@importknig

@importknig

Перевод этой книги подготовлен сообществом "Книжный импорт".

Каждые несколько дней в нём выходят любительские переводы новых зарубежных книг в жанре non-fiction, которые скорее всего никогда не будут официально изданы в России.

Все переводы распространяются бесплатно и в ознакомительных целях среди подписчиков сообщества.

Подпишитесь на нас в Telegram: https://t.me/importknig

Мэтью Форд

«Радикальная война: данные, внимание и контроль в XXI веке»

ПРОЛОГ.

ВОЙНА ПОСЛЕ 11 СЕНТЯБРЯ

Цифровой взрыв перекраивает поле боя. Он меняет порядок того, на что мы обращаем внимание, и меняет наше понимание войны. В книге Radical War мы просим вас еще раз задуматься о войне и медиа - особенно в контексте изменений в том, как мы потребляем медиа в XXI веке.

Определяя, что мы понимаем под войной, мы попадаем прямо на академическое минное поле. С 2001 года, по данным Википедии, произошло 106 войн. Среди них корпоративные войны, этнические войны, войны с повстанцами и войны с наркотиками. Были войны за независимость и войны за идентичность; войны геноцида и войны за цели государства. Некоторые из войн первых двух десятилетий XXI века известны всем. Другие затерялись на периферии менее распространенной географии. Британские и американские граждане больше знают об иракской войне (2003-11), но сколько ведущих западных информационных агентств освещали в прайм-тайм гражданскую войну в Чаде (2005-10)?

Хотя эти войны происходили по всему миру, значительное их число имело место на Ближнем Востоке, в Северной, Центральной и Западной Африке, в Сахеле, в ближнем зарубежье России, на азиатском субконтиненте и вокруг Филиппин. Некоторые из этих войн были переосмыслены глобальной войной с террором (GWOT), и их герои стали интересны Соединенным Штатам. Другие имеют внутреннюю логику, не имеющую ничего общего с Аль-Каидой - противником, которого часто называют основным врагом.

Все эти войны представляют собой подмножество расширяющейся таксономии, в которой практика ведения войны больше не находится под главным контролем государств. В качестве глобально доступного и редактируемого ресурса, который ежемесячно посещает более 21 миллиарда страниц, Википедия имеет больше возможностей для формирования дебатов, чем академики, возможно, хотели бы признать. Опираясь на бесплатный словарь Мерриама-Уэбстера 2014 года, Википедия определяет войну как "состояние обычно открытого и объявленного вооруженного враждебного конфликта между государствами или нациями". Однако попытка осмыслить целый ряд войн, которые велись в течение последних двадцати лет, приводит к необходимости расширить концептуальные параметры, с помощью которых мы пытаемся объяснить эти события.

Примером тому может служить то, как Википедия применяет свое определение войны. Например, Кондовский кризис (2004-5 гг.), в котором участвовали македонская полиция и албанские повстанцы, указан как война. Однако, согласно собственному определению Википедии, данному в свободном переводе Merriam-Webster, это не "открытый и объявленный вооруженный враждебный конфликт между государствами или нациями".

Аналогичным образом Википедия противоречит сама себе в отношении продолжающейся "войны" в дельте Нигера (2004-) против независимости. Здесь нигерийское правительство поддерживается рядом стран, но национальные государства - не единственные действующие лица. Природные ресурсы дельты и присутствие компании Royal Dutch Shell разжигают конфликт: Shell обвиняют в финансировании групп боевиков в рамках их усилий по сохранению контроля над нефтяными месторождениями. В 2016 году 15 000 боевиков сдались, а их лидеры были взяты под стражу для подписания протоколов об амнистии. Счет погибших в дельте Нигера остается неясным.

Если мы хотим понять, как возникают эти различия в применении определения войны, то нам необходимо изучить факторы, которые определяют, почему эти конфликты определяются как война. Например, что касается конфликта в дельте Нигера, то мы видим, что он практически не освещался в основных СМИ на Западе до 2006 года, когда о нем сообщила Би-би-си. До этого история освещалась в основном африканскими информационными агентствами.

В связи с этим возникает несколько вопросов. Что считается войной? Кто участвовал в написании статьи о конфликте в Нигере в Википедии? Как формируют свое понимание того, что такое война? И как это отражает взгляды тех, кто может быть вовлечен в войну и описывать себя как находящегося в состоянии войны? В статье "Радикальная война" мы рассматриваем войну как форму политического насилия, которая включает "применение силы для достижения политической цели, совершаемое для улучшения положения человека или группы, определяемого их политическим положением в обществе" (OECD 2016). Иногда эту форму насилия называют войной. Иногда - нет. Рассматривая войну как форму политического насилия, мы обращаем внимание на то, как мы узнаем о конфликте и как это влияет на то, как он интерпретируется и усваивается обществом.

В этом контексте становится понятным, почему за двадцать лет, прошедших с 2001 года, невозможно точно подсчитать общее число погибших и раненых в ходе войны. Слишком часто конфликты разгораются там, где нет инфраструктуры для учета потерь и последствий современных войн. Подсчеты числа погибших оспариваются воюющими сторонами, а затем превращаются в политическую догму. В итоге никто не говорит от имени погибших.

Вместо этого количество погибших и соотношение раненых и перемещенных лиц осмысливаются группой современных ученых, неправительственными организациями, международными гражданскими служащими, представителями внешней политики и военнослужащими. Очень важно, что никто из этих действующих лиц не получает одинаковый доступ ко всем различным видам СМИ. Их взгляды на факты имеют разную перспективу, их понимание распределено неравномерно.

Так, например, по оценкам Института Уотсона при Университете Брауна, в период с 2001 по 2020 год не менее 800 000 гражданских лиц и военнослужащих погибли в результате военных операций в Ираке, Афганистане, Сирии, Йемене и Пакистане. Число погибших от ранений или болезней, полученных в результате этих конфликтов, гораздо выше. Кроме того, по подсчетам Института Уотсона, в результате этих войн более 21 миллиона человек стали перемещенными лицами, что создает кризис беженцев, превышающий тот, что был после Второй мировой войны.

В статье "Радикальная война" мы рассматриваем информационные, политические и структурные факторы, которые объясняют, почему наше знание и понимание войны неравномерно. Мы рассматриваем, как конструируются и распространяются война и ее репрезентация, как взаимодействуют онлайн- и офлайн-медиа , формируя внимание. Не у всех есть доступ к Интернету, но, тем не менее, он влияет на наше понимание войны, причем иногда незаметно. Мы не можем количественно определить, насколько СМИ преувеличивают или преуменьшают связь между страхом перед насилием и его отношением к войне и обществу. Мы знаем, что некоторые войны освещаются более открыто, чем другие.

В этом отношении интернет стал вектором обмена знаниями о конфликтах, войнах и насилии. По данным Международного союза электросвязи, агентства Организации Объединенных Наций, в 2019 году Интернетом пользовались 53,6 процента населения Земли, или 4 миллиарда человек. По данным Internet Live Stats, по состоянию на 26 ноября 2021 года это число выросло до более чем 5,1 миллиарда интернет-пользователей. Далее МСЭ отмечает, что в 2020 году 96,7 % населения мира смогут пользоваться сетями мобильной сотовой связи, 93,1 % - сетями 3G и 84,7 % - сетями 4G. ИКТ также установили, что в наименее развитых странах (НРС) покрытие сетями 3G составляет 99,3 процента в городах и 64,1 процента в сельской местности, при этом 99,3 процента населения НРС имеют подписку на мобильные телефоны (см. Приложение 2). Что еще более интересно, по оценкам Statista, в 2021 году в мире будет 6,3 миллиарда пользователей смартфонов, по сравнению с 3,6 миллиарда в 2016 году. Действительно, по состоянию на 25 ноября 2021 года, согласно данным Internet Live Stats, в день продается более 4 миллионов смартфонов. Теперь все возможности подключения связаны с портативными устройствами.

Это помогает нам понять, насколько легко люди получают доступ к Интернету из разных частей света. Эти цифры также показывают, что портативные технологии играют определяющую роль в доступе к информации. Мир, в котором мы живем, больше не зависит от подключения к стационарной связи (только 11,9 % населения мира подключаются к Интернету таким образом). Напротив, наша жизнь определяется и формируется доступом к мобильным устройствам и смартфонам. Доступ к интернету распределен неравномерно. Во всем мире сохраняется цифровое неравенство. Эти разрывы можно использовать в своих целях. PR-компании, правительства, вооруженные силы, спецслужбы и целый ряд других участников могут определять способы, с помощью которых мы узнаем о событиях, происходящих в разных частях света. Однако нельзя утверждать, что жизнь людей не опосредована цифровыми устройствами.

Таким образом, существует множество причин, по которым одни войны попадают в общественное сознание в одних местах, а другие - нет. К 2021 году, однако, отсутствие освещения в СМИ не может считаться причиной невежества. Войны теперь усиливаются социальными медиа. Информация - авторитетная и ненадежная, проверенная и непроверенная - собирается двадцать четыре часа в сутки, а затем публикуется и распространяется на таких платформах, как YouTube, Facebook и Twitter. Общественность постоянно сталкивается со шквалом насилия, принуждения и убийств. Все это плавно переходит с устройства в руках в сознание, в память и, по крайней мере для некоторых, мгновенно забывается простым движением экрана. Для других те же самые средства массовой информации преследуют и ретравмируют жертв, не позволяя забыть о них.

Радикальная война - это современная война, которая узаконивается, планируется, ведется, переживается, вспоминается и забывается в непрерывном и связанном виде, через насыщенные цифровыми технологиями поля восприятия. Очерчивая возникающие отношения между данными, вниманием и контролем, Radical War исследует сложные цифровые и человеческие взаимозависимости, которые поддерживают политическое насилие сегодня. Благодаря уникальному междисциплинарному подходу, эта книга отображает наш разрозненный опыт конфликта и освещает то, что мы называем новой экологией войны.

ВВЕДЕНИЕ.

ВОЙНА В ЭПОХУ СМАРТФОНОВ

Отношение людей к работе и технологиям сильно изменилось за первые два десятилетия XXI века. Эмблемой этих изменений стал iPhone и поколение смартфонов, которые он породил. Появившись в 2007 году, эти устройства позволяют записывать события, находить работу, управлять коллективом, определять свое местоположение на планете, выкладывать свои впечатления в социальные сети, получать ипотеку, читать газеты, заказывать такси, арендовать дом для отдыха, покупать практически все и получать это с доставкой к своей входной двери. Когда это устройство только появилось, было неясно, как оно изменит взаимодействие людей с Интернетом, друг с другом и окружающим миром. Однако медленно, но верно смартфон и платформы, сервисы и приложения, которые являются частью мобильной, подключенной экосистемы, переосмыслили информационные инфраструктуры прошлого века. Эти изменения привели к появлению огромных объемов данных. Эти данные можно добывать для выявления закономерностей и понимания, раскрывая личные предпочтения людей и помогая нам понять их поведение. По мнению Всемирного экономического форума, эти изменения отражают зарождение четвертой промышленной революции.

Движущей силой этой технологической революции являются в основном, но не только, высокотехнологичные предприниматели из Силиконовой долины. Сами ИТ-системы возникли благодаря стремлению американских военных обеспечить безопасность связи в случае ядерного конфликта. Однако, не имея необходимых финансов и ноу-хау, чтобы извлечь больше пользы из систем, которые изначально спонсировали военные и правительство США , венчурные фирмы поддержали ряд технологических стартапов, которые в дальнейшем помогли сформировать вычислительную технику в последние десятилетия двадцатого века. Это позволило раскрыть потенциал систем связи, которые изначально финансировало правительство США. В результате в районе залива Сан-Франциско был создан центр технологических инноваций, который стал домом для многих предпринимателей, финансистов и технологов, составляющих сегодня значительную часть тех, кого мы можем назвать виртуальными классами (O'Mara 2020).

Для этих высококвалифицированных технологов не характерны конвейерные методы труда. Вместо этого виртуальные классы XXI века работают через Интернет и формируют быстро меняющиеся команды. Рабочее место небезопасно, но финансовая отдача того стоит. Вознаграждение зависит от того, смогут ли виртуальные классы нарушить существующие бизнес-модели и заменить людей, материалы и машины на веб-приложения, анализ данных и предписывающее прогнозирование. Это стало преобразующим фактором для общества и бизнеса. Удобство использования компьютера для покупки того, что раньше означало поход в торговый центр, показало, что потребителей можно убедить использовать интернет, чтобы делать больше вещей онлайн. По мере того как покупатели искали больше возможностей для работы в дороге, экосистема смартфонов расширялась. Теперь смартфон обеспечивает работу гиг-экономики, управляя рабочим процессом и контролируя производительность прекариатской рабочей силы. В результате целый ряд предприятий изменил принципы управления логистикой и автоматизации цепочек создания стоимости, взаимодействия с клиентами и управления работниками. Сегодня смартфон стал "местом, где мы живем".

Эти изменения привели к появлению индустрии услуг, состоящей из юристов, консультантов и системных инженеров, которые стали движущей силой глобализации и ее главными бенефициарами. Эти люди внедряли и управляли аутсорсингом и офшорингом бизнес-процессов и производства. Соответствующий эффект заключается в том, что данные теперь вытесняют кирпичи и раствор, иногда приводя известные компании к краху, в то время как другие высвобождают прибыль, которая в противном случае была бы заперта в людях, собственности и процессах. Таким образом, индустрия профессиональных услуг помогла поддержать конкурентоспособность устоявшихся отраслей, чьи бизнес-модели были разрушены усилиями виртуальных классов. В сочетании с низкой стоимостью рабочей силы, промышленной реформой, вступлением во Всемирную торговую организацию и осторожным использованием соглашений о свободной торговле Китай оказался в особенно выгодном положении, чтобы воспользоваться изменениями в западной деловой практике. Это привело к процессу экономического перераспределения в пользу Китая, который в настоящее время меняет геополитику начала XXI века. Эти геополитические изменения могут привести к расколу или, в случае Китая, к отсоединению от остальной части интернета (Inkster 2020). Независимо от того, произойдет ли это, эти изменения резко показали бессилие Запада перед лицом китайских мер безопасности в Гонконге в 2019 и 2020 годах.

Неравномерное воздействие цифровизации и глобализации по-разному отразилось на различных слоях общества. Это усугубилось после краха банковской системы в 2008 году, который выявил и подчеркнул, что некоторые слои общества эксплуатировались больше, чем другие. В течение десятилетия после финансового краха также стало более очевидно, насколько сильно глобализировались цепочки поставок. Местные сообщества осознают, что теперь они находятся в зависимости от решений, принимаемых в отдаленных уголках мира. В то же время правительства, соучаствующие в либерализации экономического порядка, изо всех сил стараются продемонстрировать хоть какую-то отзывчивость к проблемам своих граждан. В США и ряде европейских стран жесткая финансовая экономия, последовавшая за финансовым крахом 2008 года, подтолкнула левые политические партии влево. Однако этого оказалось недостаточно, чтобы вновь привлечь и мобилизовать электорат, который, по мнению некоторых, был предан политической элитой как минимум с середины 1990-х годов (Lasch 1996). В отличие от левых, политики-популисты оказались более успешными в захвате общественного воображения. Дональд Трамп, например, мастерски использовал Twitter, чтобы подчеркнуть лицемерие политической элиты, напрямую связываясь со своей аудиторией и укрепляя свою электоральную базу, говоря о социальных, культурных и экономических разногласиях. Эта новая форма политического дискурса отодвинула на второй план политику и факты, а вместо этого переосмыслила политику истеблишмента с точки зрения корыстных интересов и либеральных элит, не имеющих отношения к власти.

Изменившееся отношение общества к труду сделало людей уязвимыми для экономической и политической эксплуатации. События 11 сентября, GWOT, финансовый крах 2008 года, Исламское государство (ИГ), российский и китайский реваншизм, а теперь и COVID-19 - все они представляют собой серию каскадных геополитических и геоэкономических событий, которые стали возможными и усилились благодаря новым технологиям. Правительственные бюрократии пытаются приспособиться к изменениям, предвещаемым цифровизацией. Вооруженные силы построены для войны двадцатого века, хотя их разрушают те же силы, которые влияют на бизнес и все остальное общество. В то же время смартфон позволяет людям участвовать в работе и конфликтах таким образом, который раньше был немыслим.

Отсутствие у нас основы для осмысления этих изменений становится очевидным, когда мы смотрим на социальные сети. Созданные для того, чтобы удерживать цифровых индивидуумов, создавая жажду просмотров и лайков, социальные медиа сглаживают нашу оценку политического насилия, деконтекстуализируя его от непосредственных социальных обстоятельств и переосмысливая его через глобальное онлайн-сообщество единомышленников. Например, теракт, совершенный ливийским джихадистом в июне 2020 года в Форбери Гарденс в Рединге (Англия), нанес глубокую травму семьям погибших и всем присутствовавшим. Три человека погибли и еще трое получили серьезные ранения. Несмотря на то что они сами могли стать жертвами нападавшего, люди снимали происходящее на свои смартфоны и выкладывали ролики на YouTube. Хотя видеозаписи нападений были впоследствии удалены с YouTube, это массовое свидетельство насилия было усилено на ряде социальных медиаплатформ. Политика радикализировалась таким образом, чтобы использовать тревоги и недовольства, выраженные в социальных сетях.

Аналогичным образом, когда в ноябре 2019 года на Лондонском мосту столичная полиция застрелила человека, прикрепившего к телу фальшивую бомбу, один из прохожих записал инцидент и выложил запись стрельбы в Twitter. Хотя мотивы, действующие лица и географические места были разными, публикация материала в социальных сетях изменила интерпретацию этих актов насилия. Социальные сети открыли зрелище нападения и полицейской стрельбы для международной аудитории. Весь мир мог видеть, что происходит в Британии. Сразу же эти изображения стали восприниматься в глобальном, а не только в местном контексте. Это позволило отделить изображения от обстоятельств терактов. В случае с терактом на Лондонском мосту нападавший намеренно прикрепил к себе фальшивую бомбу, пытаясь дать понять, что совершает теракт. Однако намеренный акт ношения фальшивой бомбы также указывал на то, что нападавший хотел спровоцировать полицию на стрельбу. Это означало, что террорист знал полицейские протоколы применения огнестрельного оружия и мог использовать эти знания, чтобы заманить офицеров огнестрельного оружия в мученическую смерть, подав ложный сигнал. Таким образом, нападавший уже обращался к своей политической базе, даже понимая, что отталкивает от себя законопослушных британских граждан. Если вы смотрели эти события и были наивны в отношении британской политики после 11 сентября, то самой очевидной особенностью этих видео было то, что людей убивали. Разница между действиями государства и террориста была нивелирована. Новые зрители получили возможность смотреть, перематывать, скачивать, перераспределять и обсуждать значение этих актов насилия. Все это происходило способами, не подвластными государству, и открывало возможности для дискуссий с аудиторией далеко за пределами Великобритании.

Взаимодействие между подключенными технологиями и необычными актами политического насилия создало новые возможности и вызовы для вооруженных сил. С военной точки зрения, мобильные подключенные устройства революционизируют способы организации вооруженных сил для ведения боевых действий. Облачные, сетевые и портативные цифровые системы формируют представление о том, как вооруженные силы продумывают шаги, необходимые для того, чтобы пройти путь от сбора информации о цели до принятия решения и сброса бомбы. Эта "цепочка убийств" (Brose 2020) стала открытой для автоматизации, роботизации и применения искусственного интеллекта (ИИ). В то же время некоторые представляют себе военный Интернет вещей (MIOT) (см. Приложение), где военные датчики выступают в качестве узлов для сбора данных и, таким образом, средств, с помощью которых можно быстро идентифицировать цели. Такие системы способны исключить людей из процесса сбора и анализа данных, а в сочетании с доставкой боеприпасов с помощью дистанционного транспорта - ускорить процесс поражения противника вооруженными силами.

Если бы все это можно было воплотить в жизнь, то вооруженные силы могли бы полностью переосмыслить ведение войны и создать условия, при которых они больше не будут зависеть от содержания крупных технологических платформ. Такие организации, как Министерство обороны США (DoD), собирают огромные объемы данных. Как отмечает Эрик Шмидт, системы искусственного интеллекта, которые могли бы помочь разобраться в этих данных, невозможно заставить работать без доступа к коммерческим облачным вычислениям в масштабах предприятия. Это неизбежно означает привлечение опыта частного сектора для предоставления аналитических данных, которые понадобятся вооруженным силам, учитывая их стремление переосмыслить цепь поражения. Согласно этому направлению, MIOT представляет собой возможность сократить общую площадь присутствия вооруженных сил за счет отказа от ненужных платформ. Как и в коммерческом бизнесе, это предполагает, что внедрение интеллектуальных устройств приведет крупные профессиональные армии к переосмыслению своих ролей. Если это так, то подобно тому, как онлайн-шопинг помогает сделать торговый центр устаревшим, военные должны либо смириться с перспективой значительных структурных изменений, либо с возможностью поражения в войне (McFate 2019).

В сценариях конфликтов, не связанных с полномасштабной войной, логика МИОТ распространяется на само гражданское общество. В этом отношении гражданский Интернет вещей (IOT) (см. Приложение) или мобильные устройства, такие как смартфон, также могут быть использованы в качестве оружия. Как и МИОТ, эти устройства являются узлами в цепи поражения, но они также служат способом распространения дезинформации. Как средство сбора разведданных, смартфон позволяет отслеживать, с кем вы разговариваете, куда вы ходите, с кем встречаетесь, как путешествуете и что покупаете. То, что вы видите и изображаете на видео, снятом камерой вашего телефона, помогает определить цели, с которыми можно вести кинетическую борьбу или оказывать на них политическое влияние. Таким образом, смартфон становится вектором, определяющим концепцию будущего поля боя, формируя представление о доставке боеприпасов к целям, как Amazon доставляет посылки покупателям.

Совокупный эффект этих геополитических, геоэкономических и технологических изменений изменил понимание и ведение войны. Война и ее репрезентация превратились друг в друга. Умные устройства стали одновременно и способом репрезентации войны, и узлом ее практики. Средства массовой информации и оружие переплелись друг с другом. Информационные инфраструктуры, обеспечивающие производство и потребление данных, также позволяют нацеливаться на отдельных людей, что имеет больше общего с охотой на людей, чем с представлениями о войне как о поединке. Умные устройства открывают возможность, что поражение может быть нанесено так, что противник не будет знать, что он является мишенью. По большей части цепочка поражения скрыта, она становится заметной только в тот момент, когда боеприпасы поражают удаленные цели. Эта новая экология войны игнорирует государственные границы и юридические юрисдикции. Трансгрессия бинарных различий между внутренним и внешним государством была обычной чертой политического насилия на протяжении веков. Разница сегодня в том, что никто не может притворяться, что этих нарушений не происходит.

С появлением смартфонов война приобретает все более широкие масштабы. Теперь люди могут производить, публиковать и потреблять медиа на одном и том же устройстве. Это в корне нарушает контроль над официальным повествованием со стороны государственных менеджеров по коммуникациям, хотя и заменяет существующие новостные платформы и каналы. Теперь государство должно кооптировать компании, управляющие потоками данных, которые формируют опыт войны, или пытаться регулировать их таким образом, чтобы вынудить их передавать данные. В открытых обществах глобальные технологические компании оказываются в уникальном положении, способном влиять на решения национальных правительств, угрожая отменой услуг или инвестиций. Они могут заставить замолчать Дональда Трампа, который, будучи уходящим президентом США, был вынужден создать собственную платформу социальных сетей, чтобы вновь обрести голос. Аналогичным образом, столкнувшись с регулированием или налогообложением, компания Facebook пригрозила удалить новостной контент со своей австралийской платформы и заявила британскому правительству, что будет отзывать инвестиции из Великобритании. В противовес этому в более авторитарных государствах закон может быть просто переписан таким образом, чтобы заставить высокотехнологичные компании выбирать, где и как им работать. Однако в обоих случаях виртуальные классы стали ключом к разблокированию возможностей государства по восстановлению контроля над полями сражений XXI века. В то же время государству не хватает опыта и знаний, чтобы должным образом контролировать технологии, от которых оно теперь зависит.

То, как война переживается, записывается и понимается, радикально изменилось. Если раньше привилегированный доступ к полю боя имели только солдаты и внедренные журналисты, то теперь война повсюду, ее доносит до нас мощь смартфона и информационных инфраструктур, на которые он опирается. Следствием этого является то, что компании, которые являются посредниками в нашем взаимодействии с войной и миром, обладают феноменальной властью, чтобы формировать способ передачи и восприятия войны. Это создает разрыв между тем, для чего правительства и военные говорят о войне, и тем, как ее воспринимают другие. Это имеет очевидные последствия для того, как политическое насилие понимается теми, кто ему подвергается, и предполагает, что то, что делают профессионалы насилия и как это переживается, имеет последствия для оправдания силы.

Пытаясь тщательно изучить эти явления, данная книга деконструирует проблемы, которые ставит перед нами Радикальная война. В главе 1мы рассматриваем запутанное и непрозрачное проблемное пространство, возникающее в результате взаимодействия связанных технологий, человеческих участников и политики насилия. Наша цель - рассмотреть войну и ее репрезентацию в XXI веке и выявить некоторые из центральных вызовов, составляющих то, что мы называем новой экологией войны.

В главе 2 изложены аналитические инструменты, которые помогут осмыслить изменения, произошедшие благодаря появлению новой экологии войны. В этой главе дается определение того, что мы понимаем под иерархией насилия и участием в войне. Это поможет сориентировать читателей в том, какие последствия Радикальная война несет в себе по трем нашим организационным измерениям: данные, внимание и контроль.

Глава 3 посвящена траекториям движения данных и тому, как данные движутся с разной скоростью в зависимости от информационной среды, в которой они находятся. Мы описываем повествовательные последствия этого по двум основным направлениям. Первая связана с ускорением боевых действий. Вторая связана с тем, как военные бюрократии осмысливают войну. Мы утверждаем, что эти две динамики несовместимы друг с другом и разрушают наше понимание войны.

В главе 4 показано, как эти траектории данных возникают в популярных дискуссиях и формируют их, как они сочетаются и переплетаются с устоявшимися нарративами о войне. Это гарантирует, что память имеет большее значение, чем история. В свою очередь, мы показываем, как схематизация памяти (см. Приложение) определяет способ фиксации внимания.

В главе 5 рассматривается меняющаяся роль цифрового архива (наше определение архива см. в Приложении) как хранилища и средства идентификации цели с помощью анализа данных. Здесь показано, как внимание опосредуется с помощью технологий, которые используются . Это меняет модели идентификации противника: от восприятия врагов с точки зрения их культового статуса к восприятию их через призму архива. В результате появляется бесконечная возможность создавать цели.

Наконец-то, Глава 6 посвящена тому, как работают контроль и влияние в новой экологии войны. Здесь мы рассматриваем пересечение информационных инфраструктур и меняющуюся полезность военной силы. Эти инфраструктуры определяют возможности влияния на принятие решений как для вооруженных сил, так и для тех людей, которым приходится решать, к каким сетям подключаться, даже если они пытаются формировать онлайн-нарративы.

В заключении и эпилоге мы сводим воедино все наши выводы и призываем к дальнейшему взаимодействию с изложенным здесь подходом. В частности, наша цель - расширить современное понимание войны за пределы узкой проблематики, связанной с ИИ, машинным обучением и кибератаками. Для этого мы стимулируем более тесное дисциплинарное взаимодействие между теми, кто работает в области изучения войны, и теми, кто думает о медиаисследованиях. Мы надеемся, что все это поможет нам понять, как мы можем познать войну в современных условиях.

Таким образом, Radical War побуждает нас вновь задуматься о взаимоотношениях между войной и медиа в контексте вычислительных инфраструктур планетарного масштаба XXI века (см. Приложение). Отношения между войной и обществом изменили конфигурацию благодаря умным устройствам. Эти изменения ускоряются благодаря непрерывному процессу информатизации (см. Приложение). Это проявляется в том, как общество и государство взаимодействуют друг с другом, опосредуя наше внимание и бросая вызов давно устоявшимся представлениям о взаимоотношениях между людьми и войной, историей и памятью.

На протяжении последних двух столетий прусский философ войны Карл фон Клаузевиц помогал нам понять, как Французская революция высвободила национальные страсти и произвела революцию в военном деле (Paret 2004). Она не была обусловлена технологиями, а возникла в результате взаимодействия социальных, экономических и политических факторов (Howard 2001). Однако с 2001 года отношения между политическим насилием, обществом и "умными" устройствами изменили наше понимание и смысл войны. В XXI веке смартфон позволяет мобилизовать население, заменяя винтовку в качестве оружия для тех, кто участвует в массовых войнах. Умные устройства, приложения, архивы и алгоритмы отстраняют стороннего наблюдателя от участия в войне. Это разрушает иерархию до такой степени, что мы становимся либо жертвами, либо преступниками. Различия между зрителями и актерами, солдатами и гражданскими, медиа и оружием теряют смысл. В этом контексте триединство Клаузевица - государство, народ и вооруженные силы - становится неактуальным. Клаузевиц не может помочь нам понять, как это произошло. Сегодня мы живем в условиях последствий этой постклаузевицевской эпохи войны, эпохи, которую мы назвали Радикальной войной.

Конечно, существует множество исторических прецедентов, которые предшествовали аргументам, приведенным в этой книге. Однако наши выводы приводят нас к заключению, что нам необходимо переписать то, как мы познаем и понимаем войну. Привычные нам теории войны могут завести нас лишь очень далеко. Мы не утверждаем, что способность государства порождать насилие не важна. Скорее, мы хотим выйти за рамки интерпретаций, ориентированных на государство, и перейти к системе, учитывающей изменившиеся отношения между технологиями, участием и войной.

Современная война - это явление, которое осмысливается с помощью цифровых, подключенных устройств. Это не отдельная область, а неотъемлемая часть того, как мы понимаем саму войну. В книге "Радикальная война" мы не представляем полную теорию войны в XXI веке. Мы используем язык настоящего, потому что не можем предсказать будущее. Представленная здесь модель помогает наметить контуры разрозненного опыта войны в расчете на то, что наша схема внесет свой вклад в продолжающиеся дискуссии и дебаты.

РАДИКАЛЬНАЯ ВОЙНА.

ОПРЕДЕЛЕНИЕ

Радикальная война - это непосредственное и постоянное взаимодействие между связанными технологиями, человеческими участниками и политикой насилия.

Политическое насилие - это "применение силы для достижения политической цели, которое совершается для улучшения положения человека или группы, определяемого их политическим положением в обществе" (OECD 2016).

Эта форма войны больше не ведется по приказу и под контролем национальных государств. Главными действующими лицами становятся технологи, профессионалы насилия, негосударственные субъекты, корпоративные организации и подключенная масса пользователей цифровых и социальных медиа. Война больше не сводится к тому, чтобы заставить врагов выполнять волю государства. Теперь война - это главным образом управление вниманием населения и различных аудиторий, где воля населения - это постоянно меняющееся зрелище мнений и восприятий, которые выплескиваются и перетекают друг в друга, независимо от того, выражены они в Интернете или нет.

Радикальная война "радикальна" тем, что искажает представления о взаимоотношениях между СМИ, военными и политическими последствиями войны. Радикальная война всегда рассматривается через призму информационных инфраструктур, которые сами по себе непрозрачны и малопонятны даже тем, кто их создал. Радикальная война - это "война", поскольку она связана с политическим насилием, часто с непредвиденными результатами. Выявление того, как и почему происходит насилие, скрыто системами, которые делают его возможным.

Радикальная война ведется в боевом и информационном пространстве, которое мы называем новой экологией войны (см. Приложение). Новая экология войны - это среда, в которой мобильные, подключенные устройства, такие как смартфон, позволяют цифровым индивидам (см. Приложение) обмениваться и создавать контент, способный влиять на политику и приводить к летальным последствиям. Эти цифровые личности могут быть представителями государства, но могут действовать и независимо от правительств, военных и MSM.

Фиксированная широкополосная связь существует в одних странах и отсутствует в других. Некоторые медиаэкосистемы опираются на социальные сети, а другие - нет. Таким образом, возникает множество новых экологий войны, каждая из которых имеет свои ограничения и возможности, пользовательский опыт, политическую, военную и общественную динамику. Даже если у некоторых людей нет доступа к интернету, эти новые экологии войны все равно влияют на наше восприятие и понимание войны.

Цифровые индивиды могут добровольно участвовать в войне, а могут - в силу того, что подключены к сети. Радикальная война предполагает участие в ней всех желающих через создаваемые ими данные. Это устраняет стороннего наблюдателя из войны и разрушает отношения между аудиторией и актером, солдатом и гражданским лицом, медиа и оружием.

Радикальная война сжимает опыт войны в интенсивное зрелище, в котором местные, национальные и транснациональные нарративы и идентичности вступают в новый конфликт. Это усиливается и становится возможным благодаря поразительной агитации истории и памяти о прошлых войнах, многие из которых теперь доступны через архивы социальных сетей и поисковые системы. В этой так называемой "пост-доверительной" среде общая реальность фрагментируется, а контрпропаганда порождает сомнения, неуверенность и теорию заговора.

Радикальная война снимает и уменьшает границы конфликта, уплощая наш опыт и насыщая наши чувства. Сводя актеров и зрителей к одному уровню участников, "Радикальная война" устанавливает иерархию насилия (см. Приложение) между теми, кто активно и теми, кто невольно участвует. Эта иерархия гарантирует, что люди способствуют насилию независимо от их политических предпочтений или личного выбора. Это способствует созданию Радикальной войны, где массовое участие перетекает в войну всех против всех.

ВОЙНА И ДЕМОКРАТИЗАЦИЯ ВОСПРИЯТИЯ

Геймеры держали в руках геймпады. Они смотрели прямые трансляции игр на Twitch, сайте обмена видео, принадлежащем Amazon и предназначенном для киберспортсменов. Социальные сети шумели. У Facebook была сенсация. Что же транслировалось на Twitch? Террористическое нападение неонацистов на две новозеландские мечети. Стрелок вел самостоятельную трансляцию. Они надеялись убить как можно больше людей. За семнадцать минут был убит 51 человек и ранено 50. Это было в Крайстчерче, Новая Зеландия, 15 марта 2019 года, и мир видел все. Газета "Нью-Йорк Таймс" пыталась перехватить заголовок - "Массовое убийство в Интернете и для Интернета", - но стрелок опередил глобальный новостной бренд. Инцидент публиковался, перепощивался и снова публиковался, сменяя друг друга на YouTube, Twitter и Reddit. Затем в дело вступило чувство морали, и модераторы платформ стали с трудом удалять ужасные ролики, поскольку началась гонка за массовым размещением и перепостом. Появились подробности нападения: убийца выкрикивал мем "Подпишись на PewDiePie" - ссылку на Феликса Кьеллберга, шведского игрока в цифровые игры. Кьеллберг был владельцем одного из самых подписываемых каналов на YouTube, и его обвиняли в связях с антисемитизмом и ультраправыми неонацистскими движениями. Мультипликатор социальных сетей вышел из-под контроля. Отдел новостей Facebook написал в твиттере: "За первые 24 часа мы удалили 1,5 миллиона видео с нападением по всему миру, из которых более 1,2 миллиона были заблокированы при загрузке". Reddit принял меры по запрету форумов с названиями "gore" и "watchpeopledie" - форумов, которые за несколько часов набрали 300 000 подписчиков. Модераторы форумов утверждали, что видео следует оставить открытым, поскольку оно предлагает "нефильтрованную реальность", но контролеры контента Reddit столкнулись с приливной волной информации, которой нужно было управлять, и в конце концов страницы были закрыты. К тому моменту невозможно было оценить масштаб и интенсивность совместного просмотра в WhatsApp, Telegram и других сервисах обмена зашифрованными сообщениями.

Прямые трансляции и воспроизведение насильственных политических образов - повседневное явление. Этот радикализирующий контент является полем боя в реальном времени, формируя дискуссию независимо от того, есть ли у кого-то смартфон или нет. Это также глобальная игра между теми, кто размещает насильственные изображения, и защитниками, которые пытаются их удалить - это прямой эфир, это онлайн, и это гонка. Сложность цифровых инфраструктур, лежащих в основе этой арены, лишает всякой уверенности в том, что все изображения теракта в Крайстчерче были удалены. Масштаб неопределенности усиливается непрозрачностью самих информационных инфраструктур. Следовательно, мы не можем знать, сколько было копий видео или сколько человек смотрели атаку в прямом эфире. Количество ссылок, по которым распространялся контент, и количество дикторских комментариев остаются неизвестными.

В ответ на это Facebook и другие социальные медиа-платформы создали Глобальный интернет-форум по борьбе с терроризмом (GIFCT), чтобы попытаться предотвратить подобные трансляции в будущем. Как показала подражательная атака Стивена Баллиета на еврейскую общину в Галле (Германия) в октябре 2019 года, GIFCT практически с самого начала оказалась неспособна справиться с этой задачей. Баллиет, как актер-убийца, выпустил онлайн-манифест для распространения через альт-правую экстремистскую доску объявлений 8chan, а затем провел прямую трансляцию нападения на Facebook и Twitch. Теперь реальная жизнь стала зеркальным отражением игры в шутер от первого лица. Около 2200 человек посмотрели трансляцию на Twitch, прежде чем она была удалена. Обычный контент - это друзья, участвующие в видеоиграх. В этом новом антиутопическом шоу два человека были убиты и один ранен.

* * *

Насилие - явление повсеместное, можно даже сказать, обыденное. Люди подвергаются ему в самых разных контекстах и во всех слоях общества. Это усложняет понимание и подчеркивает, что насилие вызывает споры и подвержено множеству интерпретаций (Miller 2020, pp. 5-8). Насилие представлено во всех видах СМИ. Его реальность даже транслируется в прямом эфире на геймерских каналах вроде Twitch. Оно может быть бытовым, скрытым, религиозным, криминальным или политическим. Насилие по-разному упорядочивает социальные группы. В армии речь идет о контролируемом применении насилия. В бандах оно может быть направлено на нагнетание страха для формирования отношений внутри и между конкурирующими группами. На футбольном матче насилие может определять самоидентификацию болельщиков или предоставлять возможность выпустить пар. Для СМИ насилие создает клики и привлекает внимание. Внутри государства правительство претендует на монополию на законное применение насилия. Между государствами политическое насилие - это война.

Сегодня наше представление о войне и насилии опосредовано подключенными технологиями, такими как смартфон. Эти устройства насыщают наше восприятие мира. Насилие, проявляющееся в этих контекстах, создает интенсивное зрелище, в котором местные, национальные и транснациональные нарративы и идентичности вступают в новый конфликт. Так, теракты в Крайстчерче вдохновили подражателей в Галле. Нападавшие были нацелены на разные сообщества, но их антисемитские и расистские намерения и их трансляции через Twitch имели как национальные, так и транснациональные политические цели. То, как местная и глобальная аудитория осмыслила насилие и как нападения привели к политическим последствиям, тем не менее всегда зависит от контекста. Однако если мы признаем, что возврата к доцифровой эпохе не будет, что никто не собирается отключать интернет, то не может быть и политического насилия без его цифрового представления. В этих условиях подключенные технологии, такие как смартфон, помогают создать асинхронный опыт войны и насилия. Это приводит к разрушению контекста и оставляет аудиторию застрявшей в моменте, свободной определять значение этих переживаний по своему усмотрению (Brandtzaeg and Lüders 2018).

В двадцатом веке государства вели войны, а средства массовой информации сообщали о них. Однако в этом столетии информационные инфраструктуры создали условия, в которых СМИ теперь для ведения войны. Это прямое следствие конвергенции между оружием войны и средствами массовой информации войны, между средствами, с помощью которых ведутся войны, и средствами, с помощью которых война переживается. Люди участвуют в собственном наблюдении - используют приложения для смартфонов, загружают видео с геолокацией - и в процессе этого, как мы утверждаем, они становятся частью механизма войны, позволяя доставлять боеприпасы к целям. Это, прежде всего, требует переосмысления того, как сейчас происходит война в глубоко опосредованном мире. Ведь взрыв данных и умных устройств сделал внимание оружием, детерриториализовал войну и сделал захват умов более простым и дешевым.

Например, WhatsApp - это сервис обмена сообщениями со сквозным шифрованием, принадлежащий Facebook. WhatsApp можно бесплатно загрузить на свой смартфон и использовать для ведения войны за рубежом и организации политического насилия внутри страны. За рубежом WhatsApp использовался вооруженными силами, координировавшими атаки беспилотников Reaper в Мосуле. Американским войскам было рекомендовано загрузить приложение на свои телефоны для оперативного использования, и оно было взломано израильским "торговцем кибер-оружием", NSO Group. В то время как уязвимость 2019 года была исправлена WhatsApp, NSO Group расширила свое программное обеспечение Pegasus, чтобы собирать данные с телефонов без необходимости работать через приложение. В результате всего этого смартфон превращается в датчик. Он может "собирать интимные данные с целевого устройства, включая перехват данных через микрофон и камеру, а также сбор данных о местоположении". Это касается не только Соединенных Штатов или группы НСО. В Украине российское правительство использует Telegram, кроссплатформенную систему обмена мгновенными сообщениями, чтобы следить за людьми и способствовать расколу.

Сравните это с тем, как WhatsApp, Instagram и такие социальные сети, как Parler и Gab, использовались сторонниками президента Трампа для организации восстания и штурма здания Капитолия 6 января 2021 года. В том числе ветераны войн в Ираке и Афганистане, один из которых, Эшли Бэббит, был застрелен полицией Капитолия. - Цель восстания - помешать Конгрессу подтвердить победу президента Байдена на выборах. Записывая и транслируя события со своих смартфонов, герои создавали данные, которые позволили ФБР легко идентифицировать и впоследствии арестовать их. В то же время события на Капитолии создали цифровой архив, на который сторонники Трампа могут оглядываться и ссылаться в своих усилиях по переизбранию сорок пятого президента. Смартфон и цифровая экосистема, которую он породил, создали целый ряд совершенно новых медиа для войны и насилия. При этом мы теперь наблюдаем постоянно меняющееся зрелище мнений и представлений, которые выплескиваются и перетекают друг в друга, независимо от того, где они высказываются - за границей или дома.

По мнению евангелистов информационного века, интернет приведет к распространению демократии и движению вперед. Например, в 2011 году сетевые технологии позволили собрать большое количество протестующих на площади Тахир в Каире; затем эти протестующие призвали к свержению президента Египта Хосни Мубарака (Tufecki 2017). Но для авторитарных властей, повстанцев и террористов информационная экология XXI века также способствует разделению, страху и неуверенности. Например, афганцы научились писать в Facebook все, что им вздумается, хранить любую информацию на своих личных устройствах и оставлять изображения или данные в облаке, не опасаясь за последствия. Однако с тех пор как талибы вновь захватили Кабул в августе 2021 года, афганцам приходится взвешивать, какие части своего цифрового "я" они должны удалить, опасаясь возмездия. В этом случае "проблема заключается в том, как сбалансировать получение информации - например, о том, что происходит в аэропорту, и о людях, пытающихся связаться с вами, - и исключить доказательства, которые группа могла бы использовать для того, чтобы обвинить вас в чем-то и вернуть вас обратно, чтобы сделать из вас пример". Таким образом, цифровая среда - это не просто еще один канал для распространения недоверия среди противников и укрепления поддержки среди обращенных, но и сама зона боевых действий. Теперь онлайн и офлайн опыт интегрируются, формируют восприятие и побуждают людей к действию.

Информационные инфраструктуры усугубляют распределение недоверия, причем неравномерно и с эффектами второго и третьего порядка, которые трудно контролировать. Региональные войны всегда предоставляли крупным державам возможность испытать новое оборудование и соответствующую концепцию военных операций. Например, война между Арменией и Азербайджаном в сентябре 2020 года позволила Израилю убедиться в эффективности своих боеприпасов "Гарпия" и "Хароп" . Беспилотники, используемые вооруженными силами Азербайджана, вызвали бурные дискуссии в социальных сетях о том, действительно ли они положили конец эре танков. Большая часть этих дебатов, тем не менее, была сформирована благодаря наличию онлайн-СМИ, посвященных этим войнам. Перед началом военных действий азербайджанская армия выпустила рок-трек под названием "Огонь", написанный Нармин Керимбековой, Джейхуном Зейналовым и группой "Нур", в клипе которого активно использовался беспилотник "Гарпия". По мере развития войны это видео стало вирусным, сформировав восприятие и став основой для пропаганды и комментариев в социальных сетях, которые последовали за этим.

Не говоря уже об эффективности беспилотников, этот конфликт также предоставил возможность проверить, как информационные операции под руководством государства могут быть использованы на поле боя. В частности, как различные информационные инфраструктуры в Армении и Азербайджане могли повлиять на то, как изображался конфликт? По данным неправительственной организации Freedom House, Армения имеет более открытый подход к доступу в Интернет по сравнению с Азербайджаном. Однако эта открытость может быть использована против Армении. Действительно, способность Азербайджана доминировать в социальных сетях почти наверняка имела большее отношение к решению Баку использовать кибератаки на Армению, одновременно подавляя своих критиков внутри страны и непосредственно беря под контроль свои пропагандистские усилия в Интернете. В результате этого более открытый подход Армении к свободе сети был подавлен, и страна стала уязвима к атакам типа "распределенный отказ в обслуживании", которые сделали недоступными многие турецкие и азербайджанские сайты и создали проблемы с доступом к TikTok.

Учитывая хаос, который могут создать подобные атаки, спецслужбы неизбежно потратили немало времени на то, чтобы понять, как приспособиться к тому, как гражданские информационные инфраструктуры радикально изменили социальное взаимодействие. Опасение заключается в том, что эти новые технологии будут способствовать формированию "встроенной пятой колонны, где каждый человек, сам того не подозревая, будет вести себя в соответствии с планами одного из наших конкурентов". Это имеет военное измерение, когда замешательство дома может быть использовано для получения стратегического или тактического преимущества в войне (Chotikul 1986; Thomas 2004). Один из способов, с помощью которого вооруженные силы пытались справиться с проблемами, возникающими в результате подрывной деятельности, заключался в том, чтобы попытаться ускорить скорость принятия решений. Это позволило бы им действовать быстрее, чем те, кто пытается подорвать сплоченность внутри страны. Для западных вооруженных сил это означает интеграцию существующих государственных структур, доктрин и цифровых платформ с подразделениями, отвечающими за проведение воздушных, наземных, морских, кибер- и информационных операций. В Великобритании надеются, что эти разрозненные сферы военной и правительственной деятельности могут быть объединены для оказания согласованного политического воздействия с высокой скоростью, чтобы получить "информационное преимущество". Тем не менее, неясно, как мы можем реалистично представить себе "информационное преимущество", когда гиперсвязь, информационная перегрузка, вездесущее наблюдение и разрастающиеся социальные сети способствуют возникновению среды, не требующей доверия.

Если смотреть через призму этих бюрократических структур, то опыт войны по-прежнему определяется тем, как организованы вооруженные силы. Однако если смотреть на опыт войны через призму военных, то полезным способом осмысления опыта в цифровых условиях является "измерение". Например, Лоуренс Скотт утверждает, что цифровые технологии меняют человеческий облик до такой степени, что мы становимся "четырехмерными". Он утверждает, что

Четвертое измерение не располагается аккуратно над или по другую сторону вещей. Оно не является пристройкой к чердаку. Скорее, оно искажает старые измерения. Так и с оцифровкой, которая больше не является пространством, в которое мы входим и из которого выходим по телефонным линиям. Сам старый мир приобрел, по сути, четырехмерность. (Scott 2015, p. xv)

Даже если у вас нет аккаунта в Facebook, компания может похвастаться 2,91 миллиарда активных пользователей, у которых он есть. В этих условиях и с учетом уровня глобальной связи наше подсознательное повседневное взаимодействие с миром полностью опосредовано цифровым опытом. Это происходит независимо от того, записывают ли пользователи момент и загружают его в Facebook или организуют социальную встречу - даже с людьми, которые не пользуются социальными сетями, - с помощью своего смартфона. С нашей точки зрения, это новое и плодородное пространство, в котором процветает война. И все же военные продолжают пытаться осмыслить этот опыт через бюрократическую призму, выраженную в их организационных структурах и доктринах. Хотя это позволяет поддерживать способ видения, который привилегирует военную версию реальности, поддерживает устаревшие военные культуры и сохраняет доктринальную чистоту, это не помогает осмыслить войну так, как она может быть понята обществом в целом.

Таким образом, стремясь избежать этих военных конструкций, мы прямо отказываемся от клаузевицких определений войны. Применение насилия не находится под исключительным контролем государства или военных. Стратеги и военные могут предпочесть определять войну как продолжение политики другими средствами. В отличие от этого, в "Радикальной войне" мы стремимся понять, как политическое насилие обретает смысл в круглосуточной, всегда онлайн-среде. Используя этот более широкий подход, мы можем исследовать, как знание о войне превратилось в борьбу за контроль над отношениями между данными и вниманием. Наш анализ, следовательно, децентрирует поле битвы, направляет наши основные проблемы в сторону от военной стратегии, а вместо этого продвигает нас к теории знания о том, как мы можем знать войну в сетевом, высоко опосредованном мире.

Чтобы заменить жесткую клаузевицкую модель войны, мы предлагаем составить карту политического насилия по трем измерениям, которые мы обозначили как данные, внимание и контроль:

1. Данные: подразумевает интенсивное подключение к сети и информатизацию (см. Приложение) боя. Это порождает огромные объемы данных, которые позволяют использовать многочисленные, одновременные, беспорядочные и оружейные траектории данных, создавая случайные архивы и новые человеко-машинные конфигурации восприятия. В этих контекстах данными может быть любая информация, лишь бы она была выражена в цифровой форме. Они формируют то, как войны используются в качестве "уроков" и продолжают (де)легитимизировать текущую/будущую стратегию. Это создает:

2. Беспорядок внимания, который загромождает и запутывает то, что Пол Вирилио (2009) называет "серой экологией", поскольку перестраивает отношения между знанием, пониманием и полем боя. Это создает кризис репрезентации, который фрагментирует интерпретации, еще больше подрывая правдивость и эффект нарративов в условиях пост-доверия. Это, в свою очередь, переводит борьбу за архивы (добычу и владение ими) в рамки борьбы за память и историю, открывая пространство для художественных и гражданских интервенций, которые бросают вызов и пересматривают наше представление о войне и ее отношениях с правами человека/законными правами. Это одновременно позволяет и требует новых форм:

3. Контроль, требующий новых информационных инфраструктур (см. Приложение) и методов наблюдения. Они влияют на инвестиции и создают новые режимы ситуационной осведомленности, которые формируют и управляют опытом участников сражения, используя смарт-устройства на новых полях боя. Напряжение, связанное с боем и тем, как участники вовлечены в онлайн, бросает вызов тому, как мы определяем экспертизу и производство знаний о войне в обществах XXI века.

В остальной части этой главы мы исследуем запутанное и непрозрачное проблемное пространство, возникающее в результате взаимодействия между подключенными технологиями, человеческими участниками и политикой насилия. Наша цель - рассмотреть войну и ее репрезентацию в XXI веке и выявить некоторые из основных проблем, составляющих то, что мы называем новой экологией войны. Мы делаем это в связи с данными, вниманием и контролем - центральными организующими измерениями "Радикальной войны".

Данные

Время - это множитель данных. В одну минуту в 2020 году Zoom принимал 208 333 человека, YouTube добавил 500 часов видео, а Instagram разместил 347 222 истории. Радикальная война становится возможной только благодаря информационным инфраструктурам, от которых она зависит. Как показывает пример нападения на мечеть в Крайстчерче, приведенный в начале этой главы, эти инфраструктуры вездесущи и работают в таких масштабах и с такой скоростью, которые раньше были невозможны. Информационные инфраструктуры, представляющие собой совокупность людей, знаний, процессов, организаций и технических систем, создаются из "средств и услуг, обычно ассоциирующихся с Интернетом", и включают "системы, обрабатывающие и транспортирующие данные внутри и за пределами национальных границ" (Bowker et al. 2010). Теперь эти информационные инфраструктуры распространяются от наших рабочих мест до IOT. Это привело к процессу "датафикации", в ходе которого все аспекты жизни превратились в онлайн-точки данных, поддающиеся количественному измерению. На них распространяются новые формы власти, которые могут осуществлять "те, кто имеет доступ к базам данных, вычислительным мощностям и опыту обработки данных" (Andrejevic 2014, p. 1676; Livingstone 2019, p. 171).

