out in Paris and London", мистера С. М. Липси, который признался, что "потрясен тем, что книга, содержащая оскорбительные и одиозные высказывания о евреях, должна быть опубликована фирмой, носящей имя Голланц". Естественно, необходим некоторый контекст. Английские романы 1930-х годов, написанные, в частности, Во, Пристли и Грином, полны того, что современный глаз сразу же определит как пренебрежительное отношение к евреям. И все же в некоторых расовых стереотипах "Down and Out" есть странная интенсивность, которая поразила бы многих менее бдительных читателей, чем С. М. Липси.

Возьмем, к примеру, сцену, в которой Оруэлл, недавно вернувшийся в Англию, забредает в кофейню на Тауэр-Хилл. Здесь "в углу в одиночестве еврей, уткнувшись мордой в тарелку, виновато уплетал бекон". Даже не "человек, похожий на еврея"; просто "еврей". Вина вменена, а не реальна, и есть что-то ужасно беспричинное в упоминании "морды" - как будто человек в кафе не совсем человек, и объяснение его недочеловечности как-то связано с тем, что он еврей. Его версии можно найти во всех дневниках Оруэлла. Во время прогулки летом 1931 года он познакомился с "маленьким ливерпульским евреем лет восемнадцати, чистокровным побирушкой" с лицом, которое "напоминало какую-то низкую птицу, питающуюся падалью". И еще есть инкриминирующая запись от октября 1940 года, описывающая поездку в лондонском метро. Заметив "большую долю евреев, чем обычно можно увидеть в толпе такого размера", Оруэлл решил, что "плохо" в евреях то, что они не только бросаются в глаза, но и из кожи вон лезут, чтобы сделать себя такими. Его раздражение усугубляло зрелище "страшной еврейской женщины, обычной карикатурной еврейки из комиксов", которая "дралась с поездом в Оксфорд-Серкус, нанося удары всем, кто стоял на пути".

Одним из последствий Второй мировой войны стало то, что она заставила британцев задуматься об антисемитизме так, как никогда бы не пришло им в голову за десять или пятнадцать лет до этого. Если слухи, доходившие из Восточной Европы в 1930-е годы, пробудили совесть либералов к еврейскому вопросу, то события 1939-45 годов сделали тяжелое положение евреев в нацистской Европе неприемлемым. Также велись дебаты о том, что будет после окончания войны и о возможном создании еврейского государства. Еврей" перестал быть слегка зловещим героем комиксов, расчетливым "шинигами" из викторианского романа, продающим старую одежду или дающим деньги в долг по завышенным ставкам, а стал символом зла, которое люди могут причинить друг другу. Все это заставило Оруэлла задуматься о своем отношении к еврейству, о том, что можно и нельзя говорить о нем, и о том, что несколько лет назад он сам говорил о нем. Я не сомневаюсь, что Файвел считает меня антисемитом", - признался он в письме Джулиану Саймонсу, который сам был наполовину евреем. Рецензента "Трибьюн", обвиненного в том же преступлении, заверили, что невозможно упоминать евреев в печати "ни в благоприятном, ни в неблагоприятном смысле", не попав в беду.

В этом контексте публичные размышления Оруэлла о еврействе, начавшиеся примерно в 1944 году, выглядят как попытка загладить свою вину за прошлую бесчувственность. И все же его по-прежнему интриговали народные корни антисемитизма, его живучесть, когда столько подобных суеверий погибло, мысль о том, что в конце концов он не совсем безоснователен. Слабость левого отношения к антисемитизму, по его мнению, заключалась в том, что оно подходило к чему-то по сути иррациональному с рациональной точки зрения. Это никогда не могло объяснить глубоко укоренившуюся неприязнь к евреям, которая сквозит в английской литературе, и бесчисленные отрывки (возможно, включая некоторые из его собственных), "которые можно было бы назвать антисемитскими, если бы они были написаны после прихода Гитлера к власти".

Но почему для того, чтобы вывести антиеврейские предрассудки за рамки нормы, нужен был именно Гитлер? Почему оскорбление евреев допустимо до тех пор, пока человек знает, что он не окажется в газовой печи? Файвел вспомнил, как этот аргумент всплыл при обсуждении упоминаний "евреев" в ранних стихах Т.С. Элиота. Оруэлл утверждал, что это были "законные колкости для того времени". Но, несмотря на неприятие Оруэллом идеи сионистского государства - Файвел считал его отношение к послевоенной судьбе евреев в Европе "любопытно отстраненным" - у них была только одна серьезная ссора. Она была спровоцирована статьей "Месть кислая", отчетом о поездке Оруэлла в бывший концентрационный лагерь в Южной Германии, опубликованным в "Трибюн" в ноябре 1945 года. Здесь он пишет, что стал свидетелем того, как венский еврей в форме американского офицера (и везде его называют "еврей") избивал ногами пленного офицера СС, и замечает, что еврейский офицер наслаждался своей новой властью над врагом только потому, что считал, что должен наслаждаться ею; между тем, "абсурдно" обвинять любого немецкого или австрийского еврея в том, что он "отомстил нацистам". Это, жаловался Файвел, было обходом величайшего преступления в истории, а Оруэлл уделил ему всего один пренебрежительный абзац. И зачем называть этого человека евреем, если он приехал из Вены и носил американскую форму? Реакция Оруэлла, по словам Файвела, "была полнейшим изумлением: он явно решил, что я слишком чувствителен и слишком остро реагирую". Но упрек, похоже, возымел свое действие. В оставшиеся четыре года жизни Оруэлла больше не было упоминаний о "еврее".

Глава 26. Очень сильная боль в боку

Я думаю, что это хорошая идея, но исполнение было бы лучше, если бы я не писал ее под воздействием ТБ.

Письмо Фреду Варбургу, октябрь 1948 года

Слава Богу, я еще могу работать, но это почти все, что я могу делать.

Письмо Малькольму Маггериджу, 4 декабря 1948 года

Партия Блэров отправилась на Юру днем 10 апреля, ночным поездом добралась до Глазго, а затем перелетела на остров Айла. К вечеру 11 апреля они вернулись в Барнхилл, и Оруэлл выразил приятное удивление покорностью самого юного путешественника. "Ричард был как золото, - сообщал он, - и ему очень понравилось, что после того, как он преодолел первую странность, он остался спать один, и как только он сел в самолет в Глазго, он заснул". Оруэлл мог бы наслаждаться не так сильно. Перед отъездом он неделю провалялся в постели, и, несмотря на то, что четыреста миль между Лондоном и Внутренними Гебридами были пройдены за рекордное время, путешествие истощило его силы. Тем не менее, к следующему дню он достаточно оправился, чтобы написать длинное письмо Соне, в котором настоятельно просил ее приехать погостить и благодарил за бутылку бренди, которая сопровождала его в поездке. Хотя он был полон решимости сломать спину своему роману в течение лета в Юре, он хотел составить компанию и себе, и своему сыну. Он также написал Джанетте, сказал он Соне - характерно, что он неправильно написал ее имя как "Дженетта" - и попросил ее приехать и привезти свою дочь в качестве потенциального товарища по играм для его сына. "Если она привезет ребенка, а не просто пришлет его, все должно быть достаточно просто", - оптимистично заключил он.

Ни один из этих планов ни к чему не привел. И Соня, и Жанетта любили Оруэлла и с удовольствием проводили время в его обществе, но сложные маршруты поездки в Юру и секвестр, который их ожидал, были слишком далеким шагом. Сам Оруэлл явно строил планы на длительное пребывание. К весне 1947 года он предпринял несколько решительных шагов по перестройке своей жизни, отказавшись от коттеджа в Уоллингтоне, разорвав многие свои столичные связи и сдав квартиру на Кэнонбери-сквер в субаренду Миранде Кристен, которой он вскоре отправил черновики готовящейся работы для набора текста. Друзья вспоминали его энтузиазм по поводу воспитания Ричарда на Юре, вдали от лондонских смогов и нависшей угрозы ядерной войны, его явный восторг от своего нового дома и готовность преуменьшить его существенные недостатки. "Конечно, здесь постоянно идут дожди, - признал он, - но если принять это как данность, то это не имеет значения". Уже через несколько дней после приезда он вернулся к прежним делам: сеял горох, присматривал за примулами, следил за погодой в птичнике ("Некоторые куры линяют. Сегодня двойное яйцо, что считается плохим знаком, так как считается, что это последняя кладка"). Тем не менее, в его дневниковых записях все еще звучит звон о плохом самочувствии: "Не чувствую себя достаточно хорошо, чтобы много выходить на улицу" (22 апреля); "Не чувствую себя достаточно хорошо, чтобы много делать" (9 мая). К середине мая он начал чувствовать себя лучше. В конце месяца Бренда Салкелд, среди множества других новостей, сообщила: "Я тоже до недавнего времени чувствовала себя не очень хорошо. Когда я приехала из Лондона, у меня заболела грудь, и я не могла избавиться от этого, пока не улучшилась погода".

Между тем, были и другие неприятности. Через два дня после того, как Оруэлл, Аврил и Ричард вернулись в Барнхилл, Оруэлл решил развлечь своего сына, вырезав из куска дерева игрушку. Эта процедура настолько увлекла уже почти трехлетнего мальчика, что он забрался на стул, чтобы получше рассмотреть, потерял равновесие, упал на пол и ударился лбом о фарфоровый кувшин. Порез обильно кровоточил: Ричарда пришлось отвезти в Ардлуссу и вызвать врача из Крейгауза, чтобы наложить швы. Чтобы усугубить ситуацию, вскоре после этого он заболел корью. Но помимо этих мелких происшествий и болезней, воспоминания Ричарда о его втором пребывании на Юре были идиллическими. "Для ребенка это было чудесно", - вспоминал он о времени, проведенном в играх с детьми Флетчеров, об Оруэлле и Аврил, читавших ему Беатрикс Поттер, или о случае, когда Оруэлл попустительствовал тому, чтобы он набил старую трубку окурками, взял отцовскую зажигалку, сделал несколько затяжек, а потом его сильно тошнило, в надежде, что это отучит его от курения. Именно от Ричарда мы получаем некоторое представление о мире, который Аврил создала для своего брата и его сына здесь, на Юре, и в какой-то степени руководила им. Он сохранил теплые чувства к своей приемной тете, хотя и признавал, что она не принадлежала к "бригаде обнимашек-целовашек". Был один никогда не забываемый момент в начале лета, когда Ричард, получив сообщение, что он не может присоединиться к экспедиции по проверке горшков с омарами, поднял шум. Аврил тут же потянулась к полке за тарелкой - верный признак того, что сразу после ужина его отправят спать.

Несмотря на заверения, которые он дал Бренде, Оруэлл провел еще три дня в постели в конце мая и был вынужден принимать таблетки M&B - антибактериальный препарат, использовавшийся в качестве профилактики пневмонии в допенициллиновые времена. Были и другие отвлекающие факторы - работа на ферме, экспедиции с Ричардом и план выведения лягушачьих яиц в банке с вареньем, - но через семь недель пребывания в больнице он смог сообщить Варбургу, что довольно хорошо начал работу и завершил треть чернового наброска. Через две недели Джордж Вудкок получил сообщение: "Моя книга продвигается очень медленно, но все же продвигается. Я надеюсь закончить ее довольно рано в 1948 году". Он обратился к Муру с такой же оптимистичной нотой, сказав ему, что рассчитывает закончить черновик к октябрю. Что касается законченной рукописи, то "смею предположить, что после этого мне понадобится еще шесть месяцев". Впервые в длинной серии бюллетеней о его творческой жизни чувствуется слабое недоумение. Оруэлл знает, что ему следовало бы продвигаться быстрее, что на его пути лежат препятствия, которые его более молодой человек мог бы обойти или проигнорировать, что простой акт наложения пера на бумагу превратился в борьбу.

Тем летом на Юре появилось несколько новых лиц. Одним из них был Билл Данн, "симпатичный, с бородой и очень тонкими зубами" - это описание принадлежит Инес Холден - бывший военнослужащий, который потерял ногу ниже колена на Сицилии и поселился у Дарроков, пока работал у Робина Флетчера. Другим был Ричард Рис, который провел на острове большую часть оставшегося года и был достаточно впечатлен способностями Данна, чтобы предложить ему заняться фермерством в Барнхилле, причем Рис вложил деньги и выступал в качестве партнера по сну. Еще трое были родственниками Оруэлла по фамилии Дейкин: его племянник Генри, племянница-подросток Люси и их старшая сестра Джейн, недавно освобожденная из женской сухопутной армии. Двадцатиоднолетний сын Жоржа Коппа Мишель приехал на каникулы и привез с собой гуся, который, возможно, стал для его отца компенсацией за брошенный грузовик. Всех без исключения новоприбывших поразила занятость Оруэлла ("колоссальные объемы машинописи") и его слабое здоровье. Он "выглядел адски", - вспоминала Люси, добавляя с оговоркой: "Но тогда он всегда выглядел адски... И он всегда курил, и у него всегда был этот небольшой кашель". Мишель Копп вспоминал, как он спускался вниз к ужину после тяжелого рабочего дня, "ел мало, курил и пил много кофе".

Дакинам нравился их дядя, которого они считали "милым и добрым", но при этом явно каким-то образом отделенным от окружающих его людей, живущим "в другом мире". Есть способ, с помощью которого отстраненность Оруэлла кажется более выраженной на Юре, менее скованной устоями обычной цивилизованной жизни: летние гости оставляли захватывающие рассказы о драматических событиях, когда их хозяина можно было увидеть, так сказать, в действии. Один из таких случаев произошел в начале июля, когда Аврил вывихнула плечо, прыгая через стену. Реакцией Оруэлла было вернуться в дом и вызвать Риса на том (правдоподобном) основании, что, служа в отряде скорой помощи на Мадридском фронте, он обладает необходимым практическим опытом. 'Вы ведь оказывали первую помощь, не так ли?' вспоминал Рис, настаивая на своем. Вы сможете вернуть его на место. Нужно просто резко дернуть его вверх, не так ли?". Никакие резкие рывки вверх не привели к результату ни у Риса, ни у врача, вызванного с острова Айла, и Аврил пришлось везти на материк для лечения.