Датафикация возникает из процессов партисипативного наблюдения (см. Приложение). Если кто-то владеет смартфоном или подключенным устройством, его просят зарегистрировать его у своего оператора связи. В результате мгновенно создается профиль, который является первым шагом к тому, чтобы стать цифровой личностью. Люди могут создавать несколько учетных записей. Следовательно, вполне возможно, что цифровых личностей в мире больше, чем реальных людей. Люди охотно становятся цифровыми личностями, потому что получают доступ к товарам и услугам, которые иначе были бы им недоступны. Компромисс заключается в обмене информацией, которую люди предоставляют о себе: местоположение, история поиска, личность, сексуальность, контакты, личные отношения и так далее. Это облегчает новые информационные траектории, которые изменили современные отношения власти между людьми, технологиями и их опытом работы.

Учитывая, что эти информационные траектории в значительной степени невидимы, трудно и долго осознавать все виды и объемы личной информации, которая собирается, хранится и распространяется о нашей повседневной жизни. Совместное использование данных дает множество преимуществ. Восстановление контроля над этими данными и восстановление неприкосновенности частной жизни цифрового человека чревато потерей доступа к формам цифровой коммуникации и повседневным услугам, которые сегодня считаются само собой разумеющимися. Это связано с тем, что те, кто собирает, управляет и анализирует данные, вряд ли откажутся от своего места на рынке и, если их принудит к этому законодательство, будут склонны перенести свои центры обработки данных в места, неподконтрольные регуляторам. Таким образом, повсеместно сложилось состояние покорности по отношению к повальной информатизации самого себя, когда соображения конфиденциальности отодвигаются на второй план ради удобства.

Параллельно технологи разрабатывают устройства и веб-платформы, специально предназначенные для привлечения внимания и удержания людей в онлайн-среде. Например, социальные сети спроектированы таким образом, чтобы создавать возможности для жарких и эмоциональных дискуссий. Это способствует поляризации политического дискурса и может нанести вред психическому здоровью людей. Действительно, как отмечает разоблачитель Facebook Фрэнсис Хауген, "Facebook усиливает ненависть". Задействовать чувства - вот явное стремление инженера-программиста. Платформы социальных сетей должны быть "липкими". Они должны питать наши чувства и побуждать нас отдавать цифровому миру больше себя, чем мы могли бы отдать друзьям или семье. Таким образом, социальные сети предлагают как вектор для общения, так и средства, с помощью которых участники предаются своим чувствам, даже если они предоставляют ключевую информацию для отслеживания, которая может быть использована в коммерческих и военных целях.

В этом отношении война и медиа слились с повседневным опытом. Как писали Эндрю Хоскинс и Бен О'Лафлин более десяти лет назад, "планирование, ведение и последствия военных действий не остаются за пределами СМИ" (Hoskins and O'Loughlin 2010, p. 5). И все же за прошедшие годы трансформации медиа и коммуникационного контента, инфраструктур и практик мы стали свидетелями появления Радикальной войны. Парадоксально, но чистый результат этого десятилетия изменений в медиа и коммуникации - это одновременно и прояснение, и искажение нашей оценки войны. С одной стороны, интернет предоставляет больше информации о войне, чем мы когда-либо знали. С другой стороны, даже несмотря на то, что новые технологии обеспечивают связь, современный опыт настолько перенасыщен данными, что разобраться во всем этом практически невозможно (Weinberger 2011).

Слишком большой объем информации - явление не новое. Всегда существовал ряд социальных фильтров, позволяющих справиться с этой проблемой. Они представлены в виде личных сетей, которые помогают определить, что становится известным, а что игнорируется. Однако в онлайн-среде фильтры, отсеивающие нужную информацию от нежелательной, работают через меню и галочки. Они запускают алгоритмы, которые фильтруют информацию вперед, выводя желаемые результаты на передний план онлайн-поиска, в то время как другие точки данных остаются доступными, но уходят на задний план (Weinberger 2011).

Дело не только в том, что подключенные устройства, такие как смартфон, выступают в роли гиперподключенных цифровых трекеров. Дело скорее в том, что они создают архив прошлой активности, который является постоянно доступным ресурсом для государств и компаний, владеющих и управляющих современными цифровыми инфраструктурами и сетями. То, что их можно мобилизовать в один момент, было наглядно продемонстрировано во время глобальной пандемии COVID-19. Данные со смартфонов использовались для создания и обработки баз данных, часто во имя "самодиагностики" или мониторинга перемещений известных пациентов, чтобы помочь контролировать распространение вируса. Например, как объясняет специалист по кибербезопасности Зак Доффман:

Наши телефоны - это фронт-энд для абсолютного богатства данных, которые можно собирать и добывать. Ваш телефон знает, куда вы ходите, да, но он также знает, кого вы знаете, с кем разговариваете и как часто. Если я добавлю данные о местонахождении телефона к информации о том, кого вы знаете, и посмотрю, где эти люди могут находиться, я создам набор данных, который обеспечит карту вероятных контактов. А вероятный контакт означает возможное заражение. И я могу пойти гораздо дальше, создавая и манипулируя этим набором данных, используя только метаданные.

В Китае, например, средства массового наблюдения использовались как для подавления гнева по поводу того, как правительство справилось с кризисом COVID-19, так и для обеспечения соблюдения карантинных мер. Однако именно последнее, сдерживание вспышки заболевания, дает повод для ускорения массового сбора персональных данных, как части захвата данных для отслеживания людей, что легко может стать нормой после окончания кризиса. В Израиле технологии, обычно используемые для борьбы с терроризмом и отслеживающие граждан с помощью геолокации их мобильных телефонов, применяются для обеспечения карантина, чтобы проверять передвижения зараженных и тех, кто находится поблизости от них. Тем временем Центры по контролю и профилактике заболеваний США (CDC) обратились к данным, предоставляемым индустрией мобильной рекламы через такие приложения, как карты и погодные сервисы, чтобы проанализировать перемещения населения в разгар пандемии. В то время как в Великобритании для анализа тенденций изменения местоположения в целях борьбы с кризисом используются анонимизированные и агрегированные данные, в США ЦКЗ получил данные, которые псевдонимизированы, но не агрегированы. Как объясняет специалист по изучению данных доктор Ив-Александр де Монтжуа:

Исходные данные псевдонимизированы, однако повторно идентифицировать человека довольно просто. Зная, где человек находился, можно в 95 % случаев повторно идентифицировать его, используя данные мобильного телефона. Таким образом, возникает проблема конфиденциальности: вам нужно обрабатывать псевдонимизированные данные, но псевдонимизированные данные могут быть повторно идентифицированы.

Таким образом, цифровой архив стал эпицентром Радикальной войны, местом, где индивиды оказываются втянутыми в мириады потенциально неограниченных манипуляций с данными. Ключевым измерением этой "неограниченной" уязвимости является само время, поскольку именно потенциал смыслового воздействия на данные придает войне радикальную неопределенность. Поражает легкость, с которой миллионы людей из разных стран мира оказались под наблюдением с помощью смартфонов во имя соблюдения карантинных правил или понимания распространения COVID-19. Это показывает, как партисипативное наблюдение укореняется в набирающей силу информатизации обыденности: чем привычнее становится использование смартфонов, тем меньше люди воспринимают угрозы, исходящие от цифровой жизни. Однако данные, собираемые и собираемые в ходе совместного наблюдения, потенциально имеют неограниченное будущее применение для идентификации и преследования людей. Это способствует накоплению рисков и тревог, порождаемых радикальной войной.

Война не является исключением. MIOT подключает обычные устройства на поле боя к сети, передающей данные о боевом пространстве и через него, чтобы помочь бойцам получить информацию об обстановке. Эти боевые устройства изменяют характер и масштабы поля боя, объединяясь с гражданскими "умными" устройствами, чтобы изменить наши представления о войне, ее знании и понимании. Таким образом, у вооруженных сил появляется больше возможностей для атаки. В то же время процесс датафикации меняет место и власть элитных акторов (военных, правительств, новостных СМИ) и их отношения с участниками, аудиторией, жертвами и преступниками. Информатизация уже оказала влияние на то, как ведутся и переживаются войны. По мере того как наш анализ будет уводить нас все дальше от неопределенности кинетического поля боя, мы покажем, как эти быстро меняющиеся и повседневные цифровые культуры воспроизводят неопределенность в наших представлениях об архивах, истории, памяти, военно-гражданских отношениях и ведении войны.

Внимание

В результате взрыва данных знания людей о современном поле боя фрагментировались таким образом, что их не могут фильтровать только вооруженные силы. Солдаты используют смарт-устройства, подключенные к гражданским сетям сотовой связи, чтобы отправлять сообщения домой через социальные сети и при этом раскрывать, где они находятся. Гражданские лица, оказавшиеся между фронтами боевых действий, непреднамеренно подключаются к сетям wi-fi, принадлежащим деспотическим режимам, и предоставляют данные и сведения, которые могут быть использованы для целеуказания. Это имеет последствия для понимания производства, достоверности и права собственности на данные, но эти вопросы редко становятся частью анализа того, как понять смысл современной войны. В этом отношении война приобрела радикальный характер. Она не подвластна коллективному сознанию. Поток информации, который сегодня доступен в Интернете, ставит под сомнение возможность достижения какого-либо консенсуса относительно ведения, последствий и возможных способов предотвращения войны. Таким образом, наш аргумент противоречит идее о том, что больше информации означает лучшую демократию и принятие решений.

Сложность осмысления нового порядка социальных отношений, созданного партисипативным наблюдением, заключается в том, что изображения войны и насилия не имеют четко различимой или линейной структуры. Истории возникают асинхронно в наших онлайн-мирах и перекрестно оплодотворяются; из этого нового контекста могут быть построены новые смыслы. В этом отношении насыщенность и связность данных и информации ломает и переосмысливает опыт таким образом, что только искажает представления о том, что, когда, почему и кто воюет. Последствия этого для оправдания, объяснения войны и использования военной силы еще только начинают проявляться. Конечно, это не совсем новое явление. Взгляды людей на войну разделились на несколько реальностей уже в первые шесть месяцев 2003 года, задолго до того, как социальные сети оказали хоть какое-то влияние на жизнь XXI века.

Например, 15 февраля 2003 года по всему миру прошел день протеста против войны в Ираке. В более чем 600 городах от 10 до 15 миллионов человек вышли на марш против вторжения США в Ирак. Французский политолог профессор Доминик Рейнье подсчитал, что с января по апрель 2003 года 36 миллионов человек приняли участие почти в 3000 акций протеста. В протестах участвовало больше людей, чем проживало в Ираке. Это был самый крупный всемирный протест в истории, но Соединенные Штаты и их союзники проигнорировали протестующих и 20 марта 2003 года вторглись в Ирак. Примерно шесть недель спустя президент Джордж Буш-старший объявил об окончании успешного вторжения в своей речи "Миссия выполнена" на борту корабля ВМС США Abraham Lincoln. Когда на улицах Багдада, Мосула и Фаллуджи воцарился хаос, мысль о том, что война закончилась, стала для освобожденных иракцев полной неожиданностью.

Война в Ираке была спорной и породила несколько различных точек зрения на ее легитимность. За годы, прошедшие после вторжения, смарт-устройства сделали мир доступным для наших ладоней, ускорив скорость появления различных точек зрения на войну. Эти устройства освобождают людей от их непосредственных ожиданий, но также создают новые контексты, которые дезориентируют, даже если они создают новые способы, с помощью которых смысл генерируется из онлайн-опыта. Это особенно заметно в отношении социальных сетей, где по мере разрушения контекста разрушается и чувство времени (Brandtzaeg and Lüders 2018). Разрушенный контекст", который создается в результате этого процесса, является эффективным способом описания текущей ситуации, в которой война расширилась, а смысл стал запутанным. Следовательно, произошел переход от освобождающего чувства свободного интернета в начале 2000-х годов к тому, в котором каждое сообщение и каждый человек вызывают подозрение в 2010-2020-х годах. Таким образом, радикальная война имеет парадоксальный характер: она открыта и является частью повседневности, но при этом остается невидимой благодаря своей гипермедиации.

Например, Сара Вахтер-Боэттчер объясняет,

Не то чтобы технология разрушила мое доверие - по крайней мере, поначалу. Но она сломала мой контекст: Я не знаю, где нахожусь. Я не знаю, на работе я или на игре, смотрю ли я новости или общаюсь с другом. Раньше это казалось свободным: Мне не нужно было выбирать. Я мог просто существовать, плавая во вселенной, созданной мной самим. Но если это не контролировать так долго - недальновидные технологические компании и мои собственные мелочные желания, - отсутствие контекста породило нечто зловещее: место, где мотивы каждого вызывают подозрение. (Wachter-Boettcher 2018, p. 39)

Примером может служить участие России в развязывании открытой, но необъявленной войны против Украины во второй половине 2010-х годов. Вторгнувшись на Крымский полуостров в 2014 году путем переворота, Россия продолжила спонсировать нападения на Донецкую и Луганскую области на западе Украины. Внешне конфликт в Донецке и Луганске выглядит как традиционная "горячая" война траншеями, артиллерией и танками. Бойцы определяют линию фронта и сражаются на "ничейной земле". В этом контексте смартфоны становятся вектором атаки, позволяя хакерам-сепаратистам атаковать украинский персонал с помощью вредоносных программ, а также геолокации и атаки артиллерийских подразделений (Arquilla 2021). В то же время более скрытая война троллей, вирусов для смартфонов, кибератак и пропаганды в социальных сетях пытается сформировать повестку дня новостей и изменить восприятие (см. Hoskins and O'Loughlin 2015; Patrikarakos 2017; Singer 2018; Hoskins and Shchelin 2018; Pomerantsev 2019).

Такая деятельность не возникает спонтанно, а требует организации и руководства. Так, прокремлевское Агентство интернет-исследований в Санкт-Петербурге нанимает сотни киберработников на "ферму троллей" для создания в сети историй, видео, фотографий, мемов, комментариев и материалов, продвигающих российские интересы в Украине. Эти фермы и кибероперации создают и распространяют явные "фальшивые новости", но они также создают фальшивые профили ("сток-марионетки") в рамках кампании по распространению раскола и нагнетанию страха; все это - часть процесса, который, как они надеются, приведет к неопределенности, замешательству и бездействию как на фронте, так и среди гражданского общества за его пределами.

С другой стороны, это означает, что военная практика эволюционировала, чтобы использовать преимущества цифровизации и интернета. И все же (не)объявленная Россией скрытая война против Украины также была полезно охарактеризована в книге Metahaven (2015) как своего рода "черная прозрачность". Галлюцинаторная машина фантазии, вымысла, антагонизма и гламура, описанная Петром Померанцевым как постоянное зрелище, где "ничто не является правдой и все возможно" (Померанцев 2015, с. 6). В качестве информационной стратегии затуманивание конечности войны создает неопределенность и затуманивает процессы смыслообразования. Это, в свою очередь, дает кислород радикальной войне, подпитывая кризис репрезентации, который стратегия стремится контролировать, запирая цифровых индивидов в призму социальных медиа.

Работа в этом разрушенном контексте привела к тому, что журналисты традиционных вещательных СМИ оказались в состоянии моральной паники из-за фальшивых новостей и предались ностальгии по тому, какой журналистика была раньше (Farkas and Schou 2018). Перед лицом последнего возмущения в Twitter или Facebook доверие и уверенность людей в старых способах репрезентации находятся в состоянии колебания. МСМ столкнулись с проблемой адаптации к информационной экологии, которая использует социальные медиа в целях распространения дезинформации. И именно в этом кризисе (неправильной) репрезентации - когда широковещательная журналистика и журналистика, основанная на участии, структурируются и по-разному стимулируют вовлечение аудитории - мы видим, что легитимность войны наиболее открыта для сомнений.

Военные интервенции 1990-х годов были обусловлены стремлением предотвратить геноцид и защитить права человека. В XXI веке эти мотивы уступили место более реалистическим заботам, связанным с ГВоТ и соперничеством великих держав (Blanken 2012). В период, прошедший с начала ГВоТ в 2001 году, быстрое распространение данных и информации о войне должно было предвещать демократизацию восприятия, при которой многочисленные взгляды на поле боя доступны каждому. Однако повсеместная и непрерывная трансляция каждого акта войны не привела к просветлению сознания и новой политике вмешательства. Напротив, западная общественность отвергла заграничные конфликты. Это нельзя отнести исключительно на счет развития цифровых медиа. Однако, поскольку социальные медиа обрели собственную силу повествования, очевидно, что они сформировали вектор для обсуждения и разработки контраргументов в пользу участия в зарубежной интервенции. Это усилило сомнения в эффективности вмешательства и отбило у западной общественности желание брать на себя риски, связанные с применением военной силы.

Особенно это касается войн на Ближнем Востоке в 2010-х годах. Они наглядно показали, как цифровые технологии и инфраструктуры репрезентации открывают беспрецедентный доступ к картине войны и в то же время переносят зрителей-участников на передовую. Совокупность этих цифровых инфраструктур облегчает прямую трансляцию сражений и в процессе создает накопительный и поисковый архив информации беспрецедентного масштаба. Как следствие, цифровой архив является одним из основных новых полей сражений радикальной войны; и в этом отношении, учитывая постоянную загрузку и обмен информацией о событиях от множества их участников, жертв и сторонних наблюдателей, сирийская гражданская война 2011 года является образцовой. Например, простой поиск на YouTube по запросу "Сирийская война" приводит к появлению постоянно меняющегося числа видеороликов, где первые пять просмотров варьируются от загруженных в последние пять часов до появившихся два года назад; число просмотров некоторых из них исчисляется миллионами.

Все это может звучать как сказочно демократическое видение войны, где прозрачность и знание подразумевают, что государства и участники могут быть идентифицированы по цифровым потокам информации и, как следствие, привлечены к ответственности. Однако на практике радикальная война не обеспечивает прозрачности, а приводит к прямо противоположному эффекту. Поток данных ведет к двусмысленности, непрозрачности и сокрытию, к множественным, фрагментарным и противоречивым нарративам о войне. Не в силах сдержать монстров, порожденных социальными сетями, этот процесс не только обеспечивает прикрытие традиционных форм войны и геноцида, но и позволяет использовать совершенно новые формы ведения войны. При этом он поощряет отдельных людей и диссидентские группы на Западе к вмешательству и участию в войнах за рубежом. В этом отношении "Радикальная война" является частью более широкой идеологии цифровой открытости (Hoskins 2018), однако она препятствует формированию консенсусной реальности войны и вместо этого может быть использована для поощрения сомнений и бездействия.

Эти средства массовой информации, демонстрирующие страдания и возмущение, не привели к тому, что озабоченность правами человека и защитой гражданского населения переросла в военные действия. Переход Запада от интервенционистов к скептикам - это не результат какой-то усталости от гиперсострадания (термин, оставшийся от эпохи радиовещания), вызванной ежедневным наблюдением за тем, как дети умирают в Сирии на протяжении многих и многих лет. Скорее, именно дезинформация является удобным оправданием бездействия в Йемене или в Сирии. Как остро замечает Померанцев (2019), в какой степени мы можем утверждать, что "мы ничего не сделали, потому что были сбиты с толку ботфортами"? Именно этот урок пришлось усвоить международному сообществу: поспешно провозглашенная демократическая волна так называемой "арабской весны" в начале 2010-х годов не способствовала развитию просвещенной политики в обнимку с глобализирующимися технологами Силиконовой долины. Напротив, "арабская весна" теперь представляется кульминацией распространения западных ценностей.

Когда в течение одного месяца 2019 года сирийское правительство и российские войска разбомбили двадцать пять больниц в сирийском Идлибе, несомненно, необходимо задуматься о взаимосвязи между мгновенной доступностью миллиардов изображений человеческих страданий и смерти в непрерывных и соединительных цифровых бликах социальных сетей и их влиянием на глобальных акторов, ответственных за сохранение жизни гражданского населения. Легко прийти к выводу, что подобных отношений на самом деле не существует и они порождены нереальными или мифическими ожиданиями некой функциональной журналистики. Ключевым следствием "Радикальной войны" становится полный паралич гуманитарной деятельности.

В этих условиях неудивительно, что на фоне бури данных XXI века (не)видимость смертей среди гражданского населения (особенно в государствах, подвергшихся многочисленным международным военным действиям, таких как Ирак, Сирия, Ливия и Йемен) занимает центральное место в борьбе за легитимность в радикальной войне. Изучение массы открытых источников и других доступных данных о жертвах среди гражданского населения, миграции, связанной с войной, статусе беженцев и поиске убежища не является приоритетом ни для тех, кто несет ответственность за гибель и ранения гражданских лиц, ни для многих редакторов западных новостных СМИ, которым поручено следить за освещением этих военных зон. Ибо последнее, с чем хочет столкнуться аудитория MSM, - это реальность действий их правительств, порождающих смерть в отдаленных и в то же время внутренних частях мира. Кроме того, "в отсутствие соответствующего редакционного мандата специалисты американских СМИ описывают репортажи о гражданском ущербе как разрозненные, фрагментированные и в значительной степени самостоятельно направляемые отдельными журналистами". Это, в свою очередь, отражает двойственное отношение американских военных к отслеживанию гражданского ущерба, которое, как отмечает один военный журналист крупной американской газеты, указывает на то, что "на первом этапе они прилагают реальные усилия для предотвращения ущерба гражданскому населению. А вот в чем они не заинтересованы, так это в оценке домашнего задания на заднем плане". Таким образом, напускная забота о том, как представлен ущерб гражданскому населению, говорит нам кое-что об эволюции военно-промышленного медиа-комплекса в XXI веке (Der Derian 2009).

Можно критически оценивать то, как разворачиваются военные операции. Однако, как отмечает Airwars - некоммерческая неправительственная организация, которая отслеживает, оценивает и архивирует международные военные действия с точки зрения ущерба гражданскому населению, - готовность MSM критически относиться к "бэкграунду" военных операций заметна по его отсутствию. Это контрастирует с появлением сообщества новых разведывательных организаций с открытым исходным кодом, таких как Bellingcat, Syrian Archive, Action on Armed Violence, Forensic Architecture и, собственно, сам Airwars. В этих новых организациях можно увидеть установление новой нормы в отношении журналистских расследований о войне. Работающие в режиме онлайн и приспособленные для обработки взаимосвязей между событиями и насыщенной данными среды, эти организации являются частью и отражением того, что мы называем новой экологией войны.

Для таких организаций, как Airwars, задача состоит в том, чтобы сохранить целостность своих выводов в условиях, когда информатизация разрушила традиционно заметное разделение между действующими лицами (журналистами, гражданами, солдатами, государствами, военными), представлениями и актами войны. Участвуя в процессе выявления последствий воздушной кампании в Сирии, Airwars стремится регистрировать и расследовать каждый случай причинения вреда гражданскому населению в результате сброса боеприпасов с самолетов. Опираясь на методологию, которая имеет параллели с анализом оборонной разведки, Airwars разработали собственный процесс оценки ущерба от боевых действий с открытым исходным кодом. Результат оказался особенно губительным для вооруженных сил, которые теперь вынуждены управлять своим собственным повествованием в сравнении с тем, что выкладывает Airwars.

Использование онлайн-данных для разработки своих оценок неизбежно открывает Airwars для преднамеренных дезинформационных атак. Такие атаки включают намеренную фальсификацию цифровых данных, чтобы запутать или подорвать целостность их подхода к разведданным из открытых источников. Это, в свою очередь, является частью более широкой контрпропаганды, направленной на подавление общественного интереса к сирийской гражданской войне путем внушения, что отчеты о конфликте содержат ложь. Единственным ответом на это является строгое применение компанией Airwars своей методологии определения ущерба от боевых действий и прозрачность в отношении своих источников.

Расследования Airwars выявили последствия воздушной кампании с точки зрения ущерба гражданскому населению. В итоге это вынудило вооруженные силы предоставить публичный отчет об использовании сбрасываемых с воздуха боеприпасов, чтобы объяснить, почему жертвами стали мирные жители. В результате коалиции во главе с США пришлось признать, что в результате авиаударов в Ираке и Сирии непреднамеренно погибло 1 321 гражданское лицо. Это все еще значительно меньше, чем от 8 135 до 13 032 жертв среди гражданского населения, которые, по оценкам Airwars, были получены из местных источников на основе 1 451 отдельного предполагаемого инцидента, и значительно меньше общего числа, о котором сообщают сами мирные жители, где число погибших в результате авиаударов составляет от 19 080 до 29 426 человек.

Но Airwars ставит под сомнение не только легитимность и законность авиаударов коалиции. Их расследования также ставят под сомнение методологию оценки боевого ущерба, используемую силами, возглавляемыми США. Таким образом, информатизация поля боя не только послужила делегитимации воздушной мощи, но и открыла вопросы о том, как вооруженные силы пытаются контролировать общественное понимание военной эффективности. Таким образом, цифровая революция выходит за рамки глобализации и реинжиниринга процессов или, говоря более медийным языком, переосмысления зрелищности и нарратива. Она также бросает вызов тому, как мы приходим к мысли об эффективности военной силы в XXI веке. Военные претензии приравниваются к статусу всех претензий, выдвигаемых в формирующейся посттрастовой среде, подвергаясь постоянному оспариванию и контр-оспариванию, законному со стороны граждан на местах и неправительственных организаций, например, но также задушенному безудержной дезинформацией, являющейся частью ежедневного медийного рациона многих людей. И именно здесь процветает радикальная война, использующая перегрузку данными и запутывание, чтобы подорвать само декларирование целей и демонстрацию их реализации, которые когда-то были основой достоверных военных угроз.

Природа этого вызова такова, что его нельзя решить простым ужесточением методов применения вооруженной силы. Постоянное накопление более подробного свода военных доктрин недостаточно для решения проблемы, порожденной взрывом данных. Действительно, как показали войны в Ираке, Афганистане, Сирии и на Украине, акцент военной доктрины на координации военных действий для достижения тактических результатов - разрушение мостов для перерезания линий снабжения или возведение укреплений для защиты линий связи - является лишь одним из аспектов современной войны.

Как показали недавние войны, еще большее значение имеет то, как война преподносится и оформляется в виде медийного зрелища, призванного привлечь внимание, мотивировать участников и привлечь новобранцев. ИГ особенно преуспело в этом, разработав сложные и хорошо продуманные сообщения в социальных сетях, направленные на привлечение иностранных бойцов в ряды авангарда, который строит новое государство на территории Ирака и Сирии (Ingram, Whiteside and Winter 2020). В этом отношении перформативность войны и ее фетишизация взрывов, боевой одежды и техники, формируемая через новые и цифровые поля восприятия, не менее, если не более важна. Вооруженные силы неизбежно пытаются управлять применением силы, даже если они пытаются взять под контроль нарратив. Однако "Радикальная война" выходит за рамки военной доктрины, в центре внимания которой находится информационная война.

Это наиболее очевидно в США, где рутинизация войны в связи с ее повседневным и постоянным появлением в СМИ парадоксальным образом сделала войну невидимой. Даже когда компании социальных сетей потеряли контроль над своими данными, как утверждают Джон Луис Люкайтс и Джон Симонс, именно "нормализация войны сделала ее одновременно гипервизуальной и незаметной" (Lucaites and Simons 2017, p. 3). Дело не только в том, что цифровые медиа и переизбыток данных исказили восприятие, но и в том, что это искажение действует по спектру: от скрытого до открытого. Именно последнее - насыщенная видимость войны и ее последствий - больше не функционирует так, как от нее все еще ожидали. Эта неуместная вера в силу образа страдания обеспечивает наибольшее прикрытие для продолжения радикальной войны, и именно в этом пространстве военные не могут взять под контроль логистику восприятия.

Таким образом, восприятие войны как затушевывается, так и фиксируется этим взрывом данных. Иногда целью является намеренное затушевывание намерений, сокрытие реальности войны в тех частях мира, о которых государство предпочло бы, чтобы мы не знали - как, например, британское правительство, скрывая предоставление оружия йеменским войскам, предоставило его Саудовской Аравии, отрицая при этом его конечное использование в войне в Йемене. Иногда война просто затушевывается из-за чрезмерного воздействия, притупляя способность к осмыслению даже самых, казалось бы, гиперинформированных цифровых граждан. Иногда, как в случае с сомнительным признанием британских Королевских ВВС о том, что в ходе их воздушной кампании в Сирии был убит всего один мирный житель, она затушевывается военными бюрократами, которые предпочитают не искать данные, чтобы избежать сложных вопросов. А иногда компании, работающие в социальных сетях, сами оказываются в плену войны, поскольку стремятся привлечь пользователей, используя избыток информации о войне.

Способ организации современных информационных инфраструктур подразумевает постоянство цифровых данных. Однако, как подсчитали в Airwars, данные о конкретных военных событиях в Сирии остаются стабильными в Интернете всего около года. После этого данные распадаются: видеофайлы удаляются, гиперссылки ломаются. Однако целенаправленность архивного накопления еще больше усложняется возникающим набором способов использования цифровых следов. И этот процесс распада, по сути, подчеркивает определенные голоса и пересматривает дебаты, которые определяют построение будущих нарративов. Следовательно, цифровые материалы способствуют освещению войны из открытых источников. Но это происходит на основе хрупкой и разрушающейся информационной экологии, которая сама по себе является производной от намеренного желания хранить данные и продуктом случайного процесса, в ходе которого данные накапливаются и разрушаются. Эти особенности являются не только результатом того, что отдельные люди и военные институты теряют контроль над собственными данными, но и заложены в структуру интернета. Это, в свою очередь, способствует тому, что онлайновые нарративы становятся объектом искажения и дезинформации.

Таким образом, "случайный архив" интернета (Moss and Thomas 2018) и социальных сетей позволил новым субъектам в стиле НПО исследовать и сохранять военные преступления, а также бросить вызов "черной прозрачности" (Metahaven 2015). Однако степень, в которой даже усилия этих субъектов в области криминалистики позволяют получить стабильный и полный отчет о событиях, вызывает сомнения. Наблюдение, цифровое разложение и случайный архив, особенно перед лицом тех, кто работает над распространением дезинформации, затуманивают причинно-следственные связи и заставляют нас сомневаться в легитимности вооруженной силы, даже если это влечет нас к теории заговора.

В этом контексте какие свидетельства и доказательства военных преступлений могут быть использованы международными юристами? Когда пропагандисты используют в своих целях глубинные структуры Интернета, легко понять, что дезинформация XXI века не только запутывает и усложняет реальность, но и на более фундаментальном уровне заставляет многих усомниться в связи между военными действиями и политическим эффектом. Вооруженные силы могут представлять те или иные доказательства, оправдывающие их действия. Тем не менее, их нарративы должны пройти испытание социальными сетями. Здесь обилие голосов и образов быстро заставляет онлайн-мир формировать мнения и делать собственные выводы, определяя то, как политики реагируют или пытаются вести дискуссию. В этом отношении, как напоминает нам помилование президентом Трампом в ноябре 2019 года "морского котика" Эдварда Галлахера, даже демократически избранные лидеры готовы не замечать незаконных проступков, если это поможет разжечь дискуссии в Twitter, которые оттолкнут политических противников и укрепят поддержку избирателей.

Если не принимать во внимание попытку Трампа извлечь политическую выгоду, дело Галлахера также говорит нам кое-что о военной культуре и цифровом архиве. Галлахер был начальником Сил специальных операций, осужденным за незаконное позирование для фотографии с мертвым иракским пленным после битвы за Мосул в мае 2017 года. Учитывая то, как фотографии распространялись в цифровом формате, Галлахер явно не опасался, что его ближайшее окружение выдаст его как человека, нарушающего закон. Однако в тот момент, когда эти снимки стали очевидны для аудитории за пределами его окружения, коллеги Галлахера по "Морским котикам" дали показания против него. В данном случае предположение о том, что вооруженные силы должны действовать в рамках закона, в конечном итоге было подкреплено воспроизводимостью цифровых носителей.

Цифровые архивы войны, таким образом, распределены неравномерно и не всем доступны в равной степени. И случай Галлахера, и пример сирийской гражданской войны выявляют ряд скрытых проблем в том, как данные об этих войнах хранятся, индексируются, архивируются и извлекаются для последующего использования. Статус цифрового архива с точки зрения его создания, достоверности, права собственности и конечности находится в очень сильной динамике, что добавляет двусмысленности Радикальной войне (включая ее начало и конец). Понимание и легитимность войны, особенно в современной западной культуре, так сильно связаны с памятью о ней, что невозможно игнорировать поразительный масштаб, разложение данных, потенциальное использование и злоупотребление появляющимися цифровыми архивами войны.

Эти изменения приводят память и историю к новому конфликту конвергенции и конкуренции. И память, и история войн полностью трансформируются благодаря взрыву данных и асинхронному воспроизводству войны в онлайн-пространствах, которые включаются и переворачиваются заново. Короче говоря, прошлое переписывается, разрушается и разрывается на части, причем не теми способами, которые когда-то считались коллективными - ведь общества всегда переосмысливали свое прошлое в свете современных потребностей, - а, напротив, способами, обусловленными поляризацией, разделением, отчуждением и (де)глобализацией. Таким образом, мы можем говорить о "радикализации памяти", прошлое ссылается, подавляется или переделывается как ключевое оружие войны и играет центральную роль в том, как прошлые и текущие войны легитимизируются или делегитимизируются заново.

Архив долгое время рассматривался как высший носитель информации, как внешняя и институциональная основа для запоминания и забывания обществ на разных этапах развития в истории; как конечный носитель информации и метафора памяти; как арбитр истины и средство, с помощью которого можно призвать правительство к ответу. Но сегодня архив сам по себе является сетевым, подключенным, мобильным и его можно носить в руке. И если традиционный архив часто рассматривался как главный помощник истории в обозначении буфера, в проведении линии, в создании хранилища того, что было раньше, то цифровой архив разрушает временные параметры войны. Идея "века вечной войны" (Kennedy 2015, p. 163), как мы видим, заключается не только в восприятии потока идущих друг за другом войн, но и в том, что война онлайн никогда не имеет какой-то архивной точки, которая позволила бы выстроить иерархию понимания и навязать хронологический порядок. Если военные операции никогда не прекращаются, то когда же вооруженные силы могут воспользоваться моментом, чтобы подвести итоги и извлечь уроки из произошедшего? Вместо этого цифровой архив постоянно перерабатывается, реактивируется, используется повторно, пересматривается и переосмысливается в режиме реального времени. В этом смысле "Радикальная война" - это тоже архивная война.

Эта проблема актуальна для вооруженных сил, поскольку архив не только определяет подход военных к обучению, но и является частью процесса поддержания подотчетности правительства. Таким образом, контроль над "бумажной работой", производимой государством, представляет собой элементарный строительный блок, с помощью которого исполнительная власть сохраняет легитимную власть над рычагами управления. По мере того как цифровизация прорывается через центры бюрократии, перестраивая процессы сбора и хранения данных, даже когда она уничтожает более стабильные подходы к аналоговому архивированию, мы обнаруживаем, что вооруженные силы потеряли контроль над данными, которые они производят. Это обнажает разрыв между тем, что говорят правительства, и тем, что делают вооруженные силы. Обилие и поток данных, не контролируемых правительством, заполняет этот пробел и может быть использован теми, кто стремится делегитимизировать военную деятельность и вызвать сомнения в эффективности военной мощи.

Управление

С точки зрения технологически развитого мира, перегрузка данных и информации нормализует войну. Это искажает и становится частью повседневной цифровой ткани. Это может привести нас к выводу, что правительства, вооруженные силы или компании, владеющие этими новыми информационными инфраструктурами, могут контролировать то, что теперь составляет основную часть нашего повседневного опыта. В том, что это не так, легче всего убедиться, изучив опасные последствия, которые возникают, когда западные платформы социальных сетей попадают в медиаэкологии разных стран мира.

В 2018 году, например, Facebook признал свою роль в распространении ненависти и поощрении геноцида в Мьянме в 2016-17 годах. В условиях эскалации насилия 725 000 мусульман-рохинья в штате Ракхайн бежали из страны после того, как их община подверглась неизбирательным убийствам, разрушению их домов, групповым изнасилованиям и другим актам насилия. Facebook самостоятельно выбрал консультантов BSR для расследования того, способствовала ли социальная медиаплатформа этой вспышке политического насилия. BSR пришла к выводу, что Facebook оказывает поляризующее воздействие на население Мьянмы, что подрывает права человека. Это еще больше исказило межконфессиональные представления, заклеймило рохинья и способствовало разжиганию геноцида.

Для большинства жителей Мьянмы, подключенных к Интернету, Facebook был синонимом Интернета. В 2009 году менее 1 процента из 50 миллионов жителей Мьянмы имели дома смартфон или доступ в интернет. По мере того как страна превращалась из закрытого общества в общество, допускающее большую свободу самовыражения и взаимодействие с людьми, товарами и услугами из-за рубежа, доступ к интернету неуклонно расширялся. К 2018 году доступ к интернету имели 34 процента жителей страны, а мобильными телефонами пользовались 73 процента населения. К январю 2018 года число пользователей Facebook в Мьянме составило 20 миллионов человек. В конечном итоге политическое насилие между мусульманским меньшинством и буддистским большинством, насчитывающим 51 миллион человек, стало частью расширенного поля боя, ускоренного Facebook.

Преследование и геноцид рохинья, мусульманского меньшинства без гражданства, осуществляемые силами безопасности Мьянмы, продолжались в течение некоторого времени. Однако с середины 2010-х годов эта кампания ненависти переместилась в Facebook, где мусульманская община регулярно представлялась как угроза существованию. В то время как правительство и военные Мьянмы быстро воспользовались проникновением Facebook в широкие слои населения, используя нарративы для разжигания ненависти, сама компания оказалась не в состоянии или не захотела вмешиваться в ситуацию с какой-либо срочностью или эффективностью. Таким образом, самый впечатляюще успешный коммуникационный инструмент этого века, созданный и принадлежащий Западу, был вслепую брошен в страну, не задумываясь о том, как он может быть использован для нагнетания этнической, религиозной и политической напряженности. Результаты оказались катастрофическими, и журналист Аунг Наинг Сое заявил, что если Facebook не заметил неистовства языка ненависти на своих собственных сервисах, то это потому, что они не понимали этнической и социальной политики в Мьянме и поэтому "не знали, где искать". Даже в 2021 году Facebook все еще не может должным образом "контролировать контент на множестве языков по всему миру", потому что системы безопасности, которыми располагает компания, "разработаны в основном для носителей американского английского".

В 2018 году Международная миссия Совета ООН по правам человека (СПЧ ООН) по установлению фактов геноцида в Мьянме сообщила: "В условиях низкой цифровой и социальной медиаграмотности использование правительством Facebook для официальных объявлений и обмена информацией еще больше способствует тому, что пользователи воспринимают Facebook как надежный источник информации". Парадоксально, но в то время как большая часть Запада переживала крах доверия к основным и социальным медиа, в Мьянме широкая общественность была готова инвестировать доверие в медиа, которое в конечном итоге оказалось смертельно опасным. Действительно, местное доверие к Facebook оказалось ключевым фактором в распространении языка ненависти в отношении мусульман (и рохинья в частности), что способствовало нарушениям прав человека против них со стороны военных и сил безопасности Мьянмы. В связи с этим в докладе миссии СПЧ ООН о геноциде в Мьянме было рекомендовано: "Прежде чем выходить на любой новый рынок, особенно на рынок с нестабильной этнической, религиозной или иной социальной напряженностью, Facebook и другие платформы социальных сетей, включая системы обмена сообщениями, должны проводить углубленную оценку воздействия на права человека своих продуктов, политики и операций, исходя из национального контекста". Это , потому что, как объясняют Аманда Тауб и Макс Фишер, "алгоритм компании непреднамеренно отдает предпочтение негативу, а наибольший ажиотаж вызывают нападки на посторонних: другую спортивную команду. Другая политическая партия. Этническое меньшинство".

Доклад миссии СПЧ ООН о геноциде в Мьянме свидетельствует о трудностях, связанных с формированием всеобъемлющего представления о влиянии какой-либо одной цифровой медиаэкологии. Отчасти это связано с ресурсами, необходимыми для полного понимания масштабов и усиления, связанных с репостами сообщений, разжигающих ненависть. В то же время социальные медиа-платформы предлагают пользователям возможность сообщать о контенте и модерировать сообщения, что, в свою очередь, играет роль в самоцензуре и приглушении голосов, которые в противном случае были бы услышаны. Эта диалектика между информированием о контенте и приглушением голосов способствует распространению социальных медиаплатформ, поскольку пользователи переходят с одного сайта на другой, пытаясь найти онлайн-пространство, которое терпимо относится к их взглядам. Это еще больше усложняет медиаэкологию, поскольку язык ненависти воспроизводится в кросс-платформенных службах обмена сообщениями и коммуникации, которые для стран, не обладающих развитым потенциалом электронного наблюдения, недоступны для слежки и детального расследования.

В таких обстоятельствах правительства вынуждены блокировать отдельные части интернета, чтобы предотвратить разжигание ненависти и остановить распространение насилия. Однако не все правительства имеют одинаковые возможности для вмешательства в работу интернета. Некоторые страны, такие как США и Великобритания, обладают очень развитыми возможностями, позволяющими им вмешиваться в то, что может увидеть конкретный человек, и таким образом влиять на его действия. Другие страны вынуждены применять более жесткие подходы, подавляя потоки информации в Интернете, чтобы облегчить продолжение насилия без надзора и гражданского несогласия. Когда это происходит в авторитарных государствах, таких как режим Асада в Сирии, это вызывает всеобщее осуждение как посягательство на свободу слова. К сожалению, технические возможности для борьбы с подстрекательством к политическому насилию распределены неравномерно. В результате даже демократические государства, такие как Шри-Ланка, занимаются блокированием интернета, а не противодействием конкретным веб-страницам или группам, которые их создают.

Так, например, после антимусульманских беспорядков в марте 2018 года правительство Шри-Ланки временно заблокировало большинство социальных сетей. После серии террористических взрывов, произошедших год спустя, власти Шри-Ланки вновь предприняли те же действия, на этот раз сделав недоступными Facebook, WhatsApp, Instagram, Snapchat, Twitter и Viber. Оба решения были призваны пресечь поток дезинформации о терактах и предотвратить распространение языка ненависти, который мог бы еще больше разжечь насилие. Однако к 2019 году некоторые жители Шри-Ланки восприняли это отключение как демонстрацию того, что цифровые платформы, принадлежащие США, создали монстра, которого они больше не могут контролировать. Действительно, как отметил один репортер, "этот экстраординарный шаг [правительства Шри-Ланки по закрытию нескольких платформ социальных сетей] отражает растущую глобальную озабоченность... способностью принадлежащих США сетей разжигать насилие". Действительно, к 2020 году компания Facebook провела расследование своей роли в насилии и еще раз извинилась за то, что способствовала распространению ненависти.

Даже когда Силиконовая долина продвигает глобализирующиеся медиаэкологии в те части мира, которые не имеют схожих с американскими медиатраекторий, западное традиционное вещание и МСМ воспроизводят ту самую двусмысленность, которая является самым эффективным оружием современной войны. Когда-то считавшиеся надежным инструментом, позволяющим внятно объяснить происхождение, последствия и потенциальный выход из войны, МСМ были взломаны и аннексированы таким образом, что воспроизводят проблемы, с которыми сталкиваются социальные медиа. Перед лицом этого цунами данных западные МСМ показали себя неспособными справиться с этой проблемой. Вместо этого они в большинстве своем подняли руки вверх в отчаянии от своей неспособности навязать современной медиаэкологии доцифровой стандарт проверки достоверности новостей. В результате, как заметил в интервью Airwars один иностранный корреспондент одного из крупнейших кабельных новостных каналов,

[Когда революция в Сирии только началась, мы очень не хотели использовать видео, которое не могли бы идентифицировать сами. На YouTube выкладывалась тонна материала - много видео с вертикальным [соотношением сторон], много видео с мобильных телефонов - дрянное видео... Если мы использовали его, то всегда очень осторожно говорили, что не можем определить, откуда взято это видео... Но в последние пару лет войны это была свобода действий. Если видео выкладывалось на YouTube, оно использовалось".

Не имея возможности использовать информацию, полученную от гражданских журналистов, или используя материал, но сильно ограничивая источники, MSM создали возможность для гражданских журналистов заполнить информационную пустоту, которую традиционная редакционная политика не может заполнить.

Такие информационные пустоты и смысловые разрывы свидетельствуют о том, что правительство, военные и МСМ больше не контролируют медийный нарратив. Это стало очевидным во время войны в Ираке. Названную первой войной на YouTube, широкое использование американскими солдатами цифровых камер начало раскрывать висцеральную природу боевых действий в Ираке (Andén-Papadopoulos 2009). По мере того как эти технологии становились все более совершенными, записи с нашлемных камер попали на YouTube (McSorley 2012). Конечно, солдаты снимают себя на камеру - это не новость. Однако после того как в 2005 году появился YouTube, военнослужащие также смогли выкладывать свои записи на всеобщее обозрение. Это бросило вызов западным СМИ, представлявшим войну для домашней аудитории (Silcock, Schwalbe and Keith 2008). В то же время это помогло иракским боевикам понять, как устанавливать самодельные взрывные устройства (СВУ) и устраивать засады так, чтобы их можно было снять на видео и добиться максимальной зрелищности в СМИ.

Как только на рынке появился смартфон, отношения между битвой и ее участниками снова стали итерационными. На этот раз террористические атаки в Мумбаи в ноябре 2008 года можно карикатурно представить как приход Twitter в возраст (Ibrahim 2009). В результате скоординированной стрельбы и взрывов в тринадцати местах Мумбаи, продолжавшихся в течение шестидесяти часов, в которых участвовало более двадцати террористов, погибло около 170 человек и до 300 получили ранения. Все места нападения были легкими целями. Террористы ни разу не пытались преодолеть охрану. Вместо этого они объединились в группы и, используя автоматы АК-56, самодельные взрывные устройства и ручные гранаты, погнали группы людей в зоны поражения, захватив в итоге тринадцать заложников, пятеро из которых были убиты.

Что касается социальных сетей, то, по оценкам, во время нападения на Мумбаи каждые пять секунд появлялось около семидесяти твитов (Ibrahim 2009). Пользователи смартфонов распространяли изображения, видео и звукозаписи в то время, когда они находились под ударом. Это, в свою очередь, позволило получить картину происходящего в городе в режиме реального времени. Через несколько часов после нападения была создана карта Google, на которой были отмечены места основных инцидентов, а также страница Википедии, содержащая справочную информацию. В то же время индийские телеканалы усилили видео, размещенное в Twitter, обеспечив тем самым переход травмы между новыми СМИ и МСМ. Вооружившись смартфонами Blackberry и спутниковым телефоном, террористы координировали свои действия друг с другом и через командный центр в Пакистане (Kilcullen 2013), который отслеживал различные медиапотоки. Это помогало террористам находить и убивать группы людей, оказавшихся в ловушке в различных местах (Oh, Agrawal and Rao 2011).

После терактов в Мумбаи стиль нападений снова изменился. В 2015 году Париж подвергся серии скоординированных атак исламистских террористов. Три группы людей совершили шесть нападений, в ходе которых смертники взорвали себя и устроили стрельбу в четырех местах. Нападения начались на национальном спортивном стадионе Франции "Стад де Франс", сопровождались несколькими случайными выстрелами и завершились бойней в театре Bataclan, где погибли девяносто человек. В итоге нападавшие убили около 130 человек и ранили более 400.

Как и атаки в Мумбаи, парижские теракты были нацелены на максимальную кровавую резню с использованием взрывчатки и штурмовых винтовок. Вместо того чтобы пытаться найти символические цели, террористам было приказано "уничтожить всех и вся". Цель состояла в том, чтобы убивать без разбора, а не в том, чтобы донести сложную политическую мысль. Сам акт убийства был бы достаточно политическим. Разница в нападениях заключалась в том, что террористы понимали, что французские спецслужбы лучше отслеживают телефонные звонки и пользование Интернетом. Поэтому они использовали либо одноразовые телефоны с заранее загруженными на них картами мест нападений, либо телефоны тех людей, на которых они напали, либо даже специально зашифрованный ноутбук, который носил с собой один из членов группы.

Совсем недавно произошли теракты, когда автомобили въезжали в людей, гулявших по пляжу Марселя, в результате которых погибли 86 человек и более 450 получили ранения. В результате взрывов в аэропорту Брюсселя и метро Маальбека в 2016 году погибли тридцать два человека и 300 получили ранения. В 2017 году в результате взрыва на стадионе "Манчестер Арена" погибли двадцать два человека, а бесчисленные другие теракты по всей Европе также были спланированы таким образом, чтобы максимально увеличить количество жертв и посеять страх среди населения. Все эти нападения застали врасплох службы безопасности и полицию. Все атаки были совершены с помощью смарт-устройств. Все эти нападения были направлены на достижение политического эффекта за счет максимальной зрелищности в СМИ.

В книге "Радикальная война" меняющаяся местность сражения отражает изменившиеся отношения между его участниками и подключенными технологиями, которые переделали общества по всему миру. Координация террористической деятельности с помощью смарт-устройств сама по себе не может вызывать особого удивления. Однако гораздо интереснее задуматься о том, что эти атаки свидетельствуют о том, что война отошла от попыток просто захватить и доминировать на местности. Напротив, эти теракты свидетельствуют о том, что ведение войны теперь в большей степени сосредоточено на определении социального рельефа, в котором действуют люди. Это гораздо более прозрачно, чем раньше. Теперь люди открыто указывают, к каким сетям они принадлежат, например, через пользователей Twitter, за которыми они следят. Эта новая местность может включать физическое местоположение, но она также указывает на цифровые личности и их социальные сети. Террорист стремится использовать эти онлайн-сети для продвижения своих политических программ. В обеих ситуациях социальные сети ускорили темп размещения в сети ужасающих изображений войны. Нападавшим не нужно было вещать самим. Вместо этого они могли рассчитывать на то, что за них события будут транслировать другие. Это, в свою очередь, повысило ценность эскалации насилия для достижения еще более жуткого эффекта. Все это означает, что в будущем места сражений будут расширяться, поскольку нападающие будут стремиться получить политическое преимущество, привлекая к себе внимание все более ужасающими способами.

Противоположностью этой позиции является то, что фрагментарная глобальная гражданская война привела к нормализации насилия таким образом, что

[Все становится нормальным: фондовая биржа больше не реагирует на массовые убийства, поскольку ее главной заботой является надвигающаяся стагнация мировой экономики... [и после каждого нападения]... будь то исламисты или белые супремасисты, случайные убийства или хорошо подготовленные убийцы-фундаменталисты, американцы бегут покупать больше оружия".

В данном случае речь идет о том, что общество застряло в насильственной петле, из которой нет очевидного выхода, где неясно, как соотносятся между собой репрезентация и реальность. В этом новом антиутопическом мире то, что раньше считалось заговором, теперь рассматривается как новая норма. Действительно, конспирология оказалась втянута в повседневное функционирование политического процесса и теперь является основной движущей силой политических изменений. Поддержание контроля в условиях, когда белое - это черное, а черное - это белое, требует взаимодействия с кибернетикой, которое западным правительствам еще только предстоит проявить в сколько-нибудь значимой форме. В этом контексте "Радикальная война" предполагает, что новая экология войны находится вне контроля.

Пол Вирилио дает нам представление о том, насколько далеко идущей является "Радикальная война" в своем представлении современных конфликтов и насилия. В 1989 году Вирилио писал, что "история битвы - это прежде всего история радикально меняющихся полей восприятия" (1989, p. 7), так что "нет войны... без репрезентации, нет сложного оружия без психологической мистификации" (1989, p. 6). Радикальная война процветает именно потому, что изменились фундаментальные отношения между восприятием, знанием и действием. Эти изменения коренятся в том, как политика, общество и экономика трансформировались с начала XXI века, предвещая появление информационных инфраструктур, создающих цифровые призмы, из которых трудно выбраться. В этом новом контексте "постдоверия" (Happer and Hoskins 2022) трудно провести различие между информацией и дезинформацией.

Эта реальность воспроизводится с помощью технологий, сетей и компаний социальных медиа, на которые так полагаются миллиарды людей. Эти новые информационные инфраструктуры формируют основные столпы социальной жизни, идентичности и работы. Однако люди мало что понимают в кодировании и алгоритмах, которые обеспечивают работу этих платформ и позволяют троллям, фейкам и хакерам манипулировать вниманием. Как следствие, наше восприятие мира находится в состоянии антиутопического кризиса. Реальность и ее репрезентация, похоже, рухнули, перевернувшись друг в друга, что ставит под вопрос формирование смысла и понимание последствий войны. Далее мы исследуем, как мы оказались в таком положении и что это означает для войны и общества.

ПОНИМАНИЕ НОВОЙ ЭКОЛОГИИ ВОЙНЫ

Война в XXI веке носит партисипативный характер. Это война без посторонних. Под этим мы подразумеваем, что процесс объединения людей и их цифровых устройств в сеть сделал их одновременно и участниками, и объектами военных действий. В одно и то же время люди могут записывать ход войны и невольно передавать данные, которые полезны тем, кто занимается разработкой целей для поля боя. Web 2.0, умные устройства и IOT создают новые "архитектуры участия", позволяя широкому кругу участников - военным, государствам, журналистам, НПО, гражданам, жертвам - высказывать свое мнение и участвовать в военных действиях немедленно и постоянно (Merrin 2018). Но сам акт участия разрушает границу между теми, кто наблюдает за войной, и теми, кто в ней участвует, убаюкивая акторов ложным ощущением того, что они активны, что они что-то меняют, создавая зыбкие ожидания того, что информация превращается как в знание, так и в действие. Постоянно производя и перерабатывая данные, эти участники-комбатанты делают возможными новые виды и новые масштабы войны. В результате традиционные параметры войны, когда войны велись за режимы, религию, территорию и экономику, изменились вокруг цифрового индивида. В то же время наше ежедневное взаимодействие с цифровыми устройствами и сетями породило избыток данных, открыв возможность для тех, кто хочет использовать их в целях слежки, охраны порядка и ведения войны.

Хотя мы все еще можем видеть отголоски медиаэкологии двадцатого века, в которой различные элиты могли управлять вниманием аудитории с помощью вещательных СМИ, в двадцать первом веке цифровой индивид занимает место в среде, где данные переделывают и вытесняют центральную роль МСМ. Цифровые индивиды теперь обладают технологией, позволяющей им производить и потреблять материал, созданный ими самими и другими. Это привело к тому, что люди стали создавать свои собственные медиаканалы, размещенные на таких веб-платформах, как YouTube. Это предвещает переход от давних властных отношений, сформулированных в терминах контроля внимания к СМИ, к тому, что мы рассматриваем в терминах контроля внимания к данным. Это привело к смещению позиции вещателя и замене ее позицией пользователя, который теперь играет центральную роль в создании и передаче нарративов и связанных с ними метаданных. Эти изменения сигнализируют о появлении того, что мы называем новой экологией войны.

Одним из плодотворных способов осмысления этих изменений является размышление Бенджамина Х. Браттона о том, как вычисления планетарного масштаба изменили геополитическую реальность (Bratton 2016). Браттон предлагает модель, которую он называет "стек", которая не только предлагает "альтернативную геометрию политической географии", но и требует, чтобы мы "составили карту новой нормальности" (Bratton 2016, p. 4). Таким образом, новая нормальность "новой экологии войны" - это быстрое возникновение гиперсвязанной среды, в которой информатизация разрушает традиционно различимое разделение между акторами, репрезентациями и актами войны. Следовательно, гиперсвязь теперь является одновременно мгновенной и асинхронной, сжимая время в постоянное "сейчас", которое лучше всего представлено в лентах социальных сетей, которые удерживают пользователей в моменте и вытесняют МСМ.

В этой главе мы покажем возникновение этой новой нормы, динамической парадигмы или "экологии" войны, чтобы начать понимать, как понимать Радикальную войну. Мы адаптируем термин "экология" из давней традиции работы над "медиаэкологиями" (McLuhan 1964; Postman 1970; Fuller 2007) и опираемся на Эндрю Хоскинса и Джона Туллока, которые определяют медиаэкологию как

воображаемые медиа (как и почему медиа представляют себе мир в рамках определенного периода или парадигмы и каковы их последствия) и наши воображаемые медиа дня (как медиа становятся видимыми или иным образом в этом процессе придания миру понятности), в которых некоторые экологии воспринимаются как изначально более "рискованные", чем другие, новостной общественностью, журналистами, политиками и учеными. (2016, p. 8)

Наша разработка "новой экологии войны" учитывает эти влияния, но идет дальше. Мы используем этот термин, чтобы предложить новый способ изучения того, как война полностью насыщается данными, ведется и переживается в рамках "информационной инфраструктуры", которая смешивает человеческое и нечеловеческое (Bowker and Star 2000). Новая нормальность дестабилизирует старые способы репрезентации и доверия, оставляя знания о войне и ее понимание в состоянии потока. Цунами цифровых нарративов запутало аудиторию и МСМ в том, какой версии событий верить. В результате война стала казаться более текучей, соприсутствующей, постоянной, непосредственной, а в том объеме противоречивых материалов, который сейчас доступен, не поддающейся осмыслению. В результате, имея крайне политические и весьма спорные результаты, она также привела к появлению новой экономики данных, получающей прибыль от сбора, хранения, агрегации, взлома, покупки и продажи персональных данных. Это мир вездесущего наблюдения, в котором большинство наших действий "по крайней мере, имеют возможность быть замеченными, записанными, проанализированными и сохраненными в банке данных" (Cheney-Lippold 2017, p. 4).

Не менее важно и то, что, создав условия для партисипативной войны (см. Приложение), эта глава показывает, как технологи из Силиконовой долины нарушили традиционные для двадцатого века формы военно-гражданских отношений. Ранее эти отношения зависели от четкого разграничения между теми, кто носит военную форму, гражданским обществом в целом и политиками, перед которыми отчитывались военные. Однако, отстранив стороннего наблюдателя от войны, традиционные модели военно-гражданских отношений вынуждены бороться с технологами, перекраивающими отношения между вооруженными силами и обществом. Когда в войне участвуют все, как отличить гражданское лицо от комбатанта? Это изменение, как никакое другое, оказывает радикальное влияние на то, как мы должны думать о войне в XXI веке.

В этой главе мы попытаемся определить основные черты новой экологии войны и объяснить, как она контрастирует с более старым способом концептуализации войны и медиа, принятым в двадцатом веке. Это позволит создать основную аналитическую базу для изучения того, как наши поля восприятия стали полностью насыщены процессами дигитализации и датафикации. В результате старые способы репрезентации нарушаются и требуют от нас заново задуматься об изменчивости знания в связи с легитимностью войны, как она изображается в истории и памяти. В то же время, показывая, как старые модели военно-гражданских отношений нарушаются моделями партиципативной войны, мы закладываем основу для того, как мы исследуем данные, внимание и контроль в остальной части книги.

Экология старой войны

Исследователи медиа и репрезентации стремятся подчеркнуть важность медиатизации современных военных действий (Cottle 2006; Hoskins and O'Loughlin 2010; Maltby 2012; Patrikarakos 2017; Singer 2018; Merrin 2018). Однако для многих стратегов и ученых, занимающихся вопросами значимости военной мощи, СМИ, как правило, рассматриваются как вспомогательное средство по отношению к основной деятельности военных, направленной на достижение военных целей правительства. Однако по мере того, как противники стали активнее использовать Интернет для распространения своих сообщений, вооруженные силы демонстрируют все большую озабоченность информационной средой и развивающимися отношениями между войной и ее представлением в СМИ. Как следствие, идентификация и обозначение новых моделей конфликта стали множиться. В основном эти анализы проводятся в рамках парадигмы двадцатого века о войне и СМИ, где доминирующая модель строится в терминах вещательных СМИ, а не индивидуального участия. В результате ученые склонны искать преемственность с существующими интерпретациями войны, объясняя новое проведением параллелей с прошлым в надежде, что вооруженные силы смогут реорганизовать себя для более эффективного управления риском, случайностью и неопределенностью.

Конечно, существует история теорий так называемой "новой войны". Впервые опубликованная в 1999 году работа Мэри Калдор занимает особое место в этой области (Kaldor 1999, 2007, 2012, 2013). Она пишет, что "именно логика упорства и распространения, как я поняла, является ключевым отличием от старых войн" (Kaldor 2013). Хотя ученые нашли много поводов для критики в концепции новых войн, "Радикальная война" - это не обновление тезисов Калдор, а скорее фундаментальный разрыв с ними. Отчасти это объясняется тем, что возникло невероятное новое пространство сражений в социальных сетях, беспрецедентно сложное, масштабное, постоянное и распространенное, что, безусловно, повлияло на то, как ведутся войны. Более того, как мы объясним ниже, процессы цифровизации в корне разрушают модели военно-гражданских отношений двадцатого века.

Тезис о новых войнах не позволяет уловить динамику новой экологии войны как противоречивого пространства, порождающего Радикальную войну. Таким образом, в большинстве своем книги о войне лишь по касательной рассматривают войну и ее репрезентацию. Это становится очевидным при рассмотрении перехода от объяснения войны в терминах моделей войны "государство против государства" - моделей, которые подчеркивали способ, которым технологии структурировали и сделали понятным хаос битвы (Bousquet 2008; Lindsay 2020), - к тем, которые пытались осмыслить глобальные повстанческие движения, терроризм и политический ислам (Kilcullen 2009; Devji 2005, 2009). Хотя литература о повстанцах, терроризме и вызовах, бросаемых политическим исламом, в первую очередь была обусловлена событиями 11 сентября и GWOT, ее истоки лежат в дебатах о "новых и старых войнах" (Fukuyama 1992; Huntington 1996; Kaldor 1999; Shaw 2003; Münkler 2005) и стремлении американских военных совершить революцию в военном деле. Идея революции в военном деле имеет длинную траекторию, восходящую к середине XX века, но целью всегда было обеспечить опережающий военный потенциал Америки. Результатом этого стало развитие технологий, использующих преимущества, например, точности, скрытности, цифровой связи, сетей и революции в области разведки, наблюдения и рекогносцировки (Arquilla and Ronfeldt 1993; Krepinevich 1994; Hundley 1999; Rasmussen 2001; Lonsdale 2003; Kagan 2006; Coker 2012).

После 11 сентября, по мере того как вооруженные силы осваивали противоповстанческие действия, возможность кибератак, операции влияния и гипермедиа, в литературе произошел дальнейший отход от обсуждения противоповстанческих действий (Nagl 2005; Ucko 2009) в сторону стратегических коммуникаций, пропаганды поступков и психологической войны (Arquilla and Borer 2007; MacKinlay 2009; Bolt 2012; Freedman and Michaels 2013; Rid 2013; Briant 2015a, 2015b). После вывода американских и коалиционных войск из Ирака в 2011 году эта работа уступила место новым текстам, критикующим контрповстанческую деятельность (Porch 2013; Smith and Jones 2015) или пытающимся осмыслить ход военных действий в Сирии, Крыму и Донецке (Lister 2015; Hashim 2018; Fridman 2018).

Вслед за тем, как стремительно меняются способы ведения войны, мы стали свидетелями появления множества ярлыков для описания войны и военных действий. Эти "новые" парадигмы отражают тревожное признание того, что способы ведения войн меняются быстрее, чем наша способность их осмыслить. Так, после дебатов о новых и старых войнах в начале 2000-х годов мы имеем подходы к ведению войны четвертого поколения (Hammes 2004); глобальные повстанческие движения (Kilcullen 2009; MacKinlay 2009); нерегулярные войны (Rid and Hecker 2009); алгоритмические войны (Amoore 2009; Suchman 2020); война по доверенности (Hughes 2012; Mumford 2013); гибридная война (Hoffman 2007; Fridman 2018; Galeotti 2019); конфликт полного спектра (Jonsson and Seely 2015); неоднозначная и нелинейная война (Galeotti 2016); ускоренная война (Kallberg 2018; Carr 2018; Horowitz 2019a); серозоновая война (Echevarria 2016; Lohaus 2016; Jackson 2017; Wirtz 2017; Lupion 2018; Cormac and Aldrich 2018), теневая война (McFate 2019); полное спектральное доминирование (Ryan 2019); суррогатная война (Krieg and Rickli 2019); лиминальная война (Kilcullen 2020); асимметричные убийства (Renic 2020); информация на войне (Seib 2021); военный ИИ (Johnson 2021); варбот (Payne 2021); викарная война (Waldman 2021); война идентичности (Jacobsen 2021); и, благодаря Агентству перспективных исследовательских проектов Министерства обороны США, мозаичная война.

Многие из этих моделей войны и военных действий имеют общий корень в том, что они пытаются объяснить или разработать, как справиться с ощущаемым крахом бинарных категорий войны/мира, комбатанта/гражданского, внутреннего/внешнего. В этом отношении они стремятся объяснить войну как "пространство деятельности, которое этически неоднозначно, с неопределенными контурами" и "сложной внутренней структурой" (Fuller and Goffey 2012, p. 11). В отличие от тотальной войны, эти войны редко бывают войнами государства с государством, а чаще всего носят нерегулярный характер и ведутся по доверенности. Силы войны тянутся через морские и торговые пути (Khalili 2020) на Ближний Восток и иногда выливаются в террористические атаки в мегаполисах Европы и США. В то же время логистика войны прослеживается через периферийные регионы в Сомали, на Ближнем Востоке, в Сахеле, на Филиппинах и в других местах. Противники находятся за границей, но и внутренние угрозы возникают благодаря связям, которые люди устанавливают в Интернете. В войнах используются технологии, разработанные для обычных боев, и в то же время импровизированные, иногда созданные по проектам, предоставленным иностранными державами, и в то же время изготовленные из коммерчески доступных продуктов (Cronin 2020).

Распространение книг, пытающихся объяснить, как развивалась война после 11 сентября, показательно в нескольких отношениях. Клаузевицкие ученые, например, утверждают, что кустарное производство книг об изменении характера войны объясняется фундаментальным непониманием ее природы. Они утверждают, что бинарные категории войны и мира, комбатанта и гражданского лица, внутри и вне государства не распались друг на друга (Stoker and Whiteside 2020). Напротив, модные ярлыки, которые доминируют в современном мышлении о войне - гибридная, серая или лиминальная война - фокусируются на том, как ведется война, тогда как следовало бы сосредоточиться на политических целях, ради которых она ведется. Аналитики слишком сосредоточены на том, насколько масштабна война или какое оружие используется. Вместо этого они должны думать о том, почему государства вступают в войну и ради чего она ведется.

Фокус на том, как ведутся войны, неизбежно приводит к ситуации, в которой "тактическое становится политическим, в результате чего смысл войны становится самой войной" (Stoker 2019). Если война становится самоцелью, то неудивительно, что она вечна. Она вечна, потому что аналитики не понимают, что нужно сделать, чтобы определить политическую цель, а затем разработать, как согласовать использование военной силы для ее достижения. Это происходит потому, что они не понимают и не заинтересованы в определении политической цели войны и, следовательно, не могут сказать, как выглядит победа. Таким образом, для клаузевицев анализ ограниченной войны, в котором не взвешиваются затраты и выгоды по отношению к преследуемой политической цели, ведет лишь к политической и военной несогласованности.

По мнению теоретика-стратега Дональда Стокера, траектория развития мышления в области ограниченной войны имеет долгую историю, которая берет начало в первые годы холодной войны и продолжает формировать анализ после 11 сентября. В связи с возможностью обмена ядерными ударами между Соединенными Штатами и Советским Союзом, работы ключевых американских теоретиков-стратегов, таких как Бернард Броуди, Роберт Осгуд и Томас Шеллинг, были направлены на сдерживание конфликта в попытке предотвратить эскалацию войны до уровня атомного холокоста. Эти мыслители предпочитали строить свой подход к ограниченной войне с учетом возможности уничтожения человечества, чтобы малые войны не переросли в большие. При таком рассмотрении важно было ограничить политическую цель войны, чтобы избежать конфронтации. Вместо этого война была актом сигнализации, когда у воюющих сторон были общие интересы, по которым они пытались договориться о приемлемых результатах войны (Stoker 2019), чтобы предотвратить эскалацию.

Возникает вопрос, почему западные лидеры не смогли принять военные стратегии, которые привели бы к достижению политической цели войны. Одна из причин этого заключается в том, что политические лидеры не смогли должным образом определить соответствующие цели войн, которые они решили вести. Вместо этого, изолированные от реальности своих решений плохой стратегической теорией, повторяемой учеными и внешнеполитическим истеблишментом, они хеджируют и надеются избежать информирования общественности о том, почему военная сила используется именно так, как она используется. В результате происходит ненужная трата ресурсов и бессмысленная гибель мирных жителей и солдат. Это означает, что "у западных демократий есть глубокая проблема: их политические и военные лидеры слишком часто не понимают, как думать о ведении войн, и поэтому не ведут их эффективно" (Стокер, 2019). Еще хуже то, что они не справляются с этой задачей, по крайней мере, со времен Корейской войны.

Как отмечает ряд комментаторов в связи с разработкой британской стратегии, неспособность мыслить стратегически характерна не только для Соединенных Штатов, но, похоже, является эндемической. Так, например, профессор Хью Страхан пишет, что "стратегическая теория не смогла предоставить инструменты, с помощью которых можно было бы изучить конфликты, которые сейчас ведутся" (Strachan 2008, p. 51). В то же время размышления о политических целях, а не о военных средствах, ускользнули и от британской военно-политической элиты. Поэтому профессора Пол Корниш и Эндрю Дорман возвращаются к первым принципам, пытаясь объяснить взаимосвязь между политикой и военной стратегией в связи с неспособностью правительства Блэра соотнести средства и цели (Cornish and Dorman 2009). Патрик Портер идет дальше и на сайте отмечает, что Британия не смогла "разработать стратегию, которая отражала бы не только ее устремления, но и ее реальные интересы и возможности", объясняя это "интеллектуальным вакуумом в сердце британского государственного устройства" (Porter 2010, p. 6).

После поражений в Ираке и Афганистане это вызвало призывы к улучшению разработки стратегий, хотя различные части военно-политического истеблишмента пытались отвести от себя вину (Ford 2021). Здесь основное внимание уделяется написанию исторического повествования, объясняющего неудачи плохим финансированием или ударом в спину. Это привело некоторых к выводу, что определенная интерпретация стратегического беспорядка, которым стали Ирак и Афганистан, сформировалась в нарратив апологета. Утверждение состоит в том, что политики и государственные служащие не справлялись с работой по достижению победы в войне (Dixon 2019).

Однако в каждом из этих случаев преобладающей реакцией ученых была попытка укрепить клаузевицкую модель и напомнить практикам, что они позволили себе сползти к некачественному мышлению. При этом не ставится под сомнение возможность того, что теория не объясняет практику. Вместо этого, когда политики и вооруженные силы не достигают своих целей, их критикуют за то, что они не соответствуют идеалу. Эта критика еще более удивительна, если учесть, сколько денег США и Великобритания тратят на военно-гражданскую бюрократию, призванную поддерживать клаузевицкую модель принятия решений.

К сожалению, для тех, кто пытается сохранить эти черты старой военной экологии, задача интеграции военно-гражданского процесса принятия решений будет только усложняться по мере того, как цифровизация будет разрушать традиционные модели государственной бюрократии. В основе модели военно-гражданских отношений двадцатого века лежит центральный принцип, согласно которому гражданские лица сохраняют объективный контроль над военными. В свою очередь, гражданские лица не вмешиваются в военные вопросы, касающиеся профессионального пространства и суждений, а службы не вмешиваются в политику (Huntington 1957). Хотя история показывает, что это скорее исключение, чем норма, если эти отношения гармоничны, то у государств есть потенциал для разработки согласованных стратегий. Однако по мере того, как процессы цифровизации охватывают правительственную бюрократию, становится еще меньше уверенности в том, как сохранить эту модель принятия решений. Это связано с тем, что технологи в Кремниевой долине уже разработали платформы, необходимые для передачи ключевых процессов на аутсорсинг в облако, что упрощает, например, ведение складского учета, управление отношениями с клиентами и поддержание производительности виртуальных команд.

Еще более губительно для существующих моделей государственного управления то, что такие компании, как Facebook, создали платформу для управления государством более эффективно, чем само правительство. Когда объем и разнообразие данных, производимых такими платформами, будут подключены к искусственному интеллекту, правительство получит возможность ускорить процесс принятия решений (Harkness 2017). Следовательно, проблемы и решения можно будет выявлять быстрее, помогая правительству организовывать ответные меры в различных сообществах и областях для решения проблем и удовлетворения потребностей. Внедрение такой модели принятия решений означает изменение способа обработки данных правительством. Как говорит Доминик Каммингс, бывший советник премьер-министра Великобритании Бориса Джонсона: "Продолжать работу с Пентагоном и Министерством внутренних дел Великобритании "рискованно". Сохранять руководство полиции Met и ее менеджмент - рискованно. Заменить их - безопаснее. Согласно этой линии мышления, замена традиционных моделей бюрократии радикально иными операционными моделями приводит к улучшению работы правительства. Однако существующие модели военно-гражданских отношений должны будут адаптироваться к этим изменениям, чтобы сохранить клаузевицкое мышление в новых структурах. В то время как бюрократические проблемы, связанные с гармонизацией процесса принятия решений, могут быть преодолимы, попытки сохранить старые формы военно-гражданских отношений на поле боя будут сложнее. Это функция партисипативной войны, и именно к этой теме мы вернемся после того, как объясним, как война и СМИ переходят от старой к новой военной экологии.

Картирование кризиса репрезентативности

Определить переход от старой к новой экологии войны не так-то просто, учитывая широкое распространение, доступность и повсеместное распространение цифровых технологий, устройств и средств массовой информации. Изобилие этих средств массовой информации создает множество различных точек зрения. Это не только порождает головокружительное разнообразие нарративов, но и указывает на кризис репрезентации, когда консенсус в отношении войны находится в состоянии постоянного движения. Один из способов отображения этого кризиса репрезентации начинается с признания важности государств в формировании нарративов о войне через официальные источники и влияние на протяжении долгого времени. Проследив официальный нарратив, становится легче показать, как различные способы видения реконфигурируются и включаются для обновления консенсуса или раскалываются и становятся средством, с помощью которого общее понимание подрывается.

По мнению историка Джея Уинтера, взаимодействие между официальным повествованием и альтернативными и неофициальными рассказами о войне представляет собой давнюю диалектику. Эта диалектика происходит, когда традиционные представления о войне встречаются с тем, что основной консенсус может считать трансгрессивным. Зеркально отражая Ролана Бартеза, Винтер называет традиционные образы или общепринятую мудрость о войне "studium", а то, что нарушает или выделяется, - "punctum" (Winter 2017, pp. 62-7). Взаимодействие studium и punctum синтезируется таким образом, что может привести к трансформационным результатам, меняющим понимание войны. Винтер, например, отмечает, что

обычное меняется со временем так, что изображения расчлененных тел или гражданских лиц как объектов войны, будучи, так сказать, исключительными, теперь становятся нормальными. Если они нормализуются... тогда происходит сдвиг от воображения войны как того, что происходит между солдатами, к воображению войны, которая происходит между всеми".

Работа Уинтер имеет решающее значение для выявления того, как контрнарративы реконфигурируют или включаются в консенсусные взгляды на войну и ее отношения с государством и обществом. В то же время этот диалектический метод предлагает полезный способ исследовать кризис репрезентации, возникший в войне и СМИ после 11 сентября.

Проследить влияние войны на коллективное сознание общества в конечном итоге позволяют и ограничивают механизмы, которые делают ее видимой, доступной и понятной. Так, например, историк искусства Ульрих Келлер утверждает, что "первой медийной войной в истории" была Крымская война 1853-6 годов. Хотя трансгрессивных нарративов, которые могли бы возникнуть благодаря этой инновации, было относительно немного, этот момент все же представлял собой "первый исторический случай, когда такие современные институты, как фотожурналистика, литографические прессы и столичный шоу-бизнес, объединились, чтобы создать войну по своему образу и подобию" (Keller 2002, p. ix).

В отличие от войны и репрезентации в XIX и XX веках, социальные медиа использовали глобальный охват интернета и расширили пространство сражений до онлайн и удаленных мест. Это дало уникальную возможность высказаться индивидуальным предпочтениям и мнениям пользователей социальных сетей. Хотя они подвергаются алгоритмизации и подталкивают к крайним взглядам, тем не менее, существует мгновенно доступный, всегда имеющийся архив изображений и повествований о войне. Его масштабы немыслимы с точки зрения доцифровой эпохи.

Общества всегда переосмысливали свое прошлое в свете современных потребностей (Lowenthal 2012), однако архивы социальных сетей позволяют ссылаться на прошлое и настоящее, репрессируя и перефразируя их в заразительных и поляризующих формах. Такое обилие отражает studium и punctum войны, сталкивая и размывая повествования. В результате частные и публичные, незаконные и официальные, трансгрессивные и традиционные нарративы оказываются в беспрецедентном архиве, подключенном к Интернету. Технология, следовательно, облегчает и ограничивает цифрового индивида, поскольку он находит способы внести свой вклад и нарушить основной консенсус по поводу того, что является знанием и что должно быть частью исторической записи.

В этих обстоятельствах, если новая экология войны находится в постоянном состоянии текучести, то попытки "проверки фактов" того, о чем говорят, представляются совершенно абсурдными. На самом деле, попытки возродить своего рода защиту правдивости устного или письменного слова или изображения, обозначенного как "новости", со стороны МСМ конца двадцатого века - это либо неуместная ностальгия, либо попытка управлять punctum и studium войны в политических целях (Applebaum 2020). По крайней мере, некоторые честно признают кризис в журналистике. Например, Джефф Джарвис считает, что "мы находимся в начале долгой, медленной революции, сродни началу эпохи Гутенберга, когда мы вступаем в новую, еще неизвестную эпоху".

Таким образом, наша модель новой экологии войны, хотя и занимается потоком данных о войне в настоящем, признает, что медиа, память и история существуют в новом узле беспрецедентной сложности и масштаба. Это приводит к неустанному перемешиванию studium и punctum войны. В следующих разделах мы разберем это переплетение, чтобы показать, как новая экология войны возникла из диалектических отношений между доцифровым и цифровым порядком ведения войны. Это поможет выявить фундаментальный разрыв в репрезентации, восприятии и опыте войны.

Studium и Punctum of War From Vietnam To Pre-9/11

За двадцать лет, прошедших с 11 сентября по 2021 год, произошли драматические изменения в том, как война фиксируется, документируется и переживается, которые коренным образом изменили то, какие черты войны мы видим и на что обращаем внимание. Чтобы понять, как эти изменения привели к появлению того, что мы называем новой экологией войны, в следующих двух разделах мы адаптируем и используем понятия Винтера studium и punctum, пытаясь показать, как противоборствующие нарративы в войне и медиа взаимодействуют и развиваются с течением времени. В частности, наша цель - показать, как клаузевицкие принципы ведения войны и освещение войны в СМИ взаимодействовали таким образом, чтобы создать определенный тип нарратива о войне на Западе вплоть до 11 сентября. Затем мы можем исследовать, как 11 сентября ознаменовало собой разрыв с прежними представлениями о войне. До 11 сентября "студию" можно было охарактеризовать как взаимосвязь между вещательными СМИ, в основном в виде телевизионных новостей, и концепцией ограниченной войны, которая, пусть и неточно, была основана на Клаузевице. В период после 11 сентября studium и punctum войны взаимодействовали в постоянно ускоряющихся циклах. Это ускорение создало условия, способствовавшие возникновению новой экологии войны.

Восприятие войны неоднократно менялось под воздействием приливов и отливов средств массовой информации и событий, которые, в свою очередь, формировались под воздействием взаимодействия между медиаиндустрией и военным подходом к войне. По мере того как технологии записи, документирования и публикации стали доступны каждому, способность медиаиндустрии действовать таким образом, чтобы укреплять традиционные образы или общепринятую мудрость о войне, была основательно подорвана. Процесс, в ходе которого это произошло, и взаимодействие между studium и punctum войны объясняют, почему возникновение новой экологии войны продолжает маскироваться старыми представлениями о ней.

Начиная с крымского примера, война становится все более сценарной, фотографируемой, снимаемой и телевизионной для масс. Производство войны с помощью СМИ достигло новых массовых аудиторий внутри страны с "войной в гостиной" во Вьетнаме (Арлен, 1966) и глобального телезрелища в реальном времени с войной в Персидском заливе 1991 года. Новостные организации, которым помогали и мешали военные и государства, создавали войны таким образом, чтобы удовлетворить свою аудиторию. В XXI веке ситуация изменилась на противоположную. Теперь технологические компании создают веб-платформы, которые позволяют участникам транслировать свои истории о войне. По сути, это разворот основных принципов медиапроизводства. Когда-то аудитория войны была конечной точкой коммуникации новостей и информации, по крайней мере, с точки зрения линейной, редуктивной, но влиятельной модели медиаисследований "эпохи вещания" (критику см. в Merrin 2014). Напротив, сегодня аудитория больше похожа на узлы сети, часть гиперсвязанной экологии войны, которая постоянно создает и потребляет медиа, но не зависит от традиционных вещателей. Результатом этого является постоянный поток различных мнений и образов войны, так что консенсус относительно того, что такое война, становится гораздо труднее создать и поддерживать.

Однако, несмотря на эти изменения в производстве и потреблении медиа в XXI веке, в современной истории войны и медиа - с точки зрения ее общественной и политической направленности, а также в связи с целыми областями научных работ о войне - абсолютно доминируют телевизионные новости. Этот западный способ восприятия войны перекочевал из XX в XXI век, соединив Вьетнам, войну в Персидском заливе и Балканские войны с более поздними и продолжительными войнами в Ираке и Афганистане, доминируя в понимании войн и их ведения. Это сформировало западное восприятие и отношение к современной войне с точки зрения ее причин, последствий и жертв как к отдаленному, другому и далекому зрелищу.

Важность телевидения для войны стала очевидной во время войны во Вьетнаме. В частности, во Вьетнаме сформировалось устойчивое политическое убеждение, что освещение телевизионных новостей подрывает общественную поддержку военной кампании США и является одной из причин, по которым Америка проиграла войну. Последующие исследования в области медиа показывают нам, что СМИ не были столь влиятельны в формировании внутреннего мнения о войне . Напротив, лишь небольшой процент фильмов-репортажей в телевизионных новостях во время конфликта показывал реальные боевые действия и графические сцены с убитыми и ранеными (Braestrup 1983; Hallin 1986). С точки зрения военных, однако, неудача во Вьетнаме заставила американские вооруженные силы не думать о противоповстанческой борьбе в течение тридцати лет, предшествовавших вторжению в Ирак в 2003 году (Nagl 2005).

Вера в то, что телевизионные репортажи повлияли на общественность, заставив ее отвернуться от участия США во Вьетнаме, повлияла на то, как американские комментаторы и политики формулировали и узаконивали войны в Персидском заливе в 1991 году и в Ираке в 2003 году (Hoskins 2004). Так, президент Джордж Буш в своем телеобращении к нации, объявившем о начале воздушной атаки на военные объекты в Ираке в рамках операции "Буря в пустыне", заявил, что "это не будет еще одним Вьетнамом". В последующих репликах Буш повторил свое прежнее сравнение с Вьетнамом, заявив, что во время войны в Персидском заливе 1991 года "наши войска будут иметь самую лучшую поддержку во всем мире, и их не попросят сражаться с одной рукой, связанной за спиной. Я надеюсь, что эти боевые действия не будут продолжаться долго и что потери будут сведены к абсолютному минимуму" (цит. по Hoskins 2004, pp. 34-5). По мнению администрации Буша, изображение крови на телевидении мешало американским войскам выполнять свою работу, поэтому технологии, тактика и медиа-операции США должны были быть скорректированы, чтобы не отвратить американскую общественность от реалий войны.

К концу кампании, однако, стало ясно, что Бушу и его администрации не стоило беспокоиться о том, чтобы проводить сравнения между войной в Персидском заливе 1991 года и Вьетнамом. Большинство американских новостных сетей - и многие вещательные компании по всему миру, зависящие от системы репортажей пула, - полностью поддержали усилия администрации по дезинфекции изображения войны. Это облегчило создание нарративов, которые укрепляли студию войны, где политика, вооруженные силы и представление конфликта в СМИ находились в гармонии. Таким образом, "Буря в пустыне" стала типичным примером политики другими средствами. Средства массовой информации ограничили насилие войны ее политическими рамками. Это повторили и вооруженные силы, где ежедневные брифинги были посвящены умному оружию с "лазерным наведением" в сочетании с бесконечно повторяющимся видео, снятым камерами в носовой части ракет и спутниковыми снимками. Это помогло военным СМИ представить войну как точный, бесшовный и бескровный конфликт, который ведется чисто и на расстоянии. Как показывает бескровное изображение американской воздушной атаки на иракцев, пытавшихся покинуть Кувейт 26 февраля 1991 года, цель заключалась в том, чтобы не вызвать отторжения у американских зрителей, следящих за новостями в круглосуточных новостных сетях, показывая им сгоревшие автомобили, а не обгоревшие трупы. Однако даже такое освещение продемонстрировало пределы управления средствами массовой информации и заставило военных планировщиков тщательно продумать, как применить силу, когда коалиция направилась к самому Ираку.

Война в Персидском заливе в 1991 году поддержала веру в центральную роль телевизионных новостей как фактора, влияющего на принятие политических решений. Однако эта война также вызвала новую волну публикаций о том, как круглосуточные выпуски новостей в режиме реального времени влияют на политические и военные решения, пытаясь понять "эффект CNN". По мнению таких журналистов, как Ник Гоуинг, репортажи в режиме реального времени влияли на политическую риторику, но редко меняли политику президентов и правительств (Hoskins and O'Loughlin 2010). Другие сместили акцент на медиатизацию войны и роль телевидения в изменении восприятия. То, что большую часть времени происходило очень мало, не было проблемой. Возникало ощущение, что весь мир наблюдает за происходящим. Это создавало общий опыт, независимо от того, откуда вы смотрите - из Белого дома или с улиц Багдада. В результате зрители ощущали непосредственность войны и ожидание того, что вот-вот что-то произойдет. Это делало передачи захватывающими и, безусловно, способствовало укреплению репутации CNN. Именно это, как своего рода новое восприятие войны, положило начало научному направлению "Война и медиа", где нереальность телевизионного зрелища могли теоретизировать такие философы, как Жан Бодрийяр (1991/5), Пол Вирилио (1991) и Маккензи Уорк (1994).

Если война в Персидском заливе укрепила устоявшиеся представления о политической цели войны, то геноцид в Руанде и Бурунди и резня, последовавшая за распадом Югославии, представляют собой нарративы, которые западные СМИ изо всех сил пытались переосмыслить. Во время боснийской войны, например, мир наблюдал за происходящим в ожидании какого-то вмешательства европейских или американских вооруженных сил, в то время как международное сообщество пребывало в состоянии паралича. Даже ежедневные новости с сайта о четырехлетней осаде Сараево не смогли заставить Запад предпринять политические действия. Это должно было положить конец любым предположениям о том, что телевизионные новости могут привести к политическим действиям. Вместо этого, как пишет Дэвид Рифф в своей книге Бойня ,

200 000 боснийских мусульман погибли на глазах у мировых телекамер, а еще более двух миллионов человек были насильственно перемещены. Государство, официально признанное Европейским сообществом, Соединенными Штатами ... и Организацией Объединенных Наций ... , было позволено уничтожить. Пока оно разрушалось, военные силы и чиновники ООН смотрели на это, предлагая "гуманитарную" помощь и протестуя ... , что у международного сообщества не было желания делать что-либо еще". (Rieff 1996, p. 23, цит. по Keenan 2002, p. 104)

Еще большее беспокойство вызывало то, что ежедневный рацион насилия, транслируемый в режиме 24/7, заставил некоторых ученых забеспокоиться о том, что телевидение не столько отбивает у общества желание воевать, сколько заставляет его наслаждаться зрелищем. Таким образом, хотя Тони Блэр мог утверждать, что военная интервенция в Косово в 1999 году была справедливой войной, его Чикагская речь также заложила основу для участия в гуманитарных войнах по всему миру. В этом новом контексте профессор сравнительного литературоведения Томас Кинан поднял вопрос: "А что, если, поскольку операторы и изображения были там, и поскольку они должны были изменить ситуацию просто в силу того, что они показали, катастрофа продолжалась?" (Keenan 2002, p. 340). Если это так, то геноцид и резня представляют собой точку отсчета войны, когда насилие происходит ради насилия и война теряет связь с политическим обоснованием.

Studium и Punctum войны после 11 сентября

До 09:05 по восточному времени во вторник, 11 сентября 2001 года, в понимании войны доминировала студия войны. Однако в тот момент, когда Джордж Буш застыл перед пулом прессы и второклассниками начальной школы имени Эммы Э. Букер в Сарасоте, штат Флорида, пунктум войны должным образом разрушил общепринятое понимание войны. За те несколько мгновений до того, как начальник штаба Энди Кард прошептал президенту на ухо, что "Америка подверглась нападению", вся военно-гражданская бюрократия Соединенных Штатов оказалась неадекватной тем угрозам, с которыми теперь столкнулись американцы. По мере продвижения десятилетия становилось ясно, что это был не просто всплеск в истории войны. Скорее, этот момент нарушения станет нормой в представлениях о войне в XXI веке.

Таким образом, нарративный прилив и отлив вокруг studium и punctum войны стал более очевидным во время и сразу после телевизионных атак на башни-близнецы и Пентагон 11 сентября 2001 года. Представляя собой пик телевизионного зрелища, эти теракты укрепили телевидение в качестве средства массовой информации, выбранного для изображения войны в начале XXI века. В то же время зрелищность и ужас терактов принесли хаос войны прямо в американские дома, чего никогда не могли сделать геноциды в Руанде, Бурунди или Югославии. Поэтому в последующие дни и недели средства массовой информации изо всех сил старались создать такое обрамление событий 11 сентября, которое закрепило бы интерпретацию того, что испытали американцы, включив телевизоры в то утро. Непосредственным инструментом обрамления, который выбрали СМИ и политики, стали ссылки на Перл-Харбор в 1941 году. Однако по мере того, как последующие вторжения в Ирак и Афганистан становились все более трудноразрешимыми, возможность того, что GWOT будет аккуратно вписана в студию войны, вскоре испарилась.

О том, что традиционные представления о войне достигли переломного момента, лучше всего говорит телеобращение президента Джорджа Буша-старшего "Миссия выполнена", прозвучавшее 1 мая 2003 года. Речь была произнесена после падения Багдада, когда военный истеблишмент сообщил ему, что война окончена. Речь Буша запомнилась по двум причинам. Первая - это его утверждение, что эта битва "велась за свободу и мир во всем мире". Другая причина заключается в том, что уже через год стало совершенно ясно, что американцы не смогут удержать контроль над растущим повстанческим движением в Ираке.

Первоначальные решения о вторжении в Ирак были обоснованы клаузевицким мышлением. Однако в 2002 году администрация Буша уже приняла решение игнорировать Женевские конвенции 1949 года в части соблюдения прав Аль-Каиды как законных комбатантов на войне. Вместо этого к "Аль-Каиде" будут относиться как к незаконным комбатантам, а в случае захвата не будут обращаться с военнопленными. Администрация Буша создала новую правовую основу для GWOT, обосновывая ее тем, что эта террористическая организация не соблюдает законы войны и не уважает различия между комбатантами и некомбатантами. Это проигнорировало традиционную мудрость двадцатого века о войне и предвещало спуск к хаосу и беспорядку во время оккупации Ирака. Наиболее наглядно это проявилось в нарушениях прав человека американскими солдатами в отношении иракских заключенных в тюрьме Абу-Грейб в 2004 году.

Как свидетельствуют бесчисленные документальные фильмы об американской оккупации, в этих новых условиях поддержание традиционных нарративов истеблишмента в СМИ стало невозможным. Сам хаос стал следствием того, что американцы не смогли должным образом подготовиться к оккупации и обеспечению безопасности в Ираке, а также предположения, что иракцы будут рады тому, что демократия теперь возможна. Как заметил журналист "Нью-Йорк Таймс" Декстер Филкинс, проблема заключалась в том, что "не было армейских руководств о том, как создать местное правительство, разрушенное 30 годами террора, не было карт для чтения выражений на лице суннитского шейха, не было советов по обращению с городским инженером, который брал взятки, чтобы провести электричество".

Неспособность справиться с техническими аспектами управления обществом уступала лишь непониманию американцами сложностей иракской политики. Следовательно, американцы могли начать кампанию с благими намерениями, пытаясь навести мосты между собой как оккупантами и суннитскими и шиитскими общинами, которые им оставалось контролировать. Однако по мере того, как мародерство, преступность и сведение счетов перерастали в более серьезные нарушения безопасности, средства массовой информации столкнулись с необходимостью рассказывать две истории об Ираке. Одна сторона новостей исходила от пресс-брифингов Временной коалиционной администрации (ВКА), на которых Пол Бреммер, глава ВКА, объяснял, что основная инфраструктура восстанавливается, а службы работают. Другой стороной новостей были очевидные признаки хаоса и беспорядка по всей стране. Хотя в Белом доме утверждали, что не могли предвидеть беспорядки, возникшие после оккупации, на сайте New York Times подготовка администрации была охарактеризована как "план беспорядка".

Олицетворением стратегического провала Америки стало решение ВМС убрать политических аколитов Саддама Хусейна с постов в иракском правительстве и армии. Это решение о дебаасификации вызвало отторжение у суннитской общины, которая была главным бенефициаром использования Саддамом партии Баас для управления религиозными разногласиями в Ираке. Распустив иракскую армию, американцы "создали 450 000 врагов на земле в Ираке". Эти бывшие военнослужащие владели оружием и, не имея работы, не могли содержать свои семьи. В последующие годы, когда в Ираке вспыхнуло межконфессиональное насилие, а американцы ответили на него еще более жесткой тактикой, пресса изо всех сил старалась рассказать историю, которая бы вписывалась в традиционные представления о войне. В результате все большее количество людей, пытавшихся навести порядок, оказывались в ситуации, когда те, кто был готов применить еще более девиантные формы насилия, оказывались не в состоянии справиться с ними. Неспособность американцев учесть социальные и религиозные разногласия в Ираке послужила причиной гражданской войны, которая продолжалась в Ираке следующие полтора десятилетия.

Однако, когда речь заходит о войне и медиа, политические и военные решения представляют собой лишь один аспект истории. Не меньшее значение имеют изменения, происходившие в области медиатехнологий и более широкой информационной инфраструктуры. В этом отношении важно отметить, что эпоха вещания, связанная с МСМ, все больше и больше пыталась диктовать, как сообщать новости. До наступления эры смартфонов и социальных сетей основным средством передачи сообщений, которые не вписывались в студию войны, был веб-блог. Майкл Йон, бывший "зеленый берет" из спецназа США, сыграл здесь важную роль. Предлагая контрнарративы официальным отчетам или сообщениям журналистов, внедренных в вооруженные силы, блог Йона был особенно важен для публикации punctum of war, раскрывая впечатление о войне, которое MSM в противном случае не желала обсуждать.

К 2010 году блоги начали вытесняться смартфонами и социальными сетями. Внезапно пользователи получили возможность транслировать контент через Интернет, не обращаясь к традиционным вещательным компаниям MSM. Это дало возможность любому человеку участвовать в публикации контрпропаганды, противопоставляемой правительствам или вещательным СМИ. По сути, пунктум войны стал нормой в противовес трансгрессивному, определяя то, как будут пониматься последующие войны. Но хотя блики социальных медиа делают опыт войны всегда немедленным, захватывающим и зрелищным, управляемым алгоритмами доминирования внимания, это отвлекает от других форм и мест войны или закрывает их. Радикальная война, как мы ее представили выше, "радикальна" не только по масштабам и последствиям взаимосвязанных трансформаций в медиа, технологиях и инфраструктурах, но и потому, что они, как представляется, выводят войну в открытое пространство и в то же время обеспечивают прикрытие для ее ведения.

Если пунктум войны сегодня является скорее нормой, чем исключением, то война в Украине представляет собой хороший пример того, где сейчас существует Радикальная война. Ибо именно на Украине ажиотаж по поводу связности и заразительности - давнее предположение медиаисследований о связи между знанием и действием - терпит крах. Логика "соединительного поворота" (Hoskins 2011a, b) - внезапного изобилия, повсеместного распространения и непосредственности цифровых медиа, коммуникационных сетей и архивов - наиболее показательна в своих разломах, пробелах и молчании.

Война России против Украины была необъявленной, личность противника - непрозрачной, а конфликт велся солдатами без формы. Но это не война в условиях широковещательных СМИ. Скорее, это скрытая/завуалированная война: видимая, но не видимая, известная, но не известная. Вместо того чтобы осветить эту войну, ее причины и последствия для наблюдающего мира, постоянное проникновение плотных цифровых сетей, социальных сетей, телевизионных станций и прессы, будь то глобальной, региональной или местной, стало источником непрозрачности. Эта непрозрачность, в свою очередь, стала самым важным оружием войны.

Например, неотъемлемой частью военной кампании России против Украины и Крыма стало использование армии троллей для распространения страха, пропаганды и дезинформации (Померанцев, 2019). Частично это включало создание фальшивых аккаунтов в социальных сетях и заманивание украинцев для распространения фальшивых новостей с целью создания путаницы. Так, в одном из интервью бывший сотрудник пресс-службы одной из украинских военизированных группировок рассказал о том, как их оператор Артем (уязвимый и страдающий от посттравматического стрессового расстройства после опыта съемок в бою) подвергся манипуляциям со стороны россиян, использовавших социальные сети. В этом примере сотрудник российской Федеральной службы безопасности (ФСБ) назначил себя модератором группы в Facebook, создав пятнадцать новых аккаунтов (смесь людей и социальных ботов), которые выглядели вполне доброкачественными и содержали вездесущий мем #emergencykittens. Эти аккаунты добавили Артема в свою новую группу, а затем лайкнули несколько постов Артема и написали дружеские и поддерживающие сообщения.

Со временем группа вошла в доверие к Артему настолько, что он стал репостить материалы, критикующие военизированную организацию, на которую он якобы работал, что в итоге привело к его увольнению с работы. Главная проблема Facebook, по словам пресс-атташе, рассказывающего об этой истории, заключалась в том, что материал "распространялся слишком быстро, без какого-либо анализа". Надежность модератора ФСБ эффективно повышалась благодаря критической массе других членов или связей и последующему процессу "лайк", "ссылка" и "поделиться". Артем был завербован в замедленном темпе и в группе, которая казалась подлинной и легитимной, но его подвела скорость обмена ссылками и уверенность в том, что тем, кто поставляет ему информацию, можно доверять.

В этом процессе машинный и человеческий механизмы работают сообща, создавая, по сути, альтернативную реальность, войну в/видимую. Таким образом, как объясняют Надежда Романенко и др. :

Сначала тролль публикует что-то. Затем множество других троллей начинают его лайкать, комментировать и репостить. Алгоритм Facebook воспринимает это как интерес живых людей к этому посту, который начинает появляться в новостных лентах НЕ-троллей, случайно подружившихся с троллем. Если пост оказывается успешным, его начинают репостить обычные люди, а затем и журналисты. По такой же схеме продвигаются видеоролики на YouTube.

И здесь мы имеем триумф цифрового внимания и войны "лайков" (Singer 2018). Информация отмывается через множество ботов и реальных аккаунтов. Это может быть использовано для усиления пропаганды таким образом, что армии троллей прикрываются легитимностью, даже когда они провоцируют пользователей социальных сетей на участие в трендах (Patrikarakos 2017).

Но это не только информационная война между конкурирующими группами или врагами. Напротив, Украина серьезно пострадала от токсичной медиаэкологии, в которой СМИ воюют сами с собой. По словам Натальи Лигачевой, главного редактора НПО "Детектор Медиа": "Идет война между теми журналистами, которые поддерживают власть, и теми, кто ее критикует. В результате люди перестают чему-либо верить... Идет информационная война внутри медиасообщества, особенно в социальных сетях, и это нас ослабляет". Большие надежды цифровой революции на создание ценностей открытого доступа и на силу массового контроля со стороны множества людей оказались ошибочными. Вместо этого "соединительный поворот" привел к тому, что общество больше не может создать целостный образ самого себя, чтобы остановить свои конфликты, или, как сказал в интервью 2017 года Юрий Макаров, украинский телеведущий, "[СМИ]... похожи на отражение в разбитом зеркале". Как следствие, интерпретации войны на Украине застревают в постоянном круговороте контр- и трансгрессивных нарративов, которые заставляют исследователей войны постоянно пытаться догнать ее punctum.

Новая экология войны

Война и возможности участия в ней отдельных людей значительно расширились. Теперь каждый может стать фотографом или журналистом, фиксируя инциденты и снимая события, которые можно публиковать в Интернете и транслировать на весь мир. Однако, помимо этого, простой акт ношения подключенного устройства, которое может обмениваться геокоординатами, означает, что каждый может стать датчиком и невольно сыграть роль в войне. Конечно, люди участвуют в войне через социальные сети, наблюдая и усиливая события, переосмысливая их с учетом исторических данных и памяти людей. Однако, как мы утверждали, это перевернуло модель вещания, возникшую в двадцатом веке, создав сеть производителей и потребителей, которые неустанно делятся, продвигают и оспаривают различные нарративы о войне. Это привело к созданию стольких индивидуальных нарративов о войне, сколько пользователей цифровых устройств участвуют в их обсуждении. В свете количества материалов, которые сейчас создаются, ни компании социальных сетей, ни государство не могут легко контролировать то, что публикуется и говорится в сети. Даже в Китае, стране, которая сделала больше, чем большинство других, чтобы подавить прокол войны, не удалось предотвратить формирование трансгрессивных точек зрения в дискурсе о политическом насилии.

Учитывая масштаб и сложность произошедших изменений, мы утверждаем, что эти новые формы войны невозможно уложить в рамки существующих моделей репрезентации и способов видения мира. Проще говоря, количество данных, которые сейчас существуют, разрушает эпистемические рамки, которые полагаются на стабильные нарративы, рожденные из того, что Эмиль Дюркгейм назвал бы социальным фактом. Вместо этого технологи и государства вынуждены использовать сложные алгоритмы искусственного интеллекта, чтобы попытаться разобраться в растущем объеме данных. Эти инструменты не очень понятны, и поэтому обычные пользователи остаются в неведении относительно моделей данных, которые влияют на то, что они видят в Интернете. Следовательно, пользовательское осмысление носит частичный характер и легко попадает в информационную призму онлайн-жизни. Как объяснила разоблачительница Фрэнсис Хауген, это легко эксплуатируется в корыстных целях компаниями, работающими в социальных сетях, такими как Facebook.

Современная война радикальна тем, что она перешла в четвертое измерение, исказив studium и punctum войны, в котором старый порядок все еще странно присутствует и продолжается, но в то же время не имеет смысла в условиях нового. И сам переход в это измерение запутывает "Радикальную войну", не в последнюю очередь потому, что традиционные нарративы о войне все еще можно найти, борясь за внимание с теми, что находятся в четвертом измерении.

Война в этом измерении, тем не менее, представляет собой фундаментальный разрыв с войной до 11 сентября. Отчасти это объясняется масштабами данных и возможностью почти мгновенного доступа к ним. Однако еще важнее то, что доступность и использование смарт-устройств гарантируют, что миллиарды людей участвуют в войне, осознанно или нет. Цифровые устройства могут быть привязаны к местности. Их микрофоны и камеры можно включать дистанционно. Это создает доступный архив, в котором можно найти информацию для выявления социальных связей. Даже если кто-то не участвует непосредственно в съемке, записи или комментировании войны, потенциал его устройства как датчика остается. Таким образом, партисипативная война предвещает разрыв с моделями политического насилия, которые предполагали различие между жертвой, преступником и сторонним наблюдателем (Hilberg 1993).