Та же самая бесхитростность проявилась во время поездки в Гленгаррисдейл в середине августа, последствия которой едва не стали роковыми. Полдюжины членов группы Барнхиллов - Оруэлл, Аврил, Ричард и трое Дейкинов - провели несколько дней в кемпинге на побережье в старинной пастушьей хижине. Аврил и Джейн решили отправиться домой пешком, остальные сели в небольшую моторную лодку. Им предстояло проплыть мимо знаменитого Корриврекканского водоворота; необходимо было внимательно изучить таблицы приливов и отливов. Проконсультировался ли с ними дядя Эрик? О да, - подтвердил Оруэлл. Я все изучил". При виде водоворота стало ясно, что Оруэлл сильно просчитался. Прилив все еще был паводковым, и в середине прилива, к смятению окружающих течений, образовалась стоячая волна. Ричард, получая огромное удовольствие и не подозревая об опасности, завел хор "Up-down, splish-splosh". Вдруг раздался треск - подвесной мотор сорвался с места и исчез под волнами. В этот момент Генри Дейкин взял управление на себя, схватил весла и попытался направить лодку к одному из скалистых выступов за побережьем Юры.

Сидя в катящейся лодке с Ричардом на коленях, с волнами, разбивающимися вокруг него, и брызгами, падающими на лицо, Оруэлл сохранял завидное хладнокровие. Вскоре после этого перед ними всплыл тюлень. "Любопытная штука тюлени, - сообщил он своим спутникам, - очень любознательные существа". Достигнув края утеса, Генри смело выпрыгнул, но лодка ударилась о камни и перевернулась. В какой-то момент Оруэлл, Ричард и Люси оказались в ловушке, но в конце концов их вытащили на островок. Здесь, измученные, дрожащие, промокшие и находящиеся в миле от острова, они смогли разжечь костер и сели за стол, чтобы обсудить, как лучше поступить. Идея Оруэлла заключалась в том, что им нужно что-нибудь поесть - одинокая холодная картофелина, спасенная с лодки, была отдана Ричарду. С этой целью он отправился на поиски припасов. Через полчаса он вернулся, восхищаясь разнообразием местной птичьей жизни: "Необычные птицы, пуховики... Они устраивают свои гнезда в норах... Я видел несколько маленьких чаек, но у меня не хватило духу что-либо предпринять". В конце концов, их спасла лодка с омарами, команда которой видела пожар, и переправила обратно в Юру. На вопрос Аврил: "Где вы были? Оруэлл ответил просто, что они потерпели кораблекрушение.

Ричард и его двоюродные братья оправились от промокания в течение нескольких часов. Долгосрочный эффект на Оруэлла стал очевиден через пару недель. "Чувствовал себя неважно, ничего не делал на улице", - гласит запись в дневнике в начале сентября, за которой через два дня следует: "Нездоров (грудь), почти не выходил на улицу". В конце месяца наступило кратковременное улучшение, когда он достаточно поправился, чтобы отправиться на рыбалку и принять участие в работе на ферме, но запись за 13 октября - это лаконичное "Нездоров, не выходил на улицу". А теперь надвигалась зима; с Атлантики дул дождь, дни сокращались, и лампы зажигались в половине пятого, после чего остров погружался в черноту. Первоначальный план Оруэлла состоял в том, чтобы остаться на Юре до осени. Еще в мае он сказал Бренде, что намерен "пробыть здесь до октября, к тому времени я надеюсь закончить черновой вариант книги". Однако теперь он начал задумываться, не лучше ли ему остаться на месте или ограничиться кратким визитом в Лондон (в письме Варбургу от начала сентября говорится о возвращении "примерно в ноябре"). Было несколько причин его нежелания покидать Барнхилл. Одной из них было подозрение, что материальные условия на Юре имеют преимущество перед Ислингтоном: там будет больше еды и, возможно, больше топлива. Другой причиной была уверенность в том, что если он пробудет в Лондоне больше нескольких недель, то безвозвратно вернется в мир журналистики. С сожалением отклонив просьбу Энтони Пауэлла отрецензировать новое издание "Утра жизни" Гиссинга для Times Literary Supplement, куда Пауэлл пришел на покой в качестве редактора художественной литературы, он заметил: "Похоже, в наше время у человека просто ограниченные возможности для работы, и приходится мужать". Но третьим, и, безусловно, самым сильным, было состояние его легких.

Почти в каждом письме, которое Оруэлл писал другу или коллеге по профессии в течение следующих двух месяцев, говорилось о его плохом здоровье. "Большую часть года у меня было плохое здоровье, - сообщал он Кестлеру, - грудь, как обычно". На четвертой неделе октября он все еще планировал отправиться на юг и докладывал Вудкоку, что работа над черновиком практически завершена. Это был ужасный беспорядок, утверждал он, "но я думаю, что у него есть возможности". Он смог занять себя некоторыми делами в Барнхилле, обрезкой кустов крыжовника и уходом за яблонями, но к концу месяца он снова оказался в постели с тем, что, как он сказал Муру, было "воспалением легких". Поездка в Лондон не состоялась. На протяжении всего ноября бюллетени становились все более зловещими. Я был очень нездоров и намерен оставаться в постели в течение нескольких недель, чтобы попытаться снова поправиться", - сообщил он Муру. В обычном письме Кестлеру говорится о возможности встречи со "специалистом" и, если такая встреча состоится, о вероятности того, что ему придется остаться в доме престарелых. И всегда над его размышлениями висел вопрос о "Девятнадцати восьмидесяти четырех": "Я только на полпути к книге, которую должен закончить весной или в начале лета, но к которой, конечно, не могу прикоснуться, пока не поправлюсь".

Насколько, по мнению Оруэлла, он был болен? Как всегда, он, похоже, колебался между мрачным фатализмом и верой в то, что при достаточном отдыхе и восстановлении сил он сможет вернуться к прежней жизни более или менее здоровым. В письме Энтони Пауэллу делается предварительный вывод, что ему "может стать немного лучше". В последний день ноября - тринадцать лет спустя после того, как он начал свое стихотворение ко Дню святого Андрея для "Keep the Aspidistra Flying" в книжном магазине в Хэмпстеде - он сообщил Муру, что "я думаю, что теперь мне действительно становится лучше". Но остальная часть письма рассказывает совсем другую историю. Из Глазго приезжает специалист по грудной клетке, чтобы осмотреть его, и каков бы ни был его вердикт: "Я буду недееспособен некоторое время, и, смею думать, после этого мне посоветуют уехать в жаркий климат на месяц или два". Он не работал над романом с конца октября, и его американские издатели должны быть проинформированы о том, что "я серьезно болен".

Специалист по грудной клетке, прибывший с материка в первую неделю декабря, отправился в Ардлуссу, где миссис Флетчер подготовила комнату, в которой можно было провести обследование. Он подтвердил то, что Оруэлл давно подозревал: "Как я и боялся, я серьезно болен", - сказал он Муру. Это туберкулез... Они думают, что смогут вылечить его, но я буду подкована на некоторое время". На самом деле, специалист был настолько встревожен состоянием легких Оруэлла, что побоялся перевезти его из Ардлуссы на том основании, что семимильный путь по ухабистой дороге может вызвать кровоизлияние. Оруэлл отказался от этого совета и поручил Рису отвезти его обратно в Барнхилл. Врач порекомендовал ему отправиться на лечение в санаторий недалеко от Глазго. Это продлится "около 4 месяцев", - предложил он Селии Кирван. "Это ужасно скучно, но, возможно, все к лучшему, если они смогут вылечить". На подготовку к поступлению в больницу Хэйрмирес в Ист-Килбрайде ушло две недели. Следующие две недели он провел, лежа в постели в Барнхилле, слушая, как ветер бьется в окно, и наблюдая, как декабрьский полдень переходит в сумерки. Здесь его несколько раз навещал Робин Флетчер. Точных записей их разговоров не существует, и Флетчер, как вы подозреваете, был бы слишком тактичен, чтобы давить на Оруэлла относительно его шансов на выздоровление. Но он был убежден, как он сказал своей жене, что больной знает.

В Южном Ланаркшире находилась больница Хэйрмирес - солидное учреждение на несколько сотен коек, специализирующееся на туберкулезе и заболеваниях грудной клетки. По прибытии туда незадолго до Рождества 1947 года Оруэлл был повторно обследован, и оказалось, что он находится в плохом состоянии. Консультант, Брюс Дик, поставил диагноз "хронический" туберкулез, который распространялся на значительную полость в левом легком и гораздо меньший участок в верхней части правого. Кроме того, за несколько недель до госпитализации пациент сильно похудел - на полтора килограмма от и без того худощавого тела. Очевидно, что Оруэлл был серьезно болен, но, как ему сразу же стало ясно, не настолько, чтобы отчаиваться. Фиброзный туберкулез, которым он страдал, скорее затвердевает легкие и набивает их мехом, как чайник, чем приводит к их распаду за несколько месяцев. Опасность для Оруэлла заключалась в том, что его артерии были открыты; еще одно кровоизлияние могло привести к его смерти. Поэтому предварительное лечение заключалось в том, что Оруэлла укрепляли, одновременно "отдыхая" на более слабых двух легких и давая повреждениям зажить. Это была болезненная процедура, которая включала в себя парализацию френического нерва путем прокалывания его щипцами, коллапс легкого, а затем регулярное вдувание воздуха. Хотя Оруэлл никогда не жаловался, он стал бояться этой процедуры.

Будучи Оруэллом и будучи склонным относиться легкомысленно к большинству медицинских прогнозов, которые поступали в его адрес, он признался, что ему стало лучше почти с самого начала госпитализации. Уже через две недели он говорил друзьям, что его аппетит улучшился. Для оптимизма явно были основания, ведь уже третьей неделе января он смог сообщить Селии, что "сегодня, когда мне делали рентген, доктор сказал, что видит явные улучшения". Он также был уверен, что сможет вылечиться. Длинное письмо Джулиану Саймонсу подтверждает то, что подозревали некоторые из его друзей, - что он сопротивлялся медицинскому вмешательству как можно дольше, только чтобы гарантировать себе свободу изложения слов на бумаге. В начале года я думал, что серьезно болен, но по глупости решил отложить это на год, так как только начал писать книгу". Саймонса заверили, что "если повезет, то к лету я буду в порядке". Похоже, они уверены, что смогут меня подлатать". Ему понравился Хэйрмирес, персонал показался ему добрым и внимательным, и он даже смог не обращать внимания на тот факт, что мистер Дик служил в Испании на стороне националистов. Недостаток заключался в отдаленном расположении, в сотнях миль от друзей из метрополии. Хотя к нему иногда приходили гости, присутствие человека, которого он больше всего хотел видеть, было источником глубокого страдания. Он так боялся, что Ричард заразится болезнью, что если мальчик протягивал к нему руки, он пытался оттолкнуть его.

Одним из признаков растущей слабости Оруэлла стало присутствие в его жизни опекунов - влиятельных современников, которые присматривали за ним и иногда вмешивались в его дела, если считали, что этого требует ситуация. Ричард Рис, например, к этому времени почти постоянно жил на Юре и уже был назначен Оруэллом своим литературным душеприказчиком. Дэвид Астор тоже ненавязчиво работал на благо своего друга, и никогда больше, чем в начале 1948 года, когда он решил приобрести запас нового чудодейственного препарата стрептомицина, который начал революционизировать медицинскую жизнь по другую сторону Атлантики. Для импорта препарата в Великобританию потребовалось распутать огромный бюрократический узел - запрос на разрешение дошел до Аневрина Бевана, который к тому времени уже был министром здравоохранения, - но к середине февраля семидесятиграммовая партия была отправлена в путь. Если не считать всего остального, его прибытие должно было поднять моральный дух Оруэлла, поскольку через шесть недель появились признаки того, что его выздоровление застопорилось: он больше не набирал вес и боялся, что слабеет, хотя "умственно я более бодр".

За всем этим внимательно наблюдал одинокий внутренний свидетель пребывания Оруэлла в Хэйрмиресе, очарованный младший врач по имени Джеймс Уильямсон, который оставил краткие записи о своем пребывании. Уильямсон запомнил пациента, сидящего в кровати и печатающего на машинке, резкий запах его бесконечных сигарет ручной скрутки, а также введение первых доз стрептомицина. Прежде всего, он стремился развенчать давний миф о лечении Оруэлла. Это идея о том, что врачи, не имея опыта применения препарата, вводили его в огромных дозах, что сразу же вызвало катастрофические побочные эффекты. На самом деле, Оруэллу ввели стандартную дозу - грамм в день через внутримышечную инъекцию, но при этом у него возникла аллергическая реакция, которая привела к целому ряду неприятных симптомов. Через три недели после начала лечения он стал страдать от боли в горле, шелушения кожи, выпадения волос и ломкости ногтей. Лечение было прекращено, а оставшиеся пятьдесят граммов были распределены между двумя другими пациентами, которые в итоге выздоровели. Несмотря на эти недуги, стрептомицин пошел Оруэллу на пользу. Он прибавил в весе, начал понемногу работать и с большим интересом рассматривал образцы переплетов для унифицированного издания своих произведений, которые посетивший его Варбург принес к его постели. Памятуя об эдвардианских коллекционных изданиях, которыми он увлекался в детстве, он признался, что был "встревожен" светло-зелеными обложками, которые Варбург счел подходящими. Единое издание должно быть "целомудренным", - жаловался он.

Тем временем он снова погрузился в мир "Девятнадцати восьмидесяти четырех", беспокоясь о его перспективах и незавершенности. Письмо, отправленное Саймонсу вскоре после его поступления в Хэйрмирес, полно характерного беспокойства: "Я не могу показать вам незаконченный роман. Я никогда никому их не показываю [это было не совсем правдой]... Я всегда говорю, что книга не существует, пока она не закончена". В письме Варбургу в начале февраля он утверждал, что первый черновик завершен, за исключением последних нескольких сотен слов. Что касается будущего:

Если я буду в порядке и уйду отсюда к июню, то, возможно, закончу его к концу года - не знаю. В нынешнем виде это просто жуткий бардак, но идея настолько хороша, что я не могу от нее отказаться. Если со мной что-то случится, я поручил Ричарду Рису, моему литературному душеприказчику, уничтожить РС, никому его не показывая, но вряд ли что-то подобное произойдет. В моем возрасте эта болезнь не опасна, и говорят, что излечение идет довольно успешно, хотя и медленно.