Диаграмма: Иерархия насилия

В отличие от такого подхода к политическому насилию, "Радикальная война" устанавливает иерархию насилия, где смарт-устройства фактически гарантируют участие в войне. В результате отношения между жертвой, преступником и сторонним наблюдателем сводятся к категории участника. Устранение этой промежуточной позиции имеет важные, но малопонятные последствия для понимания комбатантов и гражданских лиц на поле боя, в военно-гражданской бюрократии и в связи с тем, как формируется военная мощь в XXI веке.

Еще более губительно для тех, кто придерживается клаузевицкой теории войны, то, что иерархия насилия разрушает гражданско-военные различия, как они сформулированы в "О войне" . Одной из главных задач Клаузевица в "О войне" было учесть страсти людей в их отношении к рациональности, обеспечиваемой правительством, и расчетливым приготовлениям вооруженных сил. Для стратегов начала 1800-х годов это была срочная и важная задача, поскольку, как отмечает историк Питер Парет, война была "вырвана из рук относительно ограниченной элиты, командовавшей профессионалами с большим стажем, и превратилась в дело народа". Не имея основы для понимания того, как использовать страсти народа, консервативные монархии Европы не смогли бы победить французские революционные, а затем и наполеоновские армии (Paret 2004). Клаузевиц рассматривал эту проблему в главе 26 книги 6, когда сказал:

Народная война в цивилизованной Европе - явление девятнадцатого века. У нее есть свои сторонники и противники: последние либо рассматривают ее в политическом смысле как революционное средство, как состояние анархии, объявленное законным, которое так же опасно для общественного порядка внутри страны, как иностранный враг; либо в военном смысле, считая, что результат не соответствует затратам сил нации.

Обозначив проблему, Клаузевиц решил дилемму, как объяснить место народа в войне, построив тринитарную модель, в которой народ, правительство и армия были разделены, но связаны между собой в стремлении направить войну на достижение политической цели.

В XXI веке иерархия войны разрушает тринитарную модель Клаузевица. Страсти людей перенаправлены и искажены в цифровых призмах четвертого измерения. Каждый участвует в войне, если он подключен к Интернету. Это устраняет разделение на гражданских и военных, которое определяло понимание войны до 11 сентября. Эволюционирующий пунктик войны усложняет процесс достижения социального консенсуса по поводу войны. Это не мешает правительствам и вооруженным силам определять политические цели войны, но открывает вопросы о том, как широкие слои общества используются государством. Радикальная война подразумевает уничтожение гражданского населения, в результате чего каждый человек становится средством реализации политических целей, независимо от его статуса комбатанта. ИГ не признает различий между комбатантами и гражданскими лицами (Ingram, Whiteside and Winter 2020); каждый должен выбрать свою сторону.

Таким образом, "Радикальная война" обладает рядом аксиоматических характеристик, которые являются функцией современных информационных инфраструктур. Начнем с того, что каждый может записать и опубликовать свой опыт войны. Хотя вещательные СМИ продолжают работать в XXI веке, их относительная власть нарушается пользователями, производящими свои собственные записи и нарративы. Расщепление мнений до уровня отдельного пользователя медиа - участника - усложняет процесс формулирования и создания консенсуса в отношении войны. Природа подключенных устройств еще больше усложняет эти вопросы, позволяя собирать и использовать в качестве оружия данные и метаданные, которые они производят. Это создает иерархию насилия, которая разрушает разделение между гражданскими и военными структурами таким образом, что его еще предстоит полностью изучить и понять. Однако очевидно, что, помимо этих основных характеристик, радикальная война подразумевает и ряд особенностей, которые определяют отношения между данными, вниманием и контролем. Поскольку эти переменные встречаются в последующих главах, мы перечислим их ниже.

1. Цифровая личность

Иерархия насилия позволяет каждому участвовать в войне. Она также разрушает существующие категории идентичности. Жертва, преступник и сторонний наблюдатель исчезают как надежные маркеры роли человека в войне. Невозможно также удержать категории солдата и гражданского. Вместо этого идентичность сводится к категории участника. Эти участники могут быть или не быть намеренно вовлеченными в онлайн. Однако каждый, кто зарегистрирован у интернет-провайдера (ISP), владеет смартфоном или имеет профиль в социальных сетях, - это цифровой человек. Не гарантировано, что цифровая личность и личность человека - это одно и то же. И сегодня мы можем рассматривать идентичность и анонимность как часть цифрового спектра, в котором могут скрываться люди. Отрицание, фальшь и так называемая "постправда" процветают здесь, чтобы постоянно вносить неопределенность, которая лежит в основе призмы социальных сетей.

2. Плоский опыт войны

Отношения между войной и политическим насилием отражают крах категорий солдата и гражданского. Такое уплощение опыта фактически означает, что можно говорить о войне как о политическом насилии и о политическом насилии как о войне. Для ученых, приверженных Клаузевицу, такое разрушение различий будет неприемлемым. Вопрос о том, можно ли забыть Клаузевица, учитывая его значение для тех, кто занимается изучением войны, остается открытым (Öberg 2014). Однако если мы допускаем возможность того, что практика будет диктовать степень объяснительной силы теории, то мы должны, по крайней мере, принять возможность того, что мир не таков, как говорит Клаузевиц. В этом отношении опыт войны цифрового индивида в XXI веке не может быть легко объяснен тринитарной моделью войны, которая появилась в XIX веке. Это означает, что мы должны искать объяснение войны и политического насилия не только у Клаузевица.

3. Война повсюду

После скоординированных террористических атак в Париже 13 ноября 2015 года, в результате которых погибли 130 человек и сотни получили ранения, президент Франсуа Олланд заявил, что "Франция находится в состоянии войны": "Мы ведем войну против джихадистского терроризма, который угрожает всему миру". Подхватив эстафету на следующей неделе, французский философ Бернар-Анри Леви назвал это войной нового типа: "Итак, это война. Новый вид войны. Война с границами и без границ, с государствами и без государств, война вдвойне новая, потому что в ней смешались нетерриториальная модель "Аль-Каиды" и старая территориальная парадигма, к которой вернулась "Даеш". Но все равно это война".

Мы не хотим сказать, что война будет более или менее кинетической, чем сейчас. Однако пространства, которые война может охватить, простираются далеко за пределы самого поля боя, даже если война по-прежнему имеет физическое, географическое местоположение. Это просто функция широко распространенных информационных инфраструктур, передающих данные о войне и отвлекающих от других форм политического насилия так, как это никогда не было возможно раньше.

4. Оружие цифрового неравенства

Новая экология войны неравномерно распределена по всему миру. Разные страны, организации и вооруженные силы имеют радикально отличающиеся информационные инфраструктуры. Следовательно, траектории движения данных в новой военной экологии различны. Эти инфраструктуры определяют, будут ли данные перемещаться более или менее эффективно (Lewis 2014). Там, где доступ к высокоскоростной передаче данных ограничен, могут возникнуть "узкие места". Или же узкие места могут создаваться субъектами, вмешивающимися в существующую информационную инфраструктуру с целью ограничить передачу данных. Ценность таких "узких мест" заключается в том, что их можно использовать в информационных целях, формируя и перенаправляя внимание таким образом, который может быть полезен тем, кто пытается изменить нарратив. Внимание, уделяемое одним убийствам и не уделяемое другим, намекает на более широкие изменения в ожидаемой взаимосвязи между масштабами войны или человеческих страданий, степенью их освещения и структурными особенностями современных информационных инфраструктур. Это особенно заметно в неравномерном развитии новой экологии войны, где сталкиваются и/или пересекаются локальные и глобальные медиаэкологии.

На самом элементарном уровне цифровое неравенство можно преувеличить, предлагая разным сообществам разную скорость передачи данных. На более сложном уровне цифровое разделение создается и поддерживается за счет создания суверенного интернета. В равной степени способность создать временную сетевую инфраструктуру, обеспечивающую доступ к облачным вычислениям, также гарантирует возможность манипулирования потоками данных и преувеличения информационной асимметрии в попытке контролировать нарративы. Аналогичным образом, предоставление сетевых услуг при покупке смартфона может оставить пользователей привязанными к сетям без доступа к разнообразной медиаэкологии. Наконец, в очень сложных медиаэкологиях цифровыми разрывами можно манипулировать с помощью поддельных голосов и глубоко подделанных видеофайлов.

5. Война, перенасыщенная данными

Проблемы, порожденные нынешним развитием информационной эпохи, во многом обусловлены огромными объемами данных, которые стали результатом процесса датафикации. В медиаисследованиях это рассматривается как часть процесса, который Ник Кулдри и Андреас Хепп называют "глубокой медиатизацией", а именно "волной дигитализации и датафикации", что равносильно "гораздо более интенсивному, чем когда-либо прежде, внедрению медиа в социальные процессы" (Couldry and Hepp 2017, p. 34; Hepp 2019). Но отличительной особенностью сегодняшней эпохи медиа является то, что это внедрение уже не является вопросом нашей зависимости от устройств и сетей, а скорее зависимостью. Эти обстоятельства создают условия для коннективного поворота, в результате которого вся эпистемологическая основа понимания мира оказывается глубоко опосредованной. Даже в этом случае информатизация повседневности приводит к медиатизации войны, которая сводит категории войны и медиа друг с другом, подпитывая процессы усиления в социальных сетях и приводя к феномену войны "как на войне" (Singer 2018). В то же время доступность и обилие информации о войне гарантируют, что подключенные общества могут соприкасаться со зверствами войны с непосредственностью, которой не было ни в один предыдущий момент времени. Результат не заставил членов Совета Безопасности ООН или общества, которые они представляют, требовать более активного военного вмешательства для защиты прав человека. Напротив, это, похоже, питает аппетит к зрелищам.

Сведение медиа и войны в один регистр нарушает традиционную роль историка в формировании социальной версии событий, что, в свою очередь, влияет на то, как мы работаем с памятью и памятью о войне. Философ информации Лучано Флориди считает это "новым порогом между историей и новой эпохой, называемой гиперисторией" (Floridi 2013, pp. 37-8). Он утверждает, что

Эволюцию человечества можно представить в виде трехступенчатой ракеты: в предыстории нет информационно-коммуникационных технологий (ИКТ); в истории есть ИКТ, они записывают и передают данные, но человеческие общества зависят в основном от других видов технологий, касающихся первичных ресурсов и энергии; в гиперистории есть ИКТ, они записывают, передают и, прежде всего, обрабатывают данные, все более автономно, и человеческие общества становятся жизненно зависимыми от них и от информации как основного ресурса. (Floridi 2013, p. 38)

Именно в этих новых обстоятельствах нарративы о войне ускоряются и сталкиваются, что приводит к новым нестабильностям в понимании войны.

6. Ускорение мемориальных дискурсов

Новая экология войны - это не только настоящее, но и признание того, как средства массовой информации, память и история существуют в новом узле беспрецедентной сложности и масштаба, определяя участие и приковывая внимание. То, как война воспринимается, переживается, выигрывается и не выигрывается, легитимизируется, объявляется, ведется и проигрывается, изучается или игнорируется, скрывается и становится видимой для разных участников, для разных целей, в течение времени и с течением времени, связано с воспоминаниями и забвением. Информатизация делает неоднозначным относительно устойчивое развитие этих отношений, а также уверенность и стабильность, которые когда-то предлагали традиционные процессы исторического исследования. Это трансформирует нарративы о войне, изменяя то, как ее понимают участники, нарушая общепринятую историю и заменяя ее мемориальным дискурсом, который стоит независимо от исторических истин.

Но Радикальная война парадоксальна. Она ведется и переживается через радикализацию памяти, а оспариваемое прошлое определяет, чем является война в настоящем. А цифровое настоящее приобретает все большую мемориальную силу, предлагая убежище от незащищенности и непостижимости, которые несут с собой сегодняшние войны. В этом контексте скорость и объем поступающих медиапотоков можно осмыслить только в рамках схематизации того, как выглядят военные действия. Таким образом, осмысление войны в памяти развивается в темпе, который невозможно зафиксировать, это динамичное, образное упражнение, которое направляется и формируется из настоящего, а также должно вписываться в схематические рамки, которые разум формирует на основе прошлого опыта и общепринятых представлений.

Таким образом, то, что есть и что будет с памятью о недавних и разворачивающихся войнах, в гораздо большей степени оспаривается множеством участников благодаря обилию и доступности данных и информации об этих войнах в партисипативной цифровой сфере. Эти тенденции меняют способы реконструкции памяти и способы защиты историками своей роли в условиях, когда "прошлое становится тем, что каждый человек решает принять за правду" (Lowenthal 2012, p. 3). В призме социальных медиа достижение устоявшейся версии событий, учитывая постоянное размещение и смешение мнений, информации и дезинформации, растягивает исторический метод (Hauter 2021).

7. Взломанное изображение

Цифровое изображение не может быть надежно защищено. Теперь, когда солдаты находятся в цифровой глобальной сети, цифровые изображения используются в кампаниях, требующих определенной видимости или маскировки. Как и в случае с "маленькими зелеными человечками", участвовавшими в прокси-войне России против Украины, они подвержены риску как случайного, так и преднамеренного воздействия. И это касается каждого, кто пользуется Интернетом, независимо от того, откуда он родом. Так, американские солдаты, стремясь поддерживать себя в форме, загружают данные со своих устройств Fitbit в облако и при этом передают свои геолокационные данные противникам, что равносильно значительным нарушениям операционной безопасности. В равной степени селфи, сделанные российскими солдатами, помогли украинцам и международным расследовательским сообществам , таким как Bellingcat, разрушить российские пропагандистские усилия, утверждающие, что "российских солдат в Украине нет". Аналогичным образом Bellingcat развенчал утверждения о том, что за покушением на убийство Сергея и Юлии Скрипаль в городе Солсбери не стоит российская военная разведка. В 2019 году эти провалы привели к тому, что Государственная дума России приняла закон "против селфи", запрещающий военнослужащим носить с собой или использовать подключенные к интернету устройства для обмена информацией о своей службе. Несомненно, элементарные утечки будут устранены, но, учитывая продолжающееся продвижение IOT и сетевого поля боя, очевидно, что глубоко опосредованный цифровой мир будет и дальше предоставлять новые векторы для взлома данных и манипулирования ими в пропагандистских целях. Таким образом, "Радикальная война" нуждается в объективе, который подчеркивает сложные взаимозависимые отношения между военной пропагандой, интеллектуальными устройствами и веб-платформами, а также учитывает изменившуюся роль изображения в поддержании и подрыве военных кампаний.

Извлечение смысла из радикальной войны

Как же мы можем начать понимать то, что мы называем новой экологией войны? Мы используем этот термин, чтобы доказать необходимость целостного представления о войне, медиа и обществе, чтобы не упустить из виду и не изолировать ни один из их взаимосвязанных элементов, опыта и эффектов. Вместо этого мы утверждаем, что Радикальная война пронизана данными, она ведется и переживается, раскрывается и скрывается в рамках и с помощью новой базы знаний или "информационной инфраструктуры" (Bowker and Star 2000). Раскрыть эту экологию - значит переосмыслить параметры войны, включить в нее человеческие и нечеловеческие элементы, разоблачить присвоение ее информационных инфраструктур и подвергнуть сомнению неэффекты СМИ в той же степени, что и заявленные эффекты.

Таким образом, размышляя над идеей радикальной войны, мы должны задуматься о том, как смарт-устройства и современные информационные инфраструктуры переосмысливают участие и переделывают отношения между войной, обществом и СМИ. В последующих главах мы начинаем намечать, где могут лежать главные вызовы в этой новой связке в связи с организующими принципами данных, внимания и контроля. Мы признаем, что повестка дня, которую мы излагаем, гораздо шире, чем мы можем в данном документе. Несмотря на это, основной характеристикой Радикальной войны является понятие иерархии насилия между комбатантами и некомбатантами. Эта иерархия обеспечивает доступность данных и метаданных для ускорения войны, а также для определения того, как выявляются и атакуются новые цели.

Очевидно также и то, что информатизация значительно усложнит процесс достижения консенсуса относительно места войны в обществе. Это нарушает традиционную роль историка в формировании социально приемлемой версии событий и делает память еще более значимым фактором в формировании внимания. Обилие данных также приводит самих технологов к власти, позволяя им брать еще больший контроль над отдельными аспектами общества, поскольку их системы вытесняют способность правительств управлять своими суверенными географическими территориями. Это имеет важные и еще недостаточно изученные последствия для военно-гражданских отношений, на которые мы можем лишь указать. Наконец, новая экология войны сама находится в состоянии постоянного движения, поскольку новые технологии и опыт формируют и перестраивают нарративы войны. Это требует внимания, если мы хотим понять войну в XXI веке.

Диаграмма: Данные

РАЗОРВАННОЕ ПОЛЕ БОЯ

В четверг, 13 мая 2021 года, телеканал MSM сообщил, что Армия обороны Израиля (ЦАХАЛ) сосредоточилась на границе сектора Газа. Судя по всему, ЦАХАЛ готовился к вторжению и последующей оккупации Газы. На следующий день журналисты получили сообщение в WhatsApp о том, что вторжение началось. Однако по прошествии дня стало ясно, что войска не вошли в Газу, а вместо этого началась воздушная кампания. По мнению некоторых комментаторов, это было частью дезинформационной кампании ЦАХАЛа. Очевидно, целью было убедить ХАМАС сконцентрировать своих бойцов в ряде подземных туннелей для подготовки к боевым действиям. В этом случае они представляли бы собой идеальную цель для ВВС ЦАХАЛа. Как впоследствии объяснил Нир Двори, военный репортер одной из израильских новостных сетей: "Затем в течение 35 минут 160 самолетов парят над Газой и сбрасывают 450 бомб, что составляет более 80 тонн взрывчатки, на все "метро" Газы". Раздосадованные журналисты впоследствии жаловались, что СМИ были развернуты как часть военной кампании ЦАХАЛа. Очевидно, что представителей СМИ обманом заставили помогать ЦАХАЛу уничтожать боевиков ХАМАСа.

Идея о том, что вооруженные силы могут использовать МСМ для формирования поля боя, не нова. Однако в новой экологии войны управление СМИ - это не просто разговор с журналистами. В самом деле, даже в то время, когда в эфире звучала передача MSM, ЦАХАЛ также попросил израильтян, живущих вблизи границы с Газой , отключить свои веб-камеры. Цель заключалась в том, чтобы лишить ХАМАС возможности взломать эти устройства и использовать записи для определения целей или пропаганды. Этим требованием ЦАХАЛ косвенно признал, что не сможет предотвратить захват этих систем ХАМАСом и их использование против Израиля. Вместо этого они решили вмешаться более непосредственно, попросив израильтян выключить эти устройства.

В ходе кампании против ХАМАС ЦАХАЛ нанес авиаудары по нескольким высотным зданиям, в которых, по их мнению, находились боевики ХАМАС. В одном из разрушенных зданий также располагались основные информационные агентства Associated Press и Al Jazeera. ЦАХАЛ пытался оправдать нападение на офисы двух международных новостных компаний на том основании, что в их зданиях также находились вражеские комбатанты. Нападение на эти здания также имело чистый эффект препятствования освещению событий, что, как надеялись в ЦАХАЛе, будет способствовать дальнейшему формированию медийной среды.

С одной стороны, атаковав офисы двух крупных новостных сетей, ЦАХАЛ стремился контролировать скорость, с которой вещательные СМИ могли бы передавать сюжеты из сектора Газа. С другой стороны, ЦАХАЛ не мог контролировать информацию, полученную с помощью взломанных устройств. Как заметила журналистка New Yorker и жительница Тель-Авива Рут Маргалит, ЦАХАЛ больше не мог контролировать то, как насилие может быть представлено в Израиле и за его пределами:

Это был первый раз, когда вы увидели, как социальные сети поднимают голову... Вы увидели, как разрушается вездесущая военная цензура в Израиле. До этого момента все новости в Израиле, а также иностранные новостные агентства должны были проходить через военную цензуру. И вдруг из-за социальных сетей и других видов интернет-журналистики [ sic ] ... военная цензура потеряла свое место. И я думаю, что в Израиле израильская армия и израильское правительство, безусловно, пытаются решить эту проблему. Как контролировать повествование и не пускать в эфир определенные истории? И правда в том, что теперь они действительно не могут.

Высказывание Маргалит указывает на проблему, с которой сегодня сталкиваются вооруженные силы. Люди участвуют в войне благодаря своим подключенным устройствам. Военная деятельность и ее репрезентация в медиа-версии XXI века глубоко переплетены, что определяет то, как вооруженные силы готовятся к войне. Теперь вооруженные силы должны обладать способностью вести боевые действия со скоростью передачи данных. Это позволит им опережать информационные поводы, формируя сюжеты еще до того, как журналисты успеют выйти в эфир. Однако последствия этого еще предстоит как следует продумать. В этой главе мы рассмотрим, откуда взялись эти идеи, и объясним, почему ведение боевых действий на фоне скорости передачи информационных траекторий о войне является проблемой, особенно в том, что касается осмысления и извлечения уроков из войны.

***

В двадцатом веке поля сражений географически располагались в разных точках мира. К середине 2000-х годов, с появлением круглосуточных вещательных СМИ, по словам генерала британской армии сэра Руперта Смита, появился "театр военных действий" (Smith 2006), который продолжал занимать определенное пространство. По аналогии с усилиями ЦАХАЛа в отношении ХАМАСа весной 2021 года, испытание заключалось в том, как управлять историей, которую вооруженные силы повторяли для своей новой телеаудитории. Во втором десятилетии XXI века задача, стоящая перед военными, изменилась. Теперь практически каждый может транслировать происходящее через свой смартфон. Это новое поле боя, насыщенное данными, распространяет информацию по дуге траекторий, простирающейся от непосредственных окрестностей самого сражения до интернета и социальных сетей. В результате поле боя вышло за пределы физического пространства, и его можно найти в различных контекстах по всему миру. Более того, эти данные могут быть прочитаны, перемотаны, повторно использованы и перетекстуализированы снова и снова, причем так, что их невозможно предугадать. Множество нарративов, которые они создают, и асинхронный способ их появления перевернули представление Смита о театре военных действий, хотя и затушевали политическое обоснование войны.

Для военных эта ускоренная информационная среда затрудняет извлечение уроков. Если военные операции должны идти в ногу со скоростью распространения информации по гражданским сетям передачи данных, то когда же прекращается война? Если война всегда читается, перематывается, используется повторно и перетекстурируется, какой шанс отразить ее в отчете после операции? Процессы дигитализации ставят под сомнение способность государства управлять своим архивом. Процессы информатизации подразумевают, что истины войны станут еще более мутными в цифровых призмах новой экологии войны. Это имеет серьезные последствия для того, как военные организации и общество генерируют смысл истории.

Теперь, когда война носит партисипативный характер, гражданские лица выступают на поле боя не только в качестве клавиатурных воинов, живых щитов или сопутствующего ущерба, но и как невольные участники войны. В случае с ЦАХАЛом подключенные устройства предоставляют координаты глобального позиционирования и все материалы, которые люди записывают или отмечают в Интернете. Это расширяет поле боя военных, предоставляя данные, которые, в свою очередь, могут быть использованы в качестве оружия при составлении списков целей. В зависимости от наблюдателя и местонахождения гражданского лица, его законные права могут быть нарушены (McDonald 2017). В этом случае их нельзя классифицировать как сторонних наблюдателей, вместо этого они становятся жертвами или преступниками.

Это не только создало неопределенность в отношении эффектов, которые будущие военные технологии способны оказывать в бою, но и нарушило способность военных определять политические послания, которые могут быть получены в результате применения силы (Rid 2007; Briant 2015a, 2015b). Это представляет собой вполне реальную проблему для вооруженных сил, поскольку мы больше не можем обсуждать военную эффективность, не говоря при этом о воздействии на аудиторию.

Эта задача усложняется еще и скоростью распространения данных. Данные генерируются различными субъектами как внутри вооруженных сил, так и за их пределами. Эти военные и гражданские субъекты имеют разные потребности, используют разные информационные инфраструктуры и по-разному привлекают свою аудиторию. Разделение и классификация безопасности гарантируют, что военные информационные инфраструктуры работают медленнее, чем гражданские, работающие в открытых сетях. Очевидно, что это влияет на то, кто и когда что видит. Это также говорит нам о неравномерности новой экологии войны. В то же время мы начинаем получать представление о "глубокой медиатизации" (Hepp 2019) повседневной жизни и соответствующих интерпретационных рамках, которые формируют понимание войны военными.

В результате рушатся расстояния и границы, возникает асинхронный опыт войны и воссоздается война в онлайн-пространстве, заставляющая противников сражаться друг с другом в четвертом измерении. Детерриториализуя войну, мы обнаруживаем, что она возникает повсюду, складывая мемы, образы и нарративы таким образом, чтобы преступить национальные границы аналогового мира и физического места любого конкретного конфликта (Gregory 2011; Singer 2018). Победа в этом контексте не означает решительных действий, приводящих к окончательным результатам, но для одних представляется аналогом форм ограниченной войны (Стокер 2019), а для других - процессом управления насилием (О'Дрисколл 2019). В то же время цифровизация подпитывает и расширяет цикл мышления, в котором классические категории войны и мира, комбатантов и гражданских лиц, внутри и вне государства (Walker 1992) больше не помогают нам понять широту изменений, вызванных Радикальной войной.

Эти проблемы будут множиться по мере того, как технологи будут внедрять МИОТ (см. Приложение) непосредственно на поле боя, усложняя существующие схемы передачи данных, интеграции систем и управления боевым пространством, даже если они стремятся ускорить ведение боевых действий. При этом внимание концентрируется на сборе, анализе и целеуказании разведывательных данных, поскольку боевые действия актуальны лишь настолько, насколько велика способность обрабатывать данные для выявления целей (Nordin and Öberg 2015). Повышенное внимание к данным выявляет ряд организационных и бюрократических несоответствий. Становится ясно, что траектории движения данных быстрее на поле боя, но медленнее в более широких и, как правило, старых государственных инфраструктурах, где требуются более взвешенные подходы к принятию решений. В то же время участники, не носящие военной формы и не ограниченные протоколами безопасности, будут продолжать использовать гражданские информационные инфраструктуры для распространения данных с поля боя даже быстрее, чем это могут делать сами вооруженные силы.

Это создает ряд проблем. Первая заключается в том, что гражданские информационные инфраструктуры усложняют усилия военных по сохранению информационного преимущества на поле боя. Вторая заключается в том, что вооруженные силы должны вести учет, чтобы они могли извлекать уроки из прошлых действий. В то же время эти записи должны быть способны выдержать такую тщательную проверку, которая возникает при преследовании солдат за военные преступления. Наконец, гражданские участники могут записывать и загружать информацию о событиях, раскрывая пробелы между заявлениями вооруженных сил и реальностью их действий.

Но на этом проблемы цифровизации не заканчиваются, поскольку уже сейчас ясно, что многочисленные траектории движения данных затуманивают и определяют восприятие и ведение боя. А сами противники стремятся манипулировать новой экологией войны, чтобы посеять неопределенность, смятение и создать пространство для стратегического преимущества. В результате получается странное сопоставление, когда ускорение военных действий с применением алгоритмов и точного нацеливания дегуманизирует акт войны, в то время как противник успешно гуманизирует его в онлайн-повествованиях, которые он разрабатывает для мотивации сторонников и запугивания противников.

Как мы объясним далее, это разрушает опыт сражения. Одно военное событие может породить множество траекторий данных. Эти траектории не разбегаются с поля боя с одинаковой скоростью. Результат проявляется в двух основных измерениях. Первое - это импульс к увеличению темпа военных операций, чтобы у вооруженных сил был шанс двигаться так же быстро, как общественные информационные траектории. Второй показывает, что правительственный процесс осмысления официальных данных или данных из открытых источников, пригодных для извлечения уроков из войны, не поспевает за скоростью, с которой проходят сами кинетические операции. В результате вооруженные силы начинают использовать такие инновации, как искусственный интеллект, роботизация и автономные системы, которые позволяют им обрабатывать массивы данных со скоростью их движения, не имея возможности институционализировать знания в рамках всей организации.

Все это приводит к разрыву между ускорением военных действий, цифровизацией государственной практики и подходами к ведению государственного учета. Этим пользуются технологи, создающие архивы "на лету". Не имея возможности эффективно управлять этими архивами или поддерживать их, государство вынуждено полагаться на частные информационные инфраструктуры для распространения знаний. Это создает пространство для правительственных чиновников, которые могут использовать WhatsApp для принятия решений и в то же время утверждать, что эти сообщения не подлежат проверке или запросам о свободе информации. Это, в свою очередь, представляет собой еще одно вытеснение государства, имеющее значительные последствия для того, как мы создаем военную историю и память в новой экологии войны. Однако, чтобы понять, как связаны архивы, история и война, мы должны начать с рассмотрения сетевого поля боя, которое возникло в результате войн в Ираке и Афганистане как часть GWOT.

Слияние данных и поле боя ГВОТ

Среди тех западных государств, которые "являются союзниками или союзницами Соединенных Штатов" и которые "воюют, используя методы, впервые разработанные и усовершенствованные Соединенными Штатами", мгновенная, дистанционная война теперь доминирует в представлении военных (Kilcullen 2020). Хотя эти идеи отражают кибернетическое мышление двадцатого века, способность объединить многочисленные государственные и частные источники данных таким образом, чтобы облегчить точное нацеливание в реальном времени на отдельных людей и вплоть до средств на поле боя, была впервые применена Соединенными Штатами во время войны в Ираке. В поддержку этого процесса американские вооруженные силы стали пионерами в разработке разведывательных ячеек Fusion Cells. Эти ячейки объединили ряд разведывательных служб, которые могли выявлять и реконструировать социальные сети, добывать данные, захваченные спецназом, и перерабатывать их в последующие рейды той же ночью. Сочетание систем и интеграции данных дало Западу очень мощный военный рычаг, который теперь используется для управления угрозами, возникающими по всему миру.

Однако для тех, кто хочет бросить вызов существующему мировому порядку, нейтрализация западных преимуществ с позиций военной слабости представляется заоблачной надеждой. И все же, как показывают поля сражений GWOT, география, СВУ и мобильный телефон оказались эффективным противодействием эволюции западных военных технологий (Kilcullen 2020). То, что некоторые могут назвать "шоком старого", - старые технологии были перепрофилированы для достижения удивительного военного эффекта (Edgerton 2008). Оружие, построенное по принципу джерри, с использованием легкодоступных программных приложений из операционных систем мобильных телефонов/планшетов, используется для помощи повстанцам в борьбе с противником, используя преимущества открытого общества для повышения эффективности оружия (Hashim 2018). В результате передовой наблюдатель, использующий мобильный телефон и приложение Google Earth, может связаться с удаленной огневой группой, тем самым повышая точность наведения аналоговых устройств, таких как миномет. Сами по себе эти технологии не могут привести к победе, но при аккуратном использовании они помогают направить противника в городские пейзажи и ограниченные ландшафты. Это, в свою очередь, облегчает организацию засад и создание тактического преимущества.

Плохая подготовка и отсутствие тактических изысков являются проблемой для повстанцев, однако цель состоит не в том, чтобы сойтись в перестрелке с профессиональными армиями, а в том, чтобы получить максимальный политический эффект от каждого столкновения (Hashim 2018). Важно не количество погибших, а создание зрелища, которое можно транслировать через Интернет. При планировании боевики могут продумать наилучшее место для съемки взрыва СВУ. Затем это можно записать и выложить в сеть, усилив тем самым идею сопротивления. Это не только укрепляет поддержку среди тех, кого можно убедить присоединиться к повстанцам, но и демонстрирует понимание того, что они должны использовать открытое общество Запада в попытке подорвать волю повстанцев к борьбе. Таким образом, для тех, кто пытается противостоять военному доминированию Запада, цифровые пространства создают возможности для усиления эффекта войны - нейтрализации и подрыва предпочтений Запада по переносу рисков (Shaw 2005) - путем использования онлайн-мира в целях продвижения политических программ.

Учитывая характер местности и структуру общества в Ираке и Афганистане, повстанцы должны были отработать несколько различных тактик, чтобы победить силы Запада. Трудно обобщать, но в отношении войны в Ираке повстанцы предпочитали действовать в городах, запугивая противника, чтобы тот слишком остро реагировал, и используя террористов-смертников, чтобы вызвать массовую гибель людей и создать атмосферу небезопасности между религиозными общинами (Ford and Michaels 2011). В отличие от этого, Афганистан - это малонаселенная и преимущественно сельская местность, которая требовала значительного развертывания войск для создания постоянного присутствия на местах. Это оказалось непосильной задачей для западных правительств, в результате чего в середине кампании контрповстанцы пытались зачистить повстанцев, в то время как талибы отступали в свои убежища в Пакистане (Chaudhuri and Farrell 2011). В обеих войнах Запад пытался сдержать, а затем ликвидировать сети повстанцев, которые поддерживали операции против войск США и союзников.

Нелегко составить карту и проследить возникновение информационной среды, которая позволила разработать военную доктрину, отрицающую преимущества Запада в области дистанционных технологий, системной интеграции и высокоточных боеприпасов. Однако очевидно, что решающую роль в формировании новой экологии войны сыграло сочетание инструментов и устройств. Они используют западную информационную инфраструктуру против вооруженных сил Запада и таким образом, что создают медиасреду, которую комбатанты не могут контролировать самостоятельно. Важнейшими среди этих технологий являются появление Web 2.0 - эволюции Интернета, которая позволила пользователям публиковать и сотрудничать в качестве соавторов пользовательского контента, - и широкое распространение смартфонов. В сочетании обе эти системы упростили отслеживание и монетизацию общественного участия за счет сбора данных о том, кто посещает сайт, что он просматривает и какие сайты он посещает дальше. Эти системы, разработанные для того, чтобы пользователи могли легче создавать свой собственный веб-контент, помечать его, фотографировать и снимать на видео, а затем делиться им в социальных сетях, были приняты пользователями на ура.

Переход цифрового мира с Запада на остальные страны происходил неравномерно. Это создало возможности для тех, кто хочет направить в ложном направлении западную военную технику и использовать события на поле боя в политических целях. Учитывая зависимость от цифровых СМИ и Интернета в плане усиления результатов сражений, подход, направленный на создание путаницы и дезориентации, предполагает большую подготовку СМИ на поле боя. Задача состоит в том, чтобы создать такое соотношение цифрового шума и реального сигнала, которое замедлило бы способность аналитиков отслеживать и отличать факты от вымысла. Если для дальнейшего увеличения масштабов истории можно использовать и второстепенных свидетелей события, и это будет повторяться достаточно часто, то это может привести к тому, что событие выйдет из глубины Интернета и завоюет доверие, попав на основные новостные сайты.

Напротив, в то время как западный образ мышления о войне сформировался под влиянием решимости совершенствовать дистанционную, мгновенную войну, иерархические командные структуры, которые традиционно позволяли западным странам производить военную мощь, испытывают трудности с управлением новостными СМИ XXI века. Эти проблемы управления СМИ уходят корнями в две войны двадцатого века. Во время войны во Вьетнаме американское командование применяло мягкий подход к контролю за передвижением журналистов, позволяя им посещать поля сражений без военного сопровождения. Это позволило получить более полное представление о ходе противоповстанческих действий во Вьетнаме, но также означало, что американские командиры не могли контролировать то, как американские граждане могут видеть войну. В результате во Вьетнаме сформировалась культура подозрительности между военными, которые считали, что журналисты не понимают войны и подрывают их усилия, и журналистами, подозрительно относящимися к военным, которые не были уверены, что американские командиры что-то скрывают (Rid and Hecker 2009).

Однако ко времени войны в Персидском заливе 1991 года репортеры оказались в условиях жесткого управления СМИ "сверху вниз" (Merrin 2018). Чтобы контролировать журналистов, была создана "система пула", "в рамках которой избранные журналисты, преимущественно англо-американские, получали аккредитацию от военных и допускались к работе рядом с войсками" (Rid and Hecker 2009). Несмотря на технические возможности практически мгновенной трансляции с поля боя в редакции новостей двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, военные и новостные СМИ не испытывали особых трений во время совместной работы. Отчасти это объясняется тем, что война закончилась так быстро, а отчасти тем, что уничтожение вооруженных сил Саддама Хусейна происходило в основном за горизонтом в результате применения боеприпасов, доставленных с воздуха.

С точки зрения боевой культуры американские вооруженные силы плохо относились к журналистам, рассматривая СМИ с подозрением и как нечто, чем нужно управлять, даже когда основные усилия были направлены на оказание кинетического воздействия на поле боя. Поэтому во время войны в Ираке в 2003 году, столкнувшись с нерегулярными противниками, готовыми использовать технологии Web 2.0 и смартфонов для пропагандистских целей, американские командиры поначалу с трудом приспосабливались к новой медиасреде так же, как традиционные MSM боролись с гражданскими журналистами. Связанные иерархическими подходами к управлению СМИ, требующие разрешения от более высоких уровней в командной цепочке, военные потратили время, чтобы приспособиться к новым медиаусловиям, с которыми они столкнулись в Ираке и Афганистане (Rid 2007).

Традиционная военная иерархия, безграмотность СМИ и определенная настороженность в отношении последствий для кибербезопасности, связанных с использованием веб-платформ, не позволили американцам одержать победу в войне за общественное мнение в онлайн-пространстве. В отличие от этого, джихадистские медиа-операции очень тщательно управлялись, чтобы тесно увязать онлайн и офлайн-пропаганду с военными действиями. Целью было объединить друзей, обмануть врагов и подготовить информационную среду, чтобы они могли быстрее донести свои сообщения до американских противников (Whiteside 2020). Это давало преимущество перед американскими СМИ, помогая формировать тактическую и оперативную обстановку путем обмана или введения в заблуждение. Более того, это могло сыграть на руку тем повстанцам, которые понимали важность донесения своих политических идей.

Скорость и успех повстанцев, в свою очередь, потребовали от американских командиров большего: им пришлось составлять сценарий потенциальной войны со СМИ таким образом, чтобы к моменту запланированного боевого столкновения сообщения в СМИ уже были одобрены вышестоящими штабами и подготовлены к публикации в Интернете и в СМИ. В результате произошла эволюция военной практики, в которой операции по оказанию влияния и работе со СМИ были поставлены в один ряд с использованием кинетического воздействия для достижения успешных военных и политических результатов. К концу 2000-х годов военная доктрина США и коалиций развилась до такой степени, что операция могла быть направлена на лишение противника доступа к местности или группе населения и в то же время на разработку медиа-сообщения, которое бы консолидировало поддержку среди убежденных и одновременно пыталось привлечь поддержку неприсоединившихся.

Эффективность американской доктрины информационной войны, тем не менее, была предметом серьезных споров. Действительно, учитывая сложность информационной среды, в которой действовали и которую пытались формировать американские войска - подчиненные военные командования, глобальные СМИ, местные информационные агентства, зарубежная и отечественная пресса, гражданские журналисты, НПО, местные блогеры и влоггеры, - неудивительно, что процесс определения целевых аудиторий и контроля над тем, каким образом будет распространяться информация, был сложным и не всегда успешным. В сочетании со множеством разрозненных организаций, участвующих в определении и формировании информационной среды - от офицеров по связям с общественностью и публичной дипломатии Министерства обороны до офицеров Госдепартамента, ЦРУ и по психологической войне/информационным операциям на театре военных действий, - сложность американской армии означала, что быстрые ответы на вражескую пропаганду иногда были затруднительны.

Даже когда западные силы разрабатывали методы противодействия информационной войне, британские и американские войска пытались усовершенствовать военную практику, чтобы действовать быстрее, чем их противники. Это привело к тому, что командиры разработали военный инструмент для победы над противником еще до того, как им удалось начать свою информационную войну. Решающим фактором стало принятие методов, которые отражали действия самих повстанцев. Генерал Стэнли Маккристал, возглавлявший Объединенное командование специальных операций в 2003-8 годах, знаменито заявил, что "для победы над сетью нужна сеть", и применил подход, предполагавший объединение анализа различных источников данных в ячейку Fusion Cell, которая могла использоваться для руководства военными действиями. При этом особое внимание уделялось выявлению сети повстанцев, а затем нацеливанию на ключевых людей или узлы в этой сети. В военной доктрине, которая появилась в результате этого, подчеркивалась польза молниеносной скорости и последовательных, почти мгновенных множественных ударов с целью вывести противника из равновесия, чтобы он не смог начать свои собственные террористические атаки. Кульминацией этой доктрины, известной как Find, Fix, Finish, Exploit, Analyse (F3EA), стало объединение информации из множества источников и агентств разведки, включая, например, использование мобильных телефонов, разведку изображений и местных информаторов (Ford 2012). Затем эта информация предоставлялась спецназу для захвата или уничтожения целей и сбора информации, которая могла быть использована для дальнейшего выявления и разрушения социальной сети повстанцев. Действуя на большой скорости, спецназ мог выходить несколько раз за ночь для нанесения последовательных и множественных ударов по целям, используя разведданные, полученные в одном месте, для определения следующей цели.

Атакуя сеть повстанцев, цель контртеррористических рейдов заключалась в том, чтобы разгромить повстанческие ячейки до того, как они будут готовы нанести удар, и таким образом создать период времени, в течение которого лидеры общин могли бы вести переговоры и достичь какого-то политического урегулирования, не опасаясь террористических атак. Если часть сети удавалось уничтожить, то это оставляло другие террористические ячейки в организации в неопределенности относительно того, могут ли они быть атакованы следующими. Это, в свою очередь, создавало ряд дополнительных проблем. В первом случае повстанцы уходили в подполье, разбивая свою ячеистую структуру на большее количество отделений, чтобы было сложнее последовательно атаковать каждую ячейку и свернуть сеть. Во втором случае террористы могут быть склонны к еще более драматическим проявлениям насилия с целью заманить своих врагов и заставить их применить больше силы, чем это было необходимо. Транслируя эту эскалационную динамику, повстанцы могут еще больше дискредитировать контрповстанцев как хищных захватчиков (Urban 2010).

Однако, к сожалению для американцев, стратегия, направленная на то, чтобы "выиграть время для неизменно медленных улучшений в управлении", а не на прямое политическое урегулирование, не гарантировала политического успеха (Farrell 2017). Например, в Афганистане, как заметил один бывший министр правительства Талибана, а в 2011 году ведущий член пропагандистской ячейки повстанцев: "У нас нет ни календарей, ни часов, ни калькуляторов, как у американцев"; скорее, "с точки зрения талибов, время еще даже не началось". Американский солдат, по его словам, "запускает секундомер, отсчитывая каждую секунду, минуту и час, пока не вернется домой". В отличие от них, "наши молодые бойцы... не думают о времени и последствиях, а только о бесконечной борьбе за победу". Эти бойцы измеряют время тем, сколько времени им потребуется, чтобы отрастить волосы".

Неявное противоречие, содержащееся в скорости американских операций, заключалось в том, что эти методы не могли привести к политической победе над противником, который был готов нести потери и использовать это в целях онлайн-пропаганды. Американские операции также не могли победить противника, который мог найти убежище в странах, куда западные вооруженные силы не были готовы вторгнуться, или скрываться в трудно контролируемых географических районах (Innes, 2021). Все, что могли сделать американцы, - это снизить скорость, с которой противник мог бы проводить свои собственные наступательные операции. Победить повстанцев было выше их сил.

Это не значит, что разведка с помощью изображений и наблюдения в сочетании с инструментами обработки данных не может быть чрезвычайно успешной для триангуляции террористических ячеек, которые выходят из укрытия и используют современные средства связи для организации своей деятельности. Однако повстанцы не станут вести переговоры с теми, кто отказывает им в их законных политических правах. Таким образом, несмотря на всю свою изощренность, парадокс военной техники, специально разработанной для атаки на повстанческие сети, заключался в том, что на практике она скорее сдерживала активность противника, чем заставляла его признать свое поражение. Хуже того, даже когда разворачивалась трясина в Ираке, а затем в Афганистане, девятилетние поиски Усамы бен Ладена подразумевали, что западные силы были бессильны против противника, который был готов искренне посвятить себя их делу. Действительно, оставаясь вне телефонной и интернет-сети, бин Ладен успешно продемонстрировал способ скрываться в Пакистане, американском марионеточном государстве, и при этом координировать всемирную террористическую сеть (Owen 2013). Это дало исламистам достаточно времени, чтобы сохранить свое движение, вдохновиться бин Ладеном и организовать собственную форму политического и военного сопротивления, взяв то, что было усвоено в Ираке и Афганистане, и отточив это для будущих войн по всему Леванту (Hashim 2018). Повстанческие движения в Ираке и Афганистане не привели к свершившемуся факту, присущему западному представлению о поле боя, а породили вечную войну. Запад, возможно, надеялся на быстрые победы, но постоянные промахи помогли его врагам взять под контроль график.

Парадокс ускорения войны

Поля сражений GWOT показали, как информационные инфраструктуры, данные и военные действия взаимодействуют друг с другом, способствуя формированию новой экологии войны XXI века. Военные действия неизбежно идут в другом темпе, чем траектории данных, которые они производят. Это функция новой экологии войны, в которой военные не могут контролировать все источники данных на поле боя. Традиционно типичным способом контроля сообщений о военных действиях была предварительная подготовка информационной среды с помощью сценариев. Для этого необходимо выпустить заранее подготовленный новостной сюжет, сопровождающий рейд или атаку, в надежде управлять тем, как будет освещаться событие. Внезапность и кибербезопасность могли бы использоваться вооруженными силами для контроля скорости появления различных нарративов. Однако сейчас мы видим, что эти методы также затушевывают и скрывают то, как рассказываются истории о событиях, причем таким образом, что это не только полезно, но и является источником теории заговора. Святой Грааль, таким образом, заключается в том, чтобы ускорить военные действия, чтобы вооруженные силы могли опережать и контролировать нарративы, возникающие в новой экологии войны, даже если они отвлекают и пытаются замедлить контрнарративы своих противников. Опасность заключается в том, что скорость военных действий подрывает политический надзор и парадоксальным образом делает войну оторванной от ее стратегического обоснования.

Таким образом, в рамках этого анализа Запад ищет технологии и доктрины, которые позволят ему еще больше ускорить процесс оказания кинетического воздействия, чтобы военные могли опережать стратегический нарратив (Miskimmon, O'Loughlin and Roselle 2013), даже если их действия по-прежнему будут направляться государством. Однако, чтобы делать это эффективно, западные вооруженные силы должны не только быть более ловкими в манипулировании новой экологией войны, но и быть быстрее своих противников на поле боя. Это означает ускорение процессов военных инноваций и переход к тому, что некоторые называют "прототипной" или "бета"-войной. Исходя из идеи о том, что готовые решения никогда не могут быть представлены в бою, предлагается, чтобы вооруженные силы готовились к работе с лучшим прототипом, который они могут представить, чтобы получить конкурентное преимущество. Как утверждает начальник австралийской армии, это будет считаться правильным ответом, потому что "будущее преимущество будет на стороне того, кто сможет "владеть временем" и наилучшим образом подготовить среду".

Технологическая проблема, связанная с концепцией ведения войны, в которой время ценится выше других переменных, заключается в организации инструментов власти для мгновенного достижения военного эффекта. Это привело к росту интереса к искусственному интеллекту, роботизации и автоматизации, когда алгоритмы могут быстро и более точно обрабатывать огромные объемы данных, чем человек. Такой кибернетический подход к технологиям указывает на объединяющую рациональность, которая объединяет человека и машину в рамках идеализированного военного проекта, где цели поражаются еще до того, как у противника появляется возможность действовать. Как сказано в военной теории полковника Джона Бойда, американского летчика-истребителя времен Корейской войны, большая часть современной западной военной мысли неявно опирается на идею победы над противником путем принятия решений быстрее, чем противник, и, таким образом, проникновения в цикл принятия решений противником (Osinga 2007). Теория Бойда, родившаяся из его опыта полетов на F-86 Sabres против МиГ-15, была основана на гипотезе, что разумные организмы и организации работают в непрерывном цикле взаимодействия с окружающей средой, корректируя поведение в свете полученной информации. Разбив этот процесс на четыре этапа, которые он назвал "Наблюдение, ориентация, решение, действие" (Observe, Orientate, Decide, Act, OODA), Бойд утверждал, что успешный пилот пройдет через цикл OODA быстрее, чем пилот, оказавшийся сбитым. Как отмечает Франс Осинга, значение петли OODA заключается не в том, как пилоты или командиры могут думать о своем подходе к принятию решений и победе над врагами, а в том, как концепция петли OODA может быть применена к кибернетическим системам. Так, понятие "петля OODA" было воспринято как крах бинарности "человек-машина", что привело к систематизации того, как вооруженные силы неявно думают о разработке автономных систем оружия (Scharre 2018).

Петля OODA символизирует большую часть техницизма, лежащего в основе западного подхода к ведению войны. Однако, как сформулировал Грегуар Шамайу, нынешний апофеоз этого направления мышления стремится "искоренить всякую прямую взаимность в любом проявлении враждебного насилия" (Chamayou 2015, p. 17). Завернутая в категорию войны, которую лучше всего описать как дистанционную войну, эта формулировка утопического поля боя позволяет Западу осуществлять насилие без риска для чего-либо, кроме расходуемых ресурсов, будь то партнеры по прокси-союзу, частные охранные компании или дистанционные технологии. Таким образом, западная война - это процесс управления насилием на периферии развитого мира, где стратегия "стрижки газона" имеет больше резонанса, чем стремление к решающим сражениям, в которых есть победители и побежденные.

Дистанционные и автономные системы явно предназначены для того, чтобы избежать ответного насилия и в то же время предоставить вооруженным силам возможность оказать немедленное военное воздействие (Renic 2020). Целью является достижение свершившегося факта . Чтобы не потерпеть неудачу, в чистом виде задача состоит в том, чтобы сделать это с огромной скоростью: определить цель и мгновенно нанести по ней удар, прежде чем противник успеет принять решение действовать по-другому. Вирилио описывает философию, лежащую в основе этих понятий, так: "Как только мы что-то увидели, мы уже начали это уничтожать" (цит. по Bousquet 2018). Уничтожить что-то мгновенно - значит признать, что суждения о ценности объекта уже сделаны и больше нет необходимости обсуждать или пересматривать. Таким образом, утопическое поле боя Запада предполагает применение военного насилия мгновенно, на расстоянии, без взаимных угроз и, как только решение о применении силы принято, без вступления в диалог с противником.

Мгновенная дистанционная война - это, таким образом, война с передачей риска в чистом виде, помогающая политикам минимизировать вероятность наказания на избирательных участках и одновременно максимизировать потенциальную выгоду (Shaw 2005). Более того, отражая взгляды кибернетиков 1950-1960-х годов, исключая человека из процесса принятия решений, вы ускоряете войну, преодолевая возможность человеческой ошибки (Bousquet 2018). Для ее сторонников это утопическое поле боя, где смерть наступает гуманно. После выбора целей их можно уничтожать, не опасаясь потерь для собственных сил. Люди, подвергающиеся насилию, ограничиваются теми, кого нужно убить. Война становится хирургией, клиническим применением ножа для удаления противника. Этос воина в диалектике "человек-машина" подчиняется технологиям, которые не требуют самопожертвования и храбрости. Предоставление свершившегося факта неявно ограничивает возможность того, что противник найдет возможность выразить иную политическую точку зрения. Для тех, кто с этим сталкивается, это не война, как ее описывал Клаузевиц. Здесь нет дуэли между противниками. Это скорее охота на человека, чем продолжение политики другими средствами. Это война труса (Chamayou 2012, 2015).

Однако если рассматривать эти автоматизированные военные технологии в рамках клаузевицкой онтологии войны, то опасность заключается в том, что они оказываются оторванными от политики. Это тем более актуально, что информатизация насыщает процесс принятия решений, а алгоритмы пишутся и переписываются таким образом, что непрозрачны для инженеров, ответственных за кодирование этих систем (Lindsay 2020). В этих условиях сентенция Клаузевица о том, что война - это продолжение политики другими средствами, будет отменена технологиями, которые гарантируют, что политическое насилие будет продолжаться по автоматизированной траектории, так что война станет самоцелью. Иными словами, если политика как процесс переговоров внутри правительства не будет успевать за принятием военных решений, возникнет фундаментальный риск для стабильного баланса сил (Horowitz 2019a, 2019b). Как отмечает Вирилио, основная причина этого заключается в том, что "политика невозможна в масштабах скорости света. Политика зависит от наличия времени на размышление" (Virilio 2002, p. 43). Следовательно, ускоренная война отрицает политику. Как только кнопка нажата, следует разрушение. Чем больше автоматизации, тем меньше возможностей изменить военные действия, чтобы реализовать дальнейшее политическое участие. Чем больше людей отстранено от процесса принятия решений, тем больше шансов, что война станет самоцелью.

Все это не мешает тем, кто подвержен этим проявлениям западной военной мощи, разрабатывать контрстратегии, которые создают сомнения или сохраняют конфликт открытым, чтобы управлять увлечением Запада мгновенной, дистанционной войной. Действительно, как показывают войны в Ираке, Сирии, Крыму и Донецке, темп военной мощи может быть использован теми онлайн-кликерами, которые сегодня играют важную роль в формировании новой экологии войны. Например, ИГ использовало свои социальные сети, чтобы показать дикие акты жестокости в отношении своих противников и продемонстрировать единство поддержки среди тех, кто строит халифат (Almohammad and Winter 2019). В то же время западные правительства не могли предотвратить появление этих нарративов и, соответственно, пытались ограничить своих граждан от вмешательства на стороне джихадистского движения. Аналогичным образом, в Крыму и Донецке мы видели, как русские успешно запутывали западную аудиторию и манипулировали ею с помощью дезинформации, тем самым создавая сомнения в том, нужно ли поддерживать Украину и как это делать. Но что также делает этот вид войны таким трудным для сопротивления, так это не просто онлайн-усиление и нацеливание сообщений - это "то, что эти сообщения часто невольно передаются не троллями или ботами, а подлинными местными голосами" (Jankowicz 2020, p. 3). Ускоренная война может помочь ускорить и упорядочить нанесение кинетических ударов, но для участников, транслирующих атаки через социальные сети, достаточно разрушить такие категории, как гражданское лицо, комбатант и участник, чтобы нарушить формирование политических нарративов сверху донизу.

Таким образом, переход к ускоренной войне напоминает нам о том, что "время - это политическое благо, которое используется, когда государства и политические субъекты совершают сделки по поводу власти" (Cohen 2018, p. 4). Эти сделки занимают время и иногда намеренно затуманены, чтобы привести в соответствие реалии поля боя и политическое понимание (Stoker 2019). В таких обстоятельствах продуманное и рефлексивное правительство работает в темпе самой политики, в личных кабинетах политиков и их соответствующих сетях влияния, а не в темпе мгновенной, дистанционной войны. Ведь хорошее правительство - это не всегда быстрое правительство. Иногда хорошее правительство, как и военная история, лежащая в основе технологий боевого опыта, которые делают хороших генералов, также требует времени и размышлений. В этом отношении неравномерное распределение новой военной экологии в армии, правительстве и гражданском обществе говорит нам кое-что о латентности данных, поскольку они формируют политику, приводят в действие тактические изменения и формируют историю и память.

Траектории движения данных и неравномерный распад исторического расстояния

Цифровые технологии ускоряют процесс принятия политических и военных решений, в то время как вещательные СМИ продолжают играть роль в формировании повествования для тех аудиторий, которые остаются приверженцами форм коммуникации двадцатого века. В то же время другие слои населения могут соприкоснуться со зверствами войны с невиданной ранее непосредственностью. Темпы развития этих процессов отражают разрыв в культурах правительства, эпохи телерадиовещания и современной партисипативной журналистики, которые теперь являются частью новой экологии войны. В результате возникли многочисленные и разные циклы осмысления и запоминания, когда разные аудитории в вооруженных силах, в правительстве и в обществе воспринимают войну в разрозненных временных рамках. Эта дизъюнкция - характерная черта новой экологии войны, которая лишь усиливает непрозрачность, неопределенность и подрывает консенсус и социальную сплоченность.

Как и в других организациях, затронутых тенденциями конца XX века в области глобализации, аутсорсинга и реинжиниринга процессов (Turner 2008), оцифровка стимулировала огромное распространение записей, одновременно передавая право собственности на данные, контроль и кибербезопасность организациям за пределами вооруженных сил и связанной с ними оборонной бюрократии. Это привело к значительному росту числа, предоставляющих разрешения на безопасность подрядчикам правительства США и внешним подрядчикам, одновременно делая расширенную инфраструктуру данных уязвимой для кибератак.

По мере утечки и взлома данных правительство стремится обеспечить безопасность информации путем усиления ее разделения, более широкого использования закрытых компьютерных сетей и применения более высоких классификаций безопасности к материалам. Хотя эти ограничения обеспечивают безопасность сетей передачи данных, они также влияют на ведение учета, поиск данных и доступ к источникам информации, созданным правительством и его подрядчиками. В результате бюрократам становится сложнее выяснить, что известно, а что нет организации, и появляется возможность использовать информацию из открытых источников в качестве оружия быстрее, чем военные бюрократы смогут проверить записи.

Чтобы обойти эти проблемы, государственные бюрократические структуры стремятся использовать облачный хостинг данных. Это должно упростить контроль над данными, но при этом еще больше концентрирует власть в руках тех компаний, которые способны поддерживать передовые информационные инфраструктуры. Так, службы безопасности Великобритании заключили контракт с Amazon Web Services на размещение своих секретных данных в облаке. Они надеются, что это даст возможность использовать сложную аналитику данных и искусственный интеллект, которые расширят их возможности по осмыслению собранных ими исходных материалов. Однако это также свидетельствует о том, что государство не может быстро интерпретировать то количество записей, которое оно создало до сих пор.

Эти усилия контрастируют с тем, как бюрократия вела свои записи в первые два десятилетия XXI века. До этого момента экономия средств, связанная с переходом на "безбумажный" режим, заставляла военную бюрократию отказываться от старых, аналоговых методов ведения документации. На смену им не пришли методы управления данными, подходящие для вооруженных сил в условиях войны. В любом случае, даже если бы это произошло таким образом, чтобы обеспечить легкий доступ к будущим записям, правительственные бюрократии все равно столкнулись бы с двадцатилетним пробелом в своем делопроизводстве. В результате, как отмечает американский ветеран войны в Ираке майор Джон Спенсер, получается, что

О тех войнах, в которых нет живых ветеранов - будь то Американская революция или Первая мировая война, - мы можем помнить. Мы можем получить доступ к цифровым архивам карт полей сражений. Мы можем изучить списки личного состава, участвовавшего в каждом сражении. Мы можем прочитать приказы командиров или личные дневники, дневники и письма, которые солдаты отправляли своим близким. К сожалению, наши недавние конфликты будет трудно вспомнить таким образом.

Как продолжает Спенсер, это влияет на то, как вооруженные силы готовятся к будущей войне и думают о ней.

Если говорить о военной бюрократии и ее способности осмысливать поле боя, то совокупный результат двадцатилетней цифровизации в XXI веке оказался неравномерным и порой парадоксальным. Неоднократная бюрократическая реорганизация усложнила ведение учета. Это отражает неравномерное распределение информационных инфраструктур в правительстве и вооруженных силах, а также различные культуры ведения учета, которые возникают на их основе. Например, если говорить о британских вооруженных силах, то существует как минимум две различные культуры, которые формируют организационную память и стратегию, отражая взгляды самих служб и Министерства обороны (МО) в целом. В случае МО за непрерывность и долговечность архивных записей о военных операциях, проведенных службами, в конечном итоге отвечает Государственная служба. Здесь гражданские служащие в соответствующих исторических подразделениях армии, RAF и Королевского флота должны работать с документами в соответствии с положениями Закона о публичных документах 1958 года, в который впоследствии были внесены значительные поправки в соответствии с Законом о свободе информации 2005 года.

Однако с начала XXI века процессы, в которых хранятся и управляются документы, подверглись значительной нагрузке в связи с цифровизацией, общественными запросами и снижением стандартов в практике архивирования (Moss and Thomas 2017). Например, Исторический отдел армии сегодня собирает терабайты данных. Это зависит от того, что армия сохраняет, а не перерабатывает жесткие диски компьютеров, и предполагает, что государственные служащие отправляются в штаб-квартиру, чтобы забрать материалы до их уничтожения. Даже если предположить, что этот процесс пройдет без проблем, архив операций в Ираке и Афганистане будет больше, чем все, что ранее создавалось вооруженными силами в ходе войны. В самом деле, чтобы сравнение было более осмысленным, отметим, что если в 1 терабайт может поместиться 143 миллиона страниц документов Microsoft Word, то весь каталог Национального архива Великобритании содержит всего 32 миллиона описаний документов, созданных различными ветвями власти Соединенного Королевства.

Если не принимать во внимание объемы данных, гражданские служащие, которые управляют этими материалами, находятся на постоянных объектах МО в Великобритании и работают в соответствии с иными правовыми и карьерными параметрами, чем служащие вооруженных сил. Это отличается от проблемы, с которой сталкиваются службы, имеющие множество военных пунктов по всему миру и проводящие политику ограничения времени службы человека в той или иной роли или во время операций одним сроком службы. Понятие "двухгодичная командировка" было разработано для поддержания эффективности боевых сил и морального духа в мирное время. В то же время, перемещение офицеров по армии позволяло повысить устойчивость организации и дать возможность получить необходимый опыт для карьерного роста. Обратной стороной такого способа использования человеческих ресурсов стало снижение непрерывности ведения военного учета в организации, чьи документы, как правило, создаются в разных точках мира. По сути, МО имеет много тысяч объектов, что значительно больше, чем у большинства государственных ведомств Великобритании, и военный персонал регулярно сменяет друг друга. Следовательно, культура управления записями различается в зависимости от того, где вы служите - в военной форме или на государственной службе.

Учитывая трудности с обеспечением доступности и актуальности своих документов, мы видим, что вооруженные силы теперь еще больше зависят от новых архивов войны (Agostinho et al. 2021). Они базируются в облаке, на платформах социальных сетей и создаются повседневными участниками, будь то в форме или нет. Эти новые архивы открыты, сетевые, подключенные, мобильные, всегда на связи и повсюду с собой. Они создаются "на лету" людьми, загружающими в Интернет опыт своей повседневной жизни, и поэтому не соответствуют традиционным практикам, которые определяли создание государственных архивов. Эти новые архивы успешно справляются с задачей определения рамок военной деятельности и напоминания вооруженным силам о том, что они не контролируют репрезентации сражений. Это, в свою очередь, напоминает вооруженным силам об их зависимости от подходов двадцатого века к управлению записями и об их слабой способности сохранять, хранить, получать доступ, добывать и развертывать данные, которые они сами производят. Это имеет важные последствия для формирования концепции управления боевым пространством и информационной войны, а также, что не менее важно, для формирования общественных представлений и понимания войны.

В результате мы наблюдаем, как разрушается способность государства прийти к полному пониманию войн, которые оно начало. Этот процесс порожден тенденциями неравномерного распределения информационных инфраструктур внутри правительства и наиболее отчетливо проявляется в том, как государство собирает данные с полей сражений и использует их для быстрой рефлексии или пытается защитить себя, когда солдат обвиняют в военных преступлениях. В каждом из этих случаев использования собранных государством данных мы должны задаться вопросом, что и кем собирается и как это используется таким образом, чтобы обеспечить легитимность в рамках обороны и более широкого гражданского общества. В этом отношении актуально понятие "исторической дистанции", описанное Марком Салбер-Филлипсом, которое может проявляться "по градиенту расстояний, включая близость или непосредственность, а также удаленность или отстраненность" (Salber Phillips 2004, p. 89). Этот градиент исторической дистанции имеет решающее значение для формирования общественного и политического восприятия легитимности или нелегитимности исследовательской работы.

Таким образом, успех расследований в формировании текущей и будущей практики в области политики и стратегии зависит от того, как данные распространяются с поля боя. Данные появляются в разных частях бюрократии в разное время и разными способами, которые отражают оперативные приоритеты и причуды разрозненных подходов к служебным секретам. Огромное количество документов представляет собой золотую жилу для будущих военных историков. Однако само это количество материалов скрывает серьезные проблемы, с которыми сталкиваются военнослужащие, стремящиеся извлечь уроки из предыдущего опыта, - проблемы, которые обычно выражаются в непрозрачной фразе "извлечение уроков", часто встречающейся в военном дискурсе. Вывод американских войск из Афганистана 30 августа 2021 года вызвал лавину публикаций в СМИ, провозглашающих, что "уроки должны быть извлечены" после провала двадцатилетней войны. Однако не было ясно, как эти уроки могут быть усвоены, кем и с какой целью? Как отмечает Дэн Спокойный, "эти уроки - пустые пожелания без институтов национальной безопасности, способных реально учиться и развиваться". Таким образом, точный процесс, посредством которого происходит организационное обучение, - процесс, который является центральной чертой военного прогресса и важнейшим компонентом работы по расследованию, - на самом деле часто воспринимается как должное, даже если причины организационного забвения редко становятся явными.

Уроки пыток и бомбардировок

Один из способов разрешить ограниченную во времени и порой неясную работу современной организационной памяти и способствовать усвоению военных уроков в институционально одобренной форме - это подготовка послеоперационных отчетов (ПОР), историй кампаний и официальных историй (ОИ). Здесь мы видим, как траектории данных взаимодействуют с внутренней работой военной бюрократии. POR, работающие в соответствии с определенными временными циклами, позволяют военным формированиям быстро вносить изменения в ходе кампании. Истории кампаний могут использоваться для извлечения уроков из конкретной операции, а более долгосрочные OH могут использоваться государственным департаментом для выработки официальной и согласованной с департаментом позиции относительно своей роли в определенном наборе событий. В то время как ПОР требуют не более чем признания того, что новые тактика, техника и процедуры могут привести к успеху, УЗ могут потребовать значительного времени, поскольку они представляют собой официальное признание необходимости извлечения уроков в масштабах всей организации и осуществления институциональных изменений. Таким образом, OH требуют более тщательного изучения, объективности и сбалансированности по сравнению с теми способами организационного обучения, которые работают с более быстрым временем цикла и обычно ассоциируются с академической литературой по военной адаптации, инновациям и эффективности (см., например, Farrell 2017; Kollars 2014; Catignani 2012; Russell 2010).

За последние двадцать лет можно привести бесчисленное множество примеров такого рода обучающих мероприятий. Например, специальный генеральный инспектор США по восстановлению Афганистана (SIGAR) организовал программу "Извлеченные уроки" стоимостью 11 миллионов долларов для диагностики провалов политики в Афганистане. В результате был подготовлен ряд общедоступных отчетов, эти уроки были частично получены в результате интервью с более чем 600 людьми. Однако, когда журналисты The Washington Post решили написать статью о SIGAR, они обнаружили, что Государственный департамент, Министерство обороны и Агентство по борьбе с наркотиками засекретили документы и ограничили их публикацию для прессы. То, что многие стенограммы этих интервью были впоследствии засекречены, отчасти можно объяснить тем, что интервью проводились "без протокола, без указания авторства", поэтому интервьюируемые были "особенно откровенны и охотно рассказывали о своих собственных неудачах и неудачах других". Тем не менее, засекречивание документов также указывает на то, как военные стремятся изменить публичный отчет и, намеренно или нет, подорвать легитимность своих собственных программ извлечения уроков.

Бригадный генерал Бен Барри был ответственен за написание истории кампании британской армии в Ираке, в которой он отметил, что лишь немногие представители британских вооруженных сил имели "подлинное представление о полном размахе и течении сухопутной кампании в этот период". К тому времени, когда МО опубликовало отчет по запросу о свободе информации в 2016 году, армия могла констатировать, что уроки "были усвоены полностью или частично".

Идея о том, что уроки были полностью или частично усвоены, тем не менее, является выводом, скрывающим целый ряд вопросов, которые мы могли бы задать в противном случае о подходе военных к объяснению результатов своей деятельности. Рассмотрим выводы, которые были сделаны по итогам семилетнего расследования войны в Ираке под руководством сэра Джона Чилкота (Hoskins and Ford 2017), и то, что это говорит нам о подходе МО к сбору и хранению данных по сравнению с быстрым манипулированием ежедневной новостной повесткой с помощью социальных сетей. Само расследование длилось с ноября 2009 года по февраль 2011 года, но до публикации отчета прошло еще пять лет - пауза была использована для того, чтобы дать возможность всем, кто приводил доказательства, прокомментировать выводы. Между тем, конечно, в Ираке и Афганистане мы видели, как повстанцы используют цифровые медиа, чтобы быстро подорвать западные нарративы, представляющие коалиционные силы как доброкачественные. Задача, которая может быть облегчена только тем, сколько времени потребовалось расследованию Чилкота, чтобы рассмотреть доказательства, обдумать их последствия и завершить тщательно сформулированный окончательный отчет.

Расследование Чилкота показало, как нехватка ресурсов, выделенных на поддержание явных и неявных знаний в МО, препятствовала координации организационной памяти в британской армии (Moss and Thomas 2017). Это особенно проявилось в подходе армии к СВУ и применению пыток, и было обусловлено различиями в гражданской и военной культурах в отношении ведения учета во время войны. Например, обычные проблемы с организационной памятью были дополнительно ограничены краткосрочными командировками некоторых гражданских лиц, о чем говорится в выводах к докладу Чилкота:

Сложные условия работы гражданских лиц в Ираке выражались в коротких сроках командировок и частых отпусках. На протяжении всей кампании в Ираке разные департаменты использовали разные схемы, что вызывало опасения по поводу нарушения преемственности, потери темпа, отсутствия институциональной памяти и недостаточного знания местных условий.

Более того, в своих показаниях, данных в ходе расследования 21 июля 2010 года, генерал-лейтенант сэр Алистер Ирвин (генерал-адъютант с 2003 по 2005 год) подчеркнул, что проблема развертывания заключается в быстром разрушении организационной памяти армии:

[Если речь идет об учреждении, то единственные уроки, которые усваиваются и применяются на практике, - это те, которые применяются немедленно, потому что природа учреждения, в котором люди приходят и уходят, меняют работу и так далее, такова, что, если урок не будет применен немедленно, он никогда не запомнится. В этом заключается одна из реальных трудностей, связанных с извлечением уроков.

В отличие от этого, длительные периоды времени, сосредоточенные на одном типе войны, требуют значительных организационных усилий, чтобы отучиться от того, что было раньше, и заново научиться воевать по-другому. Так, переход к борьбе с повстанцами в Ираке и Афганистане потребовал совершенно иного подхода к ведению боевых действий по сравнению с подготовкой к ведению обычных боевых действий во время войны в Персидском заливе 1991 года. Несмотря на то, что британцы имели больший и более недавний опыт ведения боевых действий в Северной Ирландии в повстанческом стиле, чем их американские коллеги, в отчете Чилкота четко признается, что организационная память армии быстро угасла. Действительно, как сказал генерал-лейтенант Джонатон Райли в своих показаниях в ходе расследования по Ираку 14 декабря 2009 года:

[Мне очень сильно бросилось в глаза, насколько сильно растратился коллективный опыт армии в борьбе с угрозой СВУ за долгий период прекращения огня в Северной Ирландии. Мы институционально забыли, как бороться с этим... не просто как с серией устройств, а как с системой, и как атаковать устройство и атаковать систему, стоящую за ним".

Однако еще более губительно то, что именно в связи с неспособностью армии институционализировать решения и правовые практики, связанные с пытками, мы можем увидеть, что фокус на извлечении уроков упускает более широкие вопросы, связанные с организационной забывчивостью. Это стало совершенно очевидно после публикации материалов расследования Гейджа о смерти Бахи Мусы. Содержавшийся под стражей армией в Басре в 2003 году, Муса подвергался невыносимому обращению и незаконным пыткам и впоследствии умер. В своем отчете об этом инциденте сэр Уильям Гейдж отметил, что британской армии было запрещено использовать пять методов (надевание капюшона, белый шум, лишение сна, лишение пищи и болезненные стрессовые позиции) в отношении заключенных со времен расследования Паркера в 1972 году. В отсутствие каких-либо существенных средств для поддержания этих знаний в МО, представление о том, что эти методы были запрещены, было в значительной степени утрачено. Таким образом, на момент войны в Ираке "не существовало никакой письменной политики или доктрины, запрещающей эти методы". Некоторые ученые пришли к выводу, что политика в отношении пяти методов пыток была не столько утрачена, сколько специально организована, чтобы армия продолжала практиковать то, что ей было запрещено (Bennett 2011). Какой бы ни была правда, справедливо заключить, что до Баха Мусы халатный подход МО к организационному забвению представлял собой нечто вроде "корпоративного провала".

Дополнительные проблемы с организационной памятью возникли в ходе общественного расследования по делу Аль-Суиди в 2009-14 годах, в ходе которого были отвергнуты обвинения в том, что британские солдаты плохо обращались с иракцами и незаконно убивали их в 2004 году. МО не смогло выполнить все запросы следствия о раскрытии информации. Кроме того, им с трудом удалось установить, какие документы и записи имеют отношение к его компетенции. Это, в свою очередь, заставило МО задуматься о том, является ли поиск некоторых обширных и сложных массивов документов соразмерным использованием своих ресурсов.

В свете опыта и отчетов этих общественных расследований подход МО к организационной памяти должен был улучшиться. В этом отношении решающее значение имеют добросовестные усилия по созданию возможности мобилизации организационной памяти армии с использованием ресурсов и опыта Исторического отдела армии. Однако сложность и масштаб цифровых документов и записей, которые необходимо вести, продолжают создавать огромные проблемы для организационной памяти армии. Культуру ведения учета пришлось адаптировать: от распечатки материалов из электронных источников для включения их в бумажные архивы до более тщательной очистки данных и перераспределения жестких дисков для использования в различных целях. В связи с этим возникла необходимость создания электронного архива, позволяющего копировать важные данные до того, как жесткие диски будут использованы повторно. Тем не менее, если необходимо внедрить надежные процессы, сознательно балансирующие между решениями, благоприятствующими организационному забыванию, и решениями, способствующими организационной памяти, необходимо поддерживать эти мероприятия в рамках возникающих и продолжающихся кампаний. При тщательном управлении это не только поможет сохранить внутреннюю, политическую и общественную легитимность армии, но и поможет МО справиться с различными расследованиями поведения британских вооруженных сил во время войны. Поскольку обвинения в сокрытии военных преступлений в Афганистане и Ираке продолжают всплывать на поверхность, очевидно, что МО придется должным образом поддерживать эти усилия, что может быть особенно проблематично для операций с участием сил специального назначения.

Эти примеры показывают, что способность военной бюрократии извлекать уроки зависит от траектории и распада данных, проходящих через различные информационные инфраструктуры и составляющие их культуры и процессы. Отчасти это связано с исторической дистанцией, связанной с конкретным видом деятельности, когда офицеры и служащие все еще делают карьеру, которая зависит от того, как избежать язвительности или сложных вопросов. В то же время бывает, что военная организация предпочитает игнорировать или забыть, а не институционализировать особенно спорный способ работы. Кроме того, если процесс опирается на некодифицированные, неявные знания, замена персонала может привести к случайному забвению (MacKenzie and Spinardi 1995), когда мы видим утечку данных из, казалось бы, устоявшихся процессов управления записями.

Извлечение смысла из разорванного поля боя

Выявление слабых мест в армии и оптимизация действий посредством вовлечения в историю зависит от управления информацией и ведения учета, которые собирают и кодифицируют информацию и знания, явно и неявно заложенные в людях, процессах и записях. Однако проблемы, возникающие в связи с цифровизацией штабов и правительственных ведомств, все чаще заставляют вооруженные силы полагаться на создание частичных историй, основанных на выборочном прочтении публичных документов в сочетании с интервью с офицерами, которые понимают, что эти занятия имеют как эффект, способствующий развитию карьеры, так и ограничивающий ее. В этих условиях предпочтение Запада к деполитизированной и объективной истории кампаний или военных действий (если отбросить вопрос о том, было ли это вообще возможно) неизбежно поддается структурным вызовам, создаваемым цифровизацией и прокси-историями, к которым она приводит.

Развитие технологий, ускоряющих слияние данных и способствующих мгновенному ведению дистанционной войны, вступает в противоречие с усилиями тех, кто пытается извлечь уроки из прошлых действий на основе нестабильного распространения данных с поля боя. Это особенность современных информационных инфраструктур, которая может только усложнить для правительств понимание того, почему они сделали то, что сделали. Это отражает разрыв с традиционным ведением учета, что свидетельствует о глубоко медиатизированном характере жизни XXI века. Дело не только в том, что облачные веб-платформы, на которых работают современные архивы, имеют свою собственную пользовательскую культуру и нормы поведения, воспроизводя дальнейшую сегментацию аудитории и рынка. Дело не только в том, что сами архивы используются в качестве оружия для достижения определенных целей. Скорее дело в том, что платформы сами создают аудиторию, вписывая ценности своих основателей в опыт тех, кто ими пользуется (Srnicek 2017). То, что государство не может угнаться за таким подходом к архивированию, отчасти отражает ограниченную доступность технологов с соответствующими навыками, но также указывает на вполне реальную концентрацию власти в руках тех организаций, которые сейчас доминируют в облачных вычислениях. И все это неизбежно приведет к тому, что в новой военной экологии возникнут различные модели осмысления.

Когда-то смысл битвы был уделом солдат как очевидцев (Harari 2008), гражданских и военных чиновников и экспертов-историков, у которых было время получить доступ к записям, хранящимся в государстве. Но теперь этот процесс нарушился, в корне изменив состав участников процесса извлечения смысла из битвы. Это развитие начинается с партисипативной войны (Merrin 2018 - см. Приложение), но стало возможным благодаря процессам глубокой медиатизации, которые "радикально изменили поля восприятия" (Virilio 1989, p. 7). В результате поле боя, как и другие области онлайн-жизни, становится призмой для многочисленных аудиторий, которые могут читать в репрезентациях то, что хотят. Следовательно, битва становится местом множественных значений, где экспертные сообщества не могут определить интерпретации благодаря доступу к инфраструктурам их записи. Вместо этого мы видим распад участника, зрителя и эксперта в одном регистре, в котором все становятся оружием для продвижения определенных перспектив войны.

Таким образом, официальные историки питают тщетную надежду на то, что архивные инфраструктуры будущего позволят написать полную историю событий на поле боя. Учитывая развитие новой экологии войны и ускоренное разрушение бинарных категорий в условиях повсеместной войны, сама возможность того, что историки будут иметь достаточную историческую дистанцию, чтобы создать некое подобие объективного, деполитизированного отчета о прошлом, окончательно стала немыслимой. Действительно, понятие ускоренной войны еще больше дестабилизирует старые категории войны и мира, приводя к ситуации, в которой управление конфликтом вытесняет войну и становится постоянной чертой жизни.

Последствия этого процесса дигитализации и информатизации имеют последствия для историков войны и конфликтов, которые все чаще сталкиваются с тем, что их дисциплины переосмысливаются цифровыми архивами XXI века. Как сказал нам один из британских военных, "отчет после операции мертв". Другими словами, историкам необходимо радикально переориентироваться на форму, объем и сложность официальных цифровых документов и связанные с этим проблемы доступа, поиска и анализа.

В этих условиях историки войны могут продолжать находить архивный дом в доцифровую эпоху. Однако тем историкам, которые занимаются более современными вопросами, придется сузить поле своего восприятия и смириться с тем, что их анализы касаются лишь рассказов о репрезентации войны. Но эти вопросы - ничто по сравнению с глубокими проблемами, стоящими перед правительством. Нежелание справиться с вызовом цифровизации и архива может привести к делегитимации официальных историй войны и, если война не может быть должным образом оправдана в истории, подорвать легитимность самого правительства.

Диаграмма: Внимание

РАДИКАЛЬНОЕ ПРОШЛОЕ

Социальные сети - это рассадник лжи и взаимодействия без фактов. Так, одно из исследований показало, что ложный твит в Twitter достигает 1500 человек в шесть раз быстрее, чем аналогичный фактический твит. Иногда существует связь между фактами и усилением твита. Однако в большинстве случаев пользователи Twitter не могут быть уверены в том, что написанное в твите имеет под собой хоть какую-то основу. Таким образом, разрыв между достоверностью твита и его вирусностью открывает пространство, которое только подпитывает сомнения. Это создает как возможности, так и угрозы для тех, кто пытается повлиять на мышление и мировосприятие людей. С одной стороны, сомнения можно использовать для манипулирования перспективами. С другой стороны, разная скорость распространения правдивой и ложной информации в сети позволяет целым сообществам оказаться в зеркальном зале, где все, что имеет значение, - это доверие к текущему моменту.

С появлением новой экологии войны архивы войны стали менее стабильными и более подверженными капризам дигитализации. Это значительно затрудняет выход из зеркального зала, созданного социальными медиа. Это приводит к тому, что историки либо жалуются на то, что история размывается, либо сами изучают то, что помнят люди, а не современные документы. Таким образом, наше общее понимание прошлого оказывается зажатым между доцифровым и сильно осадочным восприятием войны в истории, обрамленной аналоговыми архивами, и цифровой суматохой настоящего, обрамленного социальными медиа. Это колебание истории и памяти и есть радикальное прошлое. Если мы хотим разобраться в нем, то должны прибегнуть к ментальным сокращениям, или схемам, которые могут помочь нам организовать, интерпретировать и усвоить новый опыт.

Для ученых, пытающихся понять историю и память о войне в новой военной экологии, навигация через эту призму ментальных ярлыков представляет собой особую проблему. Это связано с тем, что информатизация превратила войны XXI века в опыт, который непрерывно транслируется. Один из способов найти смысл в этом цифровом потоке - привязать войну к истории. Проблема для историков заключается в том, что исторический метод - исследование прошлого в глубине, широте и контексте - не предназначен для работы на скорости, когда важна лишь достоверность момента.

Историкам, возможно, трудно угнаться за скоростью дезинформации, однако это не означает, что люди не могут найти свои собственные способы извлечь смысл из войны. Напротив, очевидно, что политическое насилие в XXI веке определяется старыми, более распространенными в обществе представлениями о взаимоотношениях между войной и обществом. Это схематизирует понимание и выступает в качестве линзы, через которую рассматриваются онлайн и офлайн репрезентации войны. В результате происходит переворачивание прошлого, в котором старые представления о войне накладываются на новые дискурсы цифрового настоящего. Так, на примере Великобритании клише о "войне" или "духе Дюнкерка", умиротворении или империи становятся референтами для объяснения или проведения параллелей с современными конфликтами, которые проникают в наши социальные сети. Составляя карту того, как эти старые и цифровые дискурсы вступают в контакт друг с другом, эта глава исследует то, как различные схемы войны в XXI веке структурируют внимание.

В двадцатом веке память была оформлена аналоговыми носителями, записанными на бумаге, магнитной ленте и пленке. Такая форма памяти сегодня отражает сравнительно устоявшееся понимание прошлого, когда, например, во многих (хотя и не во всех) странах существует устоявшаяся и рутинизированная памятная культура Первой и Второй мировых войн, которая обрамляется, например, Воскресеньем Памяти или Днем памяти. Память в контексте радикальной войны, напротив, определяется непосредственностью и неопределенностью цифровых инфраструктур записи, обмена и архивирования, в сочетании с подрывом традиционных функций памяти, которые предполагают дистанцию, рефлексию и ретроспективу. Это не значит, что память двадцатого века, представленная в мемориалах и истории, больше не актуальна. Скорее, мы утверждаем, что мемориализация войны в рамках мейнстрима выполняет значительную работу по определению того, как воспринимаются, легитимизируются или игнорируются войны XXI века.

Сохранение знаний о прошлых страданиях людей, особенно в результате войн и геноцида, имеет социальную функцию, поскольку потенциально снижает вероятность повторения подобных актов. Усилия по сохранению уроков, предотвращающих повторение войны, заставляют общество постоянно обращаться к своему прошлому через акты поминовения. Это представляет собой как форму моральных обязательств, так и социальную деятельность и приводит к тому, что Дэвид Блайт назвал бы "яростью мемориализации" (Blight 2012). В то же время эпоха массовых войн двадцатого века положила начало своеобразному моральному договору о массовом поминовении и преклонении перед идентичностью, наиболее ярко воплотившемуся в начале двадцать первого века в виде памятных мероприятий, посвященных Первой мировой войне. Это привело к целому ряду "бумов памяти", когда общество обратилось к увековечиванию памяти, полагая, что воспоминания о пережитой войне помогут избежать ее повторения в будущем (Huyssen 2000; см. также Winter 1995, 2006; Sturken 1997; Wood 1999; Wertsch 2002; Müller 2002; Simpson 2006).

Радикальная война формируется благодаря ускорению этих мемориальных дискурсов. Результат работы индивидуальной и коллективной памяти в онлайн и офлайн контекстах расколол национальные нарративы о месте войны в обществе. Это привело к изменению того, как общество осмысливает войну, и этот процесс еще больше усложняется, когда появляются транснациональные и глобальные перспективы войны и памяти. Результат расстраивает внимание и способствует политике поляризации, разделения и отчуждения, что еще больше политизирует историю войны. Общества всегда переосмысливали свое прошлое в свете современных потребностей. Однако проблема, с которой сталкиваются общества в XXI веке, заключается в том, что этот процесс больше не находится под исключительным контролем авторитетных фигур в национальном государстве. Вместо этого память о войне открыта для более широких глобальных дискурсов, которые бросают вызов принятым интерпретациям прошлого. В результате, как мог бы сказать Померанцев, мы утверждаем, что история войны как дисциплина ослаблена в эту эпоху постправды или постдоверия с помощью цифровых технологий, в которой "ничто не является правдой и все возможно" (Померанцев 2015).

Что такое радикальное прошлое?

Память более эластична, чем история, поскольку она не является чем-то стабильным или устоявшимся. Скорее, это момент, отношение и реакция на репрезентацию прошлого, которая происходит в настоящем. Каждый раз, когда память переделывается, она становится активной: реактивированным участком сознания, таким, что "это воображаемая реконструкция, или конструкция, построенная из отношения нашего отношения к целой активной массе организованных прошлых реакций или опыта" (Bartlett 1932, p. 213; Brown and Hoskins 2010). Таким образом, воспоминание - это динамичный, образный и, как ни странно, важный аспект того, что значит жить в настоящем. Как таковая, память всегда новая и постоянно возникающая, формирующаяся под влиянием того, что происходит вокруг нас.

Однако проблема, когда речь идет о памяти, заключается в том, что она сразу же растворяется в бесчисленном множестве модификаторов. Действительно, некоторые утверждают, что существительное память в единственном числе не имеет смысла без такого модификатора. Следовательно, память всегда является личной, культурной или коллективной (Roediger and Wertsch 2008, p. 10). Другие предпочитают использовать альтернативные термины, особенно в отношении памяти о войне. Американский историк Джей Уинтер, например, предпочитает термин "воспоминание" термину "память", а философ Элько Руниа утверждает, что существуют "два различных подхода к прошлому, но вместо "истории" и "памяти" полюса этой оппозиции следует называть "историей" и "памятью"" (Runia 2014, p. 4).

Будь то память или воспоминание, но если импульсом является память, то Дэвид Ловенталь предлагает жизненно важное руководство для нынешнего оппозиционного состояния общественного отношения к прошлому. Первый акт - это обращение к прошлому как к убежищу, "как противоядие от нынешних разочарований и будущих страхов" (Lowenthal 2012, p. 2). Второй - это вечное проживание в настоящем, в котором "прошлое имеет все меньшую значимость для жизни, движимой сегодняшними лихорадочными требованиями и удовольствиями". Это обусловлено "склонностью к сенсорным компьютерным играм в сочетании с синдромом дефицита внимания и гиперактивности, что говорит о том, что здесь и сейчас доминируют сырые ощущения" (Lowenthal 2012, p. 2). Обе эти установки объединяет потеря внимания из-за перегрузки.

Эту схему укрытия и отвлечения можно проследить на примере количества памятных мероприятий, посвященных конфликтам двадцатого века. По мнению Винтер, траектория этого процесса памяти представляет собой серию бумов памяти (Winter 2006), наиболее яркий пример которых можно увидеть в связи с мемориализацией Великой войны. Эта война изначально была отмечена периодами ограниченных и преимущественно частных воспоминаний, отрицания, невысказанной травмы и невоспоминания. Пол Коннертон, например, заявляет:

Были приняты всевозможные институциональные меры, чтобы уберечь этих изувеченных солдат от посторонних глаз. Каждый год поминались погибшие на войне и ритуально произносились слова "Чтобы мы не забыли"; но эти слова, произнесенные с церковной торжественностью, относились к тем, кто уже благополучно умер. К оставшимся в живых эти слова не относились. Вид их вызывал дискомфорт, даже стыд. Они были словно призраки, преследующие совесть Европы. Живые не хотели их помнить, они хотели их забыть". (Connerton 2008, p. 69)

После первого периода скорби впоследствии память о сражениях освещалась в средствах массовой информации и на публичных церемониях. Финалом стало празднование столетнего юбилея в период с 2014 по 2018 год, в рамках которого правительства ряда стран организовали церемонии и мероприятия, посвященные датам сражений, в рамках серии общественных мероприятий.

Помимо Великой войны, в течение двадцатого века мемориализация войны развивалась по циклам памяти. Они не шли с одинаковой скоростью. Винтер, например, выделяет временной лаг между войной середины и конца ХХ века и геноцидом и тем, что он называет вторым бумом памяти в 1970-е годы. Это отражает баланс между "созданием, адаптацией и циркуляцией" памяти, в том числе "когда жертвы Холокоста вышли из тени" и когда широкая общественность была "наконец-то, с запозданием, готова увидеть их, почтить их и услышать то, что они хотели сказать" (Winter 2006, pp. 26-7). В десятилетие, предшествующее столетней годовщине Великой войны, отношения между теми, кто готов обсуждать прошлое, и обществом, готовым слушать, снова изменились. Вместо баланса между производством и потреблением памяти цикл поминовения ускорился и перерос в новое рвение к воспоминаниям, которое, казалось, было полно решимости наверстать упущенное время.

Другие войны проходили аналогичный путь от отрицания мемориалов до чрезмерной экспозиции. Например, после возвращения из Вьетнама раненые и травмированные ветераны были неудобным и очень заметным напоминанием о войне. Они не только напоминали американцам о том, что они проиграли войну, но и олицетворяли сломленный военный и политический статус Америки в глазах всего мира. Как утверждает Коннертон в своей влиятельной типологии семи типов забывания, "немногие вещи более красноречивы, чем гробовое молчание". А в сговорчивом молчании, вызванном особым видом коллективного стыда, можно обнаружить как желание забыть, так и иногда фактический эффект забывания" (Connerton 2008, p. 67). Это обретает публичную форму через мемориализацию (Allison 2019) и заставляет других оспаривать идею о том, что ветераны подвергались остракизму после возвращения из Вьетнама (Lembcke 2000). Однако мифы об общественном конфликте после Вьетнама продолжают формировать современные общественные взгляды. Так, по словам Теда Котчеффа из документального фильма Андреа Луки Циммерман 2017 года "Стереть и забыть" , отношение к некоторым из вернувшихся ветеранов Вьетнама было таким, что "их встречали протестующие с плакатами: "Убийцы детей!". Они забрасывали их мусором и человеческими экскрементами, мертвыми кроликами, куклами-младенцами в крови. Можете ли вы представить, чтобы вас так встречали дома?

Еще одним примером конфликта двадцатого века с длинным мемориальным пробелом стала Фолклендская война 1982 года. Это был давний дипломатический спор между Аргентиной и Великобританией, который перерос в войну за острова в Южной Атлантике. Победа Великобритании вызвала мгновенную эйфорию, достаточную для того, чтобы премьер-министр Маргарет Тэтчер вернулась к власти на всеобщих выборах 1983 года. Несмотря на то, что война была успешной, она не нашла отклика в общественном мемориальном сознании в последующие годовщины. Вместо этого внимание было сосредоточено на Эль-Аламейне и Сингапуре. Таким образом, только в 2007 году, в двадцать пятую годовщину, официальные (государственные/военные/медийные) мероприятия по случаю окончания войны были отмечены в Великобритании с большим размахом. Примечательно, что это происходило в то время, когда в Зимнем разворачивался третий бум воспоминаний.

Относительное коллективное молчание в Великобритании по поводу победы на Фолклендах можно объяснить разными соображениями. Например, десятая годовщина была замаскирована трудностями, с которыми столкнулась партия Тори, пытавшаяся выиграть всеобщие выборы, избегая при этом обсуждения переворота, совершенного партией в 1990 году против Маргарет Тэтчер. Столкнувшись с перспективой поражения на выборах, Джон Мейджор, новый премьер-министр, хотел избежать празднования Фолклендской войны и напомнить избирателям о связях Тэтчер с рядом политических противоречий, связанных с этой войной. Самым политически острым из них и тем, на который обратили внимание многие члены парламента от Лейбористской партии, было потопление Королевским флотом аргентинского легкого крейсера General Belgrano 2 мая 1982 года. В результате этой атаки погибли 323 человека, что составило чуть менее половины всех аргентинцев, погибших во время войны. Последующие вопросы, связанные с этим инцидентом, касались правомерности потопления корабля, близость и направление движения которого к объявленной Великобританией 200-мильной зоне полного отчуждения вокруг Фолклендских островов оспаривались. Эти споры не утихли и двадцать пять лет спустя, когда правительство объявило о "масштабном праздновании" Фолклендской войны. Тэм Дейлилл, бывший член парламента от лейбористской партии, который во время потопления судна выступал против Тэтчер, заявил, что любое празднование было бы "безрассудным и глупым поступком".

События, конкурирующие памятные даты и политические разногласия могли привести к задержкам в праздновании Фолклендской войны, но двадцать пятая годовщина стала первым моментом, когда Великобритания получила достаточную историческую дистанцию для официального празднования годовщины. Однако этот сайт был ничем по сравнению с тридцатой годовщиной, которая стала еще более масштабным событием. Юбилей 2012 года был в значительной степени связан с политикой настоящего. Это и решимость партии Тори почтить память Тэтчер до ее кончины, и новая риторика Аргентины, которая вновь заявила о своем суверенитете над Мальвинскими островами. Учитывая то, как дебаты в Интернете противоречили официальным представлениям о войне, эти памятные мероприятия были более сложными и критичными, чем те, что проводились всего пятью годами ранее. Для критиков слева памятные мероприятия на Фолклендах были кивком в сторону последней имперской войны Великобритании. Однако для правых тридцатилетняя годовщина стала возможностью отпраздновать будущее Глобальной Британии как постоянной силы добра.

Все три примера объединяет то, что их мемориализация была неравномерной, оспаривалась, замалчивалась и модулировалась различными личными и общественными травмами и политическими требованиями дня. Таким образом, все эти войны прошли через дугу бума памяти, чтобы достичь точки устоявшегося исторического сознания, даже если сейчас они становятся слишком заметными в цифровом настоящем. Действительно, как мы уже говорили в Глава 3Когда речь заходит о более ранних войнах, Джон Спенсер отмечает, что "мы можем получить доступ к цифровым архивам карт полей сражений. Мы можем изучить списки личного состава, участвовавшего в каждом сражении. Мы можем читать приказы командиров или личные дневники, дневники и письма, отправленные солдатами своим близким". Поскольку все это уже есть в сети, становится возможным связывать, обсуждать и возвращаться к этим материалам, постоянно накапливая комментарии о войнах, которые захватывают и насыщают внимание.

Одна из причин такого постоянного переключения внимания заключается в том, что мемориализация войны - это в равной степени процесс создания эмоциональной дистанции и акт памяти о павших. В этом отношении мемориализация - это не только вопрос памяти, но и помощь обществу в сближении и пересмотре отношения к своему прошлому. В этом контексте одной из контринтуитивных стратегий работы с неудобным или трудным прошлым является увековечивание его забвения посредством "эффектного продвижения феномена" (Baudrillard 1994, p. 23). Как утверждает Бодрийяр:

Все наши общества стали ревизионистскими: они тихо переосмысливают все, отмывают свои политические преступления, скандалы, зализывают раны, подпитывают свои цели. Празднование и поминки сами по себе являются лишь мягкой формой некрофагического каннибализма, гомеопатической формой убийства по легким стадиям. Это работа наследников, чей ressentiment по отношению к покойному безграничен. Музеи, юбилеи, фестивали, полные собрания сочинений, публикация мельчайших неопубликованных фрагментов - все это говорит о том, что мы вступаем в активную эпоху ressentiment и покаяния. (1994, p. 22)

В этом же ключе Руниа утверждает, что "чем больше мы поминаем то, что сделали, тем больше превращаемся в людей, которые этого не делали" (Runia 2014, p. 9). Таким образом, мы можем рассматривать коммеморацию как способ управления блокировкой, как эффективную стратегию забывания.

Однако в контексте цифрового настоящего неясно, как западным обществам удается преодолеть блокировку, возникающую в связи с памятными событиями. Отчасти это связано с широким распространением множества различных медиаканалов, а также с нагромождением различных памятных моментов друг на друга. Возьмем, к примеру, семидесятую годовщину операции "Динамо", когда Королевский флот организовал плавание маленьких лодок через канал, чтобы спасти британские и французские войска, застрявшие в Дюнкерке. В тот же день, 25 июня 2009 года, Pink Floyd отметили тридцатилетие своего успешного альбома The Wall, а поклонники Майкла Джексона - смерть великого певца. Все эти истории боролись за новостное время и внимание, в процессе чего все они обрели информационную эквивалентность в имплозии обозначения дат. Этот коллапс стал возможен благодаря Интернету, который теперь образует единый архив, но он указывает на то, что поминки играют особую роль в том, чтобы помочь обществу идентифицировать общее прошлое. Действительно, по мнению Руниа, "желание увековечить память - это, на мой взгляд, главный исторический феномен нашего времени" (Runia 2014, p. 2).

Таким образом, поминовение является составной частью и играет определяющую роль в общественном нарративе о войне. Это касается политически мотивированного коммеморирования, когда конкретная дата используется для формирования общественного нарратива о месте войны в обществе. В то же время, поминовение может быть частью нарратива, который сообщество заинтересованных участников решило отметить. Все это вписывается в цикл второго и третьего бумов памяти Винтера, внешнее выражение которого можно увидеть, например, в появлении цифровых телеканалов, таких как британские "Yesterday" и "Blighty". Перерабатывая старые документальные фильмы и сериалы, взятые из телеархивов, эти каналы позволяют зрителям предаваться как ностальгии, так и тому, что Пол Гилрой называет "постколониальной меланхолией" (Gilroy 2006).

Невозможность прорваться сквозь эти обрамления привела к тому, что некоторые сатирики стали высмеивать празднование всего подряд. Например, в 2007 году сатира BBC Broken News - пародия на поток бешеных "предсказаний, спекуляций и обобщений", которые сегодня выдаются за новости, - провела шуточное празднование "Дня половины пути", или "дня, отмечающего половину пути между каждым из окончаний Второй мировой войны". Память могла быть сатирической, но памятная блокада не могла быть снята с помощью комедии. В этих условиях кажется, что избыток воспоминаний привел к девальвации того, что значит отмечать. Следовательно, определяющие черты нынешнего бума памяти заключаются в том, что мемориализуется все, но ничто не выделяется в памяти.

Если посмотреть на это с другой стороны, радикальное прошлое - это электорат, уходящий корнями в период быстро меняющихся технологий. В самом простом виде радикальное прошлое - это аналоговое, высеченное в мраморе, время, предшествующее цифровым медиа. В более сложной форме оно представляет собой ежегодное празднование, перемежающееся с особыми годовщинами, которые сами по себе отмечены менее популярными воспоминаниями. Существование радикального прошлого было легко определяемой и центральной чертой парадигмы национальной памяти до 2000 года. Сложнее определить и рационализировать цифровые процессы, которые ежедневно переписывают историю, неустанно переворачивая прошлое. Этой проблеме посвящен следующий раздел.

Мемориализация в цифровом настоящем

Мемориализация в цифровом настоящем происходит по нескольким направлениям. В XXI веке информация о войне быстро становится доступной людям за пределами зоны конфликта, создавая возможности для повышенной рефлексивности и немедленного воспоминания. Это, в свою очередь, способствовало процессу онлайн-памяти как части виртуального мемориала. Эти новые цифровые среды предлагают более открытое обсуждение и больше возможностей для оспаривания смысла того, что увековечивается (см. также анализ видеопосвящений на YouTube павшим датским солдатам в Афганистане и Ираке, проведенный Кнудсеном и Стейджем в 2013 году). В то же время мемориализация цифрового настоящего реструктурирует то, как переживается поминовение, расширяя маркировку события по нескольким траекториям, выходящим за рамки официального общественного или национального процесса тяжелой утраты. В частности, эти онлайн-моменты не порождают коллективное сознание, которое размышляло и имело преимущество некоторой исторической дистанции от событий, о которых идет речь. Вместо этого "соединительный поворот" приводит к появлению нового медиатизированного мемориала событий, который сопровождает и переосмысливает процессы национального поминовения. Следовательно, радикальное прошлое перекраивает границы политики национальной идентичности.

Примером может служить научное руководство художника Джозефа ДеЛаппе над сайтом Iraqimemorial.org. Этот онлайн-проект посвящен памяти гражданских лиц, погибших с начала войны в Ираке в марте 2003 года (см. Hoskins and O'Loughlin 2010; Hoskins and Holdsworth 2015). Цель ДеЛаппе - привести мемориализацию в соответствие с продолжающейся и непрерывной гибелью гражданских лиц в кровавых последствиях войны в Ираке и "мобилизовать международное сообщество художников для внесения предложений, которые будут представлять собой коллективное выражение памяти, единства и мира", чтобы "создать контекст для начала процесса символического, творческого искупления". Эта работа фактически предшествует официальной национальной мемориализации, призывая к созданию "концепций предложений" по увековечиванию памяти жертв войны в Ираке. Более 150 работ художников представлены в разделе "Выставка концепций мемориалов". На сайте представлены схемы, планы галерей, фотографии, видео и смешанные медиа-экспозиции, а также открыты для публичного просмотра и оценки работ, помимо тех, что были сделаны "международными кураторами и учеными". По сути, эта мемориальная платформа предвосхищает национальные дебаты о том, как увековечить память об иракской войне. По своей непосредственности и непрерывности, а также по иногда гипотетическому характеру экспонатов, она также контрастирует с часто более медленным созданием и строительством более традиционных мемориальных практик.

Неустанная мемориализация цифрового настоящего перетекает в нецифровые контексты. Это особенно заметно в интервенциях художников, которые определяют, как могут быть поняты разворачивающиеся формы войны. Ярким примером такой предварительной мемориализации и тех вызовов, которые она бросает существующим формам и механизмам памяти, является выставка "Мемориал войны в Ираке". Организованная Институтом современного искусства (ICA) в Лондоне весной 2007 года, она была направлена на изучение потенциальных альтернатив мемориализации войны в Ираке. В рамках этой работы двадцать шесть художников из Европы, Америки и Ближнего Востока приняли приглашение представить мемориал, некоторые из них представили свои работы в выставочном пространстве Института.

Одной из самых заметных экспозиций стала работа Кристофа Бюхеля, который провел параллели между кабинетом для приема наркотиков и мавзолеем. Инсталляция Бюхеля была создана по образцу наркоклиники на родине художника, где вместо наркотиков использовалась сама материя войны - пепел ее жертв, а клиника вела в зону ожидания с пустым пространством, где потребители ощущали последствия только что пережитого. Бюхель известен тем, что создает "гиперреалистичные" среды - вымышленные, но очень правдоподобные визуализации ситуаций, построенные таким образом, что контекст выставки или галереи удаляется. И эта конкретная выставка ничем не отличалась от других. Ощущения были столь же причудливыми, сколь и ужасающими. Перемещение через единственную дверь из нейтрального и, следовательно, комфортного выставочного пространства в абсолютно правдоподобную клиническую среду почти без предупреждения было очень тревожным.

При посещении этого мемориала, посвященного переосмысленной иракской войне, неясно, кому предназначались препараты Бюхеля. В этом отношении экспозиция напоминает о другой временности войны - не только с точки зрения страданий гражданских жертв, но и ветеранов войны, в том числе тех, кто страдал от "синдрома войны в Персидском заливе" во время Первой войны в Персидском заливе. Вникая в клинический опыт Бюхеля, связанный с последствиями войны, посетители галереи имели возможность наблюдать за нереальностью CNN - синонимом войны в Персидском заливе 1991 года - непрерывно воспроизводимой на единственном телевизионном мониторе в комнате ожидания. Ожидающие, накачанные наркотиками пациенты, которых можно себе представить, представляли бы собой резкий контраст с воспоминаниями об иракской войне, воспроизводимыми на экране перед ними. Таким образом, работа Бюхеля подчеркивает совершенно иную темпоральность, или время распада, человеческого тела в противовес поверхностному шипению, характерному для большинства новостных репортажей, которые так противоречат современному воспоминанию о войне.