Это важное письмо, потому что обычная напускная беззаботность о его здоровье скрывает или не скрывает глубоко укоренившуюся тревогу при мысли о том, что роман может не увидеть свет, причем такого масштаба, что Оруэлл готов скорее уничтожить его, чем опубликовать в несовершенном виде. Он продолжал восстанавливать силы, подбадриваемый сообщениями об успехах Ричарда ("Я не смогу увидеть его снова, пока не буду неинфекционным, но недавно я сфотографировал его и увидел, как он вырос", - сказал он Салли Макьюэн), время от времени писал книжные обзоры для Times Literary Supplement, Observer и Manchester Evening News и следил за ходом работы над единым изданием - даже если, как он сетовал Селии, было "грустно" перепечатывать старые книги, а не выпускать новую. Ему не терпелось встать с постели, "вернуться домой и пойти на рыбалку", но он также остро осознавал, что с ним сделали серьезная болезнь и несколько месяцев вынужденного безделья. В письмах, которые он писал друзьям и коллегам по работе, удовлетворение от того, что он смог приступить к пересмотру "Девятнадцати восьмидесяти четырех", чередуется с постоянным ощущением своей физической ограниченности. Роджеру Сенхаусу он сообщал, что способен работать всего час в день; Астору он признавался, что "страшно слаб и худ". Тем не менее, то, что он успел закончить, не потеряло своей силы. В журнале New Yorker была опубликована сокрушительная статья о романе Грэма Грина "The Heart of the Matter", в которой он скальпелем ударил по некоторым предположениям Грина о католицизме и обвинил его в том, что тот считает ад "ночным клубом высшего класса".

В середине мая он написал еще одно из своих характерных - и характерно откровенных - писем совершенно незнакомому человеку. На его совести, - уверял Оруэлл миссис Джессику Маршалл, - то, что вы однажды прислали мне горшок джема, за который я вас так и не поблагодарил". Далее следует огромный бюджет новостей: Смерть Эйлин; успехи Ричарда ("невероятно здоров"); его выздоровление после болезни ("Им, очевидно, удалось убить инфекцию, но, конечно, потребуется много времени, чтобы поврежденное легкое зажило"); литературные мнения об ужасности Пристли и превосходстве автобиографии Осберта Ситвелла, которую он рецензирует для "Адельфи"; заметки, которые он делает для эссе о Гиссинге. На полпути написания письма он рассказывает, что остановился, чтобы прогуляться по территории больницы: "Я очень запыхался, фактически я не могу пройти более 100 ярдов без остановки на мгновение". Зачем Оруэлл составил этот манифест своей недавней деятельности в пользу женщины, которую он никогда не видел и чей последний контакт с ним, судя по высказываниям об Эйлин, состоялся более трех лет назад? Ответ, похоже, заключается в том, что он отчаянно хотел кому-то выговориться, и сравнительная анонимность его корреспондента подтолкнула его к откровениям, которые никогда не были бы доверены близкому другу. "Я был довольно расстроен все военные годы", - предлагает он в какой-то момент в качестве оправдания того, что не ответил на ее письмо, а затем умолкает - крошечный взгляд через полуоткрытую дверь на душевный мир, в котором он, похоже, обитал между 1939 и 1945 годами и о котором больше никогда не упоминал.

Его состояние определенно улучшалось. В конце мая он сообщил, что ему стало "намного лучше, и уже некоторое время они не могут найти во мне никаких микробов". Врачи не назвали точную дату его выписки, сказал он Селии, но август выглядел вполне возможным; еще лучше, если ему не придется посещать больницу амбулаторно, и он сможет вернуться в Юру. Впоследствии мистер Дик решил, что сможет покинуть Хэйрмирес 25 июля. Даже Оруэлл, похоже, понимал, что это не карт-бланш на возвращение к прежней жизни. Он понимал, что ему придется долгое время оставаться полуинвалидом, сказал он Леонарду Муру: "Возможно, до года, но я не возражаю, так как уже привык работать в постели". Уорбург, которого Сенхауз держал в курсе прогресса Оруэлла и работы над "Девятнадцатью восемьюдесятью четырьмя", решил подбодрить его. Он был рад услышать о правках, писал он в середине июля, поскольку это было "далеко и далеко не единственное дело, к которому можно приложить силы, когда есть жизненная энергия". Все, что Варбург слышал о романе, заставляло его верить, что он станет сенсацией. Для этого было очень важно, чтобы Оруэлл понял, где лежат его приоритеты. "Его не следует откладывать на рецензии и прочую работу, какой бы заманчивой она ни была, и я уверен, что она принесет больше денег, чем любая другая деятельность". Уже зарождался график публикации: редактирование к концу года, публикация осенью 1949 года. "Но с точки зрения вашей литературной карьеры очень важно закончить ее к концу года, а если возможно, то и раньше", - убеждал Варбург. Самый насущный вопрос так и остался невысказанным в воздухе между ними. Казалось, что звездный автор Secker & Warburg пишет шедевр. Но доживет ли он до выхода книги в печать?

Друзьям и зрителям, которые писали об Оруэлле на этом заключительном этапе его жизни, можно простить некоторую мелодраматическую непредусмотрительность. Воспоминания о возвращении больного человека к своему рабочему столу на Гебридском острове с изрезанной рукописью в чемодане всегда будут окрашены его конечной судьбой. По словам Фреда Уорбурга, написанным более двадцати лет спустя, "Юра была тем местом, где Оруэлл хотел быть, его Меккой, где одиночка мог быть один, где он мог бороться с созданием "Девятнадцати восьмидесяти четырех" и с Ангелом Смерти". Но это преувеличение. Единственное, что летало над Юрой в конце лета 1948 года, это изредка появляющиеся орланы или разведывательные самолеты RAF. Медицинский персонал Хэйрмиреса считал, что они хорошо подлатали своего пациента; анализы мокроты были отрицательными, а туберкулезные палочки исчезли из его легких. Улучшение его здоровья было сразу же заметно людям, которых он оставил позади себя семь месяцев назад: он "выглядел лучше, вполне хорошо", - подумал Билл Данн. Тем не менее, его предупредили, чтобы он был очень осторожен, проводил часть дня в постели и избегал излишних нагрузок. Данн вспомнил, как обеспокоенная Аврил вырвала у него из рук грабли.

И снова была череда летних посетителей. Гвен О'Шонесси приехала с сыном и дочерью, Кэтрин чуть старше Ричарда, с которым маленький мальчик собирал горох и воровал клубнику: шестилетней племяннице Оруэлл показался "тихим, добродушным человеком", которого отличали хриплый голос и огромный рост, такой высокий ("вечно поднимается"), что ей приходилось выгибать шею, чтобы увидеть его лицо. Инес Холден приехала в середине августа со своей кошкой Эзой, которая наводила хаос среди островных томов, удивленная тем, что ей понадобилось сорок восемь часов, чтобы преодолеть путь до Шотландии, в то время как Мулк Радж Ананд сумел добраться из Индии в Лондон за вдвое меньшее время. Дневниковый отчет Инес о ее пребывании на Юре полон впечатляющих деталей: "приятное ощущение отдаленности и безразличия", Ричард ("милый маленький мальчик четырех лет"), болтающий без умолку в том, что иногда превращалось в странный и непонятный монолог ("Мел для двигателя. Нет, ты делаешь один, ты мелишь двигатель"). С момента своего прибытия в Барнхилл, после того как Робин Флетчер отвез ее из Крейгауза в Ардлуссу, а затем последние семь миль переправил Билл Данн и еще один работник фермы Флетчера, она ощутила "атмосферу безвременья, как будто даты и встречи не имели значения". Есть рассказы о разговорах с Оруэллом и Рисом о Мальро, сплетни о ее инаморате Хью Слейтере ("Джордж сказал, что Х. послал ему двадцать пять фунтов, которые он ему должен, а чек не прошел"), но ничто не указывает на то, что состояние ее хозяина является чем-то необычным.

Наступила осень. Инес и О'Шонесси вернулись в Лондон, оставив Барнхилл писателю, сестре и сыну. Пора было возобновлять работу. Он не совсем смог заставить себя следовать указаниям Варбурга - в "Комментариях" было длинное эссе о первых трех годах лейбористского правительства, в котором говорилось, что администрация Эттли занимает сильную позицию, но при этом ей необходимо уделять больше времени объяснению того, что она делает, "чтобы средний человек, который терпел войну в смутной надежде, что она может привести к чему-то лучшему, мог понять, почему он должен терпеть перегрузки и дискомфорт еще долгие годы без какой-либо немедленной компенсации, кроме увеличения социального равенства". Но в целом он вел сидячий образ жизни, проводил большую часть времени в своей спальне и работал над своими ревизиями. Первые несколько недель все шло по плану. В начале сентября он мог сказать Варбургу, что закончил примерно половину работы и что его здоровье не подводит. А затем, таинственным образом, что-то пошло не так.

Семена внезапного упадка Оруэлла, похоже, были посеяны в середине сентября, во время поездки в Хэйрмирес, чтобы пройти рентген и обследование. Брюс Дик признался, что доволен результатами, но Оруэлл, вернувшись в Барнхилл, знал, как он сказал Дэвиду Астору 9 октября, что "путешествие расстроило меня. Любая поездка, кажется, делает это". И снова объяснение заключалось в том, что он недостаточно заботился о себе: по словам Варбурга, он не забронировал номер в Глазго в то время, когда все отели были переполнены, и ему пришлось кочевать из одного заведения в другое с тяжелой сумкой. Это немедленно сказалось на его здоровье. 16 сентября, незадолго до возвращения в Юру, он признался, что чувствует себя "очень плохо, температура около 101 каждый вечер". После этого записи в дневнике становятся все более зловещими: "Нездоров, лежал в постели" (8 октября); "Боли в боку очень сильные" (13 октября); "Боли в боку очень сильные по и после" (16 октября). В новостях, отправленных Астору, он изобразил мужественное лицо ("Сейчас мне немного лучше"), но в письме Саймонсу от конца октября признается, что "последний месяц снова был очень плох". Неделю спустя он пишет, что "чувствовал себя очень плохо днем и вечером, несомненно, в результате прогулки". К этому времени любая физическая активность истощала его. Он сказал Саймонсу, что даже полмили пройти пешком - это его расстраивает. Энтони Пауэлл, две недели спустя, получил рекомендацию, что он не может даже "выдернуть сорняк в саду".

Все это оказало психологическое воздействие, которое в некоторых отношениях было таким же изнурительным, как и сама болезнь. Он знал, что ему плохо и становится хуже, что благоразумный человек просто отложил бы перо, обратился за советом к врачу и подождал, пока ему станет лучше. Отчаянно пытаясь завершить правки к сроку, назначенному Варбургом, он подозревал, что срезает углы, не уделяя книге тех недель терпеливого труда, которых требовала такая задача. Ужасно думать, что он "возился" с рукописью полтора года, сказал он Пауэллу, "и теперь это ужасный беспорядок, хорошая идея испорчена, но, конечно, я был серьезно болен 7 или 8 месяцев из этого времени". В письме Варбургу в конце октября он утверждал, что намерен "закончить книгу D.V. [Deo volente - т.е. "с Божьей помощью"] в начале следующего месяца". Он колебался над названием, объяснял он, и не мог выбрать между "Девятнадцатью восемьюдесятью четырьмя" и "Последним человеком в Европе". В то же время он знал, что его работа еще далека от завершения. Из груды исписанных страниц нужно было извлечь окончательный вариант, и, как он сказал Варбургу, "я скорее боюсь печатать его, потому что это очень неудобно делать в постели, где мне все равно приходится проводить половину времени".

Что нужно было делать? Не было смысла отсылать рукопись Миранде Кристен на Кэнонбери-сквер, "потому что она в слишком большом беспорядке, чтобы быть понятной, если только я не буду там, чтобы расшифровать ее". Работа должна была быть сделана на месте, в Барнхилле, в кратчайшие сроки и под строгим контролем Оруэлла. В течение двух недель заинтересованные стороны - Мур, Варбург, Сенхаус - пытались найти машинистку, которая была бы готова выдержать мучительное путешествие туда и обратно на Юру и провести две недели на острове, приводя книгу в порядок. Сенхаус обратился к своей племяннице с просьбой найти подходящую кандидатуру, представив ее как "эффективную девушку, которая знает большинство людей в Эдинбурге, или, во всяком случае, как найти нужного человека для данной цели"; Мур предложил двух возможных кандидатов, но не решался подписать их до того, как эффективная девушка сообщит о своем решении. В конце концов, несмотря на большое количество звонков и срочной переписки, желающих не нашлось. Эту "грязную работу", как Оруэлл описал ее Пауэллу, должен был выполнить сам автор.

Некоторые критики, ужаснувшись испытанию, через которое Оруэллу предстояло пройти, обнаружили в событиях следующих трех недель своего рода фатализм: В этот период, когда позднеосенний дождь бил в окна Барнхилла и погода становилась все холоднее, Оруэлл сидел в постели, подперев колени пишущей машинкой, и, поддерживаемый дымом неисправного парафинового обогревателя и бесконечными сигаретами, набрасывал на бумаге (плюс два карбоновых факсимиле) то, что он теперь решил назвать "Девятнадцать восемьдесят четыре". Работа могла бы подождать до весны и быть выполнена на досуге в Лондоне. Зачем Оруэлл заставлял себя выполнять задание, которое почти гарантированно ухудшило бы его состояние? В рассказе Варбурга о последних месяцах 1948 года подчеркивается стоицизм Оруэлла: "То, что он считал терпимым, другие считали совершенно непереносимым". Для Сони оргия с набором текста была просто примером того, как вел себя Оруэлл. Он прекрасно понимал, что мог бы отправиться на юг и нанять эффективного секретаря, сказала она однажды Тоско Файвелу, но предпочел этого не делать: "Это означало бы переворот во всем его самосознании, с которым он не хотел сталкиваться". Что касается возможных последствий, то "всю свою жизнь он не обращал внимания на свои болезни до того момента, когда они становились слишком тяжелыми, тогда он ложился в постель и ждал выздоровления".

Но это, очевидно, был слишком далекий шаг. Набор текста будет закончен к началу декабря, сообщил он Варбургу 22 ноября. Муру он самокритично заметил, что типографские агентства были поставлены в ненужное положение, и что "на самом деле это не стоило всей этой суеты". Но вред был нанесен: он уже написал Гвен О'Шонесси письмо с просьбой порекомендовать санаторий, где он мог бы провести зиму. Наконец, 4 декабря работа была завершена. Я отослал две копии MS моей книги вам и одну Варбургу", - сказал он Муру. В тот же день он написал длинное письмо Маггериджу. Книга, естественно, упоминается ("Я только что закончил роман, над которым возился с лета 1947 года... Я не доволен им, но думаю, что это хорошая идея"), но большая часть письма посвящена Ричарду: "очень большой и буквально никогда не болел, за исключением обычной кори и т.д.", "ужасной низкопробной газете комиксов", которую он любит, чтобы ему читали - это звучит как Beano или Dandy - и его интересу к жизни фермы. Я не буду пытаться влиять на него, но если он вырастет и захочет стать фермером, я буду рад". Это было пророческое замечание. Три дня спустя в домашнем дневнике упоминается дождь и спокойное море. Свинью Барнхилла недавно зарезали, к большому беспокойству Ричарда ("Я знал, что произойдет что-то ужасное и что это как-то связано со свиньей"), и Аврил принесла куски сала от мясника. Чувствую себя очень плохо", - пишет Оруэлл.

Прикованный к постели и ожидающий новостей о санатории, рекомендованном Гвен - вероятным местом назначения был Крэнхем в Глостершире - он слишком хорошо понимал, что он сделал с собой. "Я действительно очень болен", - сказал он Файвелу, оправдывая свое нежелание уехать раньше осенью тем, что "мне просто нужно было закончить книгу, которую я пишу". Даже обычно беспристрастный Аврил признался Хамфри Дейкину, что это может быть "облегчением для его ума". Здесь, в состоянии близком к краху, он все еще беспокоился о невыполненных заказах. "Последнее я сделаю и отправлю в ближайшие несколько дней", - сказал он Астору об обещанной им рецензии на книгу для Observer, - "но второе я просто не могу сделать в моем нынешнем состоянии". Последняя запись в дневнике, сделанная в канун Рождества, фиксирует наличие "подснежников повсюду. Несколько тюльпанов. Некоторые цветы все еще пытаются цвести". Книга "Девятнадцать восемьдесят четыре" лежала на столе Варбурга. В начале января вместе с Аврил и Ричардом, в машине, управляемой Биллом Данном, он отправился в Ардлуссу на первый этап своего долгого путешествия на юг. На полпути автомобиль погрузился в грязь. Аврил и Данн решили вернуться в фермерский дом и вернуться с грузовиком, недавно купленным Ричардом Рисом, который можно было бы использовать для его извлечения. К этому времени уже начало темнеть. Ричард помнил, как отец кормил его вареными сладостями и читал обрывки стихов. В конце концов, когда машина все еще быстро застревала, Данн был вынужден рискнуть и объехать ее на грузовике по грязи. "Это было все равно что поставить все на ноль", - сказал Оруэлл, похвалив его за ловкость. Он был весел, вспоминал Ричард, "пытался притвориться, что ничего не случилось", но даже четырехлетний мальчик знал, что он попал в символический момент жизни своего отца. Я думаю, он понял, что не вернется в Юру".

Глава 27. Золото фей

Это не та книга, ради которой я бы рискнул устроить большую распродажу...

Письмо Фреду Варбургу, 21 декабря 1948 года

Я заработал все эти деньги и теперь умру.

В беседе с Дензилом Джейкобсом, январь 1950 года

В какой-то момент на первом этапе экспедиции - вероятно, в Ардлуссе - Аврил, Билл Данн и Ричард попрощались, и Ричард Рис прибыл, чтобы проводить своего друга в долгое путешествие на юг. Несмотря на серьезную болезнь, при посадке в поезд в Глазго Оруэлл, похоже, был в своем обычном настроении - интересовался литературными ассоциациями окружающей местности, где промышляли Бернс, Скотт и Карлайл, и осмеливался на почти классически бесхитростные комментарии к виду из окна. Погода, похоже, такая же, как здесь, в Англии, - заметил он, когда вагон мчался через низменности. А возможно ли, чтобы поезд, управляемый одной железнодорожной компанией, ехал по рельсам, принадлежащим другой? Риис сохранил эти разговоры для символического использования в своих мемуарах "Беглец из лагеря победы", книге, в названии которой прекрасно отражена стойкость аутсайдерских убеждений его друга, решимость нести свои моральные крестовые походы дальше, чем это было бы возможно для большинства участников боевых действий. Поздно вечером 6 января они прибыли в Крэнхем в Глостершире, где Рис передал пациента на попечение медицинского персонала и уехал.

Частное учреждение, расположенное высоко на Котсуолдских холмах, чья спартанская репутация не соответствовала плате за двенадцать гиней в неделю, Крэнхэм, официально известное как санаторий Котсуолд, имело несколько недостатков. Одним из них была его абсолютная удаленность: Энтони Пауэлл и Малкольм Маггеридж, два первых посетителя, которые совершили ошибку, выбрав общественный транспорт, оказались вынуждены преодолевать восемнадцатимильный путь от железнодорожной станции Страуд пешком. В конце концов Оруэлл решил проблему разлуки с Ричардом, поселив его в анархистской колонии в Уайтвее, недалеко от Страуда, о которой он узнал через Вернона Ричардса, под руководством ее основательницы Лилиан Вулф. Тем временем, жилье в стиле "шале", о котором говорилось в проспекте санатория, оказалось состоящим из ряда деревянных хижин, выходящих на застекленную веранду. Хотя врачи были достаточно встревожены состоянием Оруэлла, чтобы начать вводить парааминосалициловую кислоту - еще один чудо-препарат, который был разрешен так недавно, что не было согласия относительно правильной дозировки, - медицинский режим был на удивление невмешательским. Фред и Памела Варбург были поражены, обнаружив, что за две недели пребывания Оруэлл так и не встретился с доктором Хофманом, главным врачом, ответственным за его лечение; никто еще не прикладывал стетоскоп к его груди. Пациент оставался стоиком и был благодарен за то, что делается. Условия были неплохими, сказал он Рису, с центральным отоплением и разумным питанием, чтобы утолить его медленно улучшающийся аппетит.

В каком состоянии Оруэлл представлял себя? Как всегда, разрыв между тем, что он думал о своем состоянии, и мнением его врачей имел все признаки того, чтобы превратиться в пропасть. Утром того самого дня, когда его поместили в Крэнхэм, Дэвид Астор вскрыл письмо от Брюса Дика, в котором описывалось невероятное ухудшение здоровья Оруэлла за предыдущие четыре месяца. Когда в сентябре Оруэлл проходил обследование в Хэйрмиресе, он выглядел "таким же хорошим, как и тогда, когда покинул нас"; с тех пор произошел резкий рецидив. Надеюсь, бедняга поправится, - заключил Дик, окидывая взглядом вероятное будущее Оруэлла. Теперь очевидно, что ему придется вести максимально защищенную жизнь в условиях санатория. Боюсь, мечта о Юре должна угаснуть". Друзья старались быть оптимистами: "Кажется, есть надежда, что это снова поможет ему", - сказал Риз Хеппенстоллу. Не в первый раз в своей жизни Оруэлл, похоже, совмещал осознание того, что он серьезно болен, с предположением, что его легкие могут быть залатаны без лишних проволочек. Хотя письмо, отправленное Варбургу из Барнхилла незадолго до Рождества, написано в состоянии полного физического упадка, оно все еще наполнено энтузиазмом в отношении новых замыслов: "Я пытаюсь закончить свои обрывки рецензирования книг и т.д., а затем должен приступить к работе на месяц или около того... У меня есть потрясающая идея для короткого романа, которая уже много лет сидит у меня в голове, но я не могу ничего начать, пока не избавлюсь от высокой температуры и т.д.". На следующий день после прибытия в Крэнхем он предсказал Муру, что "через месяц или около того я буду в состоянии снова приступить к работе". Дальнейшие свидетельства веры в то, что его жизнь может продолжаться более или менее нормально после того, как врачи подействовали на него, можно найти в письме Реджу Рейнольдсу, в котором обсуждается возможный второй том "Британских памфлетистов" и в котором Барнхилл указан в качестве постоянного адреса. Вскоре, однако, эта сравнительная беззаботность уступила место ноткам мрачного реализма. Если его целью, как он сказал Ризу, было прожить еще пять-десять лет, то в глубине души он знал, что это будет означать прощание с Барнхиллом, потому что на Юре "я просто досаждаю всем, когда болею, тогда как в более цивилизованном месте это не имеет значения". Но очень скоро до него дойдет, что даже пять или десять лет могут оказаться для него непосильными. Как и его великий герой Джордж Гиссинг, он приближался к своему сорок шестому дню рождения с непоправимо поврежденными легкими и весьма неопределенным будущим.

К этому времени рукопись романа "Девятнадцать восемьдесят четыре" уже обрела первых читателей. Все без исключения агенты и издатели знали, что они находятся в присутствии чего-то почти беспрецедентного. Письмо Оруэлла о планах на будущее было ответом на два роскошных отзыва, уже поданных Варбургом на третьей неделе декабря. Его сдержанность - Оруэлл дожидается третьего абзаца, чтобы отметить, что он рад, что роман понравился Уорбургу, - резко контрастирует с внутренним меморандумом, распространенным в Secker & Warburg за несколько дней до этого. Это одна из самых страшных книг, которые я когда-либо читал", - уверял Уорбург своих сотрудников. Очевидны сравнения с "Железной пятой" Джека Лондона, "но в правдоподобии и ужасе он превосходит этого немаловажного автора". Небезосновательно Варбург делает различные предположения о книге. Два из них - узко политические. В послевоенной Европе, которой угрожает советская гегемония, он настаивает на том, что у Оруэлла есть единственная цель: "Здесь Советский Союз до последней степени, Сталин, который никогда не умрет, тайная полиция, оснащенная всеми устройствами современной технологии". Это "роман ужасов" и, как таковой, "фильм ужасов, который, если его лицензировать, может обеспечить безопасность всех стран, которым угрожает коммунизм, на 1000 лет". В то же время Уорбург внимательно следит за пропагандистскими целями, для которых, вероятно, будет использован роман: как знак "окончательного разрыва между Оруэллом и социализмом, не социализмом равенства и человеческого братства, которого Оруэлл явно больше не ожидает от социалистических партий, а социализмом марксизма и управленческой революции".

Все это, по его мнению, "стоит миллион голосов Консервативной партии". Но следующие два умозаключения Варбурга более узко связаны с художественным импульсом книги. С одной стороны, он предполагает, что "Девятнадцать восемьдесят четыре" - это вторая часть трилогии, начатой "Фермой животных", с перспективой третьего романа, который "предоставит другую сторону картины". С другой стороны, как это сделали несколько более поздних критиков романа, он устанавливает прямую связь между болезнью Оруэлла и его психическим состоянием: "Я не могу не думать, что эта книга могла быть написана только человеком, который, пусть временно, но потерял надежду, и по физическим причинам, которые достаточно очевидны". В этой более или менее мгновенной реакции "Девятнадцать восемьдесят четыре" - это книга о туберкулезе, вымышленный эквивалент последних писем Обри Бердсли, пышных и преувеличенных, пессимизм которых бесконечно усугубляется физическим состоянием Оруэлла. Не все эти предположения были верными: если взять только одно очевидное неверное прочтение, то назвать Океанию своего рода вечной преисподней, навсегда лишенной надежды, значит игнорировать возможное вмешательство пролов, людей, которые "накапливают в своих сердцах, животах и мышцах силу, которая однажды перевернет мир". А еще есть приложение "Принципы Newspeak", написанное в прошедшем времени и, очевидно, представляющее собой объективное изложение лингвистического анализа - составленное, как вы понимаете, человеком, для которого Newspeak представляет исторический, а не современный интерес.

Я говорю об этом не для того, чтобы осудить издателя Оруэлла за недостаток критического мышления, а для того, чтобы подчеркнуть, как почти с первого момента появления книги в лондонском офисе Secker & Warburg читатели начали неправильно интерпретировать "Девятнадцать восемьдесят четыре"; опасность, к которой Оруэлл был очень внимателен и, пока был жив, прилагал постоянные усилия, чтобы ее предотвратить. Уже состоялся оживленный обмен мнениями с Роджером Сенхаусом, который предложил несколько предложений по поводу заголовка ("Я действительно не думаю, что подход в черновике, который вы мне прислали, правильный, - укорял Оруэлл. Книга звучит так, как будто это триллер, смешанный с любовной историей, а я не хотел, чтобы она была прежде всего такой"). Точно так же более поздняя переписка с молодым голливудским сценаристом Сиднеем Шелдоном, который в конце концов безуспешно предложил адаптировать роман для Бродвея, раскрывает некоторые опасения Оруэлла по поводу того, что книгу будут рассматривать исключительно как антикоммунистический трактат. По мнению Шелдона, она была не антисоветской, а антитоталитарной, гаубичным снарядом, направленным на автократию в целом, а не на ее преобладающую послевоенную версию. Оруэлл согласился.

Маркетологи издательства Secker знали, что у них в руках бестселлер, роман, который, по словам сотрудника Warburg Дэвида Фаррара, "возвышается над средним уровнем". Ничто, кроме первого тиража в пятнадцать тысяч экземпляров, не сделало бы его справедливым. Но что придавало "Девятнадцати восьмидесяти четырем" ужасное чувство непосредственности, которое, как казалось Варбургу и его коллегам, поднималось с каждой страницы? Маггеридж, прочитав пробный экземпляр перед публикацией со своей обычной житейской отстраненностью, оценил книгу как "довольно отвратительную", не имеющую ничего общего с "чем-либо, что могло бы произойти", и вызывающую ужасы, которые были просто "глупыми". Но это значит упустить суть. Именно Фаррар отметил, что Оруэлл сделал то, чего не удалось добиться даже в научных романах Уэллса конца Викторианской эпохи: создал антиутопический мир настолько убедительным, что читатель действительно задумывается о том, что произошло с героями. Что придавало пейзажам Океании подлинность, так это осознание читателями оригинала, что Уинстон и Джулия находятся на свободе в узнаваемом послевоенном Лондоне, разрушенном бомбами и оскверненном, но полном ранее существовавших ориентиров, кошмарном мире круглосуточного наблюдения и затаившегося ужаса, который в то же время привязан к фонам их собственного воображения.

Действие романа происходит в Аэродроме Один, столице совокупности территорий, постоянно находящихся в состоянии войны с противоборствующими земельными блоками Восточной Азии и Евразии, где все жители находятся во власти режима, тиранизируемого всевидящим оком Большого Брата, а повседневная жизнь характеризуется жестоким подавлением инакомыслия и непрекращающейся фальсификацией прошлого, "Девятнадцать восемьдесят четыре" часто рассматривается как радикальный отход от предыдущих работ Оруэлла. На самом деле, роман тесно связан с четырьмя реалистическими романами 1930-х годов. Это не просто вопрос префигурации - те постоянные намеки на грядущее, которые можно почерпнуть при внимательном прочтении "Keep the Aspidistra Flying" и "Coming Up for Air", - но нечто гораздо более важное для взгляда Оруэлла на мир. Все романы Оруэлла, по сути, рассказывают о восстаниях, которые терпят неудачу, о пылких попытках бороться с ортодоксальными устоями, которые сковывают вас, с помощью персонажей, которые в итоге возвращаются, наказанные и побежденные, к тому, с чего они начали. Как и Гордон Комсток, Уинстон Смит воображает, что он может бросить вызов институтам, которые подчиняют его своей воле, только для того, чтобы признаться, что победу он одержал над самим собой, что он "любит Большого Брата".