Инсталляция Бюхеля, таким образом, принимает и оспаривает концепцию медиатеоретика Вольфганга Эрнста об освобождении архивного пространства от сдерживания. Оцифровка способствовала переходу "из архивного пространства в архивное время" (Ernst 2004, p. 52). Однако Бюхель переосмыслил музейную галерею, превратив ее в место, из которого может быть создана мемориализация. Это новое место не имеет ничего общего с официальным поминовением, а использует художественное пространство, чтобы противостоять соблазну музейной культуры. Таким образом, мемориализация цифрового настоящего способствует снятию барьеров между прошлым и настоящим и перерисовывает наше представление о памяти о войне. В результате традиционное средство мемориализации, архив, сохраняет аналоговое местоположение, но перемещается из пыльных подсобных помещений историков-специалистов и вместо этого оказывается в белых стенах галерейного пространства.

Подобно художникам, использующим цифровые медиа для более непосредственного взаимодействия со своими виртуальными мемориалами, национальные музеи начали использовать медиа, позволяющие посетителям самим решать, как они будут взаимодействовать с выставкой. Таким образом, посетитель может погрузиться в экспозицию, самостоятельно определяя свой опыт и то, что он вынесет из своего визита. Например, выставка "Преступления против человечества" (CAH), открывшаяся в лондонском Имперском военном музее (IWM) в 2002 году, представляла собой поразительный контраст с выставкой "Холокост", которая была открыта всего двумя годами ранее. Если выставка Холокоста рассказывала хронологическую историю прошлого, то галерея CAH не содержала ни одного артефакта или музейного предмета. Напротив, в ней рассказывалось о других геноцидах XX и XXI веков исключительно с помощью тридцатиминутной документальной проекции на большом экране и шести сенсорных консолей, обеспечивающих доступ к базе данных. В результате выставка CAH стала более "обсуждаемой", предоставляя посетителю возможность выбирать, на что смотреть, а не получать хронологические указания, что делать с прошлым. Это, в свою очередь, отражает то, как онлайн-сообщества взаимодействуют с прошлым через свои ленты социальных сетей, редко тратя время на исчерпывающее исследование темы, а вместо этого позволяя себе быть захваченными скоростью, с которой контент перемещается по их временной шкале. Эфемерность галереи CAH была еще раз продемонстрирована после реконструкции лондонского IWM стоимостью 40 миллионов фунтов стерлингов в 2014 году, когда, просуществовав всего двенадцать лет, она полностью исчезла из музея. Итак, если визуализация Холокоста в IWM дает нам окончательную "записанную память" - событие уникальное, несравнимое и подходящее для репрезентации через относительно фиксированный нарратив, - то экспозиция CAH предлагает незавершенный набор историй и потенциальных воспоминаний, которые имеют сходство с цифровой памятью в онлайн-пространствах.

Премедиация мемориализации через работы таких художников, как Делаппе и Бюхель, также повлияла на то, как современная война представлена в национальных музеях. Например, в 2010 году в лондонском IWM была выставлена работа лауреата премии Тернера Джереми Деллера - ржавеющие обломки автомобиля, оставшиеся после взрыва на историческом книжном рынке на улице Аль-Мутанабби в Багдаде 5 марта 2007 года, в результате которого погибли тридцать восемь человек и еще многие получили ранения. Искореженные останки автомобиля были спасены, чтобы показать разрушения, которые наносит повседневной жизни асимметричная война. Поразительным было размещение этого экспоната в главном огромном атриуме музея, где представлены машины-убийцы времен мировых войн двадцатого века. Здесь искореженные, обгоревшие обломки автомобиля резко контрастировали с сияющими и нетронутыми машинами войны, которые доминировали в центральном пространстве музея, по крайней мере, до его реконструкции в 2014 году.

И мемориал Иракской войны в ICA, и работа Деллера представляют собой суровые интервенции, которые свидетельствуют о неопределенности, тревоге и беспокойстве, вызванных некоторыми войнами, которые ведутся и медиатизируются в XXI веке. Они также отражают группу художников, которые занимают онлайн, а также более традиционные галерейные пространства, которые фактически опосредуют официальное празднование войны. Поскольку эти аналоговые и цифровые пространства вступают в дискуссию друг с другом, они способны переосмыслить мемориализацию войны таким образом, который не является предметом официальных национальных дебатов. Таким образом, эти художественные интервенции выбиваются из общего ритма относительно медленного создания и строительства более привычных мемориальных практик.

Схематизация радикальной войны

Схема - это система или концепция, которая помогает нам организовывать и интерпретировать окружающий мир. Эти ментальные модели представляют собой краткие пути и стандарты, которые разум формирует на основе прошлого опыта, чтобы помочь нам понять и усвоить новый опыт. По мере того как цифровое настоящее приобретает все большую мемориальную силу, схемы становится все труднее строить, но они приобретают еще большее значение. Чем больше войн связано и приближено к опыту людей, тем больше они ищут убежища в прошлом. Эти тревоги порождают стремление неустанно перелистывать прошлое в попытке найти проблески преемственности и стабильности. Политический эффект этого заключается в стремлении восстановить связь между людьми и "коллективной памятью", а значит, и общим чувством общности. Этот процесс тесно связан с взаимодействием между радикальным прошлым и мемориализацией цифрового настоящего и формирует то, что мы называем схематизацией войны.

Схематизация войны помогает понять скорость и объем миллиардов образов войны, которые внезапно стали доступны. Этот термин имеет долгую и влиятельную историю и основан на работах Фредерика Бартлетта (1932) и невролога Генри Хэда (1920), которые писали о психологии памяти. Бартлетт рассматривал центральный процесс индивидуального запоминания как внедрение прошлого в настоящее для создания "реактивированного" участка сознания. Таким образом, "прошлое" для Бартлетта - это не какой-то фиксированный объект или явление как таковое, а скорее то, что имеет решающее значение для запоминания, - это наша "организация" прошлого опыта. Поэтому, что очень важно, память рассматривается как динамичная, образная, направленная и формирующаяся в настоящем и из настоящего.

В этих терминах схематизация включает в себя идентификацию, извлечение и перенос образов, икон и событий прошлого на возникающее настоящее, выступая в качестве индексов, на основе которых можно понять динамическую парадигму памяти. Таким образом, учитывая интимную и неразрывную связь войны с памятью, схематизация войны формирует как концепцию памяти, так и цели, которые она преследует. Именно это лежит в основе двух бумов памяти Винтера, каждый из которых последовал, хотя и по-разному, за ужасающими масштабами мировых войн. Это также характерно для "глобализации дискурсов Холокоста" (Huyssen 2003), где этот способ осмысления мира все еще сохраняет мощную мемориальную траекторию в отношении того, как осмысливать возникающие события.

Использование и эффективность схем являются показательными в качестве меры масштаба и воздействия возникающих катастроф. Например, 11 сентября американские новостные СМИ пытались навязать немедленный и однозначный шаблон, чтобы закрепить интерпретации и потенциально подходящие ответы на террористические атаки на материковую часть Соединенных Штатов. Например, Клеман Шеро рассматривает, как освещение 11 сентября в СМИ определялось "существенным топосом ' нападения Японии на Перл-Харбор в 1941 году как через сравнения изображений, так и через иконографическую риторику (Chéroux 2012, p. 263). Схемы войны также сыграли свою роль в назначении Дэвида Блайта в консультативную группу по созданию мемориала 9/11. Блайт был историком Гражданской войны в Америке, войны, которая оказала непосредственное влияние на то, как он пытался осмыслить атаки на башни-близнецы и Пентагон 11 сентября. Как объясняет Блайт:

Мы сразу же оглядываемся назад в поисках какого-то крючка, какого-то маркера, какого-то места в прошлом, которое поможет нам понять, что с нами происходит. Ведь без этого мы теряемся, теряемся во времени, у нас есть только настоящее и будущее, что очень, очень страшно. И поэтому в тот момент... постоянные аналогии сразу после 11 сентября не только с Перл-Харбором, но и с Антиетамом - самым кровавым днем Гражданской войны.

Таким образом, благодаря схематизации, войны приносят с собой ряд узловых событий, которые позволяют определить меру и масштаб опыта, закрепляя чувство шока, незащищенности и потери в новой возникающей катастрофе. Следовательно, прошлое и настоящее постоянно переплетаются. Они составляют структурную часть динамики поминовения. Когда к ним обращаются, эти моменты дают шанс на будущее и надежду на выживание; безопасность благодаря исторической дистанции и осознанию того, что другие пережили катастрофические времена.

Схематизация также вносит свой вклад в борьбу за легитимность войн XXI века и ответных мер на террористические угрозы и атаки. Уинтер утверждает, что развитие средств массовой информации "умножило изображения ущерба, наносимого оружием, и страданий некомбатантов так, как никогда прежде". Ссылаясь на Андреаса Гюйссена в поддержку своего мнения, Винтер (2013, с. 51) продолжает утверждать, что это привело к росту "скептицизма и отвращения к войне", так что

Теперь мы обычно воспринимаем двадцатый век в свете его неудач, не как прошлое, вызывающее ностальгию, а как прошлое, которое преследует нас своими требованиями узаконить современную государственность в свете многочисленных страданий жертв преступлений против человечности, государственного террора, расизма, этнических чисток, организованных массовых убийств и широко распространенного насилия в период постколониальной независимости.

Однако количество изображений о войне не обязательно равнозначно признанию того, что такое страдание и что оно означает по отношению к политике вмешательства. Это также не способствует уменьшению прославления военных действий, так что война перестает быть "приемлемым способом урегулирования разногласий" (Bell 2008). Вместо этого, схематизируя войну через навязывание шаблонов более ранних конфликтов, МСМ предлагает комфорт и преемственность тем, кто предпочитает понимать настоящее через своего рода пересъемку истории. Таким образом, фотожурналисты, редакторы и другие работники новостных служб утверждают мейнстримную схематизацию того, как выглядят военные действия. Это не новое явление, но обращает на себя внимание сохранение икон войны двадцатого века на фоне обилия изображений, созданных в ходе партисипативной войны (см. Приложение), которые воспроизводятся в Интернете. Ведь в контексте социальных медиа схемы двадцатого века кажутся излишними.

И все же, как показывает Майкл Шоу, повторение конкретного образа войны в Афганистане демонстрирует, как схемы двадцатого века продолжают определять наше восприятие войны. Изображение, на которое обращает внимание Шоу, создано тремя ведущими фотожурналистами, Джеймсом Нахтвеем, Луи Палу и Тайлером Хиксом, чьи фоторепортажи были опубликованы в течение двух недель в январе 2011 года в Time , The Toronto Star , и New York Times , соответственно. Все они использовали очень похожий образ раненых американских морских пехотинцев в хвосте военного вертолета "медэвака", которых вывозят из зоны афганской войны в безопасное место. В результате расследования Шоу обнаружил ряд аналогичных фотографий, опубликованных в MSM в 2010, 2011 и 2012 годах, которые, по его мнению, свидетельствуют о "потрясающем проявлении американского шовинизма, учитывая то, что война вписывается в рамки такого излишне героического повествования, все внимание на наших воинов как на спасителей свыше". И потом, что значит, что такое громкое увольнение может произойти почти без предупреждения?

Однако наиболее интересным с точки зрения памяти является то, что этот тип изображений уже очень хорошо знаком некоторым западным и даже глобальным аудиториям. По мнению Саймона Норфолка, эти изображения не только синхронизированы с Афганистаном начала 2011 года, но и являются схемами, взятыми из долгой траектории фотожурналистики, связанной с изображением медэваков, которая была заложена в предыдущих войнах США. Норфолк утверждает, что это включает в себя "Фото года" (World Press Photo of the Year) Дэвида К. Тернли 1991 года, которое является "пересъемкой" культовой вьетнамской фотографии Ларри Берроуза, попавшей на обложку журнала Life в апреле 1965 года. По словам Норфолка, в результате "фотографы снимают одно и то же: они переснимают фотографию, которая была сделана 50 лет назад". Этим фотографиям времен войны во Вьетнаме уже 50 лет". Похоже, что MSM предлагает своим потребителям утешительное одеяло для осмысления войны. Это делает разные войны мгновенно узнаваемыми как войны, обеспечивая непрерывность Вьетнама, Персидского залива, Ирака и Афганистана, несмотря на политическую и военную непоследовательность этих конфликтов с точки зрения их мотивов, (не)легитимности и результатов.

Еще одним объяснением сохранения американского воображения войны во Вьетнаме является, по мнению Вьет Тхань Нгуена (2017), тот факт, что США владеют и контролируют "индустрию памяти": "То, как Америка помнит эту войну, в определенной степени является тем, как ее помнит мир" (2017, p. 108). Таким образом, напитанные Голливудом устойчивые схемы МСМ, основанные на памяти США о войне двадцатого века, продолжают определять то, как воспринимаются, осмысляются и легитимизируются возникающие войны.

В XXI веке, однако, в войнах участвуют все. Любой человек со смартфоном может записать и выложить в социальные сети изображение войны. Эти изображения редко соответствуют схемам МСМ, которые берут свое начало в двадцатом веке. Следовательно, изображения XXI века бросают вызов и загрязняют традиционные пространства памяти и воспоминаний. Это сопоставление меняет перспективы индивидуальной и коллективной памяти, перспективы глобального МСМ и требования национальной политики. То, в какой степени эти индивидуальные видения войны могут бросить вызов "индустрии памяти" Нгуена, является частью зарождающейся битвы между цифровой памятью и историей.

Ускоренные мемориальные дискурсы

Радикальное прошлое и оцифровка мемориального настоящего объединяются в новую экологию войны. Это пространство, в котором прошлое упоминается и отрицается в ответ на новую посттрастовую форму политики. Усиленные социальными медиа, старые схемы войны двадцатого века вынуждены конкурировать с онлайн-схемами, где национальные рамки войны борются за внимание с более широкими транснациональными императивами. В смешении старого и нового мы видим, как записанные медиа ограничивают историю определенными формами репрезентации. В то же время социальные медиа вдыхают свежий воздух в старые способы увековечивания памяти, изменяя то, как эти традиционные формы памяти интерпретируются через призму онлайна.

В двадцатом веке способность записывать, хранить и распространять историю зависела от доступных тогда аналоговых технологий. В зависимости от редакционного выбора тех, кто работал в национальных вещательных средствах массовой информации, чистым результатом было то, что записывалось значительно меньше событий в мире. Таким образом, историческая дистанция была заложена в самих СМИ. Ведь записи не только были скудны, но и сопровождались машинным, магнитным, пленочным и артефактным распадом, деградацией и утратой. Таким образом, нехватка и хрупкость медиа придавали прошлому ценность, делая его достойным тщательных раскопок, переосмысления и репрезентации. Отношение к этим драгоценным воспоминаниям возникло из культуры дефицита, которая понимала и ценила ограниченность вещательных медиа.

Однако важно помнить, что большая часть медиа двадцатого века, созданных в эпоху вещания, имеет двойную природу скудости по сравнению с современными цифровыми способами взаимодействия. Во-первых, повседневная жизнь не публиковалась регулярно и систематически, не записывалась и не распространялась без разбора; и, во-вторых, сравнительно немногое из того, что было записано, попало в доступные архивы. Действительно, как покажет изучение архивов Би-би-си, даже телевизионные программы, которые транслировались на миллионные аудитории, не всегда сохранялись. Таким образом, до появления данных о повседневности не существовало способа проследить время через медиа. Вместо этого в эпоху вещания по умолчанию было принято считать, что то, что было записано, распадается.

Таким образом, наше погружение в современный поток цифровых технологий контрастирует со временем распада аналоговых медиа двадцатого века. В этих условиях время распада старых записей может быть продлено только с помощью оцифровки. Это предотвращает превращение медиа в нечитаемые в результате технологического устаревания и, таким образом, вносит свой вклад в современную постоянно расширяющуюся экологию цифровых медиа. Конечно, уязвимые места старых медиа все еще могут быть обнаружены в цифровой форме в результате взлома, удаления или случайной потери. Однако противодействием упадку медиа остается цифровой архив, апофеоз которого можно найти в облаке.

В столкновении и конкуренции медиа двадцатого и двадцать первого веков, как правило, участвуют архивисты и музейные кураторы, которые принимают непосредственное участие в принятии решений о том, что будет сохранено и оцифровано, а что может быть оставлено для дальнейшего разложения. Учитывая относительное изобилие аналоговых материалов и ограниченные ресурсы, доступные для оцифровки, возможность полного запоминания уступает место выборочному выбору того, что будет оцифровано. Результатом может стать чрезмерное увлечение конкретными аспектами войны в ущерб более значимым или противоречивым с точки зрения общества соображениям. Так, например, правительство Великобритании то отказывалось, то медлило с обнародованием архива Ханслоупа - архива из 1 миллиона документов Министерства иностранных дел и по делам Содружества, который потенциально может дать новое представление о британском империализме. В то же время Первая мировая война чрезмерно, если не сказать навязчиво, публично историзируется и отмечается. В результате, как отмечает Саймон Дженкинс в The Guardian , можно прийти к выводу: "Хватит о Дне памяти... Композиция из "Последнего поста", "Чтобы мы не забыли" и "О! Какая прекрасная война" пропитана враждой, искуплением, прощением и самодовольством. Она была сведена к обязательному "корпоративному маку"".

Более того, с этой точки зрения память может рассматриваться не просто как благотворная черта наших нынешних отношений с прошлым, а скорее как вопрос урегулирования обид. Так, существование архива Ханслоупа позволяет кенийцам, пережившим восстание Мау-Мау в 1950-х годах, получить компенсацию за пытки, применявшиеся британскими вооруженными силами (Bennett 2012). В то же время чрезмерное запоминание разжигает конфликт и не позволяет похоронить воспоминания. Дженкинс продолжает:

Почти все конфликты в мире происходят из-за того, что слишком много помнят: освежают религиозные разногласия, племенную вражду, пограничные конфликты, унижения и изгнания. Почему, кроме как из-за воспоминаний, сунниты воюют с шиитами или индуисты с мусульманами? Индия и Пакистан, похоже, не могут избавиться от воспоминаний о разделе. Какие древние обиды побудили Мьянму проявить жестокость по отношению к рохинья?

Не говоря уже об индийском субконтиненте, ускорение мемориальных дискурсов привело к взрывоопасным последствиям и в западных странах, которым еще предстоит примириться с различными представлениями о своем прошлом. Хорошим примером этого может служить общественная ярость по поводу легитимности статуй Конфедерации в США. Большинство этих статуй были воздвигнуты в период с 1890 по 1929 год и являлись частью сознательной попытки переписать историю Конфедерации, чтобы оправдать систему расовой сегрегации, известную как "законы Джима Кроу" (Domby 2020). Олицетворением этого процесса стали статуи лидеров и генералов Конфедерации, таких как президент Джефферсон Дэвис и Стоунволл Джексон в Ричмонде, штат Вирджиния. Хотя многие из них были снесены в рамках протестов Black Lives Matter (BLM) летом 2020 года, в течение почти столетия расистское прошлое гноилось на виду, но с трудом находило надежное место в основных повествованиях.

Возможно, BLM и не удалось привлечь к себе внимание в СМИ, однако в онлайн-контексте хэштег #BlackLivesMatter, впервые использованный в 2013 году, собрал активистов в социальных сетях. Этот призыв к действию стал точкой онлайн-схватки для мобилизованных сообществ не только в Америке, но и по всему миру. Дебаты, которые ранее не велись в политическом истеблишменте, стали выноситься на общественную повестку дня благодаря силе прямых действий, координируемых виртуально. К сожалению, протесты и смерти не смогли привести к переменам. Так, например, убийство Хизер Хейер и ранение десятков других людей в результате наезда автомобиля на них во время протеста против митинга белых супремасистов в Шарлоттсвилле, штат Вирджиния, 12 августа 2017 года не смогло изменить ход дискуссий. Вместо этого президент Дональд Трамп дал неоднозначный ответ, предположив, что вину разделяют между собой ультраправые экстремисты и "Антифа", а затем осудил "ненависть, фанатизм и насилие с разных сторон".

Многие историки поддерживают протестующих, которые хотят уничтожить символы законов Джима Кроу. В то же время радикализация памяти, воплотившаяся в протестах, ставит перед профессией сложные задачи. Как заявила Американская историческая ассоциация (AHA), "какова роль истории и историков в этих общественных дискуссиях?". Если историки хотят иметь место в этих национальных дебатах, то решения о мемориалах "требуют не только внимания к историческим фактам, включая обстоятельства, при которых были построены памятники и названы места, но и понимания того, что такое история и почему она важна для общественной культуры". Как говорит Джеймс Гроссман, исполнительный директор AHA, проблема для историков заключается в том, что

[С одной стороны, мы видим явную терпимость к историческому невежеству, но с другой - возрождается национальный интерес к тонкостям истории и памяти. Значительная часть американской общественности - включая СМИ - не знает ни истории Конфедерации, ни Гражданской войны, ни того, как появились многие памятники Конфедерации. Поэтому они обсуждают, стоит ли стирать историю, которую они не очень хорошо знают.

То, что это молчание или отрицание было оставлено историкам для объяснения, отражает тот факт, что история поглощена политикой памяти. Это заставило историка Дэвида Блайта утверждать, что Гражданская война - это "спящий дракон" американской истории. Этот спящий дракон представлял собой "экзистенциальную Гражданскую войну, которая велась с невыразимой смертью и страданиями за принципиально разные видения будущего". Загадка Блайта заключается в том, что, несмотря на повторяющиеся "шоковые события", связанные с "расовыми распрями", демонтажем памятников конфедератам и постоянным проведением параллелей с прошлым, Америка никогда не была "коллективно готова" признать свое прошлое. Напротив, наследие устоявшейся, но подвергшейся сомнению памяти о Гражданской войне заставило историков отстаивать ценность своей работы, противопоставляя фальши и текучести "посттрастового" (Happer and Hoskins 2022) американского президента уверенность и безопасность внятного прошлого. Радикализация памяти, как следствие, выявила динамичное взаимодействие между историей и мемориализацией.

Таким образом, радикализация памяти - когда прошлое используется в поляризующих и исключающих целях - отражает более широкую новую экологию войны, где крайние взгляды вознаграждаются, а возмущение празднуется. Это оказалось благодатным местом для поддерживаемых государством организаций, таких как российское Агентство интернет-исследований, чтобы манипулировать социальными разногласиями через социальные сети. В частности, с помощью Facebook во время и после протестов в Шарлотсвилле были организованы мероприятия, вызывающие расовую рознь, чтобы разжечь ненависть. Все это указывает на конвергенцию между, казалось бы, неуправляемыми и лишенными архивов социальными медиа и радикальной переработкой памяти таким образом, что история исчезает из виду в неустанной переработке момента.

Размышляя о радикальном прошлом

Радикальное прошлое состоит из трех составных частей, которые создают динамичную парадигму коммеморации. В первую очередь, радикальное прошлое имеет аналоговое измерение, существовавшее до оцифровки. Как правило, это отражает политику поминовения, выстроенную через национальное государство. Во-вторых, ежегодная память о ключевых событиях перемежается специальными годовщинами и менее популярными воспоминаниями о прошлом, которые оказываются сложенными вместе в новых цифровых контекстах. Наконец, радикальное прошлое существует в измерении, которое стало возможным благодаря цифровому настоящему. Это изменяет конфигурацию поминовения таким образом, что оно не зависит от национальной политики, и переосмысливает цель поминовения в соответствии с линиями, определенными онлайн-сообществами.

Однако эти циклы поминовения не существуют отдельно от более широких дискурсов о современной войне. Скорее, цифровая эпоха гарантирует, что те, кто участвует в создании и обсуждении мемориальных дискурсов, не могут не вступать в контакт с теми, кто воюет и комментирует текущую войну. Напротив, современные войны как включены в мемориальные дискурсы, так и стираются о них. В то же время быстрое цифровое воспроизведение и накопление данных о войне само по себе порождает новые итерации всех прошлых войн. Таким образом, опыт "Радикальной войны" возникает на стыке этих явлений, между теми, кто участвует в онлайн-воспроизводстве войны, и теми, кто участвует в накоплении цифровых репрезентаций прошлых войн. Это особенно заметно в таких онлайн-пространствах, как блоги или социальные сети.

Радикальная война" отражает это смешение старых и новых способов мемориализации, где существует "тенденция вписывать прошлое в настоящее" (Lowenthal 2012, p. 2). Стремление найти немедленный смысл приводит к неустанному изменению репрезентации войны, к постоянному переосмыслению и перепозиционированию прошлого. Этот процесс стимулируется доступностью и наличием связанных с войной вещей, которые, в свою очередь, поддерживают импульс к увековечиванию памяти. В результате музеи и художники распространили свою деятельность на онлайн-пространства, и теперь память о войне XXI века опосредуется сетевыми, активистскими и художественными критиками. Если оглянуться назад, то мы все еще утопаем в сохранении схематической памяти, возникшей в результате двух бумов памяти двадцатого века. Однако по мере того, как мы углубляемся в XXI век, манипуляция сомнением ускоряется в вечных призмах на то, что есть и что не видно.

Радикальная война питается этой фрагментацией, где прошлое становится более скользким, поскольку на него ссылаются, его отрицают и подпитывают цифровыми инфраструктурами, которые продвигают новую посттрастовую политику поляризации, разделения и отчуждения. Правительства регулярно пытаются исказить нарративы, чтобы отвлечь внимание и отвлечься (Rid 2020), но нынешняя радикализация памяти отличается от предыдущих моментов или периодов, когда прошлое и настоящее складывались или сталкивались друг с другом. В XXI веке конфигурация интернета и сетевых платформ, которые он делает возможными, увековечивает информационную экологию, которая поощряет эхо-камеры и информационные призмы. В этом контексте упадок традиционного архива в пользу чего-то случайного, контингентного и подверженного информационной войне гарантирует, что память будет играть еще большую роль в определении рамок прошлого, чем во время предыдущих бумов памяти. Это представляет собой окончательный триумф памяти над историей в культуре, в которой ценность истории как некоего подобия фактов и доверие к тому, какими являются факты и что они означают, подвергаются разрушению благодаря меняющимся цифровым инфраструктурам.

АРХИВ С ОРУЖИЕМ

Создание исламского государства, которое "лучше заботится о своих гражданах", требует хорошего ведения документации (Sheikh 2016). Будучи протогосударством, ИГ понимало это и прилагало усилия к ведению своих архивов. Если бы ИГ проигнорировало этот аспект создания государства, то его лидеры не смогли бы правильно распоряжаться ресурсами и поддерживать закон и порядок. Хорошее ведение архивов гарантировало, что налоги будут собираться справедливо, своевременно и так, чтобы у населения был шанс добиться преданности. Это было важно, потому что налоги позволяли платить солдатам, которые, в свою очередь, помогали расширять и защищать ИС. Чем больше становилось государство, тем сложнее становилось управление, и тем больше вещей требовалось согласовывать в письменном виде.

Ведение хороших записей и строго структурированный подход к управлению создавали ощущение постоянства ИБ. Записи означали историю, а история - это место, где создается наследие. Когда границы ИГ оказались под угрозой, а его история - на грани переписывания завоевателями, медиа-операторы ИГ обратились к новой экологии войны, чтобы избежать вымирания. Они также продвигают унаследованные сообщения, напоминающие участникам о том позитивном мире, который ИГ пыталось создать для мусульманского сообщества. Такие "усилители-архивисты", как "Рыцари загрузки" (по-арабски "Фурсан аль-Рафа"), находят способы выкладывать на YouTube видео с обезглавливаниями и речами лидеров ИГ. Здесь цель - сохранить чувство ностальгии по тому, что было возможностью существования халифата. чтобы воспоминания о том, что когда-то было, сохранялись в сознании тех, кто был мотивирован или может быть мотивирован помочь восстановить ИГ в какой-то момент в будущем. В этом отношении пропаганда ИГ не сводилась только к сиюминутным требованиям мотивировать своих последователей, защищать ИГ от контрпропаганды или даже запугивать врагов (Ingram, Whiteside and Winter 2020). Скорее, целью было поддержание идеи исламского государства, даже если его географическое положение исчезнет.

В этом отношении ИБ неизменно демонстрирует понимание взаимодействия между МСМ и социальными медиа (Williams 2016). Внутри ИБ медиастратегия была направлена на сохранение контроля над медиаэкологией. Здесь целью было создание цифрового разрыва между теми, кто живет за пределами ИБ, и теми гражданами, которые живут внутри него. Для граждан ИГ доступ к вражеской пропаганде должен был быть ограничен. Для этого нужно было ограничить доступ к онлайн-медиа, а для распространения пропаганды ИГ использовать вещательные средства, такие как радио или "медиаточки", которые действуют как кинотеатры под открытым небом. В отдаленных частях ИГ мобильные "медиаточки" использовались как агитпоезда.

Все это контрастирует с тем, как остальной мир воспринимал ИГ. Здесь ИГ выступает за партисипативный подход к войне, согласно которому "каждый, кто участвует в производстве и передаче [пропаганды], должен считаться одним из "медиамоджахедов" ИГ". ИГ использует ужасные и провокационные акты экстремального насилия, чтобы гарантировать, что его присутствие в социальных сетях попадет в репортажи западных СМИ. Это стало частью медиа-стратегии ИГ, которая была направлена на то, чтобы представить мусульман жертвами лицемерия Запада, подчеркивая при этом, что ИГ строит лучшее будущее для своих граждан. В результате западная общественность оказалась отчужденной, хотя это спровоцировало и усилило позитивные послания среди основной мусульманской аудитории ИГ.

Взрыв изображений насилия и пропаганды, вдохновленной ИГ, стал серьезной проблемой для тех, кто пытался ограничить эффективность медийной стратегии ИГ. Данные, вдохновленные ИГ, проникали через множество информационных инфраструктур, захватывая внимание по дуге непостижимых траекторий, достигая аудитории самыми разными способами. Это наглядно показало, как пропаганда двигалась по с большей скоростью, чем западные правительства, стремящиеся противостоять пропаганде ИГ и поставить платформы социальных сетей на передовые рубежи войны против ИГ. В то же время это продемонстрировало, что компании социальных сетей больше не контролируют контент, размещаемый на созданных ими же платформах. По мнению Эндрю Хоскинса и Уильяма Меррина, это часть формирующегося "военно-социально-медийного комплекса", когда технологии, платформы и приложения, в основном принадлежащие и разработанные США, используются в качестве оружия по всему миру, в том числе против них и их союзников (Hoskins and Merrin 2021).

То, что социальные медиа-платформы не могут контролировать содержимое своих сайтов, кое-что говорит нам о цифровых инфраструктурах, от которых зависит современное общество. В то же время это помогает объяснить интерес к машинному обучению и искусственному интеллекту. Ведь эти инструменты необходимы для того, чтобы контент-менеджеры могли контролировать или выявлять неуместный или преступный контент быстрее, чем он успевает быть репостнут. Например, на ранних этапах COVID-19 компания Google решила использовать машинное обучение вместо человеческих модераторов для комментариев к видео на YouTube. Это вызвало бурю в Twitter после того, как стало известно, что критические комментарии к видеороликам Китайской коммунистической партии (КПК) на YouTube автоматически удаляются. Это побудило Google заявить, что это "ошибка в наших системах правоприменения", а не вопрос политики компании или решение подсластить отношения с КПК.

В этих "новых" обстоятельствах становится очевидной постоянная борьба между теми, кто пытается контролировать контент в интернете, и теми, кто хочет отобрать контроль у крупных веб-платформ. Ускоряющийся цикл между теми, кто пытается публиковать, и теми, кто пытается цензурировать, свидетельствует об использовании архива в качестве оружия. В этой цифровой среде "прямо к публикации" санкционированное и незаконное, санированное и разоблаченное, доброкачественное и токсичное - все они борются за внимание в живом и непрерывном пространстве сражений Радикальной войны. Это делает память о войне не столько траекторией, по которой можно двигаться к устоявшемуся, социальному пониманию прошлого, сколько цифровой политикой неспокойного настоящего. Этому способствуют соединительные эффекты современных информационных инфраструктур, где средства коммуникации и архивы превращаются в повседневный мир новостного цикла социальных сетей. Следствием этого является неограниченная способность к мгновенному воспроизведению, которая не позволяет молчать, не поощряет человеческое воображение или естественную рефлексию для размышления или забывания.

Таким образом, война оказывается застигнутой при переходе "от эпохи записанной памяти к эпохе потенциальной памяти" (Bowker 2007, p. 26). В этом контексте архив не может предложить нейтральную калибровку для определения того, как интерпретировать переход от записанной к потенциальной памяти. Вместо этого архив становится источником для усиления умозаключений о прошлом. Укрепляющие умозаключения обретают собственную жизнь, зацикливаются и не могут достичь того понимания прошлого в обществе, которое было возможно в эпоху аналогового вещания. С этой точки зрения, память в контексте двадцатого века может быть карикатурно представлена как обладающая заметной траекторией репрезентации и осаждения, которая прошла через упадок и разложение печатных изданий и магнитных лент, на которых она была впервые запечатлена. Однако война, ведущаяся в современную эпоху потенциальной памяти, заперта в вечной призме. Множество конкурирующих видений, быстро и непрерывно циркулирующих вокруг одного события, а также связь и заражение от конкретного момента питают не поддающееся исчислению количество информационных петель.

Но в эпоху потенциальной памяти, когда все записанные данные могут быть использованы для отслеживания отдельных целей, архив также предлагает возможность бесконечного числа целей. Эти цели могут быть идентифицированы путем опроса того, что было записано, выявляя скрытые сети в зависимости от того, с кем человек был связан. Таким образом, архив становится оружием, представляя собой двойной ход, в котором потенциальная память подкрепляет выводы из прошлого и в то же время формирует материал, который постоянно питает потребности тех, кто ищет противника-заговорщика. Таким образом, место архива в "Радикальной войне" не ограничивается тем, как общество XXI века конструирует историю, но и непосредственно участвует в процессе переопределения того, как мы понимаем и конструируем идею врага.

В этой главе мы описываем параметры и влияние цифрового архива на формирование и перестройку опыта, памяти и истории войны, но, что не менее важно, на то, как он определяет способ идентификации противников и конструирования врагов. Мы рассматриваем архив как критическую технологическую и культурную силу, находящуюся между индивидуальным и социальным запоминанием и забыванием, и ту, которая отстраняет память и историю от их традиционных траекторий превращения в общепринятые социальные факты. Это показывает, как войны, ведущиеся, захваченные и сетевые в цифровую эпоху - которые возникли благодаря цифровой инфраструктуре и теперь неотделимы от нее - живут в более неспокойном, более явно оспариваемом существовании по сравнению с теми, что велись в доцифровую эпоху, когда обрамление врага казалось более осажденным в коллективном сознании. А это, в свою очередь, указывает на то, как социальные медиа-платформы приводят аналоговые, MSM и цифровые медиа в более непосредственные архивные отношения, поскольку они формируют способы определения целей в XXI веке.

Изменение конфигурации цифрового архива

Архив долгое время рассматривался как высший носитель информации, как внешняя и институциональная основа для запоминания и забывания обществ на разных этапах развития в истории, как конечный носитель и метафора памяти. Но сегодня архив сетевой, подключенный, мобильный: словом, он доступен 24 часа в сутки, 7 дней в неделю и повсюду. Можно сказать, что архив радикален в своих антиархивных эффектах. Цифровой архив не ограничивает свои объекты, свое содержание, а расширяет их связи, их охват, их очевидную доступность. Так, например, как считают Майкл Мосс и Дэвид Томас:

Брюстер Кахле мечтал, что сможет архивировать интернет, но... мы утверждаем, что однажды он проснется и обнаружит, что интернет архивировал его. Мы будем утверждать, что интернет - это не объект, который архивируется, а сам архив, но такой, который не подчиняется правилам архивирования, как мы их знаем (2018, 118).

Мосс и Томас рассматривают цифровой архив "не как утилитарное хранилище цифровых материалов, а как нечто возвышенное, обладающее необычайным потенциалом , способным бросить вызов способу построения знания, поскольку, как утверждает Дэвид Вайнбергер (2011, с. 61), он масштабируется неограниченно" (Moss and Thomas 2018, с. 118).

Цифровой архив работает не так, как традиционные, более пространственно привязанные архивы. Отчасти это связано с тем, что подключенные устройства позволяют их владельцам записывать, хранить и делиться информацией о своей повседневной жизни. Облачные коллекции фотографий или потоковая передача музыки создают ощущение, что люди сами контролируют свои архивные практики. Таким образом, цифровой архив, кажется, делает каждый момент бесконечным и незабываемым, так что сегодняшние события больше не имеют качества "однажды пройденного" неизбежного хода хронологического времени. Напротив, они становятся неразрывной частью политики "новой памяти" (Hoskins 2004, 2018), в которой любой опыт потенциально может быть перемотан и оспорен. Таким образом, функция архива меняется на противоположную, поскольку он больше не является неким хранилищем доказательств или верификатором того, что было, но вместо этого становится средством, открывающим прошлое для вечного состояния пост-доверия, спекуляций, отрицаний и встречных претензий.

Архив, соответственно, обеспечивает как политическую, так и инфраструктурную основу для расширения потенциала того, как общество помнит и забывает. Во-первых, слишком многое из прошлого кажется нам доступным. Этот неограниченный объем информации слишком легко воспринимается как знание. В результате цифровой архив, благодаря своим масштабам, оперативности и изобилию, перевернул представление о доказательствах и экспертизе. Это породило информационную экологию, способствующую быстрому распространению постправды или постдоверительной пропаганды, что, в свою очередь, подрывает воспринимаемую ценность истории и работы историков, а это спровоцировало AHA встать на защиту своей профессии. Хотя заявление AHA было сделано в ответ на споры, связанные с внезапным появлением памятников Конфедерации и чествованием или нечестным чествованием расистского прошлого Америки, в основе его лежит вихрь цифровой посттрастовой архивной культуры, в которой все идет своим чередом.

Одной из центральных проблем AHA является значение, которое следует придавать "доказательствам" при составлении и оспаривании исторических утверждений. И все же, повторяя слова Мосса и Томаса, цифровой архив в его сложности и масштабах обладает "необычайным потенциалом, чтобы бросить вызов способу построения знания" (2018, p. 118).

Во-вторых, и в то же время, даже когда накопление загруженных, понравившихся, прокомментированных, разделенных или просто проигнорированных материалов образует поразительное обилие данных, мало или совсем не уделяется внимания их будущей собственности или конечности. Таким образом, цифровые архивы радикальны в том смысле, что они разрушают представление о том, что архивы в некотором роде постоянны, что они эквивалентны физическому документу или магнитной ленте, хранящейся в кладовке. В этом отношении переход к цифровым архивам - это не просто модернизация того, что было раньше, а скорее фундаментальное изменение отношений между течением времени и процессами распада, которые обычно ассоциируются с физическими носителями.

Цифровой архив, размещенный на множестве серверов, часто считается постоянным, неизменным, не подлежащим сомнению, все эти данные сохраняются и формируют то, что обычно рассматривается как постоянно доступный источник информации. Однако, как подтвердит любой, кто потерял свой облачный фотоархив, нет никаких оснований для уверенности в неизменности всего, что хранится в цифровом виде. Данные портятся, файлы удаляются, гиперссылки ломаются, кибератаки повреждают код, преступники используют выкупные программы для предотвращения доступа к материалам. Все это усиливает чувство сомнения, которое возникает при работе в новой военной экологии, где ложная информация распространяется быстрее, чем правдивый контент. Большинство пользователей не понимают, как закодированы их данные, и воспринимают внутреннюю работу своих цифровых устройств как непонятные магические черные ящики, которые следует оставить на усмотрение разработчиков программного обеспечения. Это подпитывает неопределенность и создает, казалось бы, неограниченный потенциал для информационной войны. В то же время отсутствие понимания того, как циркулируют и воспроизводятся цифровые изображения, видео, электронные письма, сообщения и всевозможные комбинации цифрового контента, порождает еще больше сомнений. В этом контексте, если мы рассматриваем заражение и распространение как ключевые критерии эффективной информационной войны, "лайков" и "акций", того, что Питер Сингер описывает в Like War, мы должны спросить: "Где заканчивается война?" (Singer 2018).

И наш ответ на этот вопрос заключается в том, что война не заканчивается, что в "Радикальной войне" полезнее рассматривать поле боя как всегда живое, воспроизводимое, переосмысляемое и рефреймируемое таким образом, чтобы установить связи между историей, памятью и современными событиями. В результате происходит непростая конвергенция памяти и истории, поскольку они становятся выкованными из одной и той же, казалось бы, безграничной циркуляции и накопления оружейного контента. Когда, например, видеозапись нападения стрелка на новозеландские мечети в 2019 году, транслируемая в режиме реального времени, исчезнет из сети и/или утратит свою устрашающую силу? Останется ли она в сети навсегда, будет ли переосмыслена для другой цели или исчезнет в безвестности? Ответы на эти вопросы в обоих случаях вряд ли будут известны в обозримом будущем. Конечно, когда речь идет о падшем образе, кажется, что со временем чувствительность к изображениям страданий на войне, а то и их сила уменьшаются (см. Sontag 2003; Hoskins 2004). Но в этом отношении отсутствие промежутка или тишины между моментом публикации события и его последующей доступностью для воспроизведения и пересмотра портит нашу способность воспринимать ужасы войны. Марианна Торговник рассматривает трудности, связанные с тем, что мы сталкиваемся с массовым насилием и смертью в короткие промежутки времени, как часть возникающего "комплекса войны". Для Торговник это включает в себя работу "дыр в архиве, эллипсов, составляющих культурную память... формирующих паттерны, которые имеют определенный интуитивный смысл" (2005, p. 7).

С точки зрения архивного дела, существуют радикальные возможности для вечного воспроизведения войн, которые ведутся, сражаются и переживаются в цифровых сетях, включая новые возможности для эллипсов, как выразился бы Торговник, и для стирания. Онлайновая призма, через которую провоцируются и видятся конфликты, становится неумолимой эвокацией войны, которая мучает и постоянно подпитывает сомнения. Ощущение постоянства цифровых архивов, безусловно, создает постоянно накапливающееся испытание для способности общества помнить, отмечать, праздновать и оплакивать, или, по выражению Дэвида Риффа, способности забывать (Rieff 2016). То, что цифровой архив также подвержен распаду, тем не менее, нарушает традиционную схематизацию войны, подрывая понятие оседающей культурной памяти, и это неизбежно влияет на то, как мы концептуализируем, оправдываем и понимаем войну.

Таким образом, цифровой архив нарушает этот порядок культурной и коллективной памяти. Ведь сейчас мы наблюдаем, как большинство коммуникативных актов - будь то повседневные или экстремальные - оставляют цифровые следы, которые, по сути, стали частью цифрового архива. Кроме того, коммуникативные акты также следуют по множественным и накапливающимся траекториям, как сообщения, электронные письма и комментарии. А поскольку война отчасти конституируется через эти информационные траектории, цифровой архив сам становится критической инфраструктурой войны. Но в этих обстоятельствах каковы пределы войны? Что можно вспомнить, историзировать и чему научиться на вечном поле боя социальных сетей по сравнению с традиционными полями сражений, ограниченными во времени и пространстве? Другой способ сформулировать эти вопросы - спросить, какого рода война порождается и скрывается в этой новой архивной силе? Именно на фоне ощущения перегруженности, радикального потенциала войны, которая может быть воспроизведена и переделана в цифровых архивах, ведется новая форма войны - та, которая включает в себя борьбу за сам архив. И именно на эту форму войны мы сейчас и обратим наше внимание.

Архив на войне

Потенциально бесконечный цифровой охват, распространение и продолжительность войны, разбросанные и по-новому связанные в памяти и истории, открывают широкие возможности для фабрикации, утечки, обмена, взлома и кражи информации в беспрецедентных масштабах. Большинство цифровых архивов не существуют в изоляции, а динамически строятся в связи с другими системами данных. Следовательно, как отмечает Артур Крокер, цифровой архив "не только регистрирует и отвечает на онлайн-запросы и новые ссылки, но и эффективно адаптирует свое будущее поведение к тем тенденциям, которые наблюдаются в сети" (2014, p. 89). И именно этот органичный и распределенный процесс адаптации, охватывающий миллиарды интернет-пользователей, ставит под сомнение вопрос о том, где и когда ведутся современные военные действия. Ведь война находится в постоянной эволюции вместе с архивом, в котором она хранится. Цифровой архив, похоже, постоянно разворачивается, адаптируется и накапливается. В этом отношении есть ощущение, что он фиксирует все. Таким образом, цифровой архив кажется глубоко прозрачным. И все же, как ни парадоксально, масштабы Интернета освещают нашу неспособность охватить и контролировать архивные материалы. Геоф Боукер (2016) отражает это напряжение:

В итоге мы оказываемся в непростой зоне между близким будущим, которое всегда не за горами - примерно через пять лет, когда у нас будут все данные, - и набором архивных практик в настоящем, которые закрепляют определенные виды невидимости: то, что мы не можем или не хотим увидеть.

Идея о том, что архивные практики увековечивают некую невидимость того, что можно и нельзя увидеть, кажется противоречащей представлениям о доступности цифрового архива и прозрачности, которую создает партисипативная война (см. Приложение). Это включает в себя очевидную демократизацию загрузки множества голосов и видео с передовой. Однако именно подавляющая оперативность и накапливающийся объем цифровых медиа не позволяют рассматривать онлайн-пространство как некую упорядоченную организацию того, что архивисты иначе понимали бы как индексированный и аннотированный архив.

В этом отношении, учитывая природу партисипативной войны, архив - это не то, что создается, хранится, упорядочивается и извлекается в традиционном смысле отношений между настоящим и прошлым, а скорее создается "на лету". Это происходит путем загрузки контента или комментирования того, что уже есть в сети. Здесь социальные медиа постоянно подпитываются от множества пользователей и реагируют на них, предлагая медиатизированную форму коллективной памяти. Этот вид материалов из открытых источников дополняется видами непрерывного наблюдения, которые обеспечивают беспилотники, что Шамайоу называет "революцией в наблюдении" (2015, p. 38). Сочетание этих исходных материалов создает лавину записанных данных, которые могут быть использованы для маркировки целей. Огромный объем данных, тем не менее, представляет собой главный вызов в нашей модели радикальной войны в борьбе за данные, внимание и контроль. ИИ потенциально может стать ключевым оружием, помогающим выявить смысл в этих данных. Однако в то же время внимание опосредовано применением ИИ для анализа и прогнозирования данных, что потенциально может привести к определению приоритетов целей, отражающих предубеждения разработчиков программного обеспечения, которые сами должны постоянно переписывать свои приложения для выявления скрытых противников.

Следствием вооруженного архива является то, что Радикальная война формируется из вечной бета-войны или войны прототипов, в которой война постоянно создается и переделывается на поле боя, в цифровых инфраструктурах и воссоздается путем выявления новых моделей из устоявшихся архивов. Скорость, с которой это должно происходить, чтобы врагам можно было противостоять с помощью новых доктрин и оружия, заставляет отдавать предпочтение экспериментам и адаптации в реальном времени, во время боя, а не в лаборатории или на тренировочной площадке. Это имеет параллели с теми, кто работает над программными приложениями в кибер- и цифровой сферах, где идея создания прототипов систем в качестве своего рода бета-версии войны имеет долгую историю.

Так, например, работа над вооруженными беспилотниками сыграла важную роль в начале последней волны бета-войн. Американская программа Predator зародилась в конце 1990-х годов и была разработана группой под названием "Большое сафари". Они представляли собой нечто вроде технологического стартапа и долгое время специализировались на адаптации традиционных самолетов ВВС для секретных и чувствительных к времени операций. Что было интересно в "Биг Сафари", так это их готовность приводить в действие работу до того, как она была полностью проверена. Как объясняет Артур Холланд Мишель, "команда называла это "80-процентным решением" (потому что иногда последние 20 процентов работы занимают больше всего времени)". По словам Брайана Радуенца, руководителя группы Predator компании Big Safari в то время, это было похоже на выпуск бета-версии программного обеспечения.

Аналогичным образом, как мы уже объясняли в последней главе, Радикальную войну можно представить как войну в состоянии вечного бета-тестирования. Наблюдение с помощью оружейного архива формирует постоянную премедиацию угрозы: непрерывное упреждение врага, который видится повсюду, помогает формировать доказательства, разведывательные данные и строить подходы к целеуказанию. В результате, как говорит Шамаю: "Архивы жизней служат основой для утверждений о том, что, отмечая закономерности и предвидя повторения, можно как предсказать будущее, так и изменить его ход, предприняв упреждающие действия" (2015, p. 45).

Ключевой технологией для достижения этой цели является Wide-Area Motion Imagery, или WAMI, которая представляет собой значительное усовершенствование по сравнению с узкими полями обзора традиционных видеокамер, которые должны были быть направлены на предполагаемую цель. Вдохновленная фильмом "Враг государства" , WAMI способна снимать целые города сверху, наблюдать и записывать большие территории, чтобы идентифицировать и отслеживать сотни людей и транспортных средств, перемещающихся в режиме реального времени даже на площади более 100 кв. км. Несколько видеоканалов могут просматриваться разными операторами из обширного поля зрения камеры, включая отправку автоматических оповещений, если что-то или кто-то интересующий перемещается в определенном районе. В то же время технология позволяет продолжать запись всей области обзора, даже при увеличении масштаба отдельного участка. Таким образом, "близкое будущее, которое всегда не за горами - примерно через пять лет, когда у нас будут все данные" (цитата из книги Боукера), возможно, уже наступило. WAMI - это не что иное, как машина тотальной памяти, всевидящее око, которое в терминах Мишеля можно назвать всевидящим архивом.

Таким образом, возникает новый вид чистой войны - заимствуя слова Вирилио, - в которой само время задерживается, а архив становится оружием, снова и снова. Джон Марион, например, описывает это новое архивное расширенное настоящее войны:

[Помимо мониторинга в режиме реального времени, система WAMI действует как машина времени. Большинство конфигураций системы записывают, маркируют и архивируют все изображения, собранные за время их нахождения в воздухе (часы, дни или недели). Затем пользователи могут "отмотать время назад" и провести криминалистический анализ значимых событий за длительный период, при этом отслеживая текущую деятельность в режиме реального времени. Этот метод позволяет выявить значительные связи между людьми, транспортными средствами и местами, которые в противном случае могли бы остаться незамеченными.

Зеркально отражая возможности, открытые WAMI, устройство для регистрации жизни под названием "Narrative" обещает использовать аналогичный подход к вашей памяти. Цель - связать вашу коллекцию фотографий с ключевыми воспоминаниями, позволяя упорядочить, найти, восстановить и заново пережить пережитое. "Переживите свою жизнь так, как вы ее помните", - говорится в маркетинговом ролике: "Камера и приложение работают вместе, чтобы дать вам фотографии каждого момента вашей жизни с информацией о том, когда вы их сделали и где находились. Это означает, что вы можете пересмотреть любой момент своего прошлого". Некоторые ученые-компьютерщики развили эту идею дальше и выступают за создание цифровой памяти человека (HDM) путем объединения множества типов данных и контента. Например, система Digmem собирает различные данные от умных, подключенных к сети приборов (Dobbins et al. 2013) таким образом, чтобы пользователи могли искать в них свои прошлые воспоминания. Это заставило одного из ее сторонников предположить, что "в будущем вы сможете просто спросить: "Когда я был счастлив?". И система вернет всю информацию, связанную с этой эмоцией".