И все же, в контексте ранних работ Оруэлла, бунт Уинстона едва ли существует. Будучи незначительным винтиком в бюрократии Океании, но в то же время на него возложена чрезвычайно символичная задача выписывать номера "Таймс" в своем закутке в Министерстве правды, он идеально подходит для наблюдения за зловещим абсурдом постоянных попыток режима переписать историю. Ведь агентом этой коррупции является сам язык. Конечным эффектом редуктивного лингвистического кода Newspeak будет подавление инакомыслия. Как сказал искренний лексикограф Сайм перед своим необъяснимым исчезновением: "В конце концов, мы сделаем мыслепреступление буквально невозможным, потому что не будет слов, которыми его можно выразить". Собственная версия мыслепреступления Уинстона включает в себя покупку старинной записной книжки, в которой он начинает вести дневник; незаконные отношения с двадцатилетней Джулией, гордым украшением Юношеской антисексуальной лиги; и чтение поздно ночью столь же незаконного текста, написанного призом режима, Эммануэлем Гольдштейном, и предоставленного О'Брайеном, очевидно сочувствующим членом кадровой группы Большого Брата, Внутренней партии.

Один за другим, или скорее почти одновременно, рушатся устои альтернативного мира Уинстона. Мистер Чаррингтон, в антикварном магазине которого пара обустраивает свое любовное гнездышко, оказывается партийным истуканом; О'Брайен, отнюдь не снисходительный попутчик, оказывается агентом-провокатором, который почувствовал беспокойство Уинстона и поклялся реинтегрировать его в океанское общество; Джулия, как вы понимаете, - беспристрастная медовая ловушка. Уинстон вынужден отречься от своих слов, и его затаскивают в Министерство любви и заставляют пережить ужасы Комнаты 101. Или, скорее, нечто худшее, поскольку в основе "Девятнадцати восьмидесяти четырех" лежит наступление на "порядочность", которой так дорожил Оруэлл, - настойчивое требование О'Брайена поверить, а не заставить поверить в ложь, которую ему говорят. И здесь Оруэлл возвращает нас к вопросу, который занимал его со времен Испании и висел над обменом мнениями Боулинга с его школьным учителем Портосом в "Поднимаясь в воздух": что отличает тоталитаризм от столь же варварских режимов в истории? Как подтверждает О'Брайен в одном из самых значительных отрывков романа, ответ кроется в его абсолютной нарочитости, опьянении властью, которое достигает своих самых разрушительных последствий в области сознания. Цель новой автократии - создать "полную противоположность глупым гедонистическим утопиям, которые представляли себе старые реформаторы", не отбросить в сторону концепцию объективной истины как вопрос временной целесообразности, а сказать человеку, что 2 + 2 = 5, и заставить его поверить, что это так.

Бернард Крик однажды заметил, что книгу "Девятнадцать восемьдесят четыре" неправильно читать, если не рассматривать ее в контексте своего времени: пейзажа, в котором Сталин был занят работой, игнорируя результаты свободных выборов в бывших демократических странах Восточной Европы и создавая просоветские буферные государства вдоль своих западных границ. Написав эту книгу, Оруэлл сумел спроецировать большинство геополитических механизмов холодной войны в один вымышленный текст. Неудивительно, что Дэвид Фаррар посоветовал Варбургу, что если они не смогут продать от пятнадцати до двадцати тысяч экземпляров, то их "следует расстрелять". Торговля была в восторге, хотя позже появились сообщения о том, что несколько книготорговцев, получивших от Варбурга предварительные экземпляры, были так напуганы заключительными сценами, что не могли спать. Все это придает существованию Оруэлла в первые месяцы 1949 года ужасающую полярность, жизнь, состоящую из пиков и спадов, в которой хорошие новости о романе идут в драматическом контрапункте с сообщениями о его ухудшающемся здоровье. Его американские издатели Harcourt, Brace были полны энтузиазма. Даже Маггеридж, уловив первые предварительные писки рекламной машины, готовой вот-вот включиться, написал в своем дневнике, что он "знал, что роман будет продаваться". Дата публикации была назначена на 14 июня, позже она была перенесена на 8 июня, чтобы роман на три недели опередил роман Уинстона Черчилля "Их звездный час". Хотя Оруэлл был доволен этими первыми намеками на то, что книга будет принята, - двадцать пять тысяч экземпляров, заказанных для первоначальной печати, ее выбор Книжным обществом и в качестве книги месяца по версии Evening Standard, - он продолжал преуменьшать свои достижения. "Я все испортил, отчасти потому, что был болен почти все время, пока писал, - сказал он Дуайту Макдональду, - но некоторые идеи могут вас заинтересовать". Он послал Селии Кирван копию книги, когда она вышла, заверил он ее, "но я не думаю, что она вам понравится; это ужасная книга на самом деле".

Друзья, приезжавшие навестить его в Крэнхэм, все больше тревожились его истощенным состоянием: умственно он прекрасно контролировал себя, считали Файвеллы, но "был ужасно истощен, его лицо было осунувшимся и восково-бледным". Некоторые хорошие новости были финансовыми. Поскольку гонорары от "Фермы животных" все еще поступали на его банковский счет, а в перспективе ожидались еще большие поступления от нового романа, Оруэлл мог поручить своим бухгалтерам, компании Harrison, Son, Hill & Co., распределить его доходы на несколько лет, хотя с учетом того, что верхняя ставка налога тогда превышала 90 процентов, это привело к тому, что Налоговое управление потребовало половину доходов за предыдущие двенадцать месяцев. И все же он подозревал, что деньги пришли слишком поздно. Это было золото фей, сказал он Мэри Файвел, когда она заметила этот внезапный приход удачи, - золото фей. Воздух холода - метафорический, если не реальный, - который Файвелы ощутили в режиме Крэнхема, уловили и другие гости. Дакины, приехавшие на машине из Бристоля, признались, что они "скорее в ужасе... все кажется довольно душным, неопрятным и довольно захламленным". Четырехлетний Ричард, чьи представления о болезнях сформировались под воздействием кори и порезанных голов, был встревожен только внешне невредимым состоянием своего отца. "Где болит, папа?" - с тревогой спрашивал он.

Если друзья Оруэлла были склонны жаловаться на недостатки Крэнхема и отсутствие надлежащего медицинского обслуживания, то сам пациент выглядел относительно довольным: "за ним хорошо ухаживают", - сообщал он Джулиану Саймонсу, хотя и потяжелел на четыре унции по сравнению с датой поступления. "Это хорошее место и у меня довольно удобное "шале", как их называют", - сообщал он Бренде Салкелд в письме о своем визите в середине марта. Бренда, осмотрев трупную фигуру на кровати, пришла к выводу, что он собирается умереть. В письме Энтони Пауэллу в феврале он написал тоскливую ноту. Это была "ужасная работа" - снова вернуться к написанию книг, но он чувствовал, что "я снял заклятие и мог бы продолжать писать, если бы снова был здоров". Маггеридж, после двухчасовой беседы, сдобренной бутылкой бренди, которую Оруэлл достал из-под кровати, счел его "в очень хорошей форме... в данных обстоятельствах", говорил о книгах, которые он хотел бы написать, и о перспективе наблюдать за детством Ричарда. Он хотел прожить еще десять лет, сообщал Маггеридж в своем дневнике; дневник был "не уверен, что ему это удастся". Связь с Гиссингом уже приходила в голову пациенту: "Он скорее видит себя на месте Гиссинга", - сделал вывод Маггеридж.

Весна пришла в шале, но улучшений нет. Письмо к Селии Кирван обрывается заунывным "Я чувствую себя так паршиво, что не могу больше писать". К концу марта он отхаркивал кровь - технический термин - кровохарканье, сообщил он Варбургу - и признался Ризу, что "чувствует себя отвратительно большую часть времени". Время от времени он пытался внушить другим, если не себе, веру в то, что здоровье улучшится, но эти заверения были малоубедительны. За письмом от середины апреля своему американскому редактору Роберту Жиру, в котором говорится о том, что "я уеду отсюда еще до конца лета" и что у меня есть "план следующего романа", сразу же последовала записка Файвелу, в которой он беспокоился о том, что "я не могу строить планы, пока мое здоровье не примет определенный оборот в ту или иную сторону". Но перспектива медицинского вмешательства казалась все более отдаленной. Ходили разговоры об операции на грудной клетке, но хирурги начали сомневаться; чтобы такая операция имела хоть какой-то шанс на успех, пациенту нужно было одно здоровое легкое: "Очевидно, ничего определенного они мне сделать не смогут", - мрачно заключил Оруэлл. Эссе, которое он собирался написать об Ивлине Во, обосновывая его как "английского романиста, который наиболее заметно бросил вызов своим современникам", так и осталось незавершенным.

Волею случая Во, живший неподалеку и по настоянию Коннолли, пришел с визитом. Нет никаких записей их разговора, но Во сообщил, что Оруэлл был "очень близок к Богу". Он, конечно, был очень близок к смерти. Письмо Рису, в котором отмечается, что врачи подумывают о том, чтобы снова попробовать стрептомицин, звучит зловеще. В случае, если дела пойдут плохо, он просил Риса привести Ричарда к нему еще раз, "пока я не стал слишком пугающим в облике". Между тем, его профессиональная жизнь протекала параллельно, почти в обратной пропорции к его физическому состоянию. Девятнадцать восемьдесят четыре" была выбрана клубом "Книга месяца", что означало гарантированный доход до 40 000 фунтов стерлингов. Он успел немного порецензировать - смягчающий отзыв о "Их лучшем часе" для "Нью Лидер" ("приходится восхищаться в нем не только его мужеством, но и определенной крупностью и гениальностью") и рецензию на книгу о Диккенсе закадычного друга Маггериджа Хескета Пирсона - а затем замолчал. Миллионы слов внештатной журналистики, еженедельно печатавшейся с начала 1930-х годов, подошли к концу.

Но это не означало, что его ум был праздным. На самом деле, конец весны и начало лета 1949 года застали его занятым двумя делами, представлявшими огромный интерес. Один из них был потрясающим взрывом из прошлого, в результате которого обе вовлеченные стороны не совсем понимали, что его взрыв может означать для них. За двадцать шесть с половиной лет, прошедших с тех пор, как она в последний раз видела Эрика Блэра, Джасинта Будиком сделала разнообразную карьеру, в которую входили европейские путешествия, десятилетние отношения с пэром королевства, чьи предложения выйти замуж она решительно отклонила, работа секретарем Поэтического общества и государственным служащим. В начале февраля 1949 года от своей тети Лилиан, бывшей чательницы Тиклертона, она узнала, что Джордж Оруэлл - это псевдоним Эрика. Получив адрес Оруэлла в издательстве Secker & Warburg, она написала ему в Крэнхем. Два ответных письма Оруэлла, написанные в один день и вложенные в один конверт, свидетельствуют о решительном накале эмоциональной атмосферы: обычные любезности ("Как приятно получить ваше письмо после стольких лет...") и новости о его деятельности за прошедшие десятилетия уступают место, во втором письме, искренней печали о прошедшем времени ("Я не могу перестать думать о молодых днях с вами, Гуин и Проспером, и о том, что было забыто на 20 или 30 лет. Я так хочу тебя увидеть"). После нескольких прочувствованных замечаний о том, что она "бросила меня в Бирме, потеряв всякую надежду", он завершает свое письмо пылким: "Как только я смогу вернуться в Лондон, я так хочу, чтобы мы встретились снова".

Все это, как признала позже Джасинта, было совсем не просто. Первое письмо было тем, что можно было ожидать от старого друга, брошенного на произвол судьбы при загадочных обстоятельствах, но второе, как она также признавала, давало намек на то, что под его поверхностью кипели другие вещи. В любом случае, сдерживаемая больничными обязанностями - первые месяцы 1949 года она провела, ухаживая за умирающей матерью, - первоначальный энтузиазм Джасинты в поисках своего бывшего возлюбленного начал ослабевать. Было три телефонных звонка из Крэнхема - один, в котором медсестра передала сообщение от Оруэлла, призывающее ее писать, второй, в котором на линии появился сам Оруэлл (она с трудом узнала его хриплый, высокопарный голос), и третий, в котором он умолял ее посетить его, чтобы они могли "обсудить Ричарда". К этому времени миссис Будиком была тяжело больна - она умерла 14 июня - но переписка продолжалась. Я бы написал раньше, но я был ужасно болен и сейчас не очень хорошо", - писал Оруэлл 22 мая. Она ответила 2 июня, а 8 июня он написал еще раз. Ни одно из этих писем не сохранилось, но кажется очевидным, что Джасинта была встревожена упоминанием скрытых мотивов и что она подозревала, что у Оруэлла есть план привлечь ее к уходу за Ричардом, и, возможно, он даже хотел жениться на ней. Конечно, во втором из его ранних писем много говорится о достижениях Ричарда и интересуется, "любит ли адресат детей".

Хотя речь шла о другой женщине, на которой Оруэлл планировал жениться, второй предмет всеобщего интереса был значительно менее романтичным. Вернувшись в Лондон после года, проведенного в Париже, Селия Кирван устроилась на работу в Департамент информационных исследований (IRD), спутник Министерства иностранных дел, которому было поручено выпускать брошюры о коммунистическом влиянии в странах Восточной Европы и, как надеялись, помочь предотвратить советское вмешательство в их дела. В лихорадочной атмосфере конца 1940-х годов процесс отбора надежных - то есть антисоветских - памфлетистов был сопряжен с опасностью. По меньшей мере два десятка членов послевоенной парламентской Лейбористской партии считались тайными коммунистами: Майкл Фут, молодой член парламента в наборе 1945 года, вспоминал, что главная проблема, с которой сталкивался любой начинающий политик в атмосфере ухищрений, сокрытия и карт, разыгрываемых близко к груди, заключалась в том, чтобы точно установить симпатии коллеги. Время от времени я обнаруживаю признаки попутчичества, - говорит Бэгшоу о новоизбранном Кеннете Уидмерпуле в книге Пауэлла "Книги обставляют комнату". Потом мне кажется, что я выбрал совсем не тот путь, он положительно правый лейборист. И снова вы видите, как он тянется к далеким, но антикоммунистическим левым. Вы не можете не восхищаться тем, как он прячет свою руку". В то время, когда Селия предложила Оруэллу порекомендовать ему потенциальных помощников и, что не менее важно, определить сторонников советской власти, которых следует оставить в покое, множество настоящих живых социалистов привлекали подобные комментарии.