Культурная логика HDM и связанная с ней вера в то, что обеспечение своего рода тотальной памяти возможно и желательно как способ управления прошлым, отражает веру военных в то, что сбор и агрегирование большего количества данных обеспечит будущую память о противниках, что позволит осуществлять предиктивное и точное нацеливание. Информатизация повседневности питает системы наблюдения, которые создают, маркируют и архивируют цифрового человека. В свою очередь, чрезмерное и непрерывное производство данных создает архив прошлой деятельности, который является постоянно доступным ресурсом, который можно многократно использовать для получения новых сведений о сети людей, являющихся частью цифровой сети. Цифровой архив, таким образом, становится эпицентром радикальной войны, поскольку он вовлекает индивидов в мириады потенциально неограниченных манипуляций с данными, в которых они становятся известными и целеустремленными. Это приводит к изменению нашего представления о войне. Ведь обилие данных позволяет выявлять цели еще до того, как они осознают, что стали мишенью. В таких условиях война вряд ли представляет собой поединок между бойцами в бою. Скорее, по мнению Шамаю, война переписывается таким образом, что она больше напоминает охоту, определяемую преследованием (2015, p. 52). Этот сдвиг в перцептивном поле изменил то, как обозначаются и концептуализируются враги, и именно к тому, как изменилось представление о враге, мы и обратимся далее.

Обезглавливание павшего врага

После терактов 11 сентября Джордж Буш-младший начал войну против террористических группировок мирового масштаба. Позднее переименованная в Глобальную войну с терроризмом, американская попытка победить террористов, где бы они ни находились, положила начало восемнадцати годам того, что газета "Нью-Йорк Таймс" впоследствии назвала вечной или бесконечной войной. Она стала известна как вечная война, потому что "Аль-Каиду" оказалось трудно уничтожить и победить. Президент Буш предупреждал об этом, говоря американцам, что им следует "ожидать не одного сражения, а длительной кампании", в ходе которой будет мало возможностей для "решительного освобождения территории". Разочаровывающие аспекты GWOT имели свои предшественники в двадцатом веке. Первая война в Персидском заливе показала, что если враг Америки будет воевать в открытую, то он станет легкой мишенью для американских военных. Чтобы выжить, необходимо избегать привлечения внимания. Это означало поиск способов спрятаться, иногда на виду у всех.

Решение победить террористов, где бы они ни находились, имело ряд последствий второго и третьего порядка. Одним из них стало каталитическое изменение представления западных держав о враге, вокруг которого может разворачиваться война. Так, по словам академика Дебджани Гангули, "изменение представления о враге после холодной войны с измеримого и идентифицируемого на неизмеримого и неудержимо раздробленного необратимо изменило почву традиционной войны, как риторически, так и стратегически" (Ganguly 2016). Более того, как утверждает антрополог Аллен Фельдман, это имело последствия в том смысле, что "уход надежного врага серьезно угрожает войне как системе политико-дискурсивного соизмерения и капитализации, которую обеспечивает и закрепляет просчитываемый и прогнозируемый враг" (2009, p. 1705). Эту идею хорошо резюмирует тот факт, что война была объявлена против концепции - как в GWOT - а не против традиционного врага.

Однако, что еще более пагубно, за двадцать пять лет разрушилась ясность идеи культового и злобного лидера, того, кого можно определить как врага, против которого могут выступить военные, а также политическая и общественная поддержка. Например, Саддам Хусейн, возможно, был одним из самых демонизированных лидеров (по крайней мере, в США) в современную эпоху, но его постоянное появление в новостных СМИ ставило под сомнение окончательность итогов войны в Персидском заливе 1991 года. В 1990-е и начале 2000-х годов, когда он вел инспекторов ООН по вооружениям в веселом танце, существование иракского лидера все чаще бросало длинную тень на провалы американской внешней политики. И именно ястребиная память Белого дома о том, что им не удалось сместить Саддама с поста президента в 1991 году, побудила их навязчиво демонизировать его. Последующее вторжение 2003 года вызвало в памяти воспоминания о Первой войне в Персидском заливе, которые держались в сознании средствами массовой информации, опиравшимися на телеархив двадцатого века, состоящий в основном из стоковых изображений иракского лидера (Hoskins 2004).

Точка зрения, согласно которой Саддам был определен как враг имела два результата. Во-первых, ссылка на Саддама означала затушевывание зла, которое может быть найдено в других частях мира. Во-вторых, формируя воображение американских стратегов, он подпитывал нереалистичные ожидания, которые приравнивали падение Саддама к "освобождению Ирака" и миру на Ближнем Востоке. Брайан Уолден, бывший британский политик, ставший политическим комментатором, в 1999 году пророчески рассуждал о последствиях таких представлений об иракском лидере, сказав:

Посмотрите, к чему привела его демонизация. Это необыкновенная история. То, что столько страданий, столько человеческих и материальных потерь мог причинить миру человек, который был не более чем бандитским вождем, просто поразительно. Вот мы стоим: со всеми нашими технологиями, с нашими компьютерами, умными бомбами и глобальной экономикой. И вот он стоит: существо почти из другого мира, руководящее разваливающейся страной, которая так и не смогла решить ни одной из своих фундаментальных проблем. И все же ему удается выйти на первое место. Почему? Потому что мы отказались принять сложности реального мира и понять их, а решили навязать событиям умопомрачительную простоту голливудского боевика. Мы уже делали это раньше и, вероятно, сделаем снова.

Действительно. И в конечном итоге именно кровавые последствия кончины Саддама Хусейна, включая его грязную казнь, показали, как воплощение злого врага в одной личности эффективно сглаживает многие из запутанных геополитических, культурных, религиозных и исторических сложностей, которые продолжение его президентства - вне зависимости от степени отвращения - не дало разразиться гражданской войне.

В конечном итоге логика демонизации в этот период западного интервенционизма связана с логикой смены режима. Например, в феврале 2011 года начались протесты против правления Муаммара Каддафи, которые привели к вооруженному восстанию и гражданской войне в Ливии . В марте Совет Безопасности ООН принял резолюцию 1973, требующую прекращения огня и уполномочивающую многонациональные силы защищать гражданское население путем военного вмешательства и установления бесполетной зоны над Ливией. Как утверждает Хью Робертс в эссе под названием "Кто сказал, что Каддафи должен уйти?", попытки добиться прекращения огня путем переговоров были "сознательно отвергнуты", поскольку смена режима была необъявленной, но едва ли тайной целью США, Франции и Великобритании. Перспектива встречи представителей режима Каддафи на переговорах лицом к лицу с членами повстанческого движения была неприемлема для западных держав, поскольку это подорвало бы их представление о нем как о человеке, с которым не следует вступать в отношения. В этих условиях ликвидация Каддафи стала главной целью для западных стран, которые, как утверждает Робертс, использовали НАТО в качестве своего доверенного лица для его преследования. Робертс продолжает: "Поскольку с самого начала вопрос был определен как защита гражданского населения от убийственного натиска Каддафи "на его собственный народ", из этого следовало, что эффективная защита требует устранения угрозы". На практике это подразумевало избрание в качестве мишени самого Каддафи до тех пор, пока он находится у власти, что впоследствии было переформулировано в "до тех пор, пока он находится в Ливии", а затем окончательно превратилось в "до тех пор, пока он жив".

Однако навязчивое стремление средств массовой информации к падению единственной цели в качестве фокуса или легитимации военной кампании часто приводит к антиклимаксу и, как в случае со сменой режима, к вакууму и/или смене целей. Например, появление бывшего президента Ирака в растрепанном виде из ямы в земле в декабре 2003 года попало в мировые новостные сети, а хаотичные пытки и смерть полковника Каддафи, часть которых была заснята на камеру мобильного телефона в октябре 2011 года, скорее ознаменовали начало новых войн, чем предвестили их конец. Смерть Усамы бен Ладена в мае 2011 года, по крайней мере, стала своего рода предписанным завершением войны США против талибов после 11 сентября, хотя, возможно, это произошло благодаря тому, что его публично не видели (и не могли увидеть), поэтому событие его смерти могло соответствовать мифическому статусу его жизни. Однако, как пишет Джонатан Малер в New York Times , несмотря на то, что ясность американского переворота в смерти бин Ладена была замутнена заявлениями о том, как именно он жил, кто знал о его местонахождении и характере его захоронения в море, "символически это принесло столь желанный момент моральной ясности, однозначной американской доблести в мутную войну, определяемую этическими компромиссами и даже временами коллективным позором". К сожалению, это был лишь всплеск тенденции падения надежного врага, поскольку, по словам Рони Браумана, "в Афганистане и Ираке, в частности, мы уже давно перестали понимать, какую войну мы ведем".

Идентификация архивного врага

По мере того как демонизация легендарного врага, доминировавшая в освещении военных действий в двадцатом веке, начала меркнуть в свете средств массовой информации двадцать первого столетия, потребовался другой враг, чтобы объяснить, почему успех был невозможен. Это не только придаст легитимность действиям западных вооруженных сил, но и оправдает потраченные на них деньги. Но если стратегия обезглавливания - будь то в отношении Саддама, Каддафи или бен Ладена - не сработала, то как планировщикам найти те "висцеральные" цели, которые могли бы поддержать войну в XXI веке? Нужен был новый враг, которого можно было бы постоянно создавать по мановению руки военно-социального медиакомплекса, "генерируя угрозы без ограничений" (Masco 2014). Преимущество партисипативного наблюдения заключалось в том, что оно позволяло создать постоянного врага. Все, что нужно было сделать, - это изучить безграничный архив данных о людях, их перемещениях и взаимоотношениях, чтобы найти цели будущего. Тотальная память, как мы ее представляем, давала возможность создавать бесконечные мишени, которые можно было бы описать как своего рода тотального врага.

Создание тотального врага означает изменение границ между мониторингом в реальном времени и потенциальной памятью с помощью таких инструментов анализа разведданных, как Palantir Gotham. Основанная в 2004 году Питером Тилем, Алексом Карпом и выпускниками PayPal, компания Palantir получила свое название от всевидящих хрустальных шаров в романе Дж. Р. Р. ТолкиенаВластелин колец. Играя важную роль в целеуказании Объединенного командования сил специального назначения США, программное обеспечение Palantir позволяет аналитикам разведки быстро обрабатывать и объединять данные, что делает возможными миссии "Найти, исправить, закончить, использовать и проанализировать", о которых мы говорили в главе 1. Она прочесывает разрозненные источники данных - финансовые документы, бронирования авиабилетов, записи разговоров по мобильному телефону , сообщения в социальных сетях - и ищет связи, которые могут быть упущены человеком-аналитиком. Затем он представляет эти связи в виде красочных, легко интерпретируемых графиков, похожих на паутину". Подобное объединение данных эффективно представляет собой аналитический инструмент для использования цифрового архива в целевых целях.

Хотя полезность этих техник слишком обещана, амбиции, стоящие за ними, очевидны. И в этом отношении изменение в генерации бесконечных целей происходит благодаря цифровой идентификации. Речь идет не о том, что вы говорите или кто вы, а скорее об идентификации по тому, что вы делаете, куда ходите и с кем общаетесь. Это поиск, как ни парадоксально, неизвестного человека. Цели ударов беспилотников не обязательно должны быть известны по имени, вместо этого их идентифицируют по так называемому паттерну жизненной активности, другими словами, по метаданным о перемещениях, сетях контактов и использовании мобильных телефонов. Атаки на этой основе известны как "сигнатурные удары". Таким образом, если идея подписи человека обычно определяется через акт подписания своего имени или имя человека, написанное его собственной рукой, то здесь она основана на подписи метаданных и их модели жизни.

Например, программа SKYNET Агентства национальной безопасности США по массовой слежке за пакистанской сетью мобильных телефонов, в рамках которой собирались метаданные (и только метаданные) 55 миллионов пользователей, использовала алгоритм машинного обучения для оценки вероятности того, что тот или иной человек является террористом. Таким образом, если метаданные о вашей жизни совпадают с данными известных террористов, вы становитесь мишенью. Общее между наступающим настоящим и накапливающимся прошлым "Радикальной войны" в том, что они оба недавно стали доступными для поиска, опираясь на архивы метаданных, которые, очевидно, недоступны тем, кто создал эти цифровые следы. В случае с WAMI возникает цифровая одновременность наблюдения в реальном времени и в последнее время. В этом процессе цифровая мощь упорядочивает память, основываясь на недавнем прошлом, которое хранится в архивных записях, созданных для поиска врага.

Эта тенденция была подкреплена, если не вытеснена, сбором биометрических данных во время войны в Афганистане. Цель этой программы заключалась в том, чтобы зафиксировать личность на основе биологических данных, эссенциализируя человека в соответствии с его местом в базе данных (Jacobsen 2021, p. 141). Собирая подробные биометрические данные "на 80 % 25-миллионного населения Афганистана", американская программа рассматривалась как важный способ определения местонахождения и классификации людей ( Jacobsen, 2021, p. 242). Это позволило бы американским войскам выявлять социальные сети, которые, в свою очередь, могли бы стать мишенью для сил безопасности. После вывода американских войск из Афганистана эта же база данных попала в руки талибов, которые могли использовать ее для составления собственных списков убитых/захваченных.

При таком подходе разница между знаковым и архивным врагом заключается именно в том, что последний может быть кем угодно. Если видимость и известность были критериями символического врага войны эпохи вещания, то именно пресловутые "неизвестные неизвестные" Дональда Рамсфельда, невидимость, стали главными характеристиками бесконечного врага в Радикальной войне. Таким образом, возник кризис репрезентации, когда демонизация знакового врага через МСМ больше не работает перед лицом растущего беспокойства о заговорщиках, стремящихся разрушить общество изнутри. Эти заговорщики должны быть побеждены, если мы хотим добиться победы в войне. В этом отношении процесс прозрачности огромного количества невидимых связей с помощью анализа и визуализации данных создает потенциальных удобных врагов, против которых можно действовать упреждающе и даже анонимно. Таким образом, радикальная война может вестись ни против кого и против всех.

Идея о том, что государство пытается выявить врага внутри себя, не только создала новых врагов, но и, как побочный продукт, дала подпитку троллям из QAnon и движения Boogaloo, которые обитают на Facebook, Reddit и 4chan. В случае с QAnon, несмотря на то, что Центр по борьбе с терроризмом Вест-Пойнта описал эту группу как "причудливое собрание ультраправых теорий заговора", президент Трамп оказался невольным сторонником ее членов. Это, в свою очередь, способствовало дальнейшему распространению теорий заговора, связанных с "глубинным государством", и утверждений о том, что Трамп борется с международным заговором столичной элиты.

Но именно демонизация безголовой гидры, которой является "Антифа", говорит нам о месте теории заговора в новой экологии войны XXI века. Ведь "Антифа" сыграла значительную роль в мобилизации бывшего президента Трампа и его сторонников для осуществления радикальной политической перестройки в Соединенных Штатах, которая способна изменить все стратегические взгляды Америки в сторону цивилизационной войны в "Четвертом повороте" Стива Бэннона. Когда в городах Америки вспыхнули протесты против убийства Джорджа Флойда, угроза использовать армию против демонстрантов привела к восстанию офицеров в защиту американской конституции и против президента. Использование Трампом "Антифа" в качестве окончательного внутреннего врага достигло своей высшей точки, но в процессе показало важность теории заговора не как "симптома отставки, как хотели бы критические модернисты", а как движущей силы "культурной трансформации на Западе" (Aupers 2012, p. 31). В этом отношении американцы наблюдают за тем, как GWOT рушится сама по себе, начиная с экстернализации угрозы после 11 сентября и заканчивая выходом Трампа из заморских пут и последующим созданием скрытого врага для поддержания террора.

Все это происходило в то время, когда с января по апрель 2020 года было сокращено 22,1 миллиона рабочих мест, а уровень безработицы поднялся до 14,8 процента в результате мер по блокировке COVID-19. Это неизбежно повысило уровень тревоги среди тех сообществ, которые оказались наиболее уязвимыми в результате финансового краха 2008 года. В этом контексте пандемия COVID-19 предоставила прекрасную возможность перенести бета-войну в сердце общества, чтобы еще больше запутать человека в сети и архиве бесконечных целей. Так, Наоми Кляйн утверждает, что

[i]Потребовалось некоторое время для того, чтобы все улеглось, но нечто, напоминающее последовательную доктрину пандемического шока, начинает вырисовываться. Назовем это "Экранным новым соглашением". Гораздо более высокотехнологичное, чем все, что мы видели во время предыдущих катастроф, будущее, которое спешно создается в то время, как трупы все еще накапливаются, рассматривает наши последние недели физической изоляции не как болезненную необходимость для спасения жизней, а как живую лабораторию для постоянного - и очень прибыльного - будущего без прикосновений.

Кляйн считает, что пандемия предоставляет правительству и большим технологиям оптимальную возможность для сотрудничества в "будущем, в котором каждый наш шаг, каждое наше слово, все наши отношения будут отслеживаться, прослеживаться и обрабатываться с помощью данных".

Кризис COVID-19 - идеальный шторм для "Радикальной войны". После многих лет уступки доступа к нашим личным данным в обмен на все более и более свободную цифровую жизнь и работу, население оказалось в наиболее уязвимом положении, став объектом массовых экспериментов в рамках партисипативной слежки. Враг, созданный на основе этого оружейного архива, не будет демонизированным лидером, заклейменным и упрощенным как добро и зло для анонимной аудитории MSM. Вместо этого врагом станет тот, кто и что появится из цифрового архива, как часть обыденного процесса идентификации и нацеливания на человека.

Как мы утверждали в Глава 1именно привычное использование смартфона - и обещание удобства и персонализации без трения - делает нас менее осознанными или менее готовыми к полноценному взаимодействию с угрозой, которую представляет собой информатизация всего обыденного, включая то, куда мы идем и кого встречаем. Именно смартфон предлагает целые группы населения в качестве потенциальных мишеней, делая его структурной особенностью полей сражений Радикальной войны, полей сражений, которые мы добровольно создаем своим собственным участием. И все же, несмотря на то, что смартфон появляется благодаря часто кажущемуся бездействующим, но мгновенно доступным цифровым архивам, именно постоянное видеонаблюдение в реальном времени и почти мгновенное запоминание изображений данных опосредует то, как работает память и история в XXI веке. Эти опосредованные интерпретации происходят не случайно, а возникают благодаря взглядам инженеров-электронщиков и разработчиков программного обеспечения, которые конструируют эти системы систем.

С одной стороны, исчезновение культового врага отчасти объясняется нестабильностью некоторых государств после окончания холодной войны и их погружением в сложные гражданские войны. В то же время символика зла, годами воплощавшаяся в удобных врагах с помощью в основном услужливых западных мейнстримных СМИ, также была разрушена появлением нетрадиционных медиа в новой экологии войны. Таким образом, падение этого врага также является симптомом того, что мы обозначили как кризис репрезентации. Но войны в таких странах, как Ирак и Ливия, последовавшие за смещением диктаторов и правительств, - это не только символ провала военных интервенций и западных концепций военно-гражданских отношений двадцатого века. Она также отражает фундаментальные изменения в репрезентации войны в цифровом архиве и ее обрамлении в общей памяти. Эта социотехническая совокупность не просто является следствием относительной слабости государственной власти в международном порядке, но, что более точно, свидетельствует об успехе западной "цивилизационной войны" (Brauman 2019) над информационными инфраструктурами тех, кто теперь от них зависит.

Диаграмма: Управление

ТЕХНОЛОГИИ КОНТРОЛЯ

Приложения для отслеживания контактов COVID-19 представляют собой полезную линзу, через которую можно рассматривать современные технологии контроля. Проблема, с которой столкнулись разработчики во Франции и Великобритании, заключалась в том, что компании Apple и Google могли определять, как будут работать эти приложения и можно ли передавать личные данные государственным органам здравоохранения. Избранному правительству с трудом удалось убедить компании Силиконовой долины ослабить настройки конфиденциальности в своих операционных системах, фактически оставив Apple и Google возможность "понимать мир и вмешиваться в него, при этом правдиво заявляя, что они никогда не видели ничьих личных данных". Большие технологии могут использовать свою инфраструктурную мощь, чтобы диктовать суверенным правительствам, как использовать персональные данные.

В борьбе за контроль над отношениями между данными и вниманием многое зависит от неравномерного распределения информационных инфраструктур новой военной экологии. Правительство может быть суверенным, но у больших технологий есть средства для осуществления социальных изменений. Большие технологии создали транснациональные инфраструктуры, которые сделали возможными многочисленные траектории данных, взорвавшие наше понимание войны и глубоко опосредованно повлиявшие на наше восприятие мира. Однако в процессе своего развития информационные системы, обеспечивающие войну XXI века, были неравномерно распределены по всему миру. Эта неравномерность пересматривает цифровые разрывы всевозможными способами, создавая идеальные возможности для военной эксплуатации и разрушая старые, устоявшиеся категории войны, изменяя способ производства знаний о сражении.

В этой новой экологии войны война за контроль над этими инфраструктурами простирается от поля боя до технологических платформ, которые позволяют и совместно конструируют современный опыт. Нелегко понять, как проявляется этот "код/пространство", пока сами технологии контроля не станут известны, чем они являются (Bridle 2019). Так, только когда игра дополненной реальности Pokémon GO станет феноменом в Москве, мы сможем увидеть, что Кремль окружен искажающим GPS-полем, которое не позволяет игрокам приобретать покемонов, а иностранным агентам - снимать GPS-координаты для целей слежения и наведения на цель. Только через эти повседневные процессы разрывов можно выявить эту реальность, показывая, как цифровой мир перестраивает социальные отношения внутри страны, даже если он раскрывает новые измерения в вопросах, связанных с войной.

В XXI веке информационные инфраструктуры перестраивают вооруженные силы так же, как Uber переписал порядок заказа такси, а Airbnb помог найти жилье для отдыха. Проще говоря, радикальной войной не могут управлять только военные. Ее нельзя разделить на аккуратные доктринальные, физические, информационные и когнитивные области (Alberts et al. 2001), потому что новая экология войны всегда в действии и всегда участвует: ее инфраструктуры представляют собой тот самый путь, по которому мы формируем наше понимание войны. Это неизбежно оказывает дезориентирующее воздействие на военные бюрократии, которые продолжают организовывать свою деятельность в соответствии с измерениями двадцатого века, связанными с тем, что находится внутри государства и что является внешним по отношению к нему (Walker 1992). В результате акцент делается на том, как технологи внедряют организацию и системы, необходимые для того, чтобы помочь вооруженным силам действовать по-новому. Неудивительно, что это также приводит к тому, что технологи занимают ведущее место в формировании того, как вооруженные силы думают о войне. Возникающая ситуация - это не война ранней европейской истории, где перспективное государство является лишь одним из многих других субъектов, пытающихся завоевать гегемонистский суверенитет с помощью военной силы (Tilly 1985). Скорее, мы наблюдаем битву за контроль между теми, кто проектирует и создает информационные инфраструктуры в США в Силиконовой долине, в Китае в Чжунгуаньцуне и в России в Сколково (Dear 2019; Kania 2019; Lewis 2019), и государственными бюрократиями, которые пытаются сформировать и направить технологов четвертого измерения на поля сражений XXI века.

Последствия этого процесса можно наблюдать в самых разных местах, включая борьбу за людей, обладающих необходимыми навыками для проектирования, создания и обслуживания этих современных информационных инфраструктур. Это отражается в непомерной стоимости жилья в районе залива Северной Калифорнии и соответствующей бездомности в центре Сан-Франциско. Но это также проявляется в милитаризации этих инфраструктур в масштабах всего общества. Это включает в себя передачу технологий из общественной сферы в военную, применение архивных инструментов для краудсорсинга военной истории и переквалификацию ветеранов в инженеров-программистов. Так, ветераны GWOT, например, теперь кодируют javascript, как будто проходят курс обучения. В вооруженных силах США mIRC, свободный и открытый тип Internet Relay Chat, представляет собой "оружие выбора" для выравнивания строгой иерархии в армии и обеспечения связи между командованиями, уровнями безопасности и партнерами по альянсу. А для создания новых гражданских военных историков Operation War Diary использует Zooniverse, онлайновую веб-платформу, которая помогает краудсорсингу изучать архивы Первой мировой войны, массируя исследовательский опыт пользователей для целей академического и общественного взаимодействия.

Нигде этот процесс милитаризации не проявляется так явно, как на хакатонах, спонсируемых Министерством обороны. Хотя невоенные хакатоны появились еще в начале 1980-х годов, Министерство обороны США было обеспокоено тем, что американские войска утратили свое технологическое преимущество, и в 2016 году инициировало ряд инициатив, призванных объединить на одной орбите талантливых инженеров-программистов, материаловедов, аспирантов, ученых, консультантов по управлению, венчурных капиталистов и бойцов. Не имея возможности самостоятельно разрабатывать ИИ, Министерство обороны полагается на такие компании, как Google. Но поскольку сотрудники Google возражают против работы над проектами для американских военных, очевидно, что правительству США предстоит сделать многое, чтобы убедить технологических гигантов из Сан-Франциско направить свою энергию на достижение стратегических целей США. Это, в свою очередь, побудило серийного технологического предпринимателя Питера Тиля, основателя компании Palantir, заявить, что то, что "хорошо для Google", "плохо для Америки". Какими бы неправдоподобными и причудливыми ни казались эти двухдневные мероприятия, эти хакатоны социально сконструированы, чтобы убедить американских работников сферы знаний в важности развития американских информационных инфраструктур, которые решают задачи, поставленные военными США. В результате гражданские "технари" из элитных колледжей встречаются с фронтовиками и обсуждают, как они могут разработать технологию для решения проблем на поле боя, продвижения "миссии" и спасения жизней.

Возможно, хакатон не вызывает того же чувства благоговения, что вид авианосца XX века, стреляющего и ловящего с полетной палубы самолеты F-18 Hornets, но важно не недооценивать огромную культурную силу, которую представляют собой эти события. Хакатон - это ответ на устаревшие методы приобретения, когда бюрократии требуется не менее пяти лет, чтобы перейти от идеи к ее реализации, и он олицетворяет собой цифровую серебряную пулю для устаревших, слишком иерархичных и невосприимчивых военно-гражданских структур. В этом смысле хакатон - это не просто инновационное мероприятие, но и символ попытки полностью перевернуть представление о том, как DoD США ведет свою деятельность. Цель состоит в том, чтобы изменить этику оборонных закупок США в направлениях, которые были заложены сетевыми предпринимателями, развившимися в результате революции в микрокомпьютинге 1980-х годов. Уходя корнями в культуру, которая берет свое начало в контркультурном сообществе хакеров и хиппи, эти предприниматели стремились уйти от традиционных и разрушенных структур управления и переделать общество с помощью сетевых персональных компьютеров по более непосредственным и партисипативным принципам (Turner 2008). Таким образом, хакатон признает, что Министерство обороны США не владеет процессами цифровизации, а должно реагировать на то, как технологические изменения перестраивают социальный опыт тех, кто участвует в управлении. Таким образом, хакатон представляет собой попытку политиков и влиятельных лиц Кремниевой долины привнести цифровую революцию в последний из аналоговых, иерархических и бюрократических бастионов двадцатого века.

Учитывая амбиции, стоящие за хакатоном, создание работоспособных технологий, которые могли бы решить проблемы поля боя, во многом вторично по отношению к основной повестке дня, которая определяет появление этих мероприятий. Создание сети высококвалифицированных специалистов за пределами Министерства обороны - это явная цель организаторов конференции. Настоящая же цель - отразить цифровой опыт в бюрократии, формируя мышление и захватывая воображение будущих технологов в том, что лучше всего можно описать как войну за таланты. Проще говоря, в Министерстве обороны США не хватает талантливых людей, работающих на стыке между вооруженными силами и цифровыми проблемами, которые гражданские технологические предприниматели начала XXI века создали для современных военных. Если необходимо привлечь технологов к решению оборонных задач, перед организаторами хакатонов встает вопрос: как склонить талантливых людей к выводу, что их будущее связано с военно-инновационным комплексом, а не направить их на альтернативные общественные или коммерческие проекты в четвертом измерении.

В этом отношении вопрос не в том, как СМИ управляют повесткой дня, процессом, каналами или инструментами коммуникации (de Franco 2012). Участники войны - это, по большому счету, одно и то же. Вопрос в том, как выиграть войну в захламленном ментальном пространстве, которое Вирилио называет серой экологией (Virilio 2009), чтобы захватить то, что сейчас является "экономией внимания" (Goldhaber 1997; Wu 2016). Как же тогда создается опыт, чтобы захватить внимание, "когда внимания мало, а информации много" (Broadbent and Lobet-Maris 2014), а цифровые инфраструктуры в значительной степени неподвластны какому-либо отдельному субъекту? И как создаются информационные инфраструктуры - будь то инженеры, возводящие телекоммуникационные мачты, или разработчики искусственного интеллекта, пытающиеся сохранить контроль над веб-платформами, которые сегодня занимают время миллиардов людей. - используются для сохранения контроля над цифровыми разрывами, которые их поддерживают (Ball 2020)?

Манипулирование цифровым разделением

Привлечь к себе внимание в условиях избытка данных, когда 96,7 % населения планеты имеют доступ к мобильной сотовой связи, 93,1 % - к сети 3G и 84,7 % - к сети 4G, - это одно. Совсем другое дело - использование цифровых разрывов, характерных для неравномерного распределения информационной инфраструктуры . На одном конце цифрового разрыва мы видим постоянную борьбу за контроль над проектированием и развитием метаинфраструктур новой военной экологии. Здесь большие пугающие истории колеблются между моделями цифрового общества, которые ограничены капитализмом наблюдения и государством наблюдения (Zuboff 2019), обрамляя, например, то, как жители Торонто описывают социальные инновации как "умные города", в то время как аналогичные технологии используются для притеснения уйгурского мусульманского населения в Синьцзяне.

Но создание информационного преимущества не только структурировано государственной идеологией; оно также является функцией инфраструктурных инвестиций, которые выходят далеко за пределы контроля государства. В этом отношении девять крупнейших технологических фирм мира - Google, Amazon, Apple, IBM, Microsoft и Facebook в США и Baidu, Alibaba и Tencent в Китае - занимают центральное место, доминируя в инвестициях в искусственный интеллект, машинное обучение, облачные вычисления и прогнозирование поведения людей на основе богатых контекстуальных данных (Webb 2019). Здесь капитализм наблюдения и государство наблюдения проявляются в виде технологий, которые наблюдают и манипулируют поведением, создают фальшивые лица, поддельные голоса и глубокие подделки, когда программные алгоритмы вычисляют, как изображение или видео с чьим-то лицом может быть подделано, чтобы человек сделал или сказал что-то, чего он на самом деле никогда не делал. Эти технологии направлены на воссоздание цифровых разрывов между людьми, живущими в условиях обилия информации.

На другом конце спектра, в тех частях мира, где Интернет и технологии, обеспечивающие его работу, были слабо развиты, цифровое неравенство навязывается более непосредственно через само оборудование: путем снижения стоимости интеллектуальных технологий, но предварительной конфигурации их с дезинформационной архитектурой, которая изменяет конфигурацию того, что можно увидеть. С одной стороны, речь идет об удобстве, возможности подключения и выборе. В то же время новые каналы коммуникации опосредуют внимание, которое при редакционной осторожности может быть использовано для политического эффекта. Например, Филиппины заполонили дешевые смартфоны. Это, в свою очередь, произвело революцию в проведении политических кампаний, позволив Родриго Дутерте использовать Facebook в качестве центральной платформы для своего избрания на пост президента. В рамках кампании, которая подчеркивала жесткий курс на борьбу с наркотиками, PR-стратеги Дутерте направили цифровых авторитетов, операторов фальшивых аккаунтов на уровне сообщества и низовых посредников на формирование общественных дебатов. В конечном итоге стратегия Дутерте вызвала волну вигилантизма в полиции и нарушение надлежащего правового процесса, а кульминацией стало санкционирование президентом убийств, направленных не только против наркоторговцев, но и против потребителей наркотиков в целом (Померанцев, 2019).

Но эти цифровые разрывы становятся особенно заметны, когда вы выходите непосредственно на поле боя. Ведь именно в горниле насилия мы можем начать разбирать, как одни избиратели сохраняют голос, а другие самоцензурируются или молчат. Возьмем, к примеру, сирийскую гражданскую войну. Если говорить о структуре и влиянии дигитализации, то более чем десятилетняя война в Сирии была катастрофической для сирийцев, но она оказалась очень полезной для тех, кто хочет понять и подготовиться к будущей войне. Так, мы стали свидетелями того, как Соединенные Штаты совершенствуют средства и методы целеуказания, которые они впервые разработали в первом десятилетии XXI века. В результате этих усилий война с беспилотниками, операции спецназа и миссии "убить/захватить" достигли вершины совершенства. В то же время ИГ продемонстрировало важность контроля над нарративами и манипулирования веб-сообщениями в целях вербовки, брендинга и государственного строительства (Зима 2019). Как следствие, мы наблюдаем смешение технологических и тактических инноваций, где старые и новые системы работают отдельно и вместе друг с другом, объединяясь и перестраивая боевые действия с помощью готовых технологий, чтобы создать оружие, которое в равной степени является киберпанком и сложным (Hashim 2018; Cronin 2020).

В разгар боевых действий гражданскому населению пришлось адаптировать свое поведение к меняющимся фронтам. Даже если доступ к интернету через проводную инфраструктуру, контролируемую правительством, остается ограниченным из-за перебоев с электричеством и повреждений от взрывов, развивается децентрализованная телекоммуникационная инфраструктура. По данным ООН, в июне 2017 года ежемесячная стоимость 40 гигабайт данных в сетях 3G или 4G составляла около 11 долларов США, что стало возможным благодаря инфраструктуре мобильной связи, использующей WiMax или Wi-Fi из турецких городов, которые предоставляют услуги подписки местным жителям, или спутниковой связи с интернет-кафе. Из двадцати интернет-провайдеров в Сирии три принадлежат правительству. Независимые спутниковые провайдеры запрещены правительством Асада, а владельцы киберкафе в районах, контролируемых правительством, должны получать лицензию от Министерства внутренних дел и следить за пользователями Интернета. Не имея возможности контролировать централизованную телекоммуникационную сеть, правительство может лишь частично ограничивать доступ к веб-контенту, цензурировать новости, удалять данные и в крайнем случае отключать доступ к интернету. В результате правительство вынуждено дополнять свой ограниченный контроль над интернетом жесткими уголовными наказаниями, задержаниями, слежкой, запугиванием и техническими атаками либо со стороны служб безопасности, либо со стороны Сирийской электронной армии - группы проправительственных хакеров, которые атакуют оппозиционные организации.

Вероятность того, что гражданские лица могут столкнуться с серьезными последствиями, не ограничивается подключением к неправильной сети на территории, контролируемой Асадом. Информационная среда внутри ИГ была столь же нестабильной, и по мере того, как фронты сражений перемещались, подключение к Интернету определяло поведение тех, кто следил за насилием. Например, тем, кто фиксирует свидетельства применения химического оружия, необходимо следить за тем, чтобы не загружать материалы, в которых называются имена жертв или делаются обвинения. Если вы подключитесь не к той сети или эта сеть будет захвачена врагом, называние людей может привести к непредвиденным негативным последствиям для всех участников. Кроме того, как отмечает НПО "Сирийский архив", даже при загрузке данных необходимо следить за тем, чтобы контент не был удален. Иногда удаление контента и аккаунтов происходит случайно. В то же время манипуляции с цифровыми записями открывают возможности для пропаганды. Для таких контент-платформ, как YouTube, это ставит алгоритмы модерации поискового контента на цифровые рубежи, что, в свою очередь, заставляет НПО вступать в гонку со временем, чтобы сохранить важные доказательства, чтобы в будущем военные преступления могли быть надлежащим образом преследованы.

Нестабильность архива в плане того, как платформы вроде YouTube решают, какой контент может быть размещен и сохранен, и поскольку противники теперь понимают, что они должны пытаться блокировать или ограничивать доступность загруженных материалов, указывает на многочисленные проблемы, связанные с поддержанием контроля над серой экологией. Как мы уже видели, цифровой архив претендует на то, чтобы стать непрерывным средством формирования нарратива в течение двадцати четырех часов в сутки и семи дней в неделю. Таким образом, манипулирование нарративом происходит в режиме 24/7, а война за контроль над ситуацией переносится непосредственно в центры обработки данных, расположенные на сайте в местах, удаленных от поля боя. Масштабы суматохи, вызванной этой постоянной суматохой, стали использоваться в качестве прототипа или "вечной войны". В результате платформы социальных сетей потеряли контроль над своей собственной платформой, и один из комментаторов заметил, что "эти кризисы развиваются быстрее, чем их создатели успевают их разрешить". Следовательно, компании, работающие в социальных сетях, должны прогнозировать технологические требования, необходимые для того, чтобы продолжать фиксировать этот опыт, тем самым предвосхищая требования тех, кто предвидит будущие события на поле боя. В этом отношении, как и конструкторы оружия, компании, подобные Facebook, должны быть в авангарде исследований и разработок в области ИИ, если они хотят сохранить хоть какой-то контроль над информационной средой, которая в противном случае может быть присвоена различными политическими, экономическими и криминальными игроками.

В результате возникает цикл ремедиации и премедиации, в котором прошлое, выраженное в Интернете, нарушается, трансформируется и распространяется в постоянной и все более жесткой петле обратной связи. Хотя этот процесс берет свое начало в Web 1.0 и проводных коммуникационных сетях двадцатого века, ускоренный цикл инноваций и изменений был спровоцирован стремлением получить больший контроль над цифровым опытом пользователей. Последовавший за этим крах бинарных категорий, между участником и наблюдателем, которые в иных случаях помогали нам понять смысл войны в серой экологии, еще больше ускорил цикл изменений в непрекращающейся и бесконечной борьбе за сохранение контроля над контентом. Это, в свою очередь, стало самоцелью, засасывая девять крупных технологических компаний в водоворот развития технологий. Здесь есть надежда, что, например, искусственный интеллект, машинное обучение и распознавание лиц вновь подтвердят способность определять закономерности данных в реальном времени и таким образом восстановить контроль над информационным цунами, которое создали технологические предприниматели Силиконовой долины.

Один из очевидных путей выхода из этого цикла исправления ситуации - атака на информационные инфраструктуры, обеспечивающие распространение данных. На самом изысканном конце этого спектра находятся кибератаки, которые либо выводят из строя компьютерные сети, либо повреждают или удаляют базы данных, либо отключают электросети и другие важные сети, обеспечивающие функционирование современных обществ. Как отмечает Энди Гринберг, наиболее очевидный пример связан с Украиной, которая, по его мнению, представляла собой "лабораторный тест" для проверки эффективности такого рода действий. На более прямом конце спектра целей находится физическая инфраструктура, такая как мачты мобильных телефонов и другие части проводной телекоммуникационной инфраструктуры (Berman, Felter and Shapiro 2018), которые контролируют и обеспечивают передачу данных и связь. В последнем случае физическое отключение коммуникационной сети лишает повстанцев и террористов возможности координировать действия, приводить в действие СВУ с помощью мобильных телефонов, а также записывать и загружать взрывы и последующие засады, которые служат источником пропаганды в Интернете. Некоторые ученые обобщили данные и утверждают, что существует сильная корреляция между нападениями на физическую инфраструктуру и тем эффектом, который это оказывает на политическое насилие (Berman, Felter and Shapiro 2018). Другие, напротив, утверждают, что кибератаки в военное время мало что изменили на поле боя (Костюк и Жуков, 2017). Как бы то ни было, физические инфраструктуры подвергаются кибер- или кинетическим атакам, поскольку военные считают, что распространение коммуникационных сетей влияет на политические нарративы, оправдывающие войну, и поддерживает их. Таким образом, лишая людей возможности пользоваться этими сетями, военные могут формировать системы конкурентного контроля, которые дестимулируют одни виды поведения и стимулируют другие (Kilcullen 2013).

И это говорит о том, что вооруженные силы больше не говорят о военной эффективности, не обсуждая также влияние на аудиторию. Подобно коммерческой маркетинговой кампании в Интернете, цель команды военных информационных операций - попытаться завоевать аудиторию и сформировать интерпретацию событий, чтобы либо замаскировать военные действия, либо спроектировать реакцию общественности на них. В этом отношении военные действия также обладают перформативной силой, когда разрушение моста - это не только способ нарушить сеть снабжения, но и передать политическое послание или сформировать общественное мнение. Сложность, однако, заключается в определении своего рода коэффициента конверсии, когда соотношение между кликами и просмотрами приравнивается к изменению поведения целевой аудитории.

Во многом именно стремление военных определить корреляционный эффект между заранее определенным сообщением и изменением поведения аудитории стало причиной появления индустрии влияния. Современный военный подход к операциям влияния возник на основе противоповстанческих кампаний на Ближнем Востоке. В этом отношении, в отличие от кинетических операций, операции влияния были разработаны для завоевания "сердец и умов" тех групп населения, которые необходимо было оградить от повстанцев (Ford 2019). Среди американских войск доктринальные аспекты этой деятельности были разработаны для войн в Ираке и Афганистане, где необходимо было предпринять шаги для противодействия эффективности пропаганды повстанцев (Rid 2007; Briant 2019). В данном случае вызов исходил от иракских и талибских сил, которые не страдали от такой же иерархической военной структуры, как армия США, и поэтому были более ловкими в пропаганде, загружая видео успешных атак СВУ и последующих засад, чем коалиционные силы (Hashim 2018). Однако, осознав важность победы в информационной кампании, западные вооруженные силы со временем стали гораздо лучше формировать информационную среду, пытаясь повлиять на неопределившихся в надежде, что они решат не вставать на сторону повстанцев.

Использование военными операций влияния для победы в битве за стратегические коммуникации во время войн в Ираке и Афганистане дало необходимый кислород для появления гораздо более широкой индустрии влияния, основанной на анализе данных. Начав проводить операции, а затем отточив свои методы в странах за пределами Запада, эта новая индустрия влияния стала пытаться формировать общественное мнение в Европе и Северной Америке. Наиболее заметной организацией в этом отношении, заключившей контракты с МО Великобритании, МО США и НАТО, стала Strategic Communication Laboratories (SCL) и ее дочерняя компания Cambridge Analytica. Изначально SCL занималась поведенческим анализом и проводила зарубежные кампании влияния, направленные на формирование выборов или референдумов в тридцати странах, прежде чем ее деятельность стала достоянием мировой общественности после референдума о членстве Великобритании в Европейском союзе в 2016 году.

К тому времени, когда Cambridge Analytica наняла Vote Leave, официальную команду кампании за выход Великобритании из Европейского союза, SCL усовершенствовала ряд возможностей по сканированию профилей пользователей Facebook и незаконному сбору других источников данных, чтобы они могли разрабатывать микротаргетированную политическую рекламу (Briant 2019). Это, в свою очередь, было основано на более ранних исследованиях профилей Facebook, направленных на "отслеживание цифровых следов личности", , которые позволили понять, как адаптировать сообщения для отдельных людей. Учитывая количество собранных данных, команды, работавшие в SCL, использовали "три конвейера машинного обучения... для обработки текстов и изображений". Программное обеспечение можно было использовать для чтения фотографий людей на веб-сайтах, сопоставления их с профилями в Facebook и последующего нацеливания рекламы на эти индивидуальные профили". Сочетание академических исследований и применения искусственного интеллекта для выявления ключевой аудитории позволило SCL сделать несколько смелых заявлений о взаимосвязи между передаваемыми сообщениями и успехом своих кампаний. Так, например, работая на американскую консервативную организацию, SCL "утверждала, что 1,5 миллиона рекламных впечатлений, полученных в ходе их кампании, привели к повышению явки избирателей на 30 % по сравнению с прогнозируемой явкой для целевых групп".

С 2016 года индустрия влияния значительно расширилась: Бриттани Кайзер, разоблачительница Cambridge Analytica, отметила, что в настоящее время сотни компаний, использующих методы, схожие с SCL, работают над кампаниями влияния. Так, издание Buzzfeed сообщило, что двадцать семь онлайн-кампаний по дезинформации, связанных с PR- или маркетинговыми фирмами, были разоблачены как фальшивые, а одна из них обещала "использовать все инструменты и использовать все преимущества, чтобы изменить реальность в соответствии с желаниями нашего клиента". Но это касается не только политических кампаний. Напротив, одной из причин такого положения дел является то, что бизнес убедили в том, что аналитика данных поможет ему успешно найти потенциальных клиентов и увеличить свою долю на рынке. Как следствие, мы наблюдаем рост числа спонсируемых постов людей с клеймом "агентов влияния" на платформах социальных сетей, таких как Instagram. В 2018 году объем рынка агентов влияния оценивался в 137 миллионов долларов. Ожидается, что в 2020 году он вырастет до 162 миллионов долларов. В 2020 году глобальные расходы на цифровую рекламу достигнут 378 миллиардов долларов, из которых большая часть приходится на Google и Facebook, похоже, что многие маркетологи считают, что аналитика данных, основанная на электронной коммерции, в сочетании с целевым онлайн-маркетингом может принести серьезную финансовую прибыль тем компаниям, которые готовы вкладывать средства.

Однако вопрос о том, есть ли у Google или Facebook инструменты, позволяющие взломать ваш мозг и предсказать, как вы отреагируете на сообщение в Интернете, остается открытым. Например, онлайн-эксперименты показали, что целевая персонализированная реклама обычно нацелена на аудиторию, которая уже с большой вероятностью купит товар. Иными словами, реклама имеет ограниченный эффект в плане охвата аудитории, выходящей за рамки тех, кто уже имеет предварительные предпочтения. И если это действительно так, то большая часть денег, потраченных на онлайн-влияние, не достигает тех людей, на которых бизнес хотел бы ориентироваться, чтобы увеличить свою долю на рынке. Однако, как отмечает один из комментаторов, дело в том, что и маркетологи, и те, кто покупает цифровое онлайн-влияние, "верят, что их маркетинг работает, даже если это не так". Если это действительно так, то пьянящая идея о том, что цифровые инфраструктуры могут быть использованы для предсказания поведения людей, не имеет под собой оснований.

То, что верно для маркетинговой индустрии, верно и для вооруженных сил в более широком смысле. Действительно, в американских и российских вооруженных силах давно существует интерес к формированию восприятия и управлению поведением людей - интерес, восходящий к попыткам Советского Союза перевернуть ядерное сдерживание и теорию игр с помощью процесса рефлексивного контроля (Chotikul 1986; Thomas 2004). По сравнению с холодной войной, сейчас все изменилось: веб-платформы обеспечивают немедленную обратную связь с аудиторией, которая воспринимает деятельность по оказанию влияния. Это означает, что такие организации, как SCL или Cambridge Analytica, имеют возможность более эффективно оценивать уровень отклика; а это - находка для вооруженных сил, поскольку военным нужен такой прогностический анализ, потому что без него они не могут надеяться контролировать интерпретацию войны в XXI веке. Подобно бизнесменам, желающим, чтобы их маркетинговый бюджет приносил предсказуемую прибыль на вложенные средства, военные предрасположены к желанию получить коэффициент конверсии сообщений. Ведь если они не могут контролировать сообщения, значит, они потеряли контроль над восприятием людьми поля боя. И в этом отношении аналитика данных и цифровые инфраструктуры вдохнули новую жизнь в стремление военных предсказать связь между сообщением и изменением поведения, хотя неясно, смогут ли эти операции влияния охватить аудиторию помимо тех, кто уже предрасположен к передаваемым сообщениям.

Все эти противоположные импульсы напоминают нам о том, что способ создания и сбора данных отражает глубокую медиатизацию современной войны. Ведь вооруженные силы полагаются на инструменты добычи данных и анализа, которые стали возможны только благодаря технологам, работающим на платформах, созданных в Силиконовой долине. Признавая зависимость правительства от цифровых инфраструктур, которые оно предоставляет, Кремниевая долина стремится получить дополнительные рычаги влияния на бюрократические данные, предлагая облачные хранилища и другие услуги по управлению данными. Вся эта деятельность частного сектора, конечно же, противоречит культуре иерархических и разделенных военных бюрократий, производящих данные в первую очередь. В то же время это открывает возможность того, что такое обыденное и скучное дело, как ведение документации, может стать более сексуальным благодаря машинному обучению и искусственному интеллекту, способствуя аналитическим процессам, которые быстро просеивают огромные хранилища данных и устанавливают связи между материалами, которые иначе были бы невозможны. Однако верно и то, что после того, как государственные бюрократические структуры передадут свои хранилища данных и станут зависимы от облачных технологий, пути назад уже не будет.

Все это создает проблемы для таких держав, как Китай и Россия, которые находятся по разные стороны цифрового разрыва с Соединенными Штатами, даже если они стремятся изменить баланс мировой политики в сторону от американского влияния. Как свидетельствуют файлы Сноудена, эта широкомасштабная деятельность по оказанию влияния включает в себя попытки убедить технологические компании более благосклонно относиться к разведывательной деятельности США, вплоть до переделки серверов и маршрутизаторов американского производства. Например, в 2013 году Агентство национальной безопасности США потратило 250 млн долл. в год на программу, целью которой было "тайное влияние" на дизайн продукции технологических компаний. К марту того же года агентство уже создало инфраструктуру, необходимую для сбора 97 миллиардов данных о шести странах всего за один месяц. Это не только показывает значимость инвестиций правительства США в кибербезопасность и цифровой шпионаж, но и говорит о том, что американская информационная инфраструктура очень развита - несмотря на их заявления об обратном.

Если сравнить американскую информационную инфраструктуру с китайской и российской, становится очевидным, что все три страны используют разные подходы к слежке и вовлечению своих ИТ-сообществ. В то время как китайское правительство использует крайне милитаризованный подход к своим ИТ-проектам (Kania 2019), даже оно осуществляет драконовскую слежку, Устремления российского правительства в области ИИ, машинного обучения и робототехники намного превосходят его возможности по использованию венчурных инвестиций, привлечению или даже обучению инженеров соответствующей квалификации (Dear 2019). Важно избежать ориенталистской ошибки и утверждения, что открытые общества каким-то образом лучше справляются с инновациями, чем авторитарные государства, поскольку очевидно, что Китай и Россия намерены доказать, что западные скептики ошибаются в этом отношении. Некоторые комментаторы отмечают, что в будущем Россия и Китай могут объединить свою цифровую деятельность и создать официальные "поднимающие двусторонние связи", которые превзойдут возможности США (Dear 2019).

Это показывает, что инновации в наборе технологий ИИ, которые военные намерены использовать в целях ускоренной войны, также являются проблемой создания соответствующих культурных, экономических и социальных условий для привлечения высококвалифицированных технологов и предпринимателей. В этих условиях русские, китайцы и американцы соревнуются в технологической холодной войне, которая заключается не столько в промышленном шпионаже и кибервойнах, сколько в войне за таланты, в которой государства надеются привлечь бизнес к сотрудничеству с ними. Здесь девять крупных мировых технологических компаний имеют преимущество, контролируя доступ к технологиям. Это контрастирует с негосударственными субъектами, которые ищут немедленных преимуществ, применяя инновации из открытых источников и типовые планы проектирования, распространяемые в Интернете, для получения более непосредственных результатов на поле боя (FitzGerald and Parziale 2017; Cronin 2020). Эта битва за таланты раскрывает неопределенность, которая определяет отсутствие прогресса в войне государства за контроль над цифровой средой, и демонстрирует стремление военных использовать технологические инновации для использования на поле боя.

Тем не менее это не останавливает Россию и особенно Китай от установления более прямого суверенного контроля над инфраструктурами, которые они могут создавать для себя и использовать для формирования каналов влияния конкурентов (Segal 2018). Например, в ноябре 2019 года в России вступил в силу закон о создании суверенного интернета, который призван "поставить всю сетевую инфраструктуру под политический контроль" и позволить правительству перекрыть поток цифровой информации. Президент Путин также одобрил законопроект, направленный на запрет продажи смартфонов без предустановленных российских приложений на сайте . Этот шаг был воспринят как прямой удар по коммерческой жизнеспособности американских технологических гигантов, таких как Apple, которые пытаются работать в России. Впоследствии Россия продолжила свои усилия по созданию суверенного интернета, отключив себя от глобального интернета во время испытаний в июне и июле 2021 года.

Аналогичным образом, Китай уже давно может управлять потоком веб-трафика с помощью киберцензоров, установленных на Великом китайском файерволе, которые предотвращают доступ к сайтам и цензурируют то, что люди обсуждают на китайских социальных медиаплатформах, таких как Weibo (Griffiths 2019). Хотя это государство наблюдения было создано компаниями из Силиконовой долины, суверенная китайская сеть создала среду самоцензуры, которая не зависит от терроризирования населения, а заставляет граждан верить в то, что правительство "компетентно и общественно настроено" (Гурьев и Трейсман, 2019).