Проект пришелся Оруэллу по вкусу. Через неделю он связался с Рисом, который в то время вернулся на Юру, и попросил его привезти записную книжку с именами криптокоммунистов и попутчиков, которую он сжег, чтобы "обновить". За годы, прошедшие после окончательного обнародования книги после смерти Селии в 2003 году (некоторые из 135 имен были первоначально скрыты из-за страха клеветы), то, что стало известно как "список Оруэлла", иногда использовалось как палка, которой били по его предполагаемой нетерпимости: член парламента от лейбористов Джеральд Кауфман оставил несколько замечаний о том, что Оруэлл "преследовал тех, чьи мысли не совпадали с его собственными". Это чушь: никого не преследовали; большинство из тех, кто был назван, были просто тихо отстранены от работы, которую их политические симпатии не позволяли им выполнять. С другой стороны, досье содержит некоторые странности: несколько кандидатов - Кингсли Мартин ("Слишком нечестный, чтобы быть откровенным "крипто"" - это двойное суждение Оруэлла), писатель Дуглас Голдринг ("Разочарованный карьерист") и поэт Николас Мур - находятся там просто потому, что они не понравились Оруэллу. Возможно, Дж. Б. Пристли не сразу признал реальность сталинского коммунизма для подавляемого местного населения и отрицал существование тайной полиции, но его трудно назвать полноценным советским истуканом. С другой стороны, члены парламента от лейбористов Джон Платтс-Миллс и Конни Зиллиакус, которые в свое время были исключены из партии, не скрывали своих сталинских симпатий, а в очерке Алана Уоткинса об их коллеге Томе Дриберге отмечается, что он был "довольно откровенен в своей деятельности: он ходил на обед с дипломатами из советского посольства и рассказывал им, что он знает о состоянии политики". В конце концов, трудно не согласиться с мнением самого Оруэлла об этом списке - "не очень сенсационный", сказал он Селии, - или с необходимостью такой компиляции в мире, где, как вспоминала Селия, одним из ее коллег по соседнему китайскому столу был не кто иной, как Гай Берджесс.

Но все это - Джасинта, Селия, "криптовалюты" IRD - быстро становилось побочным зрелищем по сравнению с гораздо более серьезным зрелищем - быстро ухудшающимся здоровьем Оруэлла. Очередной курс стрептомицина дал "ужасающие" результаты. Гвен О'Шонесси, которой он написал сурово реалистичное письмо в середине апреля, не оставляла сомнений в серьезности ситуации - Оруэлл обсуждает возможность возвращения в Юру на неделю или около того летом, но на самом деле его интересуют вопросы воспитания Ричарда в случае его смерти. Астор, планировавший написать статью в Observer по случаю публикации "Девятнадцати восьмидесяти четырех", был предупрежден, что ему, вполне возможно, придется переработать ее в некролог. Тем временем Оруэлл хотел получить "экспертное заключение о том, сколько я, вероятно, проживу". Появление первых экземпляров позволило ненадолго отвлечься - это казалось "очень рано", сказал он, похвалив дизайн обложки, выполненный протеже Варбурга Майклом Кеннардом, - но в начале лета его состояние продолжало ухудшаться. "Я был довольно плох... Я действительно был очень плох", - сказал он Астору, слишком лихорадочный даже для того, чтобы войти в рентгеновский кабинет и встать напротив экрана. Выживет ли он? Оруэлл думал, что может; доктор Киркман, заместитель Хофмана, не хотела брать на себя обязательства. За три недели до даты публикации, когда предварительные продажи одиннадцати тысяч экземпляров уже были внесены в бухгалтерские книги издательства Secker & Warburg, его жизнь висела на волоске.

Экспертное заключение", представленное 24 мая, было получено от доктора Эндрю Морланда, который лечил его в довоенные годы. Новости были если не оптимистичными, то уж точно не такими удручающими, как опасался Оруэлл. Он был "не так уж плох", сказал он Соне Браунелл. Его левое легкое было сильно повреждено, но правое пострадало менее серьезно. Шансов на излечение не было, сообщил Морланд Варбургу, но длительный период отдыха мог бы в конечном итоге поднять его до уровня "хорошего хронического", ведущего крайне спокойную жизнь, с медицинскими учреждениями под рукой и, возможно, выполняющего несколько - очень несколько - часов работы в день. В течение нескольких дней после вынесения приговора Морланду по обе стороны Атлантики на страницы газетных книг хлынул шквал гласности. За исключением некоторых оговорок по поводу пессимизма романа и предсказуемых воплей возмущения со стороны жестких левых, отзывы были восторженными. Сатирический памфлет, столь же значительный, как и все, что написал Свифт, - заявил В. С. Притчетт в New Statesman и Nation. Ребекка Уэст назвала ее книгой года. Вероника Веджвуд нащупала одну из самых заметных точек продаж романа. Это способность Оруэлла развить некоторые существующие тенденции, которые он видел вокруг себя в Европе времен холодной войны, в кошмарный прогноз будущего. "Несомненно, с намерением предотвратить сбытие своего прогноза, - сказала она читателям "Времени и прилива", - мистер Оруэлл изложил его в самой ценной, самой мощной книге, которую он еще написал".

Ферма животных" стала значительным бестселлером, а "Девятнадцать восемьдесят четыре" - феноменом. В течение нескольких недель издательство Secker & Warburg распродало первый тираж в 25 575 экземпляров. Затем последовали два переиздания по пять тысяч экземпляров. Американское первое издание к началу осени разошлось тиражом в сорок тысяч экземпляров, что само по себе впечатляюще, но совершенно не сравнится с тиражом в 190 000 экземпляров, заказанным Клубом "Книга месяца". Уже готовилось полдюжины переводов. Для Варбурга, наблюдавшего за развитием событий из своего лондонского офиса, все это было источником огромного удовлетворения и глубокой тревоги: существовала большая вероятность того, что это может стать последней книгой его звездного автора. За несколько месяцев до этого Маггеридж заметил, как в голосе Уорбурга проскальзывали "жалобные" нотки, когда обсуждались перспективы Оруэлла. После очередного визита в Крэнхем в середине июня Варбург сообщил своим коллегам, что состояние Оруэлла "шокирует"; в то же время он полон идей: книга эссе, новый роман с бирманским сюжетом... Хотя Варбург хотел опубликовать обе книги, он опасался, что Оруэлл может не дожить до их написания. За неделю до того, как "Девятнадцать восемьдесят четыре" появились в магазинах, он написал длинное увещевательное письмо. При условии, что Оруэлл прислушается к советам врача, была надежда, что "на определенном этапе, не слишком отдаленном, вам можно будет спокойно заниматься писательством по несколько часов в день". Было очень много людей, которые хотели, чтобы он остался в живых, советовал Уорбург, - Ричард, естественно, но также и "ваши читатели, число которых, я надеюсь, вскоре будет исчисляться сотнями тысяч".

В Глостершире лето затянулось. К этому времени у прикованной к постели фигуры в деревянной хижине было три объекта, на которых он мог сосредоточить свое внимание. Первым был необычайный успех его романа и срочный спрос на его услуги, который был его непосредственным следствием. К сожалению, все предложения о работе приходилось отклонять: "Боюсь, я не могу ничего писать и даже обещать. Я страшно болен", - сообщал он Веджвуду 5 июля; "Честно говоря, я не могу ничего написать", - информировал он редактора "Нью Лидер" шесть дней спустя. Второй проблемой, естественно, было его здоровье. Он был "так себе, то поднимался, то опускался", сообщил он Астору в середине июля, с тем, что врачи называли "вспышками", когда у него тревожно поднималась температура. В начале августа он снова был "плох", у него был плеврит, сообщил он Варбургу. Но было и третье, которое в некотором смысле начало вытеснять два других. Здесь, в Крэнхеме, через четыре года после смерти Эйлин, после по крайней мере трех неудачных попыток, он наконец нашел женщину, которая была готова выйти за него замуж.

Этой женщиной была Соня Браунелл. Существует мало подробностей об их ухаживаниях, если так можно назвать серию визитов Сони в Крэнхем летом 1949 года, во время одного из которых Оруэлл успешно сделал предложение. Джанетта, ее доверенное лицо, всегда утверждала, что их единственная сексуальная встреча ("катастрофическая") произошла между простынями санатория. Соня помнила, что следующим предложением Оруэлла, после того как она выразила свое согласие, было более приземленное: "Ты должна научиться делать пельмени". Первым из друзей Оруэлла, кому он рассказал об этом, был Дэвид Астор, которому он признался: "Когда я снова буду в порядке, возможно, в следующем году, я намерен снова жениться... Это Соне Браунелл, подредактору "Горизонта", Не помню, знаете ли вы ее, но, вероятно, знаете". В том же письме предполагается, что "все будут в ужасе, но мне кажется, что это хорошая идея". Эта новость, не получившая широкой огласки и занявшая несколько недель, чтобы добраться до Лондона, была воспринята не столько с изумлением, сколько с удивлением литературными приятелями Оруэлла, большинство из которых, если они вообще знали Соню, помнили ее как одну из аколитов Коннолли на Бедфорд-сквер. Сам Коннолли назвал эту помолвку "гротескным фарсом". Реакция Маггериджа в дневниковой записи от 5 сентября совершенно типична для этой вспышки неодобрения мужчин среднего возраста: Энтони Пауэлл, отмечает он, заинтригован "полученной мной любопытной информацией о том, что Джордж Оруэлл женится на девушке по имени Соня Браунелл, которая связана с выпуском журнала "Горизонт". Она была из тех, кого Пауэлл назвал "арт-тарт", продолжает Маггеридж, прежде чем предположить, что "это, вероятно, будет довольно мрачная свадьба".

Развенчатель "Арт Тарт" позже вспоминал, что встречался с Соней всего один раз до того, как они с Оруэллом обручились. Это было на вечеринке, где, под предлогом плохого освещения, Пауэлл принял ее за девочку-подростка и "прочитал ей потрясающую лекцию о классицизме и романтизме. Она была немного ошарашена, не имея плохого мнения о своей собственной квалификации в этой области. Мой хозяин, белый и дрожащий, вышел за мной на улицу и объяснил, что я сделал". Какими бы покровительственными ни были эти ранние оценки характера и достижений Сони - Маггеридж, когда они встретились, считал ее "крупной, непоседливой девушкой, довольно приятной", которая в другой жизни могла бы стать "деревенским доброхотом" - они соответствуют репутации, которую она приобрела к тому времени, когда приняла предложение Оруэлла. Ранние дни среди портретистов на Юстон-роуд; ее роль привратника Коннолли в Horizon; запах властности, который иногда витал над ее отношениями с начинающими авторами - все эти факторы в совокупности привели к созданию мифологического лоска, который в некоторых отношениях был таким же сильным (и таким же обманчивым), как и у Оруэлла.

Известие о предстоящем бракосочетании последовало за очередным изменением в обстоятельствах жизни Оруэлла. Морланд, навестив его в конце августа, предположил, что его состояние - хотя оно и не ухудшилось - может выиграть от смены обстановки. Морланд был связан с больницей Университетского колледжа, и 3 сентября 1949 года Оруэлл был доставлен в помещение на Гоуэр-стрит в "самой шикарной машине скорой помощи, какую только можно себе представить", как он сказал Астору. Было что-то очень символичное в его упокоении в самом северном конце Блумсбери. Сверкающий небоскреб Сенат-Хаус Лондонского университета - министерство правды "Девятнадцати восьмидесяти четырех" - находился всего в нескольких сотнях ярдов на Малет-Стит. Неподалеку находились старые офисы "Адельфи". В письме Астору через два дня он признался, что чувствует себя "отвратительно", у него "зверская лихорадка", которая, казалось, никогда не пройдет, но ему не терпится сообщить новости. Соня живет всего в нескольких минутах ходьбы отсюда" (будущая миссис Оруэлл снимала квартиру на соседней Перси-стрит). "Она думает, что мы могли бы пожениться, пока я еще инвалид, потому что это даст ей возможность лучше заботиться обо мне, особенно если, например, я уеду куда-нибудь за границу после отъезда отсюда".

Вывод очевиден: даже на этой поздней стадии Оруэлл ожидает выздоровления, во всяком случае, такого, чтобы его можно было увезти за границу и "присматривать". Теперь его поселили в комнате 65 в частном крыле UCH за пятнадцать гиней в неделю. В типично добросовестном блокноте было записано его ежедневное расписание: пробуждение сразу после семи утра, ванна с одеялом и завтрак, затем медицинская рутина, состоящая из постоянного измерения температуры, растирания спины и поднятия и опускания кровати. К этому времени его энергия была почти полностью сконцентрирована на свадьбе, в которой вся старая паранойя, сопровождавшая его брак с Эйлин, вскоре резко вернулась в фокус. Он был "воодушевлен тем, что никто из моих друзей или родственников не одобрял моего повторного брака, несмотря на эту болезнь", - сказал он Астору. У меня было тревожное чувство, что "они" слетятся со всех сторон и остановят меня, но этого не произошло". Но кто были эти "они"? Родители Оруэлла были мертвы, как и его старшая сестра; из ближайших родственников в живых осталась только Аврил. Кто, как он думал, прилетит в UCH, чтобы сорвать его планы? И почему его болезнь должна была стать препятствием, учитывая, что ее главным преимуществом было бы прибытие кого-то, желающего предоставить себя в его распоряжение до конца его жизни?

Все это поднимает вопрос о мотивации. Желание Оруэлла жениться на умной и очень привлекательной девушке на пятнадцать лет моложе его самого легко объяснимо. Доктора одобрили это. Морланд был "очень за", - сказал Оруэлл Астору. Люциан Фрейд вспоминал, как Соне сказали: "Он умирает, но если ты выйдешь за него замуж, ему может стать лучше. Если им есть ради чего жить, это может изменить обмен веществ". Но почему она хотела выйти замуж за Оруэлла? Время от времени предпринимались попытки записать ее в золотоискатели, склонные к браку по расчету с явно умирающим человеком, но этот мотив не приходил в голову никому из современных зрителей. Для Коннолли и его окружения объяснение заключалось в прямой целесообразности. За десять лет своего существования, все больше тяготя неугомонного редактора, Horizon был на последнем издыхании; Питер Уотсон тоже терял интерес. "Когда Horizon свернется, я выйду замуж за Джорджа", - вспоминала Джанетта слова Сони. И дело было не только в том, что ее профессиональная жизнь нуждалась в серьезной корректировке; страстный двухлетний роман с французским философом Морисом Мерло-Понти, о котором она однажды написала, что "я никогда в жизни не тосковала так сильно, как по М.", недавно прервался. Более чем в одном, пришло время двигаться дальше.