Но хотя было бы легко утверждать, что эти "информационные автократы" (Гуриев и Трейсман, 2019) характерны только для незападных стран, верно и то, что подобные информационные практики множатся в ряде европейских государств. Например, Виктор Орбан из кожи вон лезет, чтобы контролировать информационные каналы, открытые для венгерской общественности, позволяя олигархам, близким к премьер-министру, закрывать или уничтожать независимые новостные СМИ и ограничивать доступность критических материалов. Так, старейшая ежедневная газета Венгрии Népszabadság прекратила свою работу в октябре 2016 года после того, как ее репортерам заблокировали электронную почту, а цифровые архивы газеты были удалены. Открыв медиакомпании в Британии, олигархи, стоящие за этим шагом, впоследствии очень четко обозначили свои намерения по реструктуризации медиаканалов других европейских стран.

Если не принимать во внимание Орбана, то во многих отношениях то, что отличает авторитаристов в Европе от авторитаристов в других частях мира, можно определить по их региональному, а не глобальному уровню амбиций. Например, в рамках китайской инициативы "Пояс и путь" правительство Китая приступило к масштабным инвестициям в автомобильную, железнодорожную, телекоммуникационную и портовую инфраструктуру, призванную изменить логистику, стандарты регулирования и финансы между двумя концами Евразии. Первая фаза проекта должна быть завершена в 2021 году, но по графику инициатива "Пояс и путь" должна завершиться не ранее 2049 года (Maçães 2018). Хотя пока неясно, принесет ли программа инвестиций и строительства ту отдачу, которую обещал президент Си Цзиньпин, эффект от расширения логистической инфраструктуры с востока на запад уже ощущается во многих странах, которые были включены в проект. Ибо амбиции, стоящие за инициативой "Пояс и путь", заключаются не просто в облегчении передвижения и коммуникаций, а скорее в перестройке сетей влияния и патронажа в разных странах и на разных континентах. В этом отношении цель полностью стратегическая, а именно "построить расширенный "заводской цех" вдоль всего экономического коридора и через национальные границы", так что все цепочки поставок будут связаны с "Поясом и путем" и, следовательно, с Китаем (Maçães 2018). А если страны не могут позволить себе принять участие в этой инициативе, то Китай может предложить льготные кредиты, которые обеспечат доступ Китая.

Эта деятельность приводит к значительным геополитическим последствиям с точки зрения морской навигации и контроля над судоходными маршрутами. Поскольку изменение климата делает навигацию через арктический регион все более вероятной, Китай проявляет интерес к инфраструктуре вдоль Северного прохода, что привело к предположениям о том, что китайцы введут в эксплуатацию свое первое в истории атомное ледокольное судно. В то же время, используя свои научные и финансовые возможности, Китай начал использовать свое влияние для формирования политики Арктического совета. Китайские инвестиции в Гренландию и Исландию были значительными и привели к инициативам, которые расширили дебаты об управлении Арктикой, охватив страны, не входящие в Совет.

Подобным образом, выступая в качестве поворотного пункта в углу Индо-Тихоокеанского региона, Австралия оказывается на передовой линии фронта. Будучи далекой, но безопасной демократической гаванью, такие страны, как Соединенные Штаты и вновь ожившая "Глобальная Британия", могут использовать Австралию для проецирования военно-морской мощи в Малаккский пролив и вдоль китайского "Пояса и пути". Переосмыслив Дальний Восток как азиатско-тихоокеанское пространство, ориентированное на морские перевозки, можно надеяться избежать обвинений в неоимпериализме, даже если целью является сдерживание Китая. В то время как Соединенные Штаты стремятся сохранить свободу судоходства в Южно-Китайском море, Китай пытается внедрить шпионов в австралийскую политику, чтобы подорвать влияние Запада на внешнюю политику Австралии.

Учитывая готовность китайского правительства использовать инвестиции в инфраструктуру как способ доступа к информации, чтобы получить покровительство и перестроить существующие социальные сети, вполне понятно, почему американские чиновники так сопротивляются тому, чтобы китайский гигант мобильной связи Huawei устанавливал базовые станции 5G по всему миру. В первую очередь потому, что Китай собирает данные далеко не прозрачными способами. Например, китайские подрядчики участвовали в строительстве штаб-квартиры Африканского союза (АС) в Аддис-Абебе. В рамках этой сделки они также заключили контракт на создание компьютерной сети АС, которая, по данным Le Monde, содержала черный ход, позволяющий передавать данные китайским службам безопасности.

Хотя китайское правительство впоследствии отрицало факт шпионажа против АС, разрешение Huawei построить мировую сеть 5G даст Китаю возможность собирать беспрецедентные объемы данных. Технология 5G, способная принести 12,3 триллиона долларов дохода, пользуется большим спросом. Ведь она не только является ключевым фактором появления IOT; она также необходима для внедрения "умных" домов и городов и будет стимулировать изменения в бизнесе, здравоохранении, подключенных транспортных средствах и производстве, даже если она будет стимулировать дальнейшие раунды инноваций за счет более глубокой концентрации данных. Такой уровень доступа к жизни людей не только означает, что у Huawei есть черный ход для шпионажа за иностранными державами, но и, что еще более тревожно, помогает китайцам проводить анализ моделей жизни, который может быть использован для влияния на информационную экологию целых групп населения. В этом контексте понятно, почему американские чиновники противятся тому, чтобы китайские компании занимали доминирующее положение на рынке сетей 5G, и доходят до того, что предлагают национализировать инфраструктуру и передать ее в аренду телекоммуникационным компаниям. Однако, не имея ресурсов частной промышленности, американские политики не могут надеяться на развитие собственных сетей независимо от частного бизнеса. Следовательно, они могут надеяться на формирование информационных инфраструктур только в том случае, если хотят обеспечить соблюдение своих интересов и безопасность своих сетей.

В целом, несмотря на разговоры об искусственном интеллекте, машинном обучении и автономных транспортных средствах, микроцелевых информационных операциях и картировании цифрового следа, пока неясно, как конкретные системы проявятся в повседневной технике и организации вооруженных сил. Даже когда информационные автократы и индустрия влияния пытаются показать военным, как контролировать информационную среду, военные, промышленники и футурологи все еще бродят вокруг, оценивая всевозможные платформы, технологии и системы в надежде, что хотя бы одна из них может привести к победе в войне. Одна из технологий, которую продвигают вперед, - сеть передачи данных 5G - важна для обеспечения военных и гражданских технологий, но это спорная инфраструктура, доминирование которой вполне может определить, как будет разворачиваться геополитика в будущем.

Однако такое соперничество за технологические платформы не является чем-то новым. Вооруженные силы регулярно сталкиваются с необходимостью решать, поддерживать ли преждевременную технологию в надежде, что она принесет выгодные военные результаты (Knox and Murray 2001). На этот раз отличием является масштаб, сложность и изощренность рассматриваемых информационных инфраструктур. В этих условиях национальные государства не в состоянии угнаться за темпами изменений в частном секторе и должны пытаться использовать промышленность для достижения военного эффекта. Однако, учитывая скорость и разнонаправленный характер цифровых технологических изменений, очевидно, что очевидного ответа на вопрос, как выиграть битву за технологии контроля, не существует. Более того, учитывая выгоды, которые извлекают технологи в Силиконовой долине из вихреобразных изменений и круговорота в информационных инфраструктурах XXI века, возможно, вряд ли когда-либо появится какой-либо окончательный ответ на вопрос о контроле над новой военной экологией.

Все это играет на руку технологическим компаниям Кремниевой долины, которые используют идею холодной войны технологий как способ защиты от регуляторов из Вашингтона. Аргумент заключается в том, что если большим технологиям не дать свободу действий, то китайское правительство сможет этим воспользоваться (Wu 2020). В этих условиях не имеет значения, что такие компании, как Facebook, разжигали споры, сотрудничая с Cambridge Analytica во время президентских выборов в США в 2016 году. Не имеет значения и то, что компании с триллионным оборотом избежали конкуренции, скупив ее, подобно тому как Facebook купил Instagram и WhatsApp, а Google - YouTube (Levy 2020). Любые попытки политиков регулировать большие технологии или применять антимонопольное законодательство станут верным способом подорвать частные инвестиции в ИИ и дать китайцам преимущество в их стремлении влиять на геополитику.

Цифровая дисфория радикальной войны

Возможность проведения дезинформационных кампаний на уровне населения имеет двойную сторону. В какой момент в этом зале зеркал становится возможным отличить реальность от дезинформации? Это вопрос не только к спецслужбам или гражданским лицам, участвующим в клавиатурной войне в отдаленных уголках мира, поскольку он затрагивает и самих военных. Ведь дезинформация в масштабах населения, где участники уже погрязли в информационной среде, поддерживаемой мета-манипуляторами четвертого измерения, будет влиять на то, как военные набирают войска, понимают свое дело и организуют себя для войны. Действительно, отражая неопределенность, с которой сталкивается цифровой мир в более широком смысле, Роза Брукс отмечает, что в вооруженных силах существует вполне реальное чувство дезориентации по поводу того, как лучше определить свою будущую роль (Brooks 2016). Отчасти это связано с более широкими и долгосрочными тенденциями, касающимися важности государства в мировых делах, использования частных военных подрядчиков на фронте (McFate 2019) и вытеснения государства из сферы исследований и разработки передовых технологий (Avant 2005; Singer 2011). Но это также отражает растущее чувство недоверия к экспертам и профессионалам (Eyal 2019) в сочетании с усилением фальшивых новостей и перспективой того, что солдатам вскоре придется воевать рядом с автономными машинами и роботами или быть замененными ими.

Это захлестывающее чувство дисфории Чарли Брукер точно передал в эпизоде 2016 года сериала Netflix Black Mirror под названием "Люди против огня". В этом эпизоде мы видим, как солдаты будущего сражаются, защищая жителей переселенных деревень от восстания человекообразных, но демонических мутантов, известных как тараканы. Сознательно проводя параллели с одноименной книгой С. Л. А. Маршалла, написанной после Второй мировой войны, в которой отмечалось, что только 15-20 процентов американских пехотинцев стреляли из своего оружия в бою, Брукер вводит нас в мир, где военные разработали технологию для улучшения характеристик солдат (Marshall 1947). С помощью серии био-технологических имплантатов, называемых "Масса", солдаты получают доступ к набору технологий, которые повышают их боевые возможности, дают им более эффективную ситуационную осведомленность и меткость, управляя эмоциями и вознаграждая убийство тараканов с помощью снов и дофаминовых ударов. Только когда тараканы светят в глаза солдатам модифицированным лазерным устройством, начинают проявляться эффекты воздействия Массы на восприятие солдат. Становится очевидным, что Масса не просто одичавшие мутанты, а опосредованно повлияла на восприятие солдат, испортив его таким образом, что определенные группы населения представляются демонами и открытыми для нападения, в то время как другие остаются в стороне. Хотя это и повышает эффективность военных действий, это также мешает солдатам видеть сквозь нарративы, которые им преподносят их командиры.

Однако, когда речь заходит о цифровизации и солдате, не нужно многого, чтобы понять, как новая экология войны перестраивается вокруг видения сингулярности поля боя, той точки, где аналоговый и цифровой миры сливаются в единый визуальный, тактильный и ментальный регистр. Действительно, многие из технологий, которые Брукер воплощает на экране, уже разрабатываются. Так, по словам доктора Томаса Рирдона, генерального директора CTRL-Labs, носимые устройства, имплантаты и нейроинтерфейсы - это будущее био-технологий и управления когнитивной нагрузкой. Наряду с нейроинтерфейсами Институт Platypus работает над повышением производительности человека путем обучения нейронных путей людей воспроизведению состояния мозга экспертов. Институт Platypus назвал эту технологию "Человек 2.0" и уже создал средства для передачи нейронных сигнатур экспертов в области меткой стрельбы солдатам, которые учатся совершенствовать свои навыки стрельбы. Доктор Эми Крузе, главный научный сотрудник Platypus, отмечает, что эти технологии могут обеспечить цифровое соединение подразделений и машин с помощью человеко-машинной команды, позволяя управлять удаленными устройствами с помощью нейрологии. А если этих технологий недостаточно, солдатам и морским пехотинцам уже предоставляется возможность испытать смешанные или иммерсивные визуальные дополнения, позволяющие им получить прямой доступ к данным с поля боя, чтобы лучше почувствовать себя в бою. Наконец, неврологи из Университета Торонто работают над тем, как мозг вспоминает воспоминания, что дает возможность использовать манипуляции с памятью в качестве части набора методов лечения, подходящих для ряда психических расстройств. Похоже, что научная фантастика Брукера не столько отражает реальность, сколько предлагает военным футурологам видение будущей войны.

Если этот эпизод "Черного зеркала" (Black Mirror) можно считать удачным, то очевидно, что технологи будут воспроизводить цифровое неравенство с помощью аугментации солдат (Coker 2012). Это избавит солдат от когнитивного бремени, связанного с необходимостью обрабатывать огромное количество данных, путем установки своего рода компьютерных имплантатов. В то же время это даст неврологически усиленным солдатам боевые преимущества перед теми, у кого нет таких систем, а также закроет солдат в завесу восприятия, из которой невозможно выбраться без серьезного нарушения чувства реальности. Проще говоря, сингулярность будет глубоко опосредована ценностями, перспективами и амбициями технологов, которые ее создали, определяя, какие аспекты войны рассматриваются, становятся актуальными и что можно считать знанием о мире. Это имеет очень глубокие последствия, которые возвращают нас в самое сердце поля боя, где технологии контроля будут отражать интересы тех, кто находится в Кремниевой долине, Чжунгуаньцуне и Сколково.

Действительно, если рассматривать этот эпизод как метафору того, как работает класс в обществе будущего, можно увидеть тараканов как представителей рабочего класса, лишенных собственности и напуганных, за которыми охотится технократическая элита, с радостью готовая демонизировать и убить их. Если посмотреть на это с другой стороны, то антиутопическое видение Брукера не так уж надуманно, как кажется. Ведь во многих отношениях глобальная технологическая элита на самом деле находит способы лишить рабочий класс собственности, применяя информационные инфраструктуры, которые лишают права голоса и удерживают в обществе тех, кто не может участвовать в цифровой утопии, возникающей в Кремниевой долине.

Для того чтобы вооруженные силы перешли от нынешнего состояния к тому, каким Брукер представляет их себе через десять лет, тем не менее, потребуются значительные изменения в практике работы военных. С одной стороны, эти технологии представляют собой потенциал для интеграции комплекса систем, повышающих эффективность солдат. С другой стороны, они представляют собой прямой способ переписать культуру и ценности вооруженных сил. На практике внедрение био-технологий и МИОТ (см. Приложение) коренным образом изменит то, как вооруженные силы будут выполнять свою работу на полях сражений будущего. Учитывая то, что эти системы либо минимизируют значимость солдат, либо полностью исключают их из процесса принятия решений, эти технологии также представляют собой значительное снижение значимости солдата в обеспечении военного эффекта на поле боя, что подразумевает значительное изменение иерархических отношений между солдатом, офицером и технологом. Таким образом, изменяя отношения между солдатом и его работой, новая экология войны представляет собой прямую угрозу тому, как военные в настоящее время определяют свою профессиональную компетентность; и, как следствие, это подразумевает соответствующее повышение статуса тех людей, которые управляют этой сингулярностью поля боя, а не физически испытывают ее.

Это не только оказывает дезориентирующее воздействие на текущие социальные отношения в вооруженных силах, но и влияет на то, как служба определяет свое чувство профессионализма. Центральная особенность профессионального статуса заключается в автономном контроле над границами работы, которую выполняет профессия. Это предполагает производство определенных видов знаний, которые должны усвоить другие, если они хотят присоединиться к определенной профессиональной группе (Larson 1979). Опираясь на информационную инфраструктуру, которая выходит далеко за рамки основной компетенции вооруженных сил, военные теперь должны согласовывать свои профессиональные навыки с навыками других участников, которые приобретают все большее значение на поле боя. Это началось с частных подрядчиков, которые заключают соглашения об уровне обслуживания для поддержания военного комплекта, но, как российский подрядчик "Вагнер" и американская компания Academi, частные организации также теперь участвуют в прямых военных действиях либо для государства, либо для его прокси. Как отмечает Тони Кинг, это привело к тому, что в XXI веке в вооруженных силах сформировалась форма профессионализма, которая отступила перед изысканными техническими и исключительно военными вопросами доктрины и тактики, техники и процедур (King 2013), где боевые действия являются центральной функцией вооруженных сил. Но, как отмечает Брукс, количество людей в военной форме, которые действительно занимаются подобной деятельностью, поразительно мало, учитывая объем подготовки, которая посвящена тому, чтобы вооруженные силы могли сражаться с противником. Следовательно, большинство солдат "не тратили много времени на то, что они считали сутью солдатской службы" (Brooks 2016). Вместо того чтобы воевать, военные занимаются управлением информационными и логистическими структурами. В результате возникает диспропорция между тем, чему обучают, и тем, что большинство делает на самом деле.

Все это ставит целый ряд проблем перед концептуализацией военно-гражданских отношений. Таким образом, новая экология войны представляет собой нечто вроде атаки на существующие практики военного труда и процессы познания, с помощью которых военные сохраняют автономный контроль над границами, выделяющими их как профессию. Это отражает процесс, который Ричард Грузин описывает как "радикальную медиацию" (Grusin 2015). По мнению Грузина, радикальность медиации заключается не только в том, что опыт опосредован, но и в том, что в цифровую эпоху теория знания и теория бытия стали одним и тем же. Производство знания о войне - это не только продукт сражения, но и продукт коллективного опыта битвы. И в новой экологии войны производство знаний о войне больше не является привилегией тех, кого Юваль Харари называет военными "свидетелями во плоти", которые видели бой на передовой, но теперь включает всех тех, кого иначе можно было бы назвать частью повсеместной войны (Harari 2008).

Таким образом, цифровые траектории разорванного поля боя нельзя считать эпифеноменом войны XXI века. Точнее говоря, они откинули и перестроили наше отношение к тому, как война познается и осмысливается как на передовой, так и в серой экологии тех, кто не находится рядом с кинетической схваткой. Эти петли обратной связи делают войну в четвертом измерении по-настоящему радикальной. Они не просто разрушают категории, которые иначе ассоциируются с войной повсюду, такие как география, расстояние и время, но и заставляют нас критически переосмыслить основополагающие категории XVII века, которые помогают нам понять мир. Эти категории включают в себя элементарные гоббсианский и картезианский дуализмы, которые определяют наше понимание войны и мира, тела и разума. Следовательно, "вместо строгого разделения войны и мира у Гоббса происходит ползучая милитаризация политики. А вместо строгого разделения разума и тела у Декарта появился образ человека, одержимого инстинктами, эмоциями и расчетом, слитыми воедино" (Davies 2018). Это породило нервозность, при которой люди и правительства живут "в состоянии постоянной и повышенной бдительности, все больше полагаясь на чувства, а не на факты" (Davies 2018, p. 87).

Гоббсианское решение для снятия этих тревог заключалось в централизации управления насилием в руках суверенного правительства, которое могло бы контролировать беспорядки в географических границах государства, обеспечивая соблюдение законов и сохраняя за собой право вести войны за рубежом. Но само государство все еще нуждалось в подкреплении опытом, который появился только с появлением таких профессий, как землемеры, инженеры, ученые, врачи, юристы и военные. Внутри страны эти профессии создавали свод знаний, которые укрепляли доверие к договорным отношениям между частными лицами, бизнесом и правительствами, уменьшая подозрения в том, что та или иная сторона может не выполнить свои обязательства, не будучи привлеченной к ответственности (Davies 2018). За рубежом эти профессии могли помочь создать средства и материалы для войны и знания, которые могли бы обеспечить мир.

Однако еще важнее то, что эти профессии создавали эпистемологическую базу, позволявшую обществу прийти к согласию относительно того, что является фактом. Таким образом, профессии играли важную роль в производстве знаний, необходимых для поддержания понятия объективного, безличного и аполитичного свода знаний, и в то же время поддерживали рамки, необходимые для поддержания этих фактов. В результате эксперты стали привратниками фактов, тщательно оберегая свой профессиональный статус и положение в отношении генерирования знаний о мире.

Однако, начиная с 2000-х годов, мы наблюдаем растущее недоверие к экспертизе и профессионалам, которые в основном отвечают за поддержание ощущения безличной, аполитичной объективности. Хотя предпосылки для этого можно проследить на протяжении столетия или более (Eyal 2019), вера в техническое управление правительством была основательно подорвана банкирами во время кризиса капитализма в 2008 году и политиками, которые заявляют, что "народ устал от экспертов". Традиционное предназначение экспертов и профессий заключалось в том, чтобы уменьшить страх и неуверенность, возникающие в результате разрушения доверия к тому, что обещания будут выполнены. На смену этим узам доверия пришли капиталисты платформ, объединяющие покупателей и продавцов, позволяя им манипулировать метаданными, предоставляемыми массой пользователей, которые пользуются веб-сервисами, экономящими труд и деньги (Srnicek 2017). Это вытеснило контрактные рамки, которые ранее были заложены в "Левиафане" Гоббса.

Атаки на традиционные модели экспертизы, возможно, происходят уже давно, но они усилились благодаря волнам цифровизации, возникшим в Силиконовой долине (Weinberger 2011). Эти волны зародились в культуре хиппи в 1970-х годах, но по-настоящему они разгорелись в начале 1980-х, когда хакеры разработали персональные компьютеры, чтобы получить инструменты для манипулирования информацией из существующих инфраструктур знаний. Главным среди них был футуролог Стюарт Брэнд, который на первой конференции хакеров в 1984 году знаменито заявил, что "информация хочет быть дорогой, потому что она так ценна", но в то же время "информация хочет быть бесплатной, потому что затраты на ее получение все время снижаются". Таким образом, эти две составляющие борются друг с другом".

В 1980-е годы было невозможно разрешить очевидное противоречие: информация была бесплатной и в то же время приносила деньги на жизнь, но это не обязательно двигало самыми радикальными представителями хакерского сообщества. Для этих людей главной возможностью новой информационной экологии было создание просвещенной политики, из которой мог бы возникнуть новый способ управления, связанный с микрокомпьютерами в киберпространстве. Информационная революция превратит людей в нетизенов, которые, в свою очередь, "уплотят организации, глобализируют общество, децентрализуют контроль и помогут гармонизировать людей" (Turner 2008). Этос, на который ориентировалось это новое цифровое поколение, был "эгалитарным, гармоничным и свободным" (Turner 2008). В результате произошла бы мирная революция, которая положила бы конец "бюрократии рынка, лишив материальных тел отдельных людей и корпораций" (Turner 2008). Новое общество будет зависеть от гибких способов производства, где каждый должен будет уметь работать в нескольких сообществах и областях, что в конечном итоге будет идеализировано как сетевой предприниматель.

Хотя эта идеология вполне совместима с либертарианскими ценностями, она восходит к хиппи 1960-70-х годов и определяется Ричардом Барбруком и Энди Кэмероном как "калифорнийская идеология" - идеология, которая стала движущей силой цифровой революции за последние пятьдесят лет (см. также Foer 2017). В основе этой идеологии лежит убеждение, что самоуправление лучше, чем правительство, и цель состоит в том, чтобы использовать сетевое общество для замены власти государства. Действительно, вполне возможно представить Facebook как часть важнейшей инфраструктуры города - такой же, как железнодорожная, дорожная и коммунальная инфраструктура, - где лайки и участие людей предоставляют достаточно данных, чтобы сетевые менеджеры могли немедленно решать проблемы в масштабах города. Хотя эта благотворная интерпретация Facebook потеряла свою привлекательность после новостей о том, что Cambridge Analytica использовалась для микротаргетинга политических кампаний, "Манифест Facebook", опубликованный Марком Цукербергом в письме под названием "Создание глобального сообщества" в 2017 году, можно "интерпретировать как попытку подтвердить легитимность проективного города перед лицом глобального поворота к авторитаризму" (Hoffman, Proferes and Zimmer 2016).

Итак, радикальными данные и цифровую революцию делает сочетание атак на существующие категории смыслообразования - в том числе на производство фактов - более ранних эпох и потенциал замены государства-левиафана цифровой платформой. Эти изменения затрагивают все - от трудовых отношений до работы, перехода от центрального банка к цифровой валюте, того, что гражданское общество может ожидать от правительства, и того, как вооруженные силы вписываются в динамичные, меняющиеся отношения с государством и обществом. Аксиоматические категории, такие как объективный мир и субъективный опыт, не могут выполнять всю ту работу, которая требуется от них в информационных инфраструктурах четвертого измерения. Вместо этого мы должны переключить внимание на функции опыта в социальных, профессиональных и организационных отношениях и исторически осмыслить политику конструирования опыта, связанную с технологическими платформами, которые определяют наше понимание и знание войны. Благодаря этому мы можем начать видеть, как можно создавать и формировать эмоциональные анклавы для создания аффективного диссонанса и солидарности в цифровой среде, которая по определению нарушает традиционные социальные структуры, зависящие от доверия.

В этом контексте становится очевидным, что вооруженные силы страдают от цифровой дисфории, при которой их центральное значение в производстве знаний о войне разрушается в результате непрерывного процесса дигитализации и датафикации. Параллельно с более широким наступлением на экспертизу новая экология войны позволила людям подвергать сомнению профессиональное мнение, нивелируя власть эксперта и возвышая повседневный голос любителя. Это создало идеальные условия для разрушения доверия и усиления теории заговора, которая подпитывает информационные операции. В то же время, устранив стороннего наблюдателя как категорию в иерархии насилия, количество целей и узлов разведки вышло за пределы традиционного поля боя. В результате радикально меняется значение вооруженных сил в создании знаний о войне, даже если политическое насилие расширяется таким образом, что возникает война всех против всех.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Цифровизация и вызванные ею преобразования изменили характер поля боя. Эти изменения произошли благодаря непосредственному и постоянному взаимодействию между подключенными технологиями, людьми и политикой насилия. Современные информационные инфраструктуры должны были бы облегчить понимание и осмысление войны в XXI веке. На практике же непрозрачность этих систем усложняет понимание этих отношений, заключая цифровых индивидов в информационные призмы, из которых трудно выбраться.

В этих новых условиях определение того, что считать войной, в значительной степени зависит от контекста. Например, российское правительство последовательно отрицает, что его вооруженные силы участвуют в боевых действиях на востоке Украины. В то время как для западных разведывательных служб было очевидно, что российские военные открыто ведут войну против Украины, британское и американское правительства предпочли проигнорировать эту реальность, несмотря на то, что они подписали Будапештский меморандум, гарантировавший суверенитет Украины. Однако в октябре 2021 года Александр Бородай, новоизбранный российский депутат и бывший лидер Донецкой и Луганской народных республик - отколовшегося правительства восточной Украины, - противоречит линии, занятой Москвой. Вместо этого Бородай заявил

конечно, это русские люди, русские войска... Я думаю, это принципиальный момент. Здесь [т.е. Донбасс] были российские силы, и там вооруженные силы Российской Федерации - тоже российские силы. И первые, и вторые - это российские войска. Да, одни части называются корпусами народного ополчения ДНР и ЛНР, другие - корпусами российской армии. В чем разница?

Если Бородай прав, то, похоже, Украина находится в состоянии войны с Россией с 2014 года. Однако западные державы предпочли уклониться от этой реальности. Вместо этого они изо всех сил старались реагировать на войну, в которой агрессоры были представлены как "маленькие зеленые человечки". Существуют веские политические причины, по которым Запад может предпочесть рассматривать российское участие в Украине как нечто иное, чем война. Однако эти причины легко запутать в политических дебатах, которые подрывают действия или неверно направляют политику. Так, например, удивительно обнаружить, что онлайновая российская дезинформационная кампания была подхвачена британскими политиками и использована для того, чтобы доказать некомпетентность внешней политики Европейского союза в отношении Украины. Суть британских аргументов сводилась к тому, что попытка ЕС втянуть Украину в более тесное сотрудничество с ЕС спровоцировала русских на поддержку восстания в Донецке и Луганске. Чистый эффект российской информационной операции успешно посеял раскол внутри НАТО и между ЕС и Великобританией. Смогла бы НАТО в этих условиях утверждать, что ее защита Украины была законной? Или же сообщения в социальных сетях от жителей Луганска и Донецка свидетельствовали бы о том, что Запад уже потерял легитимность, даже когда НАТО сбрасывала бомбы в защиту суверенитета Украины?

Это и есть новая экология войны, где мобильные устройства позволяют цифровым индивидуумам делиться и создавать контент, влияющий на политику и имеющий смертоносные последствия. Российскому правительству не пришлось бы прилагать много усилий, чтобы продемонстрировать, что простых граждан убивают западные державы. Жители Луганска и Донецка сделали бы всю пропагандистскую работу, необходимую россиянам для оправдания дальнейшей эскалации. То, что украинское правительство не смогло контролировать информационное пространство и предотвратить появление новостей в сети, напоминает нам о том, что новая экология войны распространяется по миру неравномерно. Существует множество медиаэкологий, которые находятся на разных стадиях развития. У каждой из этих новых экологий войны своя динамика, ограничения, факторы, способствующие ее развитию, а также политическая, военная и общественная динамика.

Причины такого изменения представлений о войне кроются не в самих вооруженных силах, а в постоянно меняющейся модели отношений между обществом и работой. Они возникли благодаря процессам цифровизации, которые, в свою очередь, способствуют дальнейшей глобализации. Этот процесс начался в конце 1990-х годов, но по-настоящему он разгорелся с появлением первого iPhone от Apple и первого телефона на базе Android, соответственно в 2007 и 2008 годах. Это порождает всевозможные кризисы репрезентации, которые мы попытались осветить в этом томе.

Как мы уже объясняли в Глава 3траектория и скорость появления данных с поля боя становятся очевидными, когда военные информационные инфраструктуры соприкасаются с их гражданскими аналогами. В некоторых частях мира высокоразвитые общества делают поле боя прозрачным. В таких условиях люди могут в режиме реального времени выкладывать события на YouTube или в социальные сети. Вооруженные силы должны быть готовы к тому, что могут возникнуть пробелы в повествовании, поскольку заявленные причины военной операции оспариваются теми, кто видит непоследовательность в применении правил ведения боевых действий. Эти взаимосвязанные среды становятся объектом целого ряда контрмер, направленных на изменение темпа боя и представления войны в Интернете.

Смартфон перевернул модель публикаций в СМИ с ног на голову. Связанные юридическими ограничениями и редакционными процессами, требующими подтверждения или проверки фактов, традиционные МСМ с трудом поспевают за потоком новостей, поступающих из социальных сетей. Теперь люди могут производить, публиковать и потреблять медиа с одного устройства. Они участвуют в войне везде, где есть сигнал Wi-Fi или сети, независимо от непосредственной близости к месту боевых действий. И делают они это в любое время дня, каждый день. Это создает контент, который не совпадает с контентом МСМ, и сглаживает гражданский и военный опыт в один регистр.

Даже работая в Интернете, цифровые люди должны внимательно следить за тем, в какие сети они входят и как различные интернет-провайдеры могут подвергаться взлому, дезинформации и сбору личных данных. Если вы войдете не в ту сеть, то, возможно, поможете врагу составить списки целей, которые ему нужны для ведения войны. По меньшей мере, общение участника в сети может подвергаться самоцензуре в надежде, что оно не привлечет внимания противной стороны.

Неизбежно эти гарантированные данные уходят с поля боя и по-разному формируют более широкую информационную среду. Это приводит к сетевым баталиям второго порядка, когда различные группы пользователей пытаются использовать цифровые записи для создания дела о военных преступлениях или данные вытесняются группами, пытающимися изменить повестку дня новостей. Более того, сами информационные инфраструктуры в определенной степени определяют, какие истории появляются, где они появляются, в каком порядке и с какой скоростью. Этот процесс отражает сильно разграниченную природу правительственных информационных инфраструктур по сравнению с гражданскими. Это также в некоторой степени объясняет, как различные нарративы возникают в официальном контексте и что происходит с ними, когда они встречаются с обсуждениями в более динамичной гражданской социальной медиасреде.

Чтобы обойти эту череду онлайн-повествований, вооруженные силы сами разрабатывают способы, которые помогут им ускорить ведение войны. Как мы видели в Глава 3это имеет два преимущества. Во-первых, если решения и операции принимаются в более быстром темпе, чем у противника, то появляется возможность нанести ему детальное поражение. В равной степени, если операции могут быть сделаны так, чтобы использовать, а не подчиняться скорости потоков информации и изображений о войне, тогда есть потенциал для контроля над онлайн-повествованием. Однако перспективы реализации таких военных и коммуникационных преимуществ должны рассматриваться в свете существующего плохого состояния правительственных информационных инфраструктур, где ведение учета, архивная работа и хранение данных не работают. Это произошло в результате двадцатилетней практики недостаточного инвестирования и недостаточного внимания к тому, как оцифровка подорвала способность бюрократии извлекать важную корпоративную информацию. Результат двоякий. Во-первых, способность вооруженных сил извлекать долговременные уроки, которые могли бы помочь в повышении эффективности, в настоящее время практически отсутствует, учитывая разрозненность методов, с помощью которых государство собирает, хранит и делает доступными архивы. Вторая проблема заключается в том, что эти неудачи фатально подрывают методологические основы историка.

Как мы видели в Глава 4ускорение темпов военных действий и соответствующий коллапс архивов создают дополнительные возможности для формирования призмы социальных медиа, основанной на пост-доверии. Здесь онлайн-дискуссии объединяются и складываются с устоявшимися и более устоявшимися представлениями о войне, искажая коллективное понимание таким образом, что постоянно конкурируют с голосами экспертов и подрывают их. Это приводит к изменению того, как общество осмысливает войну, и этот процесс еще больше усложняется, когда появляются транснациональные и глобальные взгляды на войну и память. Это указывает на то, как схематизация памяти определяет способ привлечения внимания. По мере того как архив становится все менее надежным, а политика все более поляризованной, пространство для выработки социально согласованной перспективы отношений между войной и обществом сокращается. Конфигурация интернета и природа новой экологии войны способствуют появлению эхо-камер, информационных призм и гетто социальных сетей. Это, в свою очередь, гарантирует окончательный триумф памяти над историей, где не только сложнее получить доступ к цифровым архивам, но и где информационная экология поощряет разделение и фрагментацию.

Это открывает возможности для креативных медиа-стратегий, которые влияют на множественные нарративы войны и перестраивают их. В то же время дисфория, которую вызывают эти перемены, стимулирует эмоциональное стремление к надежному покрывалу осажденной истории. Это создает чувство реставрационной ностальгии по памяти о прошлом, которая была схематизирована для целей управления национальными или цифровыми мемориальными дискурсами. Это оказывает мощное воздействие на формирование представлений людей о себе в обществе, формирует внимание и помогает формировать политические дискурсы.

Как мы уже говорили в Глава 5подключенные устройства обмениваются данными, которые могут быть использованы в военных целях. Процессы информатизации увеличивают количество данных, доступных тем, кто пытается выявить закономерности жизни. Эти модели жизни предварительно опосредованы используемыми технологиями. Для тех, на кого направлены эти данные, это способствует разрушению различий между добровольными и невольными участниками войны. Поток данных и записей, который при этом образуется, помогает архиву вступить в войну. Таким образом, цифровой архив становится одновременно и хранилищем информации, и средством идентификации целей с помощью анализа данных. Это меняет модели идентификации противника: от рассмотрения врагов с точки зрения их культового статуса к рассмотрению их как части непрерывного процесса создания бесконечных целей.

Наконец-то, Глава 6 посвящена тому, как контроль и влияние работают в новой экологии войны. Здесь мы видим пересечение информационных инфраструктур и меняющихся отношений между военными и частным сектором. Несмотря на свои амбиции, оборонным ведомствам с трудом удается самостоятельно разрабатывать и внедрять современные информационные инфраструктуры. Отношения между правительством и поставщиками услуг, технологами и системами, за которые они отвечают, указывают на недостаточно изученную геометрию политической власти. Это особенно проблематично в контексте новой технологической холодной войны между США и Китаем. Это приводит к перекосам в отношениях между государственным и частным секторами, милитаризации общества в целом и дальнейшему развитию процессов информатизации и партисипативного наблюдения. Только виртуальные классы обладают техническими навыками, необходимыми для управления этой деятельностью. Это, в свою очередь, способствует усилению поляризации технократических навыков в сторону от государственного контроля.

Социальные и технологические изменения, которые вызвали эти информационные инфраструктуры, теперь влияют на то, как военные организуют и готовятся к войне. У людей появились средства для участия в войне, которых раньше не было. В то же время цифровые устройства являются основными датчиками, которые необходимы вооруженным силам для идентификации целей и понимания моделей жизни. В одном устройстве участники имеют возможность записывать, потреблять и воспроизводить войну. Силиконовая долина предоставила общественности устройство, которое символизирует, насколько отстали военные от того, как формируется современная война.

Только с 2010-х годов вооруженные силы начали осознавать, хотя и не признавая этого, насколько оторван их образ работы от остального общества. Люди в форме знают об этом. Они знают, что заказ товаров через военную сеть поставок занимает больше времени, чем доставка того же самого в офис или казарму через Amazon дешевле и быстрее. Вооруженные силы видят, что их собственные подходы по-прежнему обусловлены устоявшимися стереотипами мышления. И все же военные предпочитают пытаться приспособить существующую военную культуру к этому новому и высокосвязанному способу работы.

Несмотря на значительные усилия, направленные на обратное, вооруженные силы продолжают воспринимать мир в терминах двадцатого века. Это отражает глубоко укоренившиеся методы работы, которые, как правило, основаны на аналоговых и сильно осадочных представлениях о войне. Цель вооруженных сил - сохранить существующие бюрократические и профессиональные способы организации. Существуют воздушный, сухопутный и морской домены. Кибервойны и информационные операции представляют собой новые области, которые должны быть добавлены к этим основным организационным структурам. Это гарантирует, что каждый род войск сможет поддерживать и оправдывать свое существование как часть целого. С доктринальной точки зрения эти направления должны быть объединены таким образом, чтобы ускорить ведение боевых действий и не дать противнику воспользоваться пробелами, которые могли бы возникнуть в результате этого давнего разделения труда и разделения опыта.

Хотя военная доктрина указывает на то, как вооруженные силы видят мир, она не отражает того, как война обретает смысл в обществе в целом. Последствия этих технологий и дискурсов с точки зрения отношения вооруженных сил к более широкому обществу и новой экологии войны практически не затрагиваются. В мире с сильно поляризованными взглядами неясно, как вооруженным силам сохранить свою аполитичность в отношениях с правительственной бюрократией, которая сама пытается разобраться с четвертой промышленной революцией. Существует реальная опасность того, что вооруженные силы будут стремиться политизировать свои роли в попытке сохранить себя, даже если они подвергнутся дезинтермедитирующему воздействию цифровизации.

В рамках данного тома мы попытались изучить последствия этого сдвига в репрезентации и переживании войны через измерения данных, внимания и контроля. Мы обнаружили, что современная война легитимизируется, планируется, ведется, переживается, вспоминается и забывается непрерывным и взаимосвязанным образом, через насыщенные цифровыми технологиями поля восприятия. В статье "Радикальная война" мы утверждали, что война и ее репрезентация превратились друг в друга.

ЭПИЛОГ

Существует множество способов, с помощью которых радикальная война поляризует, искажает и подрывает социальную и военную сплоченность. Цифровые индивиды занимают место в новой экологии войны, потому что они получают доступ к сетевым и подключенным сервисам, которые дают пользователям больше преимуществ, чем если бы они вели аналоговое существование, даже если бы это было возможно. Платформы социальных сетей созданы для того, чтобы вызывать тягу к просмотрам и лайкам. В процессе они выравнивают нашу оценку политического насилия, деконтекстуализируя его от непосредственных социальных обстоятельств. Затем этот опыт переосмысливается через глобальное онлайн-сообщество единомышленников. В результате люди становятся поляризованными и изолированными от более широких сообществ.

Например, последствия войн в Ираке и Афганистане оказывают неожиданное влияние на англо-американскую политику. Поражение заставило некоторых ветеранов задуматься о том, ради чего велись эти войны. Некоторые пришли к выводу, что политическая элита метрополии подвела вооруженные силы. В августе 2021 года подполковник морской пехоты США Стюарт Шеллер обратился к Facebook, чтобы поставить под сомнение военную и политическую субординацию и потребовать ответственности за ошибочные решения в отношении Афганистана. Зная, что его видеоролики наверняка повредят его карьере, Шеллер впоследствии записал видео для YouTube и заявил: "Следуйте за мной, и мы развалим всю эту гребаную систему". В контексте восстания 6 января 2021 года в здании Капитолия это обращение к аудитории отражало его эмоциональную реакцию на события в Кабуле, но также подразумевало призыв к действию. Некоторые члены командования Корпуса морской пехоты расценили это как указание на то, что Шеллер хочет увидеть восстание в Вашингтоне и восстановление Трампа на посту президента. Шеллер отрицает, что он хотел революции против конституции США.

Однако это не помешало его выступлениям в Интернете иметь политический эффект. В данном случае в поддержку Шеллера выступили конгрессмен-республиканец Луи Гомерт и конгрессвумен-республиканка Марджори Тейлор Грин. Оба законодателя выступают за Трампа, но они также связаны с теорией заговора QAnon. Теория QAnon утверждает, что "Дональд Трамп ведет тайную войну против элитных сатанопоклонников-педофилов в правительстве, бизнесе и СМИ". Сторонники QAnon были широко представлены в восстании у здания Капитолия 6 января. В то же время теория заговора была перенесена в центр политики теми конгрессменами и женщинами, которые воспринимают QAnon всерьез.

Подобным образом теория заговора стала характерна и для британской политики. В Великобритании бывшие военнослужащие Парашютного полка и ветераны из Ирака и Афганистана участвовали в антивакцинальных протестах COVID-19. Пытаясь попасть в старые студии BBC в знак протеста против того, что MSM распространяет то, что они считают провакцинальной пропагандой, один бывший солдат заявил: "В основном люди из нашего подразделения, служившие в нем, считают, что мы направляем оружие в неправильном направлении". Записанный на смартфон явным членом антивакцинальной политической партии "Альянс свободы", солдат сказал далее:

На этот раз тирания направлена против нашего народа, и мы не видим ее, потому что она на нашей родной земле, где ее никогда раньше не было. Потому что это психологическая война, а не бомбы, мы не можем ее увидеть, потому что она невидима. У нас был такой опыт, мы использовали эту тактику в других странах, чтобы манипулировать, разделять и завоевывать, а теперь мы наблюдаем, как наше собственное правительство и наши собственные военные используют ее против нас. Но единственные мужчины и женщины в этой стране, которые могут противостоять этому, - это те, у кого есть опыт и подготовка, которые мы используем, чтобы помочь нам.

Социальные сети сделали многое для создания медиаэкосистем, где люди, разделяющие контркультурные взгляды, могут встречаться и организовываться. Когда это преподносится как утверждение свободы слова, опасность заключается в том, что теория заговора становится реальностью, а не исключением. Во многих отношениях влияние на политические действия не всегда легко заметить. Однако существует очень большая вероятность того, что онлайновые эхо-камеры приведут к дальнейшей радикализации политики, когда инструменты и методы, применяемые за рубежом, станут средствами, с помощью которых социальное разделение будет использоваться для достижения политического эффекта у себя дома.

И все же кризис COVID-19 показал, что люди могут не обращать внимания на влияние цифровых технологий на их отношение к работе, войне и политике. Во время изоляции люди выходили на балконы своих квартир и пели оперу в знак солидарности со своими соседями. Общество коллективно чествовало медицинских работников, которым они доверили сохранить жизнь, когда мир столкнулся с пандемией. Государства могли работать вместе, чтобы найти совместные пути использования ресурсов на общую пользу. Стало возможным видеть дальше то, что вызывало разногласия, и источники страха и сомнений. В этой книге мы не предлагаем решения проблем, возникших в результате Радикальной войны. Скорее, мы надеемся, что, отобразив трансформации войны в XXI веке, мы сможем внести свой вклад в диалог, который осмыслит и переосмыслит мир, формируемый связанными технологиями, участниками-людьми и политикой насилия.

ПРИЛОЖЕНИЕ 1.

ГЛОССАРИЙ ТЕРМИНОВ

Архив

Идея архива уже давно рассматривается как внешняя и институциональная основа для запоминания обществ на разных этапах развития в истории и как конечный носитель и метафора памяти. Он рассматривается как надежное хранилище, предлагающее безопасное место для защиты прошлого от потери, кражи и стирания (Yeo 2017, p. ix).

В Radical War , однако, мы вслед за Моссом и Томасом (2019, p. 117) утверждаем, что "не будучи объектом, который архивируется... интернет сам является архивом, но таким, который не подчиняется правилам архивирования, какими мы их знаем". Далее они утверждают, что "те из нас, кто работает в области институтов памяти, должны противостоять этому новому миру, в котором интернет не является архивом, а сам является архивом, не утверждая, что он им не является, а исследуя его свойства и возможности".

Датафикация - это процесс, в котором все аспекты жизни, включая субъекты, объекты и практики, превращаются в онлайн-точки данных, поддающиеся количественному измерению (Southerton 2020).

Глубокая медиатизация

По мнению Коулдри и Хеппа (2017), глубокая "медиатизация" представляет собой момент, когда каждый аспект и элемент социальной жизни состоит из других элементов, которые были опосредованы. Хорошим примером этого является датафикация, когда жизненный опыт и материальные структуры, от которых мы зависим, опосредованы информационными технологиями и системами обработки данных.

Оцифровка против цифровизации

Оцифровка - это процесс кодирования аналоговой информации в нули и единицы, чтобы ее можно было хранить, обрабатывать и передавать с помощью компьютеров.

По мнению аналитической компании Gartner, занимающейся анализом рынка информационных технологий, цифровизация - это процесс использования цифровых технологий для изменения бизнес-моделей и использования возможностей, возникающих в результате этой деятельности.

Цифровой индивидуум

По словам Филипа Агре (1994): "Цифровой индивид - это форма социальной идентичности, которую индивиды приобретают по мере того, как их деятельность становится подверженной влиянию - и часто опосредованной - цифровых представлений о себе". Цифровой индивид распространяется на следы данных, которые остаются, когда люди вовлекаются в процессы партисипативного наблюдения.

Четвертое измерение

Оцифровка человеческого опыта тесно связана с новым измерением, которое иногда называют киберпространством. В этом новом пространстве цифровое и аналоговое все еще можно рассматривать по отдельности, но они также образуют единый мир (Scott 2015). Опыты в этом четвертом измерении воспринимают понятие сингулярности как нечто само собой разумеющееся. Следовательно, цифровые технологии исчезают из описаний этого сингулярного мира, даже если они позволяют людям участвовать в нем.

Четвертый поворот

The Fourth Turning - это книга, написанная двумя историками (Strauss and Howe 1997). В ней доказывается, что события в мире разворачиваются в предсказуемом цикле, который длится около восьмидесяти лет. Каждый цикл состоит из четырех поворотов, которые направлены на рост, созревание, энтропию и разрушение. Зеркально отражая некоторые ключевые идеи, высказанные в книге The Fourth Turning, ключевые сторонники Дональда Трампа, такие как Стив Бэннон, утверждают, что американская политика должна быть направлена на то, чтобы "опередить или остановить любой потенциальный кризис". Они боятся, что "зима приближается".

Иерархия насилия

Подключенные технологии и партисипативное наблюдение устанавливают иерархию насилия между теми, кто активно и невольно в нем участвует. Эта иерархия обеспечивает содействие насилию вне зависимости от политических предпочтений или личного выбора.

Информационные инфраструктуры

Информационные инфраструктуры - это совокупность людей, процессов, организаций и технических систем, включающих услуги и технологии, которые составляют интернет, обрабатывают и транспортируют данные по всему миру. Эти расширенные инфраструктуры включают в себя ноу-хау и возможности технологов, которые создают, развивают и строят эти системы систем (Bowker et al. 2010).

Интернет вещей

В самом широком смысле журнал Wired определил IOT в 2018 году как все, что подключено к интернету. Точнее, это можно определить как устройства - от датчиков до смартфонов - которые связаны между собой через интернет. Эти устройства создают данные и обмениваются ими друг с другом, централизованно через центры обработки данных и с разработчиками конкретных приложений и оборудования. Разработчики могут создавать свои подключенные устройства таким образом, чтобы они могли обмениваться информацией друг с другом, без централизованного обмена данными, или же данные могут передаваться в центральное хранилище данных.

Военный Интернет вещей

МИОТ можно определить как множество датчиков, оружия и устройств, которые создают данные и обмениваются ими как друг с другом, так и с отдельными солдатами и штабами, в зависимости от последствий для кибербезопасности и потребностей командиров. Количество данных, которые производят эти системы, потребует внедрения различных форм алгоритмического вмешательства, чтобы можно было извлечь соответствующие метаданные, осмыслить их и затем принять соответствующие меры (Kott, Swami and West 2016). Это создаст возможности для тех, кто участвует в кибервойне.

Новая военная экология

Новая экология войны - это боевое и информационное пространство, возникающее в результате войны в четвертом измерении. Она включает в себя множество медиаэкологий, находящихся на разных стадиях развития, в зависимости от уровня подключения к интернету, участия в социальных сетях, использования вещательных СМИ и свободы прессы.

Партиципаторная война

По мнению Меррина, партисипативная война - это новый способ ведения войны, "когда сетевые технологии и публичные онлайн-платформы позволяют любому человеку в зоне конфликта или за ее пределами участвовать в информационной войне, рассказывать свою историю, освещать события, предлагать поддержку и способствовать пропаганде или разоблачать ее" (Merrin 2018, p. 218).

Совместное наблюдение

Основной способ, с помощью которого мы можем говорить об участии в цифровой жизни, заключается в рутинном обмене информации о себе (местоположение, история поиска, личность, сексуальность, контакты, личные отношения и так далее) на доступ к ряду удобных сервисов (включая социальные сети) и организаций. Этот обмен позволяет цифровым индивидам участвовать в процессах партисипативного наблюдения.

Вычисления в планетарном масштабе

Вычисления планетарного масштаба становятся возможными благодаря соединению программного обеспечения, аппаратных средств и сетей на многочисленных транснациональных уровнях (Bratton 2016) с помощью волоконно-оптических линий передачи данных, спутников связи, сетей сотовой связи и центров обработки данных. Архитектура вычислений планетарного масштаба носит случайный характер, органично возникая как благодаря людям, создающим ее снизу, так и благодаря технологическим компаниям, создающим ее по проекту.

Пост-траст

Процессы дигитализации приводят к тому, что человек становится центром собственных медиамиров, доверие к МСМ и политике падает, а история теряет веру, уверенность и безопасность (Happer and Hoskins 2022).

Радикальное прошлое

Наше общее понимание прошлого находится между доцифровым и сильно осадочным восприятием войны в истории, как это было в аналоговых архивах, и цифровой суматохой настоящего, обрамленного социальными сетями. Это колебание истории и памяти и есть радикальное прошлое.

Схематизация

Схема - это система или концепция, которая помогает нам организовывать и интерпретировать окружающий мир. Эти ментальные модели представляют собой краткие пути и стандарты, которые разум формирует на основе прошлого опыта, чтобы помочь нам понять и усвоить новый опыт. Схематизация войны помогает осмыслить скорость и объем миллиардов изображений войны, которые сегодня внезапно стали доступны. Термин имеет долгую и влиятельную историю и основан на работе Фредерика Бартлетта (1932) и невролога Генри Хэда (1920), оба из которых писали о психологии памяти.

Веб 2.0

В 2005 году журнал Wired определил Веб 2.0 как совокупность связей между веб-приложениями, которые "позволили пользователям создавать контент, а не просто потреблять его... и... позволили разработчикам получить доступ к данным". Это позволило генерировать метаданные о конкретных тегах и интересах, которые мотивировали потребителей. Как следствие, информация могла быть бесплатной для потребителей, а данные, полученные в результате их деятельности в Интернете, могли быть использованы в интересах тех, кто пытается повлиять на их поведение.