Все это, однако, не дотягивает до сути личности Сони, амбиций, которые кипели в ее голове, и почти мифических стремлений, которые окрашивали ее взгляд на мир, в котором она жила. Стивен Спендер, который наблюдал за ней более сорока лет, считал ее жертвой своего жестко ограниченного воспитания, вечно "пытавшейся выйти за пределы себя - вырваться из своего социального класса в некий языческий эстетский мир художников и литературных гениев, которые могли бы спасти ее". Если это так, то Оруэлл, надо сказать, был необычным объектом ее внимания. Больше всего Соня восхищалась французскими писателями: жаль, как выразилась Жанетта, "что он был таким англичанином". В то же время она обладала практичной, если не сказать контролирующей, стороной, которая даже в двадцатилетнем возрасте могла иногда казаться доминирующей в ее характере: "Она любила разбирать жизни людей", - вспоминал отнюдь не сочувствующий Люциан Фрейд. Посетители палаты 65 быстро заметили, как Соня освоила больничный распорядок, приходя каждое утро, чтобы писать письма Оруэллу, заниматься его делами и регулировать поток посетителей с эффективностью, которая говорила о том, что она была рождена для этой задачи.

Дюжина или больше друзей Сони и Оруэлла оставили толкования о матче, но в них нет никакой закономерности. 'А помолвка Сони?' размышлял Питер Уотсон в письме своему другу Вальдемару Хансену. Для меня это все - шок". Time сообщает об этом в разделе "Люди" под заголовком "Это старое чувство". Ммм - я не уверен". По мнению самого Хансена, "никто, похоже, не одобряет, поскольку все считают, что она делает это в качестве жеста Флоренс Найтингейл". Настоящая причина, по мнению Хансена, "в том, что она больше не любит М.П.". Артур Кестлер предпринял интригующую попытку перевернуть ситуацию с ног на голову. По его мнению, дело не в том, что Соня может спасти Оруэлла от одинокого вдовства и дать ему повод выжить, а в том, что он может спасти ее от все более обременительной карьеры помощницы Коннолли, открывательницы его должности и импресарио его профессиональной жизни. Жест Флоренс Найтингейл? Истинно бескорыстный отклик на страдания умирающего человека? (Кеннет Синклер-Лутит считал это "самым добрым и великодушным поступком в жизни Сони"; Мамейн Кестлер была впечатлена мужеством Сони в принятии, должно быть, "очень трудного решения", отметив при этом, что для нее было бы хорошо освободиться от "сокрушительных трудностей" жизни одинокой женщины). Простое копание в золоте? Блестящий приз в виде Великого мужчины, которого она планировала заполучить с первых дней работы на Юстон Роуд? Если окончательное решение остается недоступным, то, возможно, дело в том, что сама Соня не смогла объяснить причины, побудившие ее принять предложение Оруэлла. Одному другу, который однажды задал ей этот вопрос в упор, она ответила просто: "Я не знаю... Мне стало его жаль".

Но над отношениями Оруэлла с Соней осенью 1949 года висело что-то еще. Маггеридж был не единственным из друзей Оруэлла, кто предположил, что их отношения были "оживлением любовной интриги из романа "Девятнадцать восемьдесят четыре"" и что Джулия, описанная как "дерзкая девушка лет двадцати семи, с густыми темными волосами, веснушчатым лицом и быстрыми атлетическими движениями", является альтер-эго Сони. По мнению Хилари Сперлинг, эта идентификация лежит в основе романа. По ее мнению, Оруэлл вернулся в Юру в апреле 1947 года с намерением "воссоздать" Соню в образе Джулии и решительно настроен "взять ее за образец". Конечно, Джулия обладает живым разговорным стилем и самоуверенностью, которая лишь в малой степени не дотягивает до властности, но есть и другие кандидаты на роль оригинала. Одним из них была Джасинта, которая признала себя "уничтоженной" "Девятнадцатью восьмидесятью четырьмя" и была уверена, что прогулки Уинстона и Джулии на свежем воздухе были пародией на ее собственные похождения в Тиклертском лесу. В книге описан тот самый колокольчик, который является частью центральной истории, но в конце концов он совершенно уничтожает меня, как человек в сапогах с гвоздями, набрасывающийся на паука", - утверждала она.

К этому можно добавить, что описания Джулии, срывающей с себя одежду так, что ее тело "сверкало белизной на солнце", перекликаются с письмом к Элеоноре, в котором она вспоминает их полдень в Блитбурге. Вы подозреваете, что, в конце концов, Джулия является композитом, и рассказы о ней в действии, так сказать, получены из полудюжины различных источников - подозрение, которое укрепляется в уверенности, когда вы рассматриваете роль, которую она, как можно предположить, играет в романе. Девушка из отдела художественной литературы, можно с уверенностью сказать, является ловушкой, добровольной сообщницей О'Брайена, и, как таковой, ей поручено помочь Уинстону предать себя. Вполне возможно, что Оруэлл вернулся в Юру весной 1947 года с намерением увековечить Соню в романе. С другой стороны, единственное, чему мы действительно учимся у Джулии, - это то, что люди, которых мы любим, с наибольшей вероятностью предадут нас.

Уже через несколько дней после прибытия Оруэлла в UCH установилась рутина: пациент, укутанный в старый шерстяной кардиган верблюжьего цвета, сидит в постели; приходит почта, в основном письма от поклонников знаменитостей; ежедневный визит Сони; постоянно снующий туда-сюда медицинский персонал, приходящий измерить температуру, опорожнить комод и забрать тяжелую фарфоровую посуду, чтобы прокипятить ее. Это было удобное место, заверил он Бренду Салкелд через несколько дней после своего прибытия, "+ даже довольно тихое, если не считать уличных шумов". Оруэлл думал, или хотел думать, что ему становится лучше: "С тех пор как он здесь, ему явно лучше", - сказал он Ричарду Рису. Маггеридж не был так уверен: "Он выглядит невообразимо растраченным, и у него, я бы сказал, вид человека, которому осталось жить недолго". Очарованный твидовым костюмом сопровождающего, который висел у кровати, Маггеридж оставил несколько рассказов с глазами-бусинками о том, как Соня выполняла свои обязанности: однажды она смутила его тем, что долго наблюдала за ним через стеклянную дверь, прежде чем войти в комнату; однажды вечером, когда принесли ужин, она стала неожиданно грубой и прямолинейной и бодро заверила Оруэлла, что у него была прекрасная жизнь по сравнению с ее собственными мучениями с Конноли в тепличной атмосфере Бедфорд-сквер.

Тем временем новости о состоянии Оруэлла распространялись по литературному Лондону и за его пределами. Если его жизнь протекала в череде разнородных отсеков, то посетители, стекавшиеся по Гоуэр-стрит, были весьма представительными: старые товарищи из Испании и Внутренней гвардии, сотрудники "Трибюн", даже его старый наставник Эндрю Гоу, который утверждал, что обнаружил присутствие своего бывшего ученика в больнице, когда навещал больного коллегу. Почти в каждом случае вид Оруэлла в экстремальной ситуации оказывал на них глубокое воздействие. Спендер, который не любил больничные койки и предчувствия смерти, которые они в нем рождали, ограничился одним посещением. Люциан Фрейд, который был слегка помешан на больницах, приходил несколько раз; Селия Кирван однажды вошла в палату 65 как раз в тот момент, когда Фрейд ее покидал. Для более молодых и здоровых друзей жалкое состояние Оруэлла было постоянным напоминанием об их собственной удаче. Пол Поттс вспоминал, как спускался по лестнице после посещения палаты Оруэлла и "каждый шаг и прыжок превращал в акт благодарности жизни за мое здоровье".

Но врачи были правы насчет свадьбы. В течение следующих нескольких недель его здоровье начало, пусть и незначительно, улучшаться. Маггеридж, снова посетивший его в конце октября, счел его "удивительно жизнерадостным" и был готов вступить в долгий спор о том, следует ли разрешить старикам совершать самоубийство. Он начал поправляться", - вспоминал Фрейд. Соня запаниковала, и сказал: "Если ему станет совсем хорошо, мы должны уехать, а вы поедете с нами?". ' В этот короткий промежуток времени возник план, по которому Соня, а Фрейд в роли носильщика сумок и главного фактотума, должны были сопровождать Оруэлла в санаторий в швейцарских Альпах, где он мог бы продолжать выздоравливать. Но улучшение было недолгим. 10 ноября Лис Лаббок написал отсутствующему Коннолли, что "у бедного Джорджа случился рецидив". Схема швейцарского санатория изменилась на 180 градусов и стала последним средством ("Соня теперь думает, что единственное, что можно сделать, это отправить его в Швейцарию"). С этого момента, можно сказать, судьба Оруэлла была предрешена. Задуманный им роман о молодом человеке, которого с позором отправили обратно на пароходе из Бирмы в 1927 году, никогда не будет написан. Он собирался умереть, и оставался лишь вопрос, сколько времени это займет.

К концу ноября атмосфера у постели больного стала неумолимо мрачной. Джанетта, навещавшая его вместе с Ники, считала его "отчаянно больным"; Ники вспомнила исхудалую, пугающую фигуру в кровати, заботливо вмешавшуюся, когда мать велела ей прекратить играть с игрушечной машинкой, которую она принесла: "Нет, нет, все в порядке. Пусть будет, пусть делает это". Он стал таким худым, сказал он Селии, "что это уже не тот уровень, на котором можно жить дальше". Делать инъекции становилось все труднее: просто не оставалось излишков плоти, в которые можно было воткнуть иглу. Сотрудники Морланда считали, что он не испытывает боли, но психологически он был на пределе. Маггеридж и Пауэлл, придя в больницу после Рождества, застали его одного в палате, с рождественскими украшениями, нелепо подвешенными к потолку - он выглядел как Ницше на смертном одре, подумал Маггеридж, и внутренне кипел. И все это время "в воздухе витал запах смерти, как осень в саду".

К этому времени швейцарский план приобрел определенные очертания. Никто из близких пациента не верил, что смена обстановки как-то повлияет на здоровье; на данном этапе цель была терапевтической. Селия, полагавшая, что перевод означает улучшение состояния пациента, быстро разочаровалась. Либо так, либо врачи UCH не хотели иметь на руках труп, сказал ей Оруэлл. Давление на Соню, от которой зависели все эти договоренности, стало сильным. Я очень надеюсь, что у вас НЕ нервный срыв и что вы скоро уедете для разнообразия", - написал Питер Уотсон 4 января, добавив оптимистичную надежду на то, что "Джорджу лучше и он скоро сможет уехать в лучший климат". И все же поток посетителей не иссякал. Аврил приехала в Лондон в начале нового года вместе с Ричардом, которого Пауэллы отвезли в зоопарк Риджентс-парка . Есть ли что-то, что он особенно хотел увидеть, - поинтересовалась леди Вайолет, когда они вошли в зоопарк. "Львы и тигры", - сказал ей Ричард, добавив с оговоркой: "Они в клетках, не так ли?". В тот вечер Оруэлл позвонил, чтобы рассказать, как Ричарду понравилось и как он хотел бы присутствовать при этом. Вернон Ричардс, приехавший через день или около того, вспоминал, как его "худое, осунувшееся лицо посветлело, а глаза заблестели", когда он описывал рассказ сына о поездке.

Некоторые из посетителей подозревали, что видят его в последний раз. Маггеридж, прибыв 12 января, обнаружил своего старого друга жалко разговаривающим с Ричардом Рисом; удочки, собранные для поездки в Швейцарию - теперь запланированной на 25 января - лежали в углу комнаты. Я в ужасе", - сказал он своему старому испанскому товарищу Стаффорду Коттману, который позвонил, чтобы договориться о встрече с ним перед отъездом. Я похож на скелет". 18 января в присутствии медсестры и адвоката он составил завещание, оставив большую часть своего имущества Соне и подтвердив назначение Риса своим общим литературным душеприказчиком. Маггеридж, пришедшая проститься с ним 19 января, подумала, что он выглядит "на последнем издыхании". Файвел, заглянувший к нему на следующий день, вспоминал "приятную и легкую беседу, в которой мы вспоминали наши ранние школьные годы". Один или два критика Сони обвинили ее в недостатке заботы на этом последнем этапе: "Соня была бессердечна", - утверждал Люциан Фрейд; "последние пять дней она ни разу не навестила его". Но отсутствие Сони, вспоминала леди Вайолет Пауэлл, было вызвано сильной простудой. Она была у постели Оруэлла вечером в пятницу 20 января.

В 9 часов вечера Соня собрала свои вещи и ушла, чтобы провести час или два с Фрейдом и его нынешней подругой Анной Данн в "Сансет", закусочном клубе напротив ее квартиры на Перси-стрит. Но был еще один последний посетитель. Пол Поттс был встревожен рассказом своего друга о швейцарской поездке. В частности, Оруэлла, похоже, беспокоило вероятное отсутствие "правильных" марок чая. Прибыв в комнату 65 вскоре после ухода Сони, Поттс захватил с собой пачку чая. Заглянув в дверь и увидев, что Оруэлл спит, он решил оставить его прислоненным к наружной дверной раме. Сразу после полуночи открытая артерия в легком Оруэлла лопнула. В одно мгновение, когда ярко-красная кровь пролилась на простыни, а внизу раздался слабый гул ночного движения на Гоуэр-стрит, его жизнь оборвалась.

Эпилог. Выжившие

Г. Оруэлл умер, а миссис Оруэлл, предположительно, богатая вдова. Женится ли на ней Сирил?

Ивлин Во, письмо Нэнси Митфорд, конец января 1950 года

О, Боже! Это настоящая картина горя, не так ли? Но даже спустя два года я все еще ошеломлен тем ужасом, в котором живу и который, похоже, будет продолжаться и продолжаться.

Соня - Жанетте, 2 ноября 1979 года

В те дни самым оперативным источником международных новостей было радио. Ричард и его тетя услышали сообщение о смерти Оруэлла за завтраком в Барнхилле; он навсегда запомнил "сильное потрясение" Аврил и ее мгновенное планирование поездки на юг на похороны. Сюзанна Коллингс, слушавшая вместе с матерью, была поражена, увидев, как Элеонора разрыдалась. Хотя я думала, что он умрет, все это было шоком", - записала в своем дневнике Инес Холден. Она вспоминала "все время, которое мы провели вместе", свои разговоры с Эйлин и "довольно героическое отношение Джорджа к жизни". Джордж Вудкок и его жена, переехавшие на другую сторону Атлантики, узнали о смерти своего друга снежным вечером в Ванкувере, когда на вечеринку, на которой они присутствовали, зашел их собутыльник и сообщил, что только что узнал новости. По словам Вудкока, "в комнате воцарилась тишина, и я понял, что этот мягкий, скромный и сердитый человек уже стал фигурой мирового мифа".

Из многих заинтригованных наблюдателей за кончиной Оруэлла именно Малкольм Маггеридж оставил лучший рассказ о чрезвычайных трудностях, связанных с его уходом под землю. Оказалось, что в завещании есть пункт, требующий, чтобы покойный был похоронен на кладбище после заупокойной службы по обрядам англиканской церкви. К счастью, у Оруэлла были влиятельные друзья, работавшие от его имени на сайте. Дэвид Астор добился участка для захоронения в Саттон-Куртенэ в Оксфордшире, который примыкал к поместью его семьи. Пауэллы, "церковные" люди, как отмечал Астор, служившие в церкви Христа на Олбани-стрит, убедили своего викария, преподобного У. В. К. Роуза, провести службу. Соня, хотя и была в курсе событий, была слишком расстроена, чтобы принимать какое-либо участие в подготовке: "совершенно беспомощная в этом вопросе", - сказал Маггеридж.

По воспоминаниям присутствующих, похороны состоялись 26 января - в лютый мороз, усугубленный неотапливаемой церковью. Жанетта, хотя и пренебрегала религиозными обрядами, пришла поддержать свою подругу. Соня выглядела "ошеломленной". Джасинта сидела незаметно сзади. Рассказы о службе, как правило, подчеркивают ее многочисленные несоответствия: Фред Варбург и Роджер Сенхаус приветствуют скорбящих в вестибюле, "как будто это была вечеринка издателя"; преподобный Роуз "чрезмерно пасторален", по словам одного из очевидцев, но не проявляет "никакого недовольства разнообразием прихожан... некоторые явно не доверяют организованной религии". Маггеридж, блуждая взглядом по скамьям, решил, что прихожане в основном евреи и почти полностью состоят из неверующих, а единственным подлинным элементом является нескрываемая скорбь родственников Оруэлла О'Шоннесси. Но как бы его ни впечатлила искусственность происходящего, он был тронут уроком (выбранным Пауэллом) из двенадцатой главы Екклесиаста: "Ибо человек идет в дом свой, и скорбящие идут по улицам... Тогда возвратится прах в землю, чем он и был, и дух возвратится к Богу, Который дал его". Вынос длинного гроба вызвал у него боль: "Почему-то это обстоятельство, отражающее высокий рост Джорджа, было пикантным".

После окончания службы большинство скорбящих вернулись в дом Пауэллов в близлежащем Честер Гейт. Астор и Соня в сопровождении адвоката и катафалка отправились в Оксфордшир, где преподобный Гордон Данстан, местный викарий, прочитал погребальную службу из Книги общей молитвы. Здесь была еще одна неувязка. Кладбище находилось рядом с правительственным зданием, в котором проводились анализы проб воды из Темзы. По ту сторону ограды стоял ученый в лабораторном халате, курил сигарету и, как показалось Астору, был очень похож на зловещего чиновника из "Девятнадцати восьмидесяти четырех". Скорбящие удалились, и пустой катафалк уехал. Вернувшись в Лондон, размышляя об этом дне в уютной обстановке своего кабинета, Маггеридж испытал то же чувство, что и Джордж Вудкок: здесь, в папке с некрологами, лежавшей на его столе, он был уверен, что видит, "как создается легенда о человеке".

Одно из первых писем с соболезнованиями, которое получила Соня, было от Питера Уотсона. "Я прочитал печальные новости в Time... В таких обстоятельствах невозможно выразить соболезнования и так трудно выразить сочувствие, я знаю, но я хочу, чтобы вы знали, как много я думал о вас в последние дни и как я потрясен". Через несколько дней после похорон вместе с Жанеттой она уехала отдыхать на юг Франции. Опять же, это иногда отмечалось как символ оппортунистической стороны Сони - веселая вдова сразу же отправилась растрачивать состояние покойного мужа: "гоняться за своим любовником по Ривьере", как выразился один биограф. Джанетта вспоминала эту поездку как нарочито скромную и негромкую: женщина, измученная тяжелыми событиями последних шести месяцев, просто хотела побыть одна. С другой стороны, несомненно, произошла повторная встреча с Морисом Мерло-Понти, в компании которого Соня отправилась в Сен-Тропе, после чего пара поссорилась и рассталась навсегда.

Если Соня уехала на юг Франции в качестве недавно вышедшей на пенсию заведующей редакцией лондонского литературного журнала, то вернулась она в качестве вдовы Оруэлла. Это была персона, которую она старалась культивировать в течение следующих нескольких лет. Освящение Оруэлла началось с момента его смерти: симпозиум World Review с участием Файвела, Маггериджа, Спендера, Олдоса Хаксли и Бертрана Рассела появился уже в июне 1950 года. Его романы читали премьер-министры ("Нашел премьер-министра поглощенным книгой Джорджа Оруэлла "1984"", - гласит запись в дневнике врача Черчилля лорда Морана в начале 1953 года), их использовало ЦРУ в борьбе с холодной войной, и в течение десятилетия они приобрели огромную международную аудиторию. Это был процесс, в котором Соня сыграла решающую роль. Ответственность за надзор за наследством тяготила ее: "Конечно, деньги на самом деле не мои", - сказала она однажды другу, который поздравил ее с каким-то благотворительным поступком.

В течение двадцати лет после смерти мужа Соня вела активную жизнь. Помимо работы в издательской фирме Weidenfeld & Nicolson, совместного редактирования парижского журнала "Искусство и литература" и организации незабываемой писательской конференции на Эдинбургском фестивале 1962 года, она участвовала в нескольких инициативах, направленных на увековечивание памяти мужа. Среди них - основание Архива Оруэлла в Университетском колледже Лондона и совместное редактирование (с Иэном Ангусом) четырехтомника "Собрание журналистики, писем и эссе", который вышел в 1968 году. Состояние Оруэлла, которое стремительно росло в эпоху массового рынка мягкой обложки, было тщательно продумано, причем так, что можно было ожидать его одобрения. Когда писательница Джин Рис пережила тяжелые времена, именно Соня фактически взяла на себя ее жизнь, оплачивала ее проживание в отелях и делала все возможное, чтобы удержать ее на плаву. Если ее иногда высмеивали за ее властные манеры - см., например, карикатуру Ангуса Уилсона на нее в образе Эльвиры Портвей в "Англосаксонских взглядах", - то те, кто высмеивал, обычно охотно признавали свой долг: Уилсон признался, что своим первым появлением в печати я обязан Коннолли "и его тогдашнему секретарю Соне Браунелл".

В отличие от этого, ее личная жизнь была катастрофой. Второй брак в 1958 году с Майклом Питт-Риверсом разбился о скалы сексуальных вкусов жениха - он провел восемнадцать месяцев в тюрьме по обвинению в гомосексуализме - и того, что их друзьям казалось очевидной несовместимостью. Молодому человеку не понравятся все эти книжные разговоры", - заявила писательница Айви Комптон-Бернетт, когда Соня привела своего нового мужа на обед. Даже на этой ранней стадии частные оценки ее поведения разделились почти до неузнаваемости: благонамеренная, добродушная, милосердная и преданная, по мнению ее многочисленных друзей в литературном Лондоне; властная, доставляющая неприятности пьяница для тех, кто с ней рассорился или, что еще хуже, сумел обидеть ее, не зная, что обида была принята. В эту последнюю категорию попал писатель Фрэнсис Кинг, который вспоминал, как она пригласила его посетить вечеринку в ее доме на Глостер-роуд. Кинг жил в Брайтоне. В половине одиннадцатого он отлучился, чтобы успеть на последний поезд домой, после чего Соня набросилась на него: "Ну, как тебе такая чертова наглость! Эта вечеринка была предназначена для тебя [Кинг впервые услышал об этом]... Ну, отвали, если хочешь! Пошел ты в свой чертов Брайтон!". Кинг отвалил.

Таких выступлений было бесчисленное множество. Обычно беспристрастная Фрэнсис Партридж после нескольких часов, проведенных в обществе Сони, заметила, что "никогда в жизни ее так не избивали, не командовали и не задирали... Я могу только думать, что она не догадывалась о том, что я действительно чувствую к ней, что я действительно презираю ее претенциозность, и теперь к моему представлению о ней добавилось полное осознание ее грубой, сырой, высокомерной, бесчувственной властности". Раймонд Мортимер, выходя из дома на Глостер-роуд после званого ужина, повернулся, чтобы поблагодарить хозяйку за гостеприимство, а затем невинно заметил: "Разве вам не повезло, что у вас такой прекрасный дом?". Счастливица вспыхнула от ярости и закричала на него: "Счастливица? - Дом! Вы же не думаете, что это имеет какое-то значение, когда все время... и т.д. и т.п.". Единственным последующим комментарием Сони было: "В конце концов, мне никогда не нравился Раймонд".

А потом что-то пошло не так. К 1977 году она жила в Париже - нездоровая, вынужденная нанимать сиделку, оторванная от друзей и загадочно тяжелая. У ее беспокойства было две причины. Первая заключалась в том, что, поручив Бернарду Крику написать авторизованную биографию, она предала память своего мужа. Второй причиной было подозрение, что ее пытается обмануть его бухгалтер, Джек Харрисон, который в течение последних тридцати лет руководил делами компании George Orwell Productions (в которой, как выяснилось, ему принадлежало 60 процентов голосующих акций). В плачевном письме Джанетте от ноября 1979 года обе эти тревоги резко бросаются в глаза:

...дело в том, что сейчас я вовлечен в огромный, длительный судебный процесс с [Харрисоном] и живу в очень страшном мире, существование которого для меня совершенно ново. Это все очень хорошо - читать Бальзака и Диккенса, но это очень причудливо - жить в этом ужасе. Я думаю, что старый Джек Харрисон совсем сошел с ума, возможно, он всегда был сумасшедшим, и он, конечно, сейчас делает все возможное, чтобы полностью уничтожить меня...

В том, что усугубило ужас моего существования, есть и моя вина, я думаю. Меня заставили заказать биографию Джорджа, потому что люди повсюду писали такие плохие и глупые биографии, и человек, которого я выбрал, при большом содействии издателя, оказался совершенно отвратительным... это заставляет меня чувствовать себя таким ужасным и нелояльным и как-то раздавливает меня необыкновенным чувством тщетности.

Это было ужасно несправедливо по отношению к Бернарду Крику, чья работа "Джордж Оруэлл: A Life" является новаторской работой. Но Соня не устояла. Она умерла от рака 11 декабря 1980 года, выплатив все деньги, которые у нее были, чтобы урегулировать судебное дело, ликвидировать компанию George Orwell Productions и обеспечить авторские права своего покойного мужа. На похороны едва хватило денег. Большая часть гонораров Оруэлла за предыдущие годы, как оказалось, была потеряна Харрисоном в глупых инвестициях. Вспоминая о дружбе, завязавшейся в квартире Коннолли в первые годы войны, Джанетта отметила, что ей "очень грустно и трогательно от всего этого... Это очень большая часть меня, которая умерла вместе с ней". Она прочитала официальное объявление о смерти Сони в газете "Таймс" в самолете по пути домой в Испанию: "Огромная печаль по поводу Сони опустилась на меня... Нельзя знать кого-то так хорошо и так долго, как ее, и не чувствовать себя очень странно в связи с ее смертью. Для нее, бедной Сони, такой больной, какой она была, я рада, что все закончилось".

О том, чтобы Соня участвовала в воспитании Ричарда, не могло быть и речи. Его продолжала воспитывать Аврил, а Билл Данн, за которого Аврил вышла замуж в начале 1951 года, выполнял роль суррогатного отца. Данны покинули Джуру летом 1950 года и в конце концов обзавелись фермой в приходе Крейгниш на материковой части Шотландии, в двадцати пяти милях к югу от Обана. Несмотря на свой первоначальный энтузиазм по поводу Итона, Оруэлл записал сына в Вестминстер, престижную лондонскую государственную школу, но в итоге в мае 1953 года его отправили в подготовительную школу Лоретто. Ричард был благодарен за заботу о нем в детстве, считая, что "несомненно, Ав относилась ко мне как к родному" и что "между нами, безусловно, была связь". Если она была приверженцем дисциплины - любой намек на неподчинение быстро и решительно пресекался, - то отношения были "теплыми и любящими". Ее брак с Биллом Данном был не без трудностей, в которых сыграли свою роль и ее упрямство, и его пристрастие к бутылке. Сведения о настоящем происхождении Ричарда стали известны ему ближе к концу его школьных лет. Для большинства мальчиков в подростковом возрасте эта новость стала бы сенсацией. Ричард, с которым "уже столько всего произошло за мою короткую жизнь", воспринял это без жалоб.

Изредка на ферму наведывалась Соня, которая стремилась выполнить свой долг перед приемным сыном мужа ("она относилась к этому очень серьезно"), но не могла держать себя в руках в обществе Даннов. Ссоры, за которыми Ричард подслушивал из своей спальни, обычно касались денег. Оруэлл был прав относительно способностей Ричарда. Он не был академиком, но имел сильную практическую сторону. Окончив школу в шестнадцать лет, он некоторое время работал на земле, а затем, с помощью небольшого дохода от отцовского поместья, поступил в Шотландский сельскохозяйственный колледж в Абердине. Там он встретил и женился на Элеоноре Мойр - союз, который Аврил, Билл и Соня не одобряли, считая, что супруги слишком молоды. На самом деле он был удачным: у пары родилось двое детей; позже Ричард работал в компании Massey Ferguson на заводе в Ковентри. Аврил умерла в 1978 году в возрасте шестидесяти девяти лет. Ричард живет на пенсии в Уорикшире, активно поддерживает Фонд Оруэлла и Общество Оруэлла и чтит память своего отца